Борис Конофальский

Хоккенхаймская ведьма

© Конофальский Б., 2022

© ООО "Издательство «АСТ», 2022

Глава 1

Дороги превратились в сплошной лед. Брюнхвальд торопился и купил кованных плоскими, старыми подковами лошадей, поэтому их не гнали – чтобы ноги не переломали. Ехали медленно. Волков кутался от холодного ветра в свой старый плащ, толстый и теплый, и подшлемник с головы не снимал. Перчатки еще от дела в Фёренбурге у него остались, но больно тонкие, руки в них коченели.

Зима была холодной настолько, что даже большая река, которая катилась с юга, у берегов обмерзла. Вода в ней сделалась ледяная, темная.

Монахи сидели в возах, завернувшись в рогожи и одеяла, и все равно дрожали, носы у всех посинели. Кавалер невольно усмехнулся и подумал, что если бы святые отцы вылезли из телег и пошли за ними, как солдаты, таща на себе доспех и оружие, не влезшие в обоз, то, может, и не мерзли бы так. Нет, эти с места не сдвинутся: простые братья, может, так и сделали бы, но ехали не простые монахи.

В возах сидел Святой трибунал инквизиции славной земли Ланн и славной земли Фридланд.

И ехать им еще было до вечера, вряд ли дотемна успеют в Альк. Самому кавалеру дорога тоже давалась трудно, но не из-за холода – к нему и голоду за двадцать без малого лет солдатской жизни Волков привык. А вот рана, полученная летом в поединке с одним мерзавцем, так и не зажила до конца. Синее тугое пятно на левой ноге выше колена регулярно напоминало о себе. То ли от долгой дороги, то ли от холода ногу крутило и выворачивало. Боль была не сильной, но бесконечной. Начиналась она, как только он садился в седло, и медленно, будто холодное пламя, нарастала к концу дня, выматывая его до состояния тупого отчаяния. Стыдно сказать, но прошлым вечером ему помогали слезть с коня слуга Ёган и юный оруженосец Максимилиан, а сам Волков едва мог наступить на ногу. И все – и солдаты, и монахи – это видели. Вот и сейчас, когда день уже покатился под гору, кавалер все растирал и растирал конечность, да без толку. Прекратить это мучение могла только одна девочка. Косоглазая и умная Агнес. Только она была способна наложить на больное место свои руки с некрасивыми ногтями и, пошептав что-то богомерзкое, отогнать боль, спрятать ее глубоко внутрь тела. Но она осталась в Ланне, кавалер не решился взять ее с собой сопровождать Святой трибунал, особенно после того, что увидел у нее на крестце под юбкой. А она бы сейчас оказалась очень кстати.

Волков вздохнул, съехал на обочину и остановил коня, жестом дал знак оруженосцу с его штандартом и слугам, Ёгану и Сычу, ехать дальше, а сам стал пропускать колонну вперед.

К нему подъехал Карл Брюнхвальд. Ротмистр глянул на кавалера и сразу догадался:

– Рана вас изводит?

Борода наполовину седая, виски тоже – не мальчик он, но двужильный какой-то. Без шапки, без перчаток. Под кирасой стеганка, и все. И холод ему нипочем. Только уши красные. И усталости ни капли.

– Нет, – соврал Волков, – рана ни при чем. Думаю, где вашим людям денег раздобыть, у меня нечем им платить. Только надежда на попов, что они найдут богатого колдуна.

– Мои люди в вас верят, говорят, Иероним Инквизитор удачлив. Значит, деньги найдет. – Брюнхвальд рассмеялся.

– Они меня зовут Иероним Инквизитор? – удивился Волков.

– Да, они же знают, что вы сожгли чернокнижника, который будил мертвецов в Фёренбурге. Так вас и зовут с тех пор Инквизитором. – Ротмистр чуть усмехнулся, наклонился к Волкову и добавил негромко: – А еще они говорят, что вы и сами знаетесь с колдовством.

– Что за дурь? С чего бы мне знаться с колдовством? – Кавалер даже опешил.

– Солдаты – люди простые, говорят, что не могли вы с людишками Пруффа одолеть самого Ливенбаха. Да еще богатств столько взять в городе. Не иначе как без магии не обошлось.

Волков даже перестал мерзнуть, смотрел на Брюнхвальда с каплей раздражения. И головой дернул, словно отгонял что-то от лица. Глупость говорил ротмистр.

– Солдаты – люди простые, – продолжал Карл беззлобно, опять усмехаясь, – лично я так не думаю.

– Поторопите людей, – сухо произнес Волков, – нужно успеть дотемна в Альк.

– Да, ночевать в поле не хотелось бы. – Брюнхвальд пришпорил коня и поехал подгонять солдат.

А кавалер еще постоял на обочине, растирая больную ногу и думая, что правильно не взял с собой Агнес. Разговоры солдат ему очень не понравились.

А может, и зря не взял. На ветру ледяном еще и плечо левое заныло, он уж про него забывать стал, а тут на тебе. Эх, хорошо бы вернуться в Ланн, в теплый дом, под перины к Брунхильде. Да пока нельзя. Никак нельзя.

* * *

Альк показался огнями, когда уже темно стало. Хорошо, что постоялый двор находился на самом въезде в городок. Двор не имел названия, но был большим, все лошади и подводы без труда уместились. Ёган и Сыч снова помогали кавалеру слезть с коня. Опять все смотрели на это.

Опираясь на слугу, Волков прошел в трактир и там, у стола, разделся. Ёган нашел табурет для хозяина, чтобы тот мог снять сапог и положить на него ногу. Пришел брат Ипполит, принес попробовать новую мазь. Тут и хозяин трактира пожаловал: был он, видно, в отлучке, а увидав столько постояльцев, прибежал выяснять, кто главный и кто за всех будет платить. Звали хозяина Фридрих, и был это мужчина крупный и сильный; может, в городе и имел влияние, но Волкову он кланялся не очень учтиво, а святых отцов, что уселись за другой стол, так и вовсе не удостоил такой чести, только глянул на них мельком. Немудрено, они были в простом монашеском платье, не бог весть какие знатные попы.

– Господин мой, – начал Фридрих громогласно, – а что ж люди ваши, в конюшнях моих спать собираются, что ли?

Кавалер хотел ответить, что в покоях им спать дорого, но хозяин трактира продолжал:

– А лошади ваши на моем дворе стоять будут, платить за них вы собираетесь, а навоз кто станет убирать? И подводы ваши еще место всё заняли. И солдатня ваша костер жечь начнет, дрова у меня воровать, а то у кого же. Других-то дров тут нет. Как все это посчитаем?

Говорил он не то чтобы дерзко, но непочтительно, почти как с ровней.

Волков уже хотел осадить наглеца, да не успел, за него Ёган ответил: стал вровень с мужиком – он и сам был не меньше его, и молвил с ехидцей:

– Ты, дядя, прежде чем лай поднимать, хоть узнал бы, кто у тебя на дворе стоит, а то, не ровен час, в трибунал тебя потащат за грубость твою и неучтивость.

– Чего? – пробурчал хозяин трактира, но уже без прежней спеси.

– Чего-чего, того, – встрял в разговор Сыч, – перед тобой, дурья башка, сам кавалер Иероним Фолькоф, рыцарь божий, Хранитель Веры и охрана Святого трибунала инквизиции.

Если имя кавалера, может, и не произвело на трактирщика впечатления, то последние слова он явно отметил. Повернулся к столу, за которым сидели попы, и поклонился им – на этот раз так, как подобает, низко. Отец Николас благословил его святым знамением и улыбнулся благосклонно.

А отец Иона увидел мальчишку трактирного и поманил его к себе:

– Сын мой, а подай-ка нам колбасы, есть она у вас здесь?

– Есть, господа. Кровяная, ливерная и свиная, и сосиски есть. И бобы, и горох. Что нести вам?

– Вели повару, – говорил отец Иона, – пусть пожарит нам кровяной, нарежет кругами, и чтобы с луком жарил и его не жалел. И пиво принеси. И хлеба.

Тут к монахам подошел сам хозяин Фридрих, еще раз поклонился и сказал:

– А будет ли достойна святых отцов к их столу свиная голова, печенная с чесноком, мозгами и кислой капустой?

– Достойна, достойна, – кивал отец Иона, и остальные отцы вторили ему согласно. – Путникам в тяжком пути сие очень достойно и полезно.

– Сейчас подадим. И пива подадим самого темного, – обещал хозяин.

– Трактирщик, – окликнул его Ёган, – а господину моему надобно кресло, чтобы у очага сидеть.

– Сейчас вам принесут, – обещал Фридрих уже совсем другим тоном.

– И ванная на завтра, ему раны греть, – добавил брат Ипполит.

– А к креслу подушки ему дай, – добавил Ёган.

Хозяин поджал губы, но перечить не посмел, поклонился только.

У кавалера то ли от тепла, то ли от мази монаха, но начала сходить боль в ноге. А еще он порадовался, что не пришлось ругаться с трактирщиком самому, не ровня, чай. Пусть со слугами лается.

Волков сидел у очага, в кресле с подушками, и ужинал: еда была отличной, а пиво темным и крепким.

И тут, не дождавшись окончания его трапезы, подошел один из младших монахов-писцов и протянул бумагу:

– Вам, господин, завтра после рассвета нужно будет зачитать это на самом большом рынке и у самой главной церкви. А потом найти бургомистра или старосту и вытребовать нам просторное здание, и чтобы жаровни с дровами были. И дров побольше. Коли сами прочесть не сможете, я пойду с вами.

Волков вытер рот и руки салфеткой, бросил ее Ёгану, взял бумагу, пробежал ее быстро глазами и сказал:

– Нет нужды в тебе, сам справлюсь.

Монах пошел за свой стол есть свиную голову, а кавалер велел слуге:

– Пойду спать, помоги раздеться, а потом скажи трактирщику, чтобы будил нас на рассвете.

* * *

Морозным утром, сразу после рассвета, они приехали на рынок. Хоть и не дозволено решением магистрата верхом въезжать, никто не посмел их остановить – мало того, от бургомистра пришел мальчик с трубой и обещал, что бургомистр и сам явится. А потом стал что есть сил дуть в трубу. И так звонко, что Сыч морщился, обзывал его дураком, а мальчишка не унимался, чтобы люди собрались.

И люди пришли, встали вокруг них и тихо переговаривались в ожидании плохих новостей. Тогда кавалер развернул бумагу и громко принялся читать:

– Честные люди Алька и гости, те, кто ходит к причастию и верит в непогрешимость Папы, я, рыцарь божий, Иероним Фолькоф, велением архиепископа Ланна, да продлит Господь его дни, прибыл сюда, чтобы сопровождать Святой трибунал инквизиции и карать ересь и колдовство. И говорю всем от лица Святого трибунала. Пусть те, кто знался с Сатаной, читал черные книги, ворожил во зло другим или себе в добро, и те, кто отринул от себя Святую Церковь нашу и впал в блуд реформации, придут до завтра, до конца обедни, к главному в городе храму Господню, и пусть раскаются. И тогда прощены будут. И легкой епитимьей искуплены будут. А коли они не придут и не раскаются сами, то взяты будут неласково и держать их станут в железе, и над ними учреждено будет расследование. И епитимья будет им нелегкой. Также! Коли честный человек города, кто ведает про тех, кто знается с Сатаной или чтит недобрые книги, ворожит и подлости праведным людям колдует, так пусть про того придет и скажет до конца обедни, что завтра. И тому будет десятина от имущества злого человека. Также! Кто скажет про того, кто хулу на Церковь и Папу говорил или подбивал на иконы плевать и не чтить святых отцов, кто других склонял к подлости и ереси, кто про такого скажет завтра до конца обедни, тому будет десятина от имущества злого человека. Да пусть так и будет от имени Господа.

Кавалер снял подшлемник и перекрестился. За ним крестились и Брюнхвальд, и Максимилиан, и Ёган, и Сыч, и даже мальчишка-трубач быстренько осенил себя знамением. А за ними стали повторять и все люди на рыночной площади, стягивая с голов уборы.

– Где у вас тут главная церковь? – спрашивал Ёган у ближайших мужиков. – Нам еще там читать надобно.

Те услужливо указывали нужную сторону и предлагали проводить.

Они поехали к церкви, а люди на рынке не расходились, с трепетом и благоговением говорили о трибунале, колдунах и еретиках. Стали вспоминать слова, что зачитал рыцарь божий, и о его щедрых посулах, и думать, кто у них в городе есть такой, за кем трибунал мог приехать. Жители вели себя смиренно и чинно, не то что до приезда трибунала. Никто не лаялся, не грозился, и торговались все без ругани. Тихо стало на рынке.

У церкви читать сам бумагу Волков не стал, охрипнув еще на рынке, и отдал ее Максимилиану. Мальчишка передал штандарт кавалера Сычу, чтоб держал, сам взял бумагу и стал декламировать громко и звонко, да так, что люди выходили из храма смотреть, что происходит. Максимилиан уже дошел до посулов, когда кавалер увидал хлипкого человека в мехах, берете, черных чулках на худых ногах и дорогих туфлях – тот торопился к ним, скользя по льду. За ним, тоже скользя и чуть не падая, спешил второй, не такой богатый, с кипой бумаг и переносной чернильницей с перьями. Первый остановился в пяти шагах от всадников и кланялся, не зная, к кому обратиться.

– Что вам угодно? – спросил Волков, отвечая на поклон, но не так чтобы уж очень вежливо и с коня не слезая.

– Мое имя Гюнтериг, – заговорил человек в мехах, – я бургомистр и голова купеческой гильдии города Алька.

– Мое имя Фолькоф, я рыцарь божий и охрана Святого трибунала.

– Очень рад, очень рад, – кланялся снова бургомистр, но смотрел не в лицо рыцарю, а на коня, будто с ним разговаривал. – Я так понимаю, что вы сюда приехали чинить дознание.

– Да, и от вас нам потребуется место, и место хорошее, для проведения дознаний.

– А аренду… – начал было Гюнтериг.

– Нет. Никакой аренды Святая инквизиция не платит, – пресек эти разговоры Волков. – Мало того, холодно у вас, потребуются жаровни и дрова. Дров нужно много. Святые отцы-комиссары не любят мерзнуть.

– Значит, и дрова за счет казны? – понимающе кивал бургомистр.

– Также нужно будет место в вашей тюрьме для задержанных и прокорм им. А еще палач и двое подручных.

– Все за счет города? – огорченно уточнил господин Гюнтериг.

– Все за счет города, – подтвердил кавалер. – Во всех тратах я подпишусь.

– Конечно, конечно, – снова кивал бургомистр.

– Господин, – вдруг заговорил его спутник, – дозвольте сказать.

Гюнтериг и кавалер уставились на него в ожидании.

– Дозвольте сообщить, что палачей у нас сейчас нет. Один уехал сына женить в деревню, а второй лежит хворый уже месяц как.

– И что же делать? – сурово спросил Волков.

Бургомистр и его человек тихо посоветовались, и человек в мехах предложил:

– Жалованье нашим палачам сейчас не платится, мы на это жалованье попытаемся взять палачей из соседних городов.

К этому времени Максимилиан уже закончил чтение, и собравшиеся вокруг люди прислушивались к разговору городского головы и какого-то важного военного.

– Господин, – заговорил Сыч, – коли будет жалованье, то и искать никого не нужно, я сам поработаю за палача.

– А ты справишься? – спросил Волков.

Сыч только хмыкнул в ответ:

– Да уж не волнуйтесь, справлюсь с Божьей помощью. Хоть дело и непростое.

– Вот и хорошо, – обрадовался бургомистр. – И искать никого не нужно. А утром все будет готово. И дрова, и жаровни, и печи завезем.

– Вот и славно, – произнес Волков. – Только не забудьте, господин Гюнтериг, отцы-комиссары тепло любят, привезите дров побольше. Пусть будет воз.

Бургомистр и его спутник вздыхали, но кланялись низко. Кто ж захочет перечить Святому трибуналу.

Глава 2

Отец Иона совсем не походил на главу комиссии Святой Инквизиции. Прелат-комиссар разве такой должен быть? На лик добр, мягок в обхождении, а тучен настолько, что даже, когда садился в телегу, просил себе скамеечку, сначала лез на нее и уж потом падал или плюхался внутрь, а там долго ворочался, чтобы усесться, как подобает святому отцу. И вылезал потом тяжко, другие отцы тянули его за руки, при этом усилия прилагали видимые. На радость солдатам, которые на то прибегали смотреть.

– Два беса страшны мне, – жаловался отец Иона смиренно, – за них и спросит с меня Господь, и нечего мне будет ему ответить, потому как нет молитв у меня против этих двух злых бесов. Одного из них зовут Чревоугодие, а второго Гортанобесие.

Съесть отец Иона мог, как трое крепких людей. И оттого звучно и подолгу урчало чрево его, и иногда, не сдержавшись, неподобающе сану своему, так громко пускал он злого духа, что все слышали вокруг. От того и нахальники-солдаты за глаза прозвали его Отцом-бомбардой. Насмешники, подлецы.

Отец Иона страдал животом каждое утро и подолгу сидел в нужнике. Но все ждали его безропотно, ибо этот тучный монах был прелат-комиссаром Святого трибунала по всей земле Ланн и по земле Фринланд, а также и в выездных комиссиях по соседству во всех епископствах, которые своего трибунала не имели. Заслужил он большое уважение, так как за долгие годы служения своего отправил на костер сто двадцать шесть ведьм, колдунов и еретиков не раскаявшихся. А тех, кто покаялся и принял епитимью тяжкую и не очень, и не сосчитать было.

В то морозное утро Волков и люди его, как обычно, долго ждали, пока отец Иона облегчит себя от обузы чрева своего и сядет в телегу. И поехали они тогда к городскому складу, хранилищу, который купцы арендовали под ценный товар. Там и стены, и двери были крепки, и вода туда не попадала, и крыс не было, а на небольших окнах под потолком имелись железа от воров. С утра люди из магистрата растопили очаг, ставили там жаровни с углями, печи, и когда приехали святые отцы, то в помещении было уже не холодно.

– Лавки хорошие, – говорил отец Иона, оглядываясь.

– Хорошие, хорошие, – вторили ему отцы Иоганн и Николас.

– И столы неплохие, – продолжал осмотр отец Иона.

– Да-да, неплохие, ровные, струганые, писарям будет удобно, – соглашались монахи.

– И свечей хватает, и тепло, вроде всё хорошо, – резюмировал толстый монах. – Давайте, братья, рассаживаться.

Все монахи-комиссары уселись за большой стол, монахи-писари садились за столы меньшие.

– Братья мои, наверное, все поддержат меня, если я скажу, что бургомистр Гюнтериг честный человек и он старался для Святого трибунала.

– Да, мы видим его старания, – говорили монахи. – Честный человек, честный.

Бургомистр Гюнтериг кланялся чуть не до каменного пола.

– Ну что ж. Если до первого колокола заутрени никто с раскаянием не придет, – продолжал брат Иона, – инквизицию можно будет начинать.

– Так был уже колокол, – напомнил брат Иоганн. – Еще как мы сюда приехали, уже колокол был.

– Братья, так кто у нас в этом городе? – вопрошал прелат-комиссар.

Один из писарей вскочил и принес ему бумагу.

– Так, – начал он, изучая ее. – Гертруда Вайс. Вдова. Хозяйка сыроварни. Есть у вас такая, господин бургомистр?

– Вдова Вайс? – искренне удивился Гюнтериг. – Неужто она ведьма?

– А для того мы и приехали, чтобы узнать, на то мы и инквизиция. В бумаге писано, что вдова эта губит у людей скот, наговаривает болезни детям и привораживает чужих мужей.

Бургомистр, может, и хотел что-то возразить, да не стал. Удивлялся только, глаза в сторону отводил.

– Господин кавалер, – резюмировал отец Иона, – коли не пришла она сама с покаянием, так ступайте вы за вдовой Вайс. Приведите ее сюда.

Волков только поклонился и пошел на выход.

* * *

Во дворе было прибрано, пахло молодым сыром. Женщина говорила с батраком и замерла, замолчала на полуслове, когда увидела входивших кавалера и солдат. Вдова была немолода, лет тридцать пять или около того, чиста одеждой, не костлява и очень миловидна. Чепец белоснежный, фартук свежий, чистое, доброе платье и, несмотря на холод, по локоть голые, красивые руки.

Глаза серые, большие, испуганы, лицо побелело.

– Ты ли Гертруда Вайс? – спросил кавалер, оглядываясь вокруг.

– О, Дева Мария, матерь Божья, – залепетала женщина, – добрый господин, зачем вы спрашиваете?

– Отвечай, – Волков был холоден. – Ты ли Гертруда Вайс?

– Да, добрый господин, это я, – медленно произнесла вдова. – Но что же вам нужно от меня?

– Именем Святого трибунала я тебя арестовываю. – Кавалер дал знак солдатам: – Возьмите ее. Только ласково.

Двое солдат с сержантом подошли, вязли ее под руки, повели к выходу со двора, а женщина лепетала, все пыталась сказать кавалеру:

– Да отчего же мне идти с вами? Добрый господин, у меня сыры, куда же я. У меня сыновья. – Она не рыдала, говорила спокойно вроде, только по лицу ее текли слезы, и была она удивлена. – Коровы у меня.

Волков глядел на нее и вспоминал ведьму из Рютте, страшную и сильную: когда та говорила, крепкие мужи в коленях слабели. Железа каленого не боялась, смеялась ему в лицо. А эта… Разве ж она ведьма? Эта была похожа на простую перепуганную женщину.

Максимилиан помог своему господину сесть на коня, и тут из ворот выскочил мальчишка лет шестнадцати, кинулся к Волкову, но Максимилиан его оттолкнул, не допустил до рыцаря:

– Куда лезешь?

– Господин, – кричал мальчишка, не пытаясь более приблизиться. – Куда вы уводите маму? В чем ее вина?

Кавалер не ответил, тогда паренек кинулся к матери, которую солдаты уже усадили в телегу и даже накрыли рогожей от ветра, но и они его грубо оттолкнули, отчего он повалился на ледяную дорогу, а мать его завыла по-бабьи протяжно.

Смотреть и слушать все это Волкову не хотелось, он тронул коня шпорами и поехал вперед.

Когда вдову везли по городу, стали собираться люди: кто с радостным возбуждением шел за телегой, кто с удивлением, а кто и плевал во вдову, понося ее злым словом. Кто-то даже кинул в нее ком грязи ледяной.

– Прочь, – рявкнул на людей кавалер, – прочь пошли, идите, работайте лучше.

– Так она ж ведьма! – крикнул молодой парень.

– Не тебе решать это, а Святому трибуналу, а пока она не ведьма. Господин Брюнхвальд, если кто будет злобствовать, того плетью.

– Разойдись, – заорал ротмистр, доставая плеть, – сечь буду.

Народ успокоился, но так и шел за телегой до самого склада.

Глава 3

Отец Николас встретил его у дверей, бодрый и радостный, а увидал ведьму – заговорил:

– Привезли? Какова! Ишь, глянь-ка на нее, и красива еще.

Он прямо-таки хотел начать побыстрее.

– Думаете, она ведьма? – спросил кавалер, скидывая плащ и стягивая перчатки.

– Посмотрим-посмотрим, – улыбался монах, – а как вы думаете, раз пригожа, и красива, и на вид благочестива – значит, не ведьма?

Волков пожал плечами: никак он не мог поверить, что эта перепуганная до смерти женщина зналась с Сатаной.

Гертруду Вайс вывели в центр зала и поставили перед большим столом, за которым сидели святые отцы. Позади нее была скамейка, но сесть вдове не дали. Молодой монашек-писарь положил перед отцом Ионой бумагу. Тот заглянул в нее и начал:

– Так начнем, милостью Господа, наше расследование, сиречь инквизицию. Дочь моя, я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечай на них и говори, как говорила бы перед Господом нашим всемилостивым, без подлости отвечай и без лукавства, хорошо?

– Да, господин, – отвечала женщина.

– Не господин я тебе, я тебе отец, святой отец, так и зови меня, а я буду добр и милостив к тебе, как подобает истинному отцу. Поняла?

– Да, святой отец.

– Говори. Ты ли Гертруда Вайс, что живет в городе Альке и имеет сыроварню и трех сыновей?

– Да, это я, святой отец.

– А муж твой где?

– Первого мужа я схоронила шестнадцать лет назад, его бык в бок ударил, он помер на шестой день. А второй муж уехал сыр продавать, на ярмарку в Вильбург, и там помер от чумы.

– А, так ты двух схоронила, – уточнил брат Иоганн. По его тону Волков понял, что это отягощает дело вдовы.

Волков сел на лавку, вытянул ногу.

– Так в том нет моей вины, я обоих мужей, что Бог дал, любила всем сердцем, – говорила женщина.

– Конечно-конечно, – соглашался брат Иоганн.

– Веруешь ли ты в Спасителя нашего, веруешь ли ты в непогрешимость папы и святость Матери Церкви нашей? – заговорил брат Николас.

– Верую, святой отец, верую, – кивала вдова.

– Ходишь ли к причастию? Исповедуешься?

– Да, хожу каждую неделю. Исповедуюсь, наш поп… отец Марк, скажет вам, если спросите. Спросите у него, пожалуйста.

– Спросим, спросим, не сомневайся. Позовем пастыря вашего и спросим с него, – обещал отец Иона. – Ты, дочь моя, вот что мне скажи, только без лукавства говори, знаешься ли ты с Сатаной.

– Господи прости, Господи прости, – вдова стала истово креститься с показной рьяностью.

– Отвечай, – настоял отец Иона.

– Нет, Господь свидетель, клянусь вам душой своей бессмертной. – Она почти рыдала. – Поверьте мне, поверьте.

– Читала ли ты черные книги, творила зелья, смотрела, как кто другой творит такое?

– Нет, нет, клянусь, нет! Я неграмотная, не читаю книг, никогда не читала.

– Говорила ли ты проклятья, сулила ли беды, призывала ли болезни для скота и для детей чьих-либо? Или для людей?

– Нет, нет, нет. Никогда.

– А приходил ли к тебе во снах человек с лицом черным, или о рогах, или о копытах, или о языке длинном? – спрашивал брат Иоганн. – Говорил ли тебе добрые слова, трогал груди твои, целовал уста твои, живот и лоно твое? Сулил злато? Приглашал с ним идти? Обещал ли любовь?

– Нет-нет, никогда такого не было. Никогда.

– Хорошо, – продолжал брат Иоганн, – а слушала ты проповеди лжеправедных отцов, что воздвигали хулу на папу, и на Матерь Церковь, и говорили от лица сына Сатаны, Лютера?

– Нет, да что вы! – Вдова старалась говорить искренне, складывала молитвенно руки. – Да разве это не грех? Да и нет у нас в городе еретиков.

– Не плевала ли ты на иконы, не читала ли молитвы на простом, грешном языке, не ругала ли отцов святых Церкви дурными словами и не требовала ли от них покаяния сатанинского и реформации?

– Никогда, никогда.

– Палач, добрый человек, выйди сюда! – велел отец Иона.

Вдова, услышав это, заплакала.

Сыч и с ним два солдата из людей Брюнхвальда, что подвязались помогать палачу за серебро, подошли и низко кланялись трибуналу.

Палач был чист, выбрит и горд своей миссией, кланялся он ниже других.

– Сын мой, встань рядом с этой несчастной. И люди пусть твои встанут.

Сыч исполнил приказ незамедлительно.

– Господи, Господи, – запричитала вдова, – зачем это? Святой отец, зачем вы позвали этих страшных людей?

– Дочь моя, – заговорил отец Иона, – по протоколу мы должны тебя осмотреть: надобно, чтобы ты сняла свою одежду.

– Что, всю одежду? – не верила вдова. Она оглядела дюжину мужчин, что были в зале.

– Дочь моя, пред Святым трибуналом ты должна стоять, как и перед Господом нашим будешь стоять, ничем не прикрыта. В том не будет тебе укора, коли ты станешь нага здесь.

– Надобно все снять? – все еще сомневалась женщина.

– Да, – говорил брат Иоганн с суровым лицом, – иначе палач снимет с тебя платье неласково.

Гертруда Вайс, рыдая, стала медленно раздеваться.

– Женщина, не трать время наше, разоблачайся быстрее, – крикнул брат Иоганн, – палач, помоги ей.

Сыч подошел, стал раздевать вдову и кидать ее одежду на лавку. Волков услышал, как за ним кто-то пошевелился. Он повернулся и увидел монаха брата Ипполита – тот отвернулся и смотрел в жаровню с углями, чтобы не видеть женского тела. Шептал что-то.

А палач раздел женщину догола, стянул чепец с головы и снял с нее обувь – все это он делал с серьезным, даже злым лицом.

– Распусти волосы ей, – командовал брат Иоганн.

Сыч повиновался.

Волков глядел на вполне себе хорошее женское тело. Несмотря на возраст, вдова была аппетитна, только вот атмосфера, что царила в зале, никак не располагала к любовному настроению.

Женщина выла, ни на секунду не умолкая, пыталась руками прикрыть срам, да Сыч не давал, одергивал ее, чтобы руки не поднимала.

– Вдова Гертруда Вайс, сейчас тебя осмотрят честные люди: один из них монах, что не принадлежит к Святому трибуналу, брат Ипполит, и добрый человек, славный своими подвигами, божий рыцарь Фолькоф. Не против ли ты, что они будут свидетелями по твоему делу? – заговорил отец Иона.

– Нет, не против, – подвывала женщина.

– Брат Иона, – заговорил отец Николас, – надобно ли брату Ипполиту тут свидетельствовать в таком деле, молод он, нужно ли ему видеть женское тело? К чему соблазны такие?

– Ничего-ничего, пусть укрепляет себя и дух свой, – не согласился брат Иона и добавил тихо: – Да и некогда искать другого, обед скоро.

Брат Николас вздохнул только в ответ.

– Брат монах и вы, господин рыцарь. Подойдите к женщине, поглядите, есть ли на коже у нее родимые пятна, что напоминают рогатую голову, голову пса с пастью, голову козлища с рогами, голову кота?

Волков и краснеющий как пламя брат Ипполит стали оглядывать голую вдову со всех сторон. Никаких родимых пятен у нее не было.

– И под грудями ее смотрите, – настаивал брат Иоганн.

Посмотрели под грудями.

– Нет, святой отец, – произнес Волков, – ни одного родимого пятна нет. Только родинка большая под мышкой, под левой рукой.

– Палач, добрый человек, посади женщину на лавку, пусть свидетели поглядят, нет ли у нее под волосами на голове таких пятен?

Сыч усадил Гертруду Вайс на лавку, а Волков и брат Ипполит оглядели ее голову сквозь волосы.

– Нет, святые отцы, на голове тоже нет таких пятен, – сказал кавалер.

– Нет так нет. Хорошо, – начал было отец Иона, но его остановил брат Иоганн, он что-то шепнул Ионе, и тот вспомнил, начал кивать головой: – Ах да, ведьмы бывают очень хитры. Палач, пусть свидетели посмотрят родимые пятна в волосах у женщины под мышками, в волосах у лона ее и в заднем проходе, ведьма и там может прятать образ господина своего. Такие случаи известны.

– Известны, – кивал отец Николас.

Вдова, подвывая, делала то, что ей говорили, а кавалер и залитый краской монах осмотрели все, что было необходимо, и первый раз за всю свою жизнь созерцание красивого женского тела не принесло Волкову никакого удовольствия.

– Мы не нашли у нее никаких пятен, святые отцы, – доложил кавалер.

– Так что ж, нет пятен, ясно, – произнес отец Иона.

– Мне можно одеться, господин? – всхлипывала вдова.

– Зови меня святой отец, а не господин, – терпеливо говорил отец Иона, – а одеваться я тебе еще не разрешаю. Палач, сын мой, поставь эту женщину на колени, на лавку, и наклони ее, чтобы свет падал ей на спину в избытке.

Сыч поставил женщину на колени на лавку, как просил глава трибунала, а тот продолжил:

– Добрый рыцарь и ты, брат монах, проверьте как следует, есть ли у нее на крестце и промеж ягодиц, над задним проходом, шрам, как от усечения или как от прижигания?

Волков и монах опять осматривали вдову на совесть.

Кавалер глянул на монаха, тот только головой помотал, и Волков сказал:

– Нет, шрамов мы не видим.

– Палач, сын мой, а знаешь ли ты, как проверять родинку, что на боку у нее? – спросил отец Иона у Сыча.

Волков был удивлен, но тот и это знал.

– Да, святой отец, – отвечал Сыч. Тут же достал из шва на рукаве рубахи большую иглу, показал ее монахам. – Могу проверить.

– Так делай, добрый человек, – благословил монах.

Палач подошел к женщине, деловито поднял ее руку и сказал:

– Держи, не опускай.

Вдова тонко завыла, а потом и громко ойкнула, когда игла вошла ей в родинку на полфаланги пальца. Затем Сыч вытащил иглу и стал давить родинку, и когда появилась капля крови, взял ее на палец и показал трибуналу:

– То не отметина нечистого, тут кровь есть.

– Что ж, – отец Иона сложил руки молитвенно, а писари стали убирать свои бумаги и перья, – на сегодня все. Одевайся, дочь моя. Господин рыцарь, пусть люди ваши проводят ее в крепкий дом, до завтра.

– Держат пусть милостиво, без железа, – добавил отец Николас. – Угрозы мы в ней пока не видим.

– Куда, куда меня? – не понимала женщина, торопливо одеваясь.

– В тюрьму, – коротко отвечал ей палач, помогая одеться. – Не бойся, велели тебя в кандалы не ковать.

– Так за что же? Разве не убедились, что я не ведьма?

– Святые отцы завтра продолжат инквизицию, – сказал Волков. – Сыч, проследи, чтобы у вдовы были хорошая солома и хлеб.

– Я соломы дам ей из телеги и рогожу тоже, чтоб не замерзла за ночь, – обещал Фриц Ламме по прозвищу Сыч.

– Что ж, братия, – выволакивал свое грузное тело из-за стола отец Иона, – раз хорошо сегодня поработали, будем и есть хорошо.

Брат Иоганн и брат Николас согласно кивали, а монахи-писари и вовсе похватали вещи свои и чуть не бегом кинулись прочь из склада, побежали к телеге удобные места занимать, а то последнему пришлось бы ногами до трактира идти.

* * *

Кавалер был удивлен: день только к середине шел, а члены комиссии уже закончили дела, но ни поучать попов, ни спрашивать о том не стал. Он охрана трибунала, а как вести инквизицию, попы и сами знали. Сел на коня и поехал в трактир с Максимилианом и Ёганом, а Брюнхвальд с Сычом повезли вдову в тюрьму.

В трактире монахи позвали его к себе за стол, он согласился, и трактирщик сам стал носить им еду. Горох с толченым салом и чесноком, кислую капусту, жаренную на сале, с кусками колбас и вымени, и рубец со свежим луком, бобы, тушенные с говядиной, и много пива черного, и хлеба. Кавалер смотрел и удивлялся тому, сколько могут эти монахи сожрать, – уж больше, чем солдаты, еще и еда такая вкусная. А уж съеденного отцом Ионой троим солдатам хватило бы. Он с хрустом корки ломал свежайший хлеб, этим куском загребал из большой миски с бобами жижу и отправлял себе в рот, ложкой закидывал бобы и тут же, выпив пива, брал пальцами кусок рубца, мазал его горчицей с медом и забрасывал вслед пиву. Если монахи о чем-то говорили, то отец Иона на слова времени не тратил, он молча придвигал себе блюдо с капустой и начинал есть ее прямо из общего блюда. И никто ему не возражал.

Кавалеру долго любоваться на все это не хотелось, поэтому, как следует поев, он откланялся. Но к себе не пошел, велел трактирщику греть ванну, хотя нога в этот день его почти не донимала.

Глава 4

Ни рогожа, ни солома вдове не помогли. Утром следующего дня привезли ее к месту, так она зубами стучала и синей была. Только в зале и согрелась, когда Сыч поставил рядом с ней жаровню, и сидела с палачом и его двумя помощниками из солдат. А день уже шел вовсю, петухи отпели давно и позавтракали все давно, а инквизиция не начиналась, трибунал не ехал к месту, потому как отец Иона опять сидел в нужнике.

Наконец он вышел, вздыхал, и кряхтел, и молился тихонько, с трудом пошел к телеге и, как обычно, со скамейки полез в нее, а братья монахи ему помогали.

Вдову опять раздели, но осматривать на сей раз не стали. В потолке был крюк, на котором в обычные дни весы висели – так Сыч с помощниками туда вставили блок, а в него веревку продели и привязали выкрученные назад руки вдовы. И теперь, когда брат Николас делал знак, солдаты тянули веревку, но не сильно – так, чтобы рук бабе не выламывать, но чтобы допрашиваемая говорила без лукавства.

– Говори, – бубнил монотонно брат Николас, читая по бумаге, – наговаривала ли ты нездоровье на людей, желала ли смерти скотам их, огня имуществу их?

– Нет, нет, никогда, – лепетала женщина.

Брат Николас кивал помощникам Сыча, те тянули веревку вверх, и женщине приходилось вставать на цыпочки, чтобы руки ее не вылетели из суставов. А монах повторял вопрос:

– Говори, наговаривала ли ты нездоровье на людей, желала ли смерти скотам их, огня имуществу их?

– Нет, Господи, нет, – стонала вдова. – Никогда такого не делала.

Брат Николас делал знак, и палачи чуть отпускали веревку, но не так, чтобы несчастная могла разогнуться и дать облегчения рукам своим. Она так и стояла, согбенная, смотрела в пол, а руки ее были выше головы.

– Варила ли ты зелья, чтобы травить скот, привораживать чужих мужей, варила ли ты яды, освобождала ли дев незамужних от бремени спицей, отваром, заговором? Смотрела ли ты на детей и беременных злым глазом, лиха им желая?

– Нет, никогда, – шептала женщина.

– Громче говори, громче, – настаивал брат Иоганн. – Господь и мы слышать тебя должны.

– Нет, нет! – кричала вдова, срываясь на визг.

И тут снова брат Николас делал знак, и палачи снова тянули веревку, почти отрывая вдову от пола. И монах снова читал тот же вопрос:

– Варила ли ты зелья, чтобы травить скот, привораживать чужих мужей, варила ли ты яды, освобождала ли дев незамужних от бремени спицей, отваром, заговором? Смотрела ли ты на детей и беременных злым глазом, лиха им желая?

Каждый вопрос он повторял дважды, и все они были об одном и том же. Волков перестал слушать инквизицию и начал думать о своих делах. Он хотел написать банкиру в Ланн, чтобы тот узнал, настаивает ли все еще на его поимке папский нунций. Так же ему любопытно было, как там живет его Брунхильда, ведь расстались они с ней не очень ласково: как она себя ведет без него и не стал ли кто к ней ходить. Но об этом он у банкира справиться не мог. Сколько он так размышлял, кавалер не знал, потеряв счет времени.

Да тут палачи, кажется, переборщили, женщина пронзительно закричала, и Волков стал опять прислушиваться к вопросам и приглядываться к происходящему. И он заметил, что отец Николас по-прежнему задает одни и те же вопросы по кругу. Сначала это кавалера удивило, а потом он понял, что так будет продолжаться и дальше, может, и несколько дней подряд, пока силы у того, кто пытается скрыть истину, не кончатся и он не начнет говорить правду или даже то, что от него хотят услышать. Женщина отвечала все тише и невразумительнее, ее слова все больше походили на долгие всхлипы. Кавалер стал ждать, когда отец Иона об обеде уже вспомнит.

И отец Иона жестом прекратил дознание, да и дознаться уже было невозможно, вдова только выла – казалось, что она уже и вопросов не слышит, да и обмочилась под конец. Палачи отпустили веревку, развязали ей руки, положили на лавку, а женщина даже и не попыталась одеться, так и лежала на лавке нагая, с полузакрытыми глазами, и дышала тяжко, вздрагивала всем телом.

– Что ж, – подвел итог отец Иона, – пока умысла мы не выявили. Оденьте ее и проводите в крепкий дом, и пусть покормят ее.

Он, спеша обедать, стал вылезать из-за стола, да так, что тяжеленная лавка даже упала.

* * *

Инквизиторы вернулись в таверну, и монахи снова позвали кавалера за стол.

Он сидел с ними, но есть ему пока не хотелось, а вот они были голодны. Волков подумал о том, что люди эти крепки духом: бабу замордовали до беспамятства, дело для них привычное, и теперь с нетерпением ждут обеда.

И то ли взгляд его поймал отец Николас, то ли мысли слышал его, в общем, он вдруг заговорил с кавалером:

– А что печалится наш добрый человек, устали вы, хвораете или никак ведьму жалко?

Волков замялся с ответом. За него заговорил другой.

– Тут любой бы пожалел такую, миловидна она, – сказал отец Иоганн.

– Да, – изрек отец Иона, – всеми чертами соблазнительна жена сия.

Волков молча косился на монахов, думая, что бы ответить: жалеть ведьм ему вроде не пристало, врать он не хотел, но и правильных слов не находил. А худой отец Николас, полная противоположность отцу Ионе, смотрел на него водянистыми, серыми, проницательными глазами и задавал вопросы ему, как гвозди вбивал:

– А слышал я, как вы, друг мой, ведьму до смерти где-то запытали? Как еще одну сожгли где-то в землях какого-то барона на западе? А чернокнижника не жалко было в Фёренбурге?

Все известно о нем отцу Николасу. И Волков молчал. Боялся он, что этот поп с рыбьими глазами и про Агнес знает. Да поп, видно, не ведал про девочку. Он вдруг изобразил подобие улыбки и сказал:

– Не грустите, рыцарь, вдова не ведьма. Жечь ее не придется.

Кавалер и представить не мог, какой груз лежал на нем, а как услышал он эти слова, так груз тот исчез, растаял. Он выпрямился, удивленно и обрадованно переспросил, глядя на отца Иону:

– Не ведьма?

– Раз брат Николас говорит, что не ведьма – значит, не ведьма, – заверил тот, – нет в наших землях лучшего знатока. Он со взгляда одного их видит.

Волков еще раз покосился на отца Николаса, на его худое лицо, лысеющую голову, холодные глаза. И подумал, что плохо себя почувствует любой, на кого своими внимательными глазами в трибунале будет смотреть этот человек. А отец Николас произнес:

– Не волнуйтесь, рыцарь, вдова не виновата, а бумага, что ее обвиняет, так то навет.

Волков чуть подумал и спросил:

– Так, значит, вдову отпустим?

– Да как же так, господин сердца моего, – искренне удивился отец Иона, – сами же меня иссушали вопросами своими о содержании для людей ваших, волновались, кто им заплатит, а тут хотите вдову отпустить?

– Так вроде она ж не виновата, неужто мы ее имущества лишим? – удивлялся кавалер.

– Ее нет, коли не выясним какого греха за ней, а вот с того, кто навет писал, с того возьмем, милостивы к нему не будем, – заверил отец Иоганн. – Навет – то грех большой: коли муж писал, так много возьмем, но тут жена навет писала, от ревности бабьей, думаю, так и с мужа ее возьмем, хотя и меньше.

– Завтра розыск начнем, и тут уж вам нужно будет расстараться. Нужно найти клеветника. Не может трибунал без серебра, – подвел итог отец Николас. – Вы и сами то знаете.

И с этим кавалер был согласен, ему нужно было почти сто монет в месяц для солдат Брюнхвальда, да за трактир платить, да за богатый стол для отцов-инквизиторов. Тут им стали носить еду: зайцев, печенных с чесноком и пряными травами, буженину свежайшую в горчице и соли. Хлеба и доброе пиво: такое доброе, что, если пролить его, к столу кружка прилипала – не оторвать.

* * *

… Вечером за окном выл ветер, вроде как с юга шло тепло. Кавалер валялся на кровати, а брат Ипполит, Сыч, Ёган и Максимилиан сидели у жаровни под свечой, и монах читал всем в который раз книгу про разных злых существ. Читал про ведьм. Волков знал этот отрывок уже наизусть, слушать ему было лень, да и тоска какая-то на сердце поселилась, все Брунхильда вспоминалась, и он сказал:

– Ёган, иди, запряги телегу, возьми Сыча и езжайте в магистратуру, туда, где эту вдову держат.

Все уставились на кавалера удивленно, а он продолжал:

– Привезите мне ее сюда.

– Ведьму сюда? – уточнил Сыч. – К вам?

– Не ко мне, скажи, что святые отцы поговорить с ней хотят.

– Отпустят ли? – сомневался Ёган, которому вовсе не хотелось по ночи и холоду таскаться куда-то.

– Не отпустят так не отпустят, идите, – настоял Волков. И кинул им свой плащ. – Накиньте на нее, когда повезете, чтоб никто не видел ее тут.

Сыч и Ёган ушли, забрав плащ, нехотя и недовольные, а Максимилиан просил монаха:

– Брат Ипполит, почитай еще.

– Поздно уже, – отнекивался монах.

– Почитай, уж больно интересно про ведьм, или научи меня читать на языке пращуров, – не отставал молодой человек.

Брат Ипполит покосился на кавалера и, не услышав его возражений, стал читать дальше.

* * *

Кто ж не отпустит ведьму, когда святые отцы из трибунала просят? Вскоре на пороге комнаты стояла трясущаяся от холода вдова. Сыч стянул с нее плащ. Монах и Максимилиан пошли из комнаты, Волков сказал Ёгану:

– Ступай на кухню, там буженина от ужина осталась, кусок принеси, хлеба и пива.

Когда все ушли, кавалер обратился к женщине:

– Подойди к жаровне, согрейся.

Женщина поклонилась, подошла к жаровне и стала греть руки.

– Знаешь, зачем тебя привезли?

– Да, господин, не девица малая, знаю, – покорно говорила она, не поднимая глаз на Волкова.

– Так раздевайся.

Она послушно стала снимать платье, осталась в рубахе нижней и спросила:

– Рубаху снимать?

– А чего же не снимать, стесняться тебе нечего, изъянов в тебе нет, все ладно у тебя. Ты красивая. Да и рассмотрел я тебя всю. Ни одну из баб своих я так не рассматривал, как тебя.

Она сняла рубаху, бросила ее на пол рядом с жаровней. Тут Ёган еду принес.

Волков дал вдове поднос:

– Ешь.

– Это мне все?

– Да, садись на кровать и ешь.

Она ела быстро и жадно, видать, не очень кормили ее в тюрьме магистрата.

Грязная, волосы растрепаны, а все одно красивая – не чета, конечно, Брунхильде: та молодая, здоровая, от той бабья сила так и льется наружу, но и эта тоже хороша. Волкову захотелось ее немного успокоить:

– Ты не волнуйся, я святых отцов уговорю, чтоб тебя отпустили.

Она перестала жевать, хоть и рот был полон еды, уставилась на него, помолчала, осознавая услышанное, а потом даже прослезилась.

– Что? – он усмехнулся. – Не бойся, не дам тебя в обиду. Если, конечно, ласкова будешь.

Она быстро проглотила еду, молитвенно сложила руки:

– Господин мой, избавьте меня от этого всего, уж буду ласкова с вами, как ни с кем не бывала. Прошу вас, – она схватила его руку и стала целовать ее, – Господи, я за вас молиться буду до смерти и сыновьям своим накажу.

– Ладно, ладно, доедай, – он отнял свою руку и погладил ее по голове и по спине нежно, и по заду. – Доедай. И посмотрим, как ты ласкова можешь быть.

Глава 5

– Сударь мой, недопустимо сие! – тряс подбородками и щеками отец Иона. – Недопустимо! Разве ж это можно? Разве ж так подобает?

Волков не мог понять: это монах так злится или напуган. Он стоял, молчал, слов оправданий не находил.

– Нет, друг сердца моего, нельзя, возбраняется это, – продолжал монах. – Вы ж рыцарь божий, сила ваша не в крепости рук, а в крепости духа. Как же не устояли вы перед грехом прелюбодеяния? Ничтожна сила духа вашего пред лоном смазливой вдовы. И какой же вы тогда рыцарь?

Они стояли на улице. Слава богу, никто к ним не подходил и никто не мог слышать их разговора, иначе кавалер сгорел бы со стыда. Волков уже и забыл, когда его вот так отчитывали. Обиднее всего, что монах имел право ему это высказывать, но уж больно хороша вдова оказалась. Впрочем, он за три недели изголодался по женскому телу так, что и менее привлекательная особа могла его соблазнить.

– Вы уж, друг мой, не взыщите, но наложу я на вас епитимью, – продолжал отец Иона, – и немилосердную: неделю поста, чтобы кровь при виде женщин не кипела. Три дня к заутрене ходить, ждать причастия, по сто поклонов делать, до пола, «Отче наш», – отец Иона сделал паузу, чтобы рыцарь прочувствовал, – двести раз читать. Тяжко сие? Зато дух ваш укрепим. Я девицам, что блудят до замужества, и больше поклонов велю класть. Хотя им-то я должен прощать пуще вашего, и Господь им прощает больше: женщины как ослицы, естеством живут, а вы муж, вам Господь и силу, и дух дал, так пусть дух страсти ваши сдерживает. Иначе и беде быть.

Волков только поклонился, спорить было бессмысленно.

Утром дурень Ёган не разбудил его, он так и спал до завтрака, а вдова пригрелась рядом – ей-то куда спешить было, не в тюрьму же холодную. Проснувшись, кавалер еще раз брал ее, потом по нужде ее повел Сыч на двор, где и была замечена монахами.

И теперь выговор слушал Волков, смиренно со всем соглашаясь, но ни о чем не жалея. А отец Иона все не унимался:

– И то не прихоть моя, не подумайте, то не заповедь сухая из Святой Книги, то мой опыт вам говорит: с ведьмой ложа не дели. Коли душой своей бессмертной дорожишь: не дели, как бы прекрасна ни была она, а встречаются и такие, что прекрасней этой вдовы. Много прекрасней. Много соблазнительней. Видел я своими глазами, как выгнивают добрейшие и славнейшие мужи, и отцы церкви, и воины те, что коснулись ведьм. Сначала речи их слушали, они начинают всегда с речей, а потом и ложе делили. И крепкие мужи становились сначала для ведьм возлюбленными, а потом и верными слугами злых женщин, а потом и крепостными холопами им, а дальше и рабами бессловесными, и кончали они зверьми цепными. И то не аллегорию я вам рассказываю, а истину! Своими очами видел: на цепи ведьма держала мужа, некогда доброго и славного, – аки зверя, голого и подлого, который гадит там, где ест. И плетью его била, и мочилась на него. А он радовался ей, как пес хозяину. А когда взяли мы ее и в крепкий дом посадили, она велела ему высвободить ее. Так он ночью пришел и стражей жизни лишил, взял ее и бежал с ней, насилу нашли их. И сожгли обоих.

– Но ведь вдова не ведьма, – возразил Волков, – отец Николас так сказал.

– Кто ж с отцом Николасом спорить станет? Никто. И я не стану, но скажу вам вот что: коли намек, коли тень намека есть, что жена зла, так бегите от нее, добра ей не делайте, на посулы не идите, обещаниям не верьте. И главное, еду у нее не берите, и крова, и ложа не делите. Не делает ведьма добра никому, кроме как себе!

– Да, святой отец, я запомню это, – сказал кавалер.

– Я прошу вас – поклянитесь. Нет, не прошу, я требую от вас, как от рыцаря божьего, клянитесь, что ни кров, ни еду, ни ложе не поделите с женою злою, что с Сатаной знается, – настаивал отец Иона.

Волков молчал, не клялся. Смотрел на толстого и праведного монаха. Думал.

– Так что ж вы медлите, друг мой? – удивлялся отец Иона.

– Ах да, да. Клянусь, что не разделю еды, крова и ложа со злой женой. Не буду слушать ее посулов и верить ее обещаниям.

– Аминь, вот и славно, – успокоился монах, крестя его и давая руку для поцелуя, – пойдемте завтракать, хотя для вас теперь завтрак будет постен. Да уж, не взыщите, постен.

Они собрались уже в трактир, да тут во двор въехала роскошная карета и два верховых за ней. На карете красовался герб, который в этих местах знали все, и принадлежал он принцу Карлу. Карлу Оттону Четвертому, герцогу и курфюрсту земли Рбенерее. Конечно, это не мог быть сам герцог, уж слишком мала свита, но, несомненно, это кто-то из его ближайшего круга. Слуга слез с запяток и вытащил лесенку, открыл дверь, и из кареты выскочил проворный человек, и он со слугой и конюхом стали помогать выйти не старому еще, но уже седеющему господину, который был, видимо, хвор. Господин глянул на монаха и Волкова, те поклонились ему, на что приехавший едва заметно ответил, и слуги под руки увели его внутрь, а кавалер и монах пошли завтракать.

* * *

Не зря Роха считал Волкова ловкачом. Когда рыцарь, монахи и Брюнхвальд, сидя за столом, услышали, как один из слуг приехавшего господина сказал другому, что нужно бы сыскать доктора, то Брюнхвальд и монахи подумали, что, видимо, этот вельможа болен. А вот Волков сообразил, что неплохо бы оказать ему если уж и не услугу, то хотя бы знак вежливости, мало ли как все обернется. И поэтому он позвал к себе брата Ипполита и шепнул тихо:

– Сходи к тому господину, что приехал, кланяйся, скажи, что я тебя послал, хочу справиться: не нужна ли ему помощь? Назовись лекарем.

– Так не звали меня, – мялся молодой монах. – Может, и без меня обойдутся.

– Иди, говорю, скажешь, что от меня пришел, а отошлет так отошлет, немного потеряем, – настоял кавалер. – Иди сейчас, пока они за доктором не послали.

Монах вздохнул, словно его на казнь отправляли, и пошел наверх в комнаты для богатых гостей. Даже доесть ему господин кавалер не дал. Ушел и не вернулся оттуда. Завтрак уже подошел к концу, даже брат Иона наелся, а юного монаха все не было.

Не стали его ждать и поехали в место, где шел трибунал, где, так и не заехав в тюрьму после ночи с Волковым, под охраной ждала своей участи вдова Гертруда Вайс. Она в волнении ломала руки, глядя, как рассаживаются святые отцы. Бледная, хотя Волков велел Сычу ее покормить.

Писари, как всегда, долго что-то раскладывали, перекладывали бумаги, отцы о чем-то тихо говорили, а она вся тряслась от нетерпения узнать свою судьбу, но уже то, что ее не раздевали, немного успокаивало женщину.

Наконец отец Иона взял бумагу, что дал ему главный монах-писарь, и произнес, глядя на вдову:

– Святой трибунал инквизиции постановил: ты, Гертруда Вайс, вдова, с Сатаной не зналась, колдовства не творила и не злоумышляла и подлости не готовила. Свидетелей ни одного из тех дел, что тебе приписаны, мы не видали. Ни один не пришел на тебя показать. И посему бумагу сию, – он потряс ею, – считаем наветом. И отдаем ее божьему рыцарю Фолькофу для розыска. Ты, вдова Гертруда Вайс, будешь говорить этому рыцарю все, что он спросит, без утайки, как будто перед Святым трибуналом говоришь. Ясно тебе, вдова Вайс?

Женщина зарыдала, стала кивать головой.

А Волков подошел к столу, взял бумагу и, поглядев в нее, спросил:

– А как же искать мне этих наветчиков?

– Да просто, – отвечал отец Иоганн, – бабенка смазлива, узнайте, кто из женатых мужей к ней хаживал. Как узнаете, так жену его берите, не ошибетесь. У нас три четверти доносов – бабьих рук дело. А ежели нет, так писаря ищите, – он указал на лист бумаги, – этот навет писарь хороший писал, не староста сельский.

– Долго вдову не спрашивайте, – добавил отец Иона, – намучилась женщина, пусть сегодня дома ночует.

– Хорошо, святые отцы. – Волков поклонился.

– А раз дел у нас больше пока нет, так мы и в трактире посидим, там нам поприятнее будет, – сказал отец Николас, – а вы тут сами сыск ведите, и как всех выявите, так и нас позовете, да только не затягивайте, нам еще шесть городов объехать нужно.

Волков опять поклонился, и монахи с шумом стали вылезать из-за столов, отодвигая лавки.

Кавалер понял, что теперь все будет делать он. И, честно говоря, это его устроило. Он один, по-хозяйски, расположился за огромным столом, осмотрел всех, кто остался, и начал сразу по существу:

– Женщина, говори, были у тебя мужи, что ходили к тебе от своих жен?

Эта глупая баба стала столбом, только по сторонам глазела. Косилась то на писарей, то на Сыча с его помощниками и молчала.

– Отвечай, дура, – пхнул ее в спину Сыч, – господин спрашивают.

Все и так ясно, нужно было только имя узнать, и Волков настоял:

– Говори, не тяни время, кто был у тебя? Имя его скажи.

Женщина мялась, но продолжала молчать.

– Не хочешь отвечать? – начинал раздражаться кавалер. – Палач, раздевай ее. Не желает по-хорошему, так на дыбе заговорит.

– Нет, нет, господин, не надо, – сразу затараторила вдова, – ходил ко мне Рудольф Липке, подмастерье кузнеца.

Кавалер глянул на монаха-писца, тот все записывал, и продолжил:

– Он женат?

– Нет, – отвечала вдова, краснея.

– Почему? Он убог?

– Нет, господин. – Она опять замолчала. Стала шмыгать носом.

– Чертова баба, – заорал Волков, врезал кулаком по столу, – из тебя каждое слово тащить? Говори, или велю Сычу тебя на дыбу вешать.

– Он не женат, потому как молод, ему семнадцать лет, – захныкала женщина.

– Может, еще кто ходил к тебе? – спросил кавалер.

– Ходили, – тихо отвечала женщина, смотря в пол.

– Громче говори, – опять ткнул ее Сыч, – господин и писари должны слышать.

– Да, ходили ко мне мужчины.

– Мужчины? – Волков смотрел на нее с любопытством. – И сколько их было?

– Ханс Раубе, столяр, – начала перечислять женщина. – Иоганн Раубе, тоже столяр.

– Сын его, что ли? – уточнил кавалер с еще большим любопытством.

– Брат.

– Они женаты?

– Да, господин, – кивала вдова.

– Дальше.

– Стефан Роненграуф, возничий.

– Женат?

– Женат, господин.

– Еще кто?

– Вилли Крайсбахер. У него большая коровья ферма.

– Женат?

– Женат, господин.

– Ишь ты, – тихо говорил Брюнхвальд за спиной у Волкова, – а я все думал, почему такая пригожая женщина и не замужем.

– Брала ли ты мзду с мужей за то, что давала им? – продолжал допрос кавалер.

– Ну как… Я-то не просила ничего, они сами предлагали.

– Сколько брала?

– Деньгами я не брала. – Женщина краснела от стыда и переводила дух, словно бежала долго. – Ну, два года назад Ханс и Иоганн Раубе чинили мне крышу, а денег у меня только за половину работы было. Я обещала им отдать попозже, а они мне предложили рассчитаться по-другому…

– И ты согласилась?

– Согласилась, господин. Денег-то всегда не хватает.

– И все? Они больше к тебе не ходили?

– Ходили, господин, – опять краснела вдова, – то забор надо поправить, то фундамент под чан новый поставить. У меня сыроварня, господин, там всегда работа есть для мужских рук.

– И не только для рук, – язвил Брюнхвальд.

– А с остальных тоже имела прибыток какой?

– Ну, Стефан, он, если в Вильбург ехал, так мои сыры вез бесплатно, сколько мог взять, – говорила женщина.

– А этот, как его… Фермер что тебе бесплатно делал?

– Иногда своего молока у меня не хватало, он мне возил, ну и корма для моих коров помогал заготавливать бесплатно. То есть без денег.

– Так, ну а этот, семнадцатилетний, что он для тебя делал? – продолжал Волков.

Вдова стала совсем пунцовой, стояла, теребила передник:

– Рудольф мне ничего не делал.

– Ясно, этот значит, был для души, а остальные для дела, – сказал кавалер. – Писарь, ты записал имена ее хахалей?

Монах-писарь положил перед ним лист бумаги. Не заглядывая в него, Волков передал лист Брюнхвальду:

– Карл, берите всех вместе с их бабами.

Ротмистр забрал письмо, пошел к выходу, а вдова вдруг зарыдала.

– Чего, чего ты воешь, дура? – ласково говорил ей кавалер.

– А что вы с ними делать будете? – сквозь слезы спрашивала она.

– Да ничего, выясню, кто навет на тебя написал.

– Господин, не надо никого наказывать, я их прощаю.

– Прощает она, – кавалер невесело усмехнулся. Ему через неделю нужно будет жалованье людям Брюнхвальда платить, и уж они его не простят, да за постой в таверне деньги требуются, монахи-то жрут как не в себя. Он вздохнул и сказал: – Навет есть большой грех и преступление. Клеветников надобно покарать!

– Смертью? – ужаснулась женщина.

– Это решит Святой трибунал инквизиции, – отвечал Волков.

Смерть их была совсем не нужна ни ему, ни трибуналу, им требовались деньги.

* * *

Первой солдаты Брюнхвальда приволокли жену фермера, бабищу в семь добрых пудов веса. Видно, по улице ее тащить пришлось, была она без чепца и вся в грязи, и при этом выла не женским голосом, басом:

– За что, господи, за что меня-то?

Солдаты, видно, с ней намаялись, кинули ее на пол, а один пнул в бок сапогом немилосердно.

Баба продолжала выть громогласно, повторяя свое: «Меня за что?» Озиралась вокруг, пока не увидела вдову. Тут, видно, она нашла виновницу своих бед, с трудом поднялась с пола, вся юбка в грязи, к коленям липнет, и пошла, огромная и завывающая, к женщине, тянула к ней руку:

– Ты, шлюха, ты… Из-за тебя я тут, блудница.

Она даже кинулась на перепуганную до смерти вдову, да налетела на кулак Сыча. А Сыч бить был мастак. Повалилась бабища на пол, лежала, морду рукой закрыв, и выла.

– Ну, – произнес кавалер, – говорить будешь или тебе еще дать разок?

Баба даже его не услыхала, так и лежала на полу склада.

– Сыч, приведи ее в чувство, – распорядился Волков.

Фриц с помощниками начал поднимать огромную женщину, а та вдруг стала упираться, вырываться. И последовала долгая возня, пока палачи, разозлившись и избивая ее немилосердно по лицу и по чреву, не разодрали ей платье. Долго возились с женой фермера и уже полуголую привязали к козлам, накрепко.

Все устали от нее, даже монахи-писцы морщились от нескончаемого ее воя.

Волков, понимая, что от нее показаний не будет, ведь даже имя свое она не говорила, выла только, зло сказал:

– Сыч, заткни ее наконец.

Тот и сам был в бешенстве от этой тупой бабищи, взял кнут из арсенала местного палача и полоснул ее по жирной спине. Звонкий щелчок – и кожа вздулась фиолетовым рубцом.

Баба и вовсе взорвалась ревом, да таким, что кавалер едва уши не закрыл руками. Но после следующего удара вдруг перестала выть и стала молить:

– Не надо, Господа ради, не бейте меня более. Хватит мне уже. Не велите ему меня бить, господин.

– Говорить будешь или еще хочешь кнута? – сурово спросил кавалер.

– Буду, господин, скажите, что говорить нужно, – подвывая и истерически всхлипывая, молила толстуха.

Волков задать вопрос не успел, дверь отворилась, и в комнату вошел Брюнхвальд, следом солдаты его втолкнули в склад мужика бледного, как полотно, а за ним еще и сухую болезную бабу с постным лицом и серыми поджатыми губами. Баба та, как увидала, что толстуха рыдает полуголая и растянутая на козлах, а на спине у нее уже синие рубцы, так сразу и заорала истошно:

– Господи, да будь ты проклят, Ханс Раубе!

И, закатив глаза, плашмя рухнула на пол – ротмистр едва успел поймать ее, чтобы она об каменный пол голову не разбила.

А Волков стал жмурить глаза и тереть их пальцами возле переносья, голова у него начинала болеть от всего этого. Полдень уже дано прошел, а он еще и не обедал. И обед, видимо, откладывался.

Брюнхвальд ушел ловить остальных, а кавалер опрашивать доставленных людей не стал, послал Ёгана в ближайшую харчевню за едой. Он забыл, что отец Иона утром возложил на него епитимью с постом, и потому с удовольствием принялся за горох с салом, а потом и за пирог с зайчатиной. Хотя сало прогоркло, а зайчатина местами была сыра, бывшему солдату вся еда сошла за хорошее. Все это улучшило его настроение, а пиво, хотя и не очень доброе, вроде как спасло его от головной боли.

А тем временем Брюнхвальд переловил почти всех, кто был у него в списке. Не хватало только молодого кузнеца Рудольфа Липке, хотя он как раз и требовался Волкову: «Вряд ли парень станет писать донос на смазливую бабенку, которая ему дает», – размышлял кавалер.

А мужики и бабы ютились тихонько на лавке у стены, бабы поскуливали и едва дышали от страха. Жену фермера отвязали от козлов, и теперь она, кутаясь в рваные одежды, сидела с разбитой мордой – смирная, тихая.

На улице к этому времени уже темнело, кавалер нехорошим взглядом смотрел на всех этих хнычущих женщин и перепуганных мужчин и вдруг махнул рукой и сказал Брюнхвальду:

– Карл, тащите всех к дьяволу в крепкий дом. Завтра ими займусь. Сегодня сил нет.

– А вдову тоже с ними? – спросил ротмистр тихо. И, склонившись к уху кавалера, добавил: – Или, может… – Он многозначительно замолчал.

– Чего? – так же тихо спросил Волков. – О чем вы?

– Просто у меня давно бабы не было, – оправдывался старый солдат, – может, я возьму ее себе на сегодня. Уж больно она приятна.

– Берите, только не вздумайте ее в трактир тащить, а то мне отец Иона все утро высказывал за нее, епитимью наложил.

– Я видел, – кивал Брюнхвальд.

– Сейчас отпустите ее да скажите, что ночью к ней придете, чтобы ждала.

– Думаете, не откажет она мне?

– Не откажет, не ей сейчас отказывать, а вздумает кобениться, так скажите, что посадите ее в один подвал с этими, – Волков кивнул на баб и мужиков у стены. – Уж ей точно с ними вместе быть не захочется.

Карл слушал и кивал, его лицо озарило восхищение:

– И то верно, хорошо как вы все придумали; ох и умны вы, кавалер.

Его слова Волкову польстили.

* * *

Ротмистр и кавалер сидели за столом, но не с монахами. Перед Брюнхвальдом стояло пиво, а Волков, вспомнив, что ему пост в наказание назначили, ограничился водой кипяченой. И тут к ним подошел человек в доброй одежде и, поклонившись, сказал:

– Доброго вам вечера, добрые люди. Мой господин, барон фон Виттернауф, желает знать, не хотят ли господа разделить с ним ужин?

У Брюнхвальда время еще вроде как было, а Волков так и вовсе до утра никуда не спешил. Они переглянулись, и кавалер ответил:

– Мы рады будем хорошей компании.

– А не смутит ли добрых господ, что барон примет их в постели, так как болезнь досаждает ему?

– Мы знаем о болезни твоего господина, – отвечал кавалер, – и нас это не смутит.

Слуга еще раз поклонился и жестом пригласил воинов в самые дорогие покои, что были в этом постоялом дворе.

* * *

Стол, придвинутый к кровати барона, оказался уже накрыт. Сам барон Виттернауф был слаб, но чист. Почти седые бородка и усы красиво подстрижены, их владелец приветлив и улыбчив. Рядом с ним стоял брат Ипполит. Господа раскланялись и познакомились, уселись за стол. Гостям было предложено вино, пока блюда не подадут; Брюнхвальд с радостью согласился, а рыцарь отказался вежливо, просил воды.

– Вы не пьете вина? – удивился барон.

– У кавалера пост, – объяснил за Волкова Брюнхвальд.

– Помилуйте, господа, так до Великого поста еще три недели, – недоумевал барон.

– Кавалер Фолькоф – рыцарь божий, а у них все не так, как у простых людей, – продолжал говорить Карл.

– Ах вот как, – уважительно произнес барон, – значит, вы и еду скромную не отведаете.

– Мне будет достаточно хлеба, – отвечал Волков.

– А не тяжко ли вам будет, друг мой, сидеть за столом, на котором пироги и жареная свинина? – спрашивал барон.

– Не волнуйтесь, господин барон, я уже давно привык, – зачем-то соврал кавалер.

Барон понимающе кивал и восхищался, тем временем им подали пирог – не чета той дряни, что Волков ел днем. И он пожалел о наложенной епитимье, да делать нечего: пост у рыцаря божьего, он ест хлеб.

А Брюнхвальд не постничал, получал удовольствие.

– Я слышал, господа, что вы охрана инквизиции.

– Да, – сказал Волков, – нам была оказана сия честь.

– И что же, вы выявили колдуна или ведьму? Будете жечь?

– Выявили, – сказал Брюнхвальд, – да вот костер отменяется. Оказалось, что это простая вдова, а не ведьма. Оговорили ее. Все это навет был. Теперь наветчиков ищем.

– И как же вы их найдете? Неужто они под наветом подписались?

– Нет, клеветники так не делают, – усмехнулся кавалер, – вдова приятна наружностью, мы подумали, что привечала чужих мужей.

– Как и положено красивым вдовам, – смеялся барон.

Волков и Брюнхвальд тоже посмеялись, и рыцарь продолжил:

– Мы выяснили, кого она привечала, Карл их всех уже переловил вместе с женами. Завтра допросим и выясним, кто писал навет. Думаем, что завтра будем все знать. А если не узнаем, то станем искать писаря, что составил бумагу.

– Звучит так просто, – удивлялся барон.

Он вдруг задумался, забыл про гостей на минуту. Господа уже подумали, что, может, ему нездоровится, но фон Виттернауф вернулся к ним из мыслей своих и спросил:

– И что ж, господа, работа сия не кажется вам сложной?

– Кажется тяжкой и неприятной, – отвечал Волков, – сложной не кажется.

– Неприятной?

– Да кому из рыцарей и воинов приятно будет бабам на дыбе руки выламывать, – продолжил кавалер.

– А как они выть могут! От их воя бежать охота, – добавил Брюнхвальд. – И голосят по полдня, не замолкая. Даже палач их остановить не может. По мне так уж лучше в осаде сидеть.

Барон смотрел на них внимательно, то на одного, то на другого, и опять думал. Волков пытался угадать ход его мыслей – он давно понял, что Виттернауфа что-то тяготит и весь этот разговор неспроста, да и само приглашение, скорее всего, было неслучайным.

А ротмистр ни о чем не думал: он с удовольствием ел великолепный пирог, запивал его вином, заедал хорошим сыром и виноградом, редким в это время года.

– Значит, сия работа вам кажется неприятной, но не сложной, – задумчиво произнес барон.

– Именно так, – сказал Брюнхвальд.

Кавалеру казалось, что вот-вот барон начнет говорить о том, что его действительно интересовало, Волков очень надеялся, что способен помочь человеку, который ездит на карете с гербом курфюрста, но Виттернауф перевел разговор на другие темы:

– А вы, господа, раньше не при инквизиции служили, кажется, вы из военного сословия?

– Да, – согласился Брюнхвальд, – и я, и кавалер из добрых людей.

И разговор потек в другом русле. Но Волков ловил себя на мысли, что вся беседа складывается из вопросов барона и ответов не в меру, видимо, от вина болтливого Брюнхвальда. Барон узнал о них много, а они о бароне – ничего.

Вскоре Карл стал извиняться и сообщил, что ему пора. Его ждала вдова. Волков тоже откланялся несмотря на то, что барон уговаривал его остаться, – невмоготу ему было сидеть полуголодным за столом с яствами.

За ними следом пошел и брат Ипполит.

– Что за хворь у барона? – спросил кавалер.

– Диагноз еще неясен, – отвечал юный монах.

– Чего? – не понял Волков.

– Да неизвестно, что за хворь у него: то ли кровавый понос, сиречь дизентерия, как говорили наши предки, то ли холера.

– Холера? У барона, как у простого мужика? – удивлялся рыцарь.

– Так немилосердны болезни и к черному люду, и к нобилям, – отвечал монах, – ну, да ничего, я думаю, вылечу его.

– Сколько он пролежит?

– Велю неделю, а там как он захочет. Или как силы будут.

Волков кивнул и пошел спать.

Глава 6

Утром, после завтрака, кавалер и все остальные ждали, пока отец Иона выйдет из нужника, а тот сидел там дольше, чем в другие дни. А когда монах появился, белый как мел, то сказал Волкову:

– Добрый человек, веди расследование сам, болен я сегодня, нехорошо мне. Узнай сам, кто на вдову клеветал, святые отцы и я отдохнем.

«Конечно, нехорошо тебе, – думал Волков, – меня на пост благословил, я хлебом ужинал, на пироги глядючи, а сам вчера один миску кислой жареной капусты с колбасой съел. Той миски троим хватило бы. Да требухи полмиски. Да пива еще. Отчего же тебе хорошо-то будет».

Но сказал он монаху другое:

– Не волнуйтесь, святой отец, я все сделаю по совести.

– Так ступайте, – отец Иона перекрестил его.

* * *

Угрюмым и злым Волков ротмистра Брюнхвальда знал еще по Фёренбургу, а вот веселым и добрым видел впервые. Видно, вдова уж приласкала так приласкала старого солдафона. Он аж светился весь. Был разговорчив и бодр.

И на радостях он быстро изловил с утра кузнеца Рудольфа Липке. Молодой человек был перепуган до смерти, да более ничего с ним плохого не случилось.

Волков сидел чернее тучи и сходил с ума от брани и стенаний четырех женщин и клятв четырех мужчин, поэтому он решил:

– В том, что вы, мужики, ко вдове ходили, большого греха нет, скажите попу своему, чтобы вам епитимью назначил. Все! Сыч, гони их отсюда. Только баб оставь.

От такой несправедливости бабы завыли еще дружнее и громче.

И Сычу, и помощникам его приходилось приводить их в чувство кулаками и палками.

И весь остальной день пришлось их мучить по очереди, но без ярости. Без кнута, горячего железа и дыбы. И были они упорны, отпирались все, пока, под вечер, не созналась одна из них, жена столяра Ханса Раубе, что ей об измене мужа рассказала мать кузнеца Рудольфа Липке, Магда Липке, а до этого о том, что муж ходит к вдове Вайс, она и не слыхивала. Также она сказала, что Магда Липке предлагала собрать денег и вдову Вайс извести. Но жена столяра денег дать ей не хотела и, что было дальше, не знает.

Волкову и говорить ничего не пришлось: он только глянул на Брюнхвальда, как тот кивнул и пошел брать мать кузнеца.

Кавалер все еще был зол, сидел и ел принесенный Ёганом вареный горох без всего. Даже без соли. Заедал его хлебом и запивал водой. Глядел, как Сыч одну за другой таскает упрямых баб к его столу, а те все запирались, отнекивались, клялись, что ни при чем и про наветы не знают.

На дворе уже темнело, когда Брюнхвальд приволок Магду Липке. Жена эта была достойной по виду и по одежде, да нравом дурна, и стала говорить кавалеру холодно, и язвила высокомерно. Не поняла, куда попала и кто ее спрашивает. Думала, что коль муж ее, цеховой голова, человек в городе не последний, авось никто не посмеет ее тронуть. А беда этой женщины была в том, что Волков чувствовал раздражение от плохой еды, и упрямства баб, и глупой спеси самой Магды Липке.

Но он дал матери кузнеца последний шанс и сам о том предупредил:

– Последний раз спрашиваю тебя ласково, приходила ли ты к жене столяра Раубе Матильде, говорила ей о том, что муж ее ходит ко вдове Вайс? Говорила о том, что денег нужно собрать, чтобы вдову Вайс извести?

– Дура она, – холодно отвечала мать кузнеца, – я ей сказала, что муж ее к вдове ходит, про деньги я ей ничего не говорила.

Волков глянул на жену столяра, та сидела, даже головы не подняла и взглянуть на Магду Липке боялась.

– Дура она, значит? – переспросил кавалер; теперь он был уверен, что эта Магда Липке точно причастна к делу.

– Так всем понятно, что дура она, – с вызовом говорила высокомерная женщина, – непонятно, чего это Святая инквизиция бабьими распрями занимается?

– Непонятно тебе? – спросил кавалер таким тоном, который и Сыч, и Ёган хорошо знали.

Даже Брюнхвальд глянул на Волкова с опаской. А тот, вставая из-за стола, обещал глупой бабе:

– Сейчас ты все поймешь. – И заорал: – Сыч, одежу с нее долой, на дыбу ее.

– Не посмеете! – взвизгнула баба.

Да куда там, Сыч и помощники его, только взглянув на кавалера, поняли, что ласки больше не будет, и стали раздевать Магду Липке. А так как она пыталась сопротивляться и оскорблять их, то платье на ней порвали, а саму голой тащили к дыбе по полу и били ее немилосердно. Вряд ли эта женщина прежде испытывала в жизни такой позор и подобное обращение. Затем, заломив ей руки, приподняли над полом так, что едва на цыпочках стояла она и орала надрывно от стыда и боли.

Сыч взял в руки кнут, глянул на Волкова. Тот поднял один палец, что значило один удар. Палач и ударил. Откуда только умения набрался. Ударил с оттягом, с щелчком. Конец хлыста лег как надо, от зада пошел к лопаткам, пройдя меж заломанных рук и оставляя кровавый рубец вдоль всей спины. Магда Липке заорала от боли, обмочилась, а потом умолкла. И в здании стало тихо-тихо.

Волков, уставший от галдежа, стонов и воя, аж зажмурился от тишины такой. Так хорошо ему сделалось, что провел он в этом состоянии, наверное, целую минуту, а открыв глаза, с удовлетворением отметил, что все бабы замолкли от страха и даже не шевелятся. Даже мать кузнеца не издавала ни звука, разве что носом шмыгала тихонечко. И монахи перьями не скрипели и не разговаривали.

Он встал размять занывшую ногу, подошел к висящей на дыбе женщине, взял ее за волосы, задрал лицо к себе и спросил:

– И где спесь твоя вся теперь?

Магда Липке не ответила, кряхтела только, так как руки ей веревка выламывала.

– Взрослая женщина, висишь тут голая, кнутом битая, в позоре и моче своей, – продолжал он, – а все оттого, что дура. Не она дура, – Волков кивнул на жену столяра, – ты дура. И это только начало. Сыч, расскажи ей, что дальше будет.

– Дальше будет тебе несладко, – обещал Фриц Ламме, – дальше будет тебе кнут, а если кожа сойдет, то сапог из сыромятной кожи: надену я его тебе и над жаровней греть стану, пока кожа тебе все косточки в ноге не переломает, ходить уже не сможешь. Или железо калить начну, тебе телеса им жечь – кочергу раскаленную в зад хочешь? Или, может, еще куда тебе ее засунуть?

Волков так и не выпускал ее волос, смотрел ей в лицо. И женщина простонала:

– Простите, господин.

– За что? – он уже готов был обрадоваться, но, видно, рано.

– За спесь мою простите, – с трудом говорила Магда Липке.

– Только за спесь?

– Только! – выдавила она.

Волков выпустил ее волосы и сухо сказал:

– Сыч, поднимай ее.

Помощники палача потянули веревку, ноги женщины совсем оторвались от пола, руки ее захрустели, и она истошно заорала.

А Волков поглядел на других баб, что в ужасе сидели на лавке и ждали своей очереди. Ему в голову пришла простая мысль.

Он подошел к толстой жене фермера, сильной солдатской лапой схватил ее за лицо, сдавил щеки крепко и, заглядывая ей в глаза, спросил:

– Она тебя подбила на клевету?

Он так крепко сжал ее лицо, что толстуха не могла говорить, только пыталась трясти головой в знак согласия.

Тогда кавалер выпустил ее и спросил еще раз:

– Говори, чтобы писари слышали тебя, кто тебя подбил на клевету?

– Она, – говорила жена фермера, указывая на висящую на дыбе женщину, – Магда Липке меня подбила.

– Вы вдвоем это делали? – продолжал кавалер.

Как только он это спросил, слева от толстой жены фермера завыла жена столяра Иоганна Раубе Петра. Сползла с лавки на пол и там стала рыдать.

– Она? – добивался истины Волков у жены фермера.

Та судорожно кивала, говорить от страха не могла.

– Отвечай, – заорал кавалер, – писари слова твои записывают! Имена всех назови! Громко! Кто навет делал?

– Ма… Ма… Магда Липке, – лепетала толстуха, – Петра Раубе и я. Все.

– Имя свое назови.

– Марта Крайсбахер.

– А эти две женщины к делу не причастны? – кавалер указал на жену извозчика и жену столяра Ханса Раубе.

– Нет, господин.

– Хорошо, – уже спокойно произнес Волков, – хорошо. За то, что запиралась менее других, буду просить святых отцов о снисхождении для тебя.

– О Господи, спаси вас Бог, – толстуха потянулась руку целовать, да Волков руки не дал:

– Э нет, говори сначала, кто навет писал.

– Писарь Веберкляйн. Из городской магистратуры. Два талера взял, шельмец, за талер не соглашался, говорил, что грех.

– Веберкляйн, Веберкляйн. Прекрасно. – Рыцарь глянул на писарей, те все записывали. – Значит, за талер писать не хотел, потому что грех, а за два написал, греха в том не усмотрел. Молодец.

– Да, господин, так и было, господин, а что мне будет за это?

– Святые отцы решат, – отвечал кавалер, – я только дело веду, а судят они.

Волков глянул на Брюнхвальда:

– Карл, берите этого писаря.

– Сюда везти? – спросил ротмистр.

– Нет, поздно уже, в подвал тащите его и вот этих трех, а этих, – кавалер указал на жен возничего и столяра Ханса Раубе, – отпустить, вины их я не нашел.

Обе женщины вскочили, кинулись к рыцарю, целовали руку ему, благодарили, а он сказал:

– Карл, дайте им провожатого, чтобы до дома их довел, поздно уже, темно.

И они его опять благодарили, кланялись ему, называли справедливым человеком.

И сам он себя таким считал.

* * *

Ротмистр поехал брать писаря и отвозить баб в тюрьму, а кавалер направился в трактир. Монахи уже спать легли, поэтому он через Ёгана заказал себе колбасы и ел ее, как вор, у себя в покоях, боясь, что увидят его. А поев, ждал Карла внизу за столом, а тот все не ехал. Волков пошел справиться, вернулись ли люди, что были с ротмистром, – те давно уже были в трактире и сказали, что Брюнхвальд велел им ехать одним, а сам направился к бабе. И Волков знал, у какой бабы был сейчас старый солдафон. Он приказал Ёгану принести воды помыться, а затем лег спать, завидуя Брюнхвальду – он бы сейчас и сам от приятной вдовы не отказался.

Глава 7

Спал плохо – проснулся злой. Наорал на Ёгана, назвав того лентяем и мерзавцем, да не помогло. Пошел вниз, увидел, как монахи завтракают – еще больше обозлился. С ними за стол не сел, ел еду постною, дрянь всякую, что мужики едят весной. А хотелось молока да хлеба белого с медом, да яиц жареных, потому настроение и не улучшилось. Вышел на улицу, а там оттепель, дождь, грязища на дворе. Поскользнулся, едва не упал, все на виду у своих людей. Стоят бездельники, тридцать шесть человек, да еще сержант, да еще сам Брюнхвальд. Попробуй найди на такую прорву народа денег. А лошади, четырнадцать голов? Овса, сена каждый день дай. А монахи, что жрут бесконечно. О Господи, вернуться бы в Ланн. Интересно, как там дела?

Максимилиан подошел к нему и поклонился:

– Господин кавалер, ваш конь оседлан. Может, еще что-то надобно?

– Найди почту здешнюю, узнай, нет ли писем для меня.

Максимилиан ушел, ни слова не сказав. А Волков на грязи, на льду да под дождем стоять не хотел, вернулся в теплый трактир ждать, пока отец Иона закончит свои утренние дела.

Почта была, видимо, недалеко, вскоре Максимилиан вернулся с бумагой, отдал ее и сказал:

– Письмо три дня уже лежало. От кого, неясно. Взяли с меня двенадцать крейцеров.

Кавалер молча отдал деньги юноше, поломал сургуч и стал читать.

Он знал, кто писал ему. Отец Семион, с которым они судили и сожгли чернокнижника в Фёренбурге и который вместе с Волковым за это попал под следствие. В письме было:

* * *

«…Господин и друг мой, добрый человек, рыцарь божий Иероним Фолькоф. Пишу вам я, отец Семион. – «Чертов пройдоха», – добавлял от себя кавалер. – Со мной все хорошо, живу в монастыре, добрый аббат Илларион из уважения к вам работами меня не донимает.

Дело наше не кончается, папский нунций все еще требует вернуть раку и нас сыскать, не угомонится никак, а архиепископ раку не думает отдавать никому, ни хозяевам, ни епископу Вильбурга. Хотя тот приезжал, просил ее. – «И этот тут, – думал кавалер, – старая сволочь». – Раку возят по городам, ставят в храмах. Народ на нее ходит молиться. Вас все благодарят. А дома у вас не все хорошо. – «Ну еще бы». – Ваша Брунхильда проживает в беспутстве с пекарем своим, и еще один к ней стал ходить, молодой, из благородных, но к нему она пока не благосклонна, до себя не пускает. Она денег просила, говорила, что кончились те, что вы оставили. Как вы и велели, ей денег я не дал, дал полталера кухарке вашей и талер девице вашей Агнес. А девица ваша Агнес читает без конца книги разные, а что читает, мне не показывает, сразу тряпкой закрывает, как я подхожу. Злая сделалась, может словом осадить любого. Еще стала ходить по городу одна и возвращается запоздно. Кухарка ваша говорила, что иной раз и ночью приходит. Ничего не боится, где бывает – не говорит. Спит в вашей комнате, Брунхильду ругает последними словами. И Брунхильда и сама кухарка ее стали бояться.

А Роха ваш приходил спать к вам, жена его пьяного погнала, спал на лавке возле очага, просил денег, три талера, на уголь для кузни и для кузнеца. Для железа и работ, на мушкеты. Дал ему, как вы велели. Да боюсь, они с кузнецом пьют. Деньги давал из ваших средств, что вы мне оставили.

Более новостей у меня нет, благословенны будьте.

Друг ваш и слуга отец Семион».

* * *

Вот и как тут хорошему настроению быть, когда ни одной доброй новости. Ни одной. Сидел кавалер и руки опускались, ни к чему желания нет. И тут из нужника пришел отец Иона. Шел тяжело, вздыхал и говорил ему:

– Вы, сын мой, ступайте, дознание закончите сами, а мы отлежимся денек да бумаги почитаем по делу, которые нам писари вчера принесли. Все вроде как уже прояснилось, вы только показания со всех баб, что навет удумали, возьмите. Все должны сказать, что признают вину или пусть хоть одна из них скажет, но чтобы она и на других показала. И писарь, что навет писал, пусть тоже скажет. А завтра уже с делом и покончим. А сегодня мне отлежаться надобно. Невмоготу мне.

«Да уж конечно, невмоготу будет, если жрать так-то», – думал Волков и обещал:

– Все, что нужно, я сделаю, святой отец.

– На то и благословляю вас, сын мой, – заканчивал отец Иона.

* * *

Но раз уж день начался плохо, чего удивляться тому, что он и продолжается не лучше.

Едва кавалер слез с коня, у склада его встретил хмурый Брюнхвальд.

– И где вы были, Карл? – спросил Волков. – Похвастайтесь.

– Там вас ждут люди, – не здороваясь, начал ротмистр, – местные, злые.

– Чего хотят? – В голосе кавалера не было ни малейшего волнения.

– Одну из баб, что вчера вечером велено было в тюрьму отвести, перед тем, как отвести, взяли силой. Прямо здесь.

– Магду Липке? – Волков стал еще мрачнее.

Брюнхвальд кивнул.

– Сыч?

Карл опять кивнул и добавил:

– И мои два олуха из тех, что ему помогали.

– Господи, – Волков остановился, стал тереть глаза руками, – да что ж это такое. Досады одна за другой, одна за другой идут. И края им не видать. – Он вздохнул. – Люди эти из богатых?

– Да, и при оружии они.

– При оружии? – Волков удивился.

– С мечами и кинжалами. Девять человек.

– Посылайте в трактир за людьми.

– Уже послал.

– Ну что ж, пойдемте, поглядим на этих бюргеров-вояк.

Провинциальные богачи из мелких городков, одежда дорогая, но не такая, как носят в Ланне, – теперь кавалер уже видел разницу. У одного из пришедших тяжелая серебряная цепь, он в делегации старший, остальные глядят с вызовом, особенно четверо самых молодых.

Волков не спесив, поклонился им первый и низко:

– Вы ко мне, честные люди?

Они тоже кланялись, но коротко, без особого почтения.

– К вам, – отвечал тот, что был с цепью, – я Липке, меня здесь все знают, голова гильдии кузнецов, скобянщиков и медников, я требую справедливости! Мою честь поругали ваши люди!

Этот Липке весь кипел, морда красная, не ровен час удар от злобы хватит. А Волков, напротив, был показательно спокоен.

Он прошел к столу и сел за него по-хозяйски. Гостям же присесть не предложил, чтобы знали, кто тут хозяин, а кто проситель.

Брюнхвальд стал рядом, Сыч и два его помощника в стороне. Лица не испуганы, но напряжены, угрюмы. По этим мордам кавалер понял, что вся троица виновна. Такие лица были обычно у пойманных дезертиров, которые не боялись ничего и уже знали, чем все закончится.

– Кто и как поругал вашу честь? – спокойно спросил кавалер.

– Ваши люди! – заорал один из молодых. Указал пальцем в сторону Сыча: – Вон те.

– Это наш палач и его помощники, они люди честные, но бывают и грубы. Коли оскорбили вас словом, так я за них приношу извинения вам…

– Каким еще словом?! – заорал один молодой. – Они…

Его оттолкнул сам Липке и заговорил с яростью, тряся пальцем:

– Не словом! Не словом! Они надругались над моей женой, все трое, брали ее как блудную девку, прямо тут, по очереди, как собаки на собачьей свадьбе! А потом поруганную да в драной одежде вели ночью через весь город. И бросили в холодный подвал.

– И свидетели того, как брали ее силой, есть у вас?

– Какие же свидетели, то ночью было, тут, тут ругались над ней, двери заперев, – орал молодой человек, подходя к его столу ближе.

Волков опять растер лицо ладонями, вздохнул и, ожидая взрыва праведного негодования, отвечал с холодным безразличием:

– Конечно, свидетелей нет. Потому как не было того, что говорите вы. И быть того не может, честные господа, чтобы палач Святого трибунала брал женщин, что находятся под инквизицией, силой. Сие невозможно. Да и добром он не мог взять. Разве что она сама им предложила. Такое все время случается. Может, ей самой собачьей свадьбы захотелось. Женщины на все идут…

Договорить не успел – знал, что слова эти вызовут в пришедших ярость, так оно и случилось.

Все они загалдели дружно и кинулись кто к столу, кто к палачу и его людям. Началась потасовка, Сыча не ударили ни разу, ловок он был, а вот его помощникам досталось. Одного сбили с ног и ударили несколько раз головой об лавку, а другого дважды лягнули в пах, тоже повалили и топтали.

– Выдайте нам осквернителей, – орал Липке. – Выдайте!

– На суд их, собак! – требовал еще кто-то.

Волков сидел, не шевелясь и ни звука не издавая. А еще он улыбался с вызовом. Он знал, что делал. Самый молодой из пришедших кинулся к нему, перегнулся через стол и замахнулся.

Наверное, и ударил бы, да тут крикнул громко Брюнхвальд:

– Не сметь!

И между молодым и кавалером рассек воздух меч, тонко звякнул о доски стола.

– Не сметь! На кого руку поднял, подлец?! – продолжал ротмистр свирепо.

В следственный зал вбежали сержант и солдаты. Они стали хватать местных, отнимать у них оружие.

«Болван Брюнхвальд, – думал, вздыхая кавалер, – все испортил, а денег-то можно было спросить с этих жирных кабанчиков, у них имеются. Жаль, что сопляк меня не ударил, а за двух потрепанных помощников палача много не взять».

Но даже когда солдаты разоружилие драчунов, те не унимались:

– Выдайте нам осквернителей, мы их судить будем! – требовал глава гильдии кузнецов.

Кавалер не оставил надежду хоть чуть-чуть взять денег с них, встал, оперся на стол, наклонился вперед и заговорил холодно, глядя на пришедших исподлобья:

– Мятеж устроить хотите? На рыцаря божьего, на хранителя Святого трибунала руку подняли? Ложью добрых людей поругали, в подлости осквернения их обвинив.

– Они осквернители! – кричал тот молодой, что подбегал к столу. – А вы их покрывать надумали! Видим мы, что вы на их стороне!

– Стоите, злобой дышите, – спокойно продолжал Волков, как будто не слыхал его, – безнаказанностью своей упиваетесь. К справедливости уповаете, а сами бабенку свою освобождать пришли, знаете уже, что она в навете уличена, так вы пришли, чтобы ее от наказания заслуженного спасти.

– Она не врет, они брали ее, как шлюху, а она достойная женщина! – не унимался молодой.

– Она в навете уличена! – заорал кавалер. – Какая же она достойная? Она вдову оболгала, под костер ее подвести хотела, и на палачей моих клевещет. В чем же достоинство ее? Нет у нее достоинства!

– Так вдова шлюха! У нее под подолом весь город был! А может, и не только город, – многозначительно заметил один из горожан.

– Так шлюх лечат позорным столбом и плетью, а не костром, как ведьм. – Волков сел на лавку. – В железо вас брать не буду, но не надейтесь, что грубость ваша без наказания останется, о случившемся я доложу прелат-комиссару отцу Ионе, и всем остальным отцам из комиссии доложу, и бургомистру вашему тоже, они решат, что делать с вами дальше. Ступайте.

– Ступайте? – выкрикнул с возмущением молодой. – Ступайте? Вы не отдадите для суда своих людей?

– Ступайте. И благодарите Бога, что не в железе в подвал идете, а по домам своим, – повторил он холодно.

Оружие горожанам вернули и выпроводили их вон. И только тут кавалер глянул на Сыча и его помощников, и взгляд его их не обрадовал. А Брюнхвальд и вовсе не поленился подойти к ним и сказать слова такие, что лица насильников стали кислы.

Кавалер сидел и тер висок, вздыхал, еще раз сожалея о том, что сопляк его не ударил, и приступил к делу. А так все могло хорошо получиться.

* * *

Вольфганг Веберкляйн был милым и вежливым юношей, служил он четвертым писарем при магистратуре города. Ночь, проведенная в холодной тюрьме, его наставила на путь истинный: запираться и не думал, говорил все охотно и честно. Писари не успевали за ним писать.

Со слов юноши, к нему пришла Магда Липке, просила написать донос, а он отказался, так как боялся. Она стала сулить деньги и говорила, что это дело праведное, так как вдова Вайс шлюха, а сыну Магды Липке жениться надобно на хорошей невесте, что выгодно для семейного дела, а он ходит к вдове-шлюхе. Не иначе она его приворожила. А шлюху-вдову уже предупреждали. И слова ей постыдные прилюдно говорили. И за космы ее уже драли на рынке. В том числе драла и Марта Крайсбахер, толстая жена фермера, что сидит сейчас здесь. А шлюха Вайс все не отказывалась от распутства своего. И чужих мужей до себя пускала. И тогда женщины собрали деньги и дали ему два талера. И говорили, что она ведьма, что она мужчин привораживает. Поэтому молодой писарь и согласился писать донос.

Марта Крайсбахер, жена фермера, и Петра Раубе, жена столяра, его слова подтвердили. Говорили: все так. И все указывали на Магду Липке как на зачинщицу. А та сидела в дорогом разодранном платье, прятала в него срам свой, без чепца, с распущенными волосами, и глядела на всех люто. И ни в чем не сознавалась. Отпиралась и лаялась. Ее показания уже и не были нужны, но кавалера она злила, даже спокойного Брюнхвальда раздражала злобой своей и непреклонностью.

– Последний раз говорю тебе, – спрашивал ее Волков, – признай ты, что навет – твоя затея?

– Ложь все, и суд твой неправедный, – говорила злая баба заносчиво, – и холопы твои осквернители.

Волков вздохнул и сказал писцам:

– Идите в трактир, дел сегодня нет у вас больше. А вы, Карл, писаря и этих двух баб в крепкий дом ведите. На сегодня все.

Он дождался, пока все покинут помещение, в котором остались только Сыч, два его помощника, Магда Липке и он.

– Сыч, – подозвал кавалер.

– Да, экселенц, – палач быстро подбежал к нему.

– Глянь на улице, нет ли кого из тех горожан, что приходили спасать бабу эту, – произнес Волков тихо.

Фриц Ламме кивнул и бегом кинулся к двери. Выскочил наружу.

Его помощники притихли, не зная, чего и ожидать. Поглядывали на рыцаря с опаской. А вот Магда Липке почувствовала беду, она ерзала на лавке, куталась в обрывки одежды и тоже на кавалера пялилась. А Волков был невозмутим, ждал Сыча.

Палач вернулся и сказал:

– Нет никого вокруг, простой люд по делам ходит, и все.

Тогда кавалер встал и подошел к женщине:

– Зря ты злобствовала и упрямствовала, злобы твоей не боюсь. А упрямство твое тебе боком выйдет.

– Зря мой сын тебя не ударил, жалею о том, – с ненавистью произнесла Магда Липке.

– И я о том жалею, много бы я денег с вас взял бы, если бы он меня ударил, а потом руку я бы ему отрезал. – Он чуть помолчал и добавил: – Сыч, берите ее еще раз, видно, понравилась ей первая собачья свадьба, раз второй добивается. Только чтобы не орала она, чтобы тихо все было. А ты так и скажешь потом мужу и сыновьям своим. Скажешь, что я, Иероним Фолькоф, велел второй раз тебя брать. Пусть знают, псы, как людей моих без разрешения моего трогать. И как руку на меня поднимать. Слышал, Сыч, постарайтесь, сделайте, чтобы ей понравилось.

– Все сделаем, экселенц, – оскалился Фриц Ламме, – уж не забудет.

Баба смотрела на Волкова с лютой злобой, а когда он повернулся, плюнула ему вслед, непреклонная. Сыч стянул ее с лавки и пнул в бок, стал одежду с нее срывать. Баба начала биться, выкручиваться. Помощники кинулись ему помогать. Может, и не хотелось им больше этой бабы теперь, да разве откажешься, когда господин велит.

Волков остановился и подозвал палача к себе:

– Как закончите с ней, в подвал ее отведете, ко мне придешь.

– Да, экселенц.

– Палку мне хорошую найди, крепкую.

– Найду, экселенц, – обещал Сыч.

Он проводил рыцаря до двери и запер ее за ним.

* * *

Вернулся и рассказал о неприятном деле святым отцам, рассказал все, как было, кроме того, что оставил сегодня Магду Липке с Сычом и его помощниками умышленно, в назидание. И о том поведал, что дело с наветом решено, писарь и три бабы виноваты; сам писарь и две бабы вину полностью признали, а третья, зачинщица, злобствует и вину отрицает.

Он готовился к тому, что отцы в ужас придут от того, что горожане в насилии палача обвиняют, а монахи были спокойны, не поверили они защитникам Магды Липке. А отец Николас сказал:

– Так всегда и бывает. Коли у осужденной есть покровители, так они, греха не боясь, всегда противодействуют.

– Да, так всегда и бывает. Не впервой нам, – заверил отец Иоганн.

– Хворь моя, слава Богу, отошла, сила во мне есть, – сказал отец Иона, – завтра утром вынесем приговор праведный. Послезавтра проследим о его исполнении, поглядим казнь, в обед помолимся, а после обеда и отъедем дальше.

– Казнь? – удивился кавалер.

– Так не до смерти, конечно, серебро возьмем, а все виновные будут кнутом биты у столба, – успокоил отец Иоганн.

– Языки, – добавил отец Николас.

– Ах да, – вспомнил отец Иоганн, – конечно. Еще усечение языка за навет положено.

– Усечение языка? – вслух думал Волков. – Немилосердно, как бабам да без языка?

– А по-другому нет сил бороться со злоязычием, – говорил отец Иона, вздыхая тягостно, – у нас на пять доносов – четыре навета.

– Клевещут людишки друг на друга, хотя клевета и большой грех, а все равно клевещут, – соглашались святые отцы.

– А вы молодец, – хвалили его попы, – с делом быстро управились и мятежников усмирили.

– Будем писать отцу Иллариону, что довольны вами, господин рыцарь, – говорил отец Иона, изнывая в ожидании обеда и глазами ища мальчишку, что кушанья носит.

А время уже подошло, им стали подавать блюда на стол. Волков заказал себе еду, как и положено – постную.

* * *

В плохом настроении после простой еды он валялся раздетый и босой на своей кровати, опять читая письмо от отца Семиона. Когда пришел Сыч и постучался в дверь, Волков, не вставая с кровати, велел войти и спросил:

– Просьбу мою исполнил?

– Все сделал, как вы просили, теперь эта паскуда нас до гробовой доски не забудет, – ухмылялся Фриц Ламме. – Мы ее по очереди в зад имели и рот ей завязали, чтобы не орала, так она выть стала и глаза таращила так, что они чуть не вывалились, и она едва не обделалась от натуги, а мы от смеха чуть не померли…

Он бы и дальше рассказывал свои веселые истории, да кавалеру надоело, он перебил его:

– Я не про то тебя спрашивал, ты палку принес мне?

– А, вы про это? – догадался Сыч, показав Волкову крепкую узловатую палку. – Вам с ней ходить неудобно будет, лучше состругать удобную. С перекладиной.

Кавалер встал с кровати, взял у Сыча палку, взвесил ее в руке и остался ей доволен. Не сказав ни слова, он врезал палачу, да так крепко и скоро, что тот и увернуться не успел.

– Ох, Господи! – заорал тот.

А Волков стал лупить его, бил сильно и приговаривал:

– Руки опустил, я сказал, опустил руки. Пес шелудивый, паскудник, стань ровно.

Он бил его по ляжкам, по ребрам. Фриц Ламме поднимал руки, чтобы защититься, тогда кавалер замирал с поднятой палкой и говорил снова:

– Я сказал тебе руки опустить.

Сыч послушно опускал руки и получал страшный удар по левой ляжке, от которого его всего продергивало, и он кривился, силясь не заорать.

Он сгибался, и от нового удара по боку сбивалось дыхание, а кавалер не успокаивался, особенно когда вспоминал, что Сыч еще и к Брунхильде ходил, и от того еще больше бесился.

Волков отбил ему ноги, и руки, и спину, и бок – отбил все, только по башке не лупил, и остановился, когда Фриц Ламме просто не мог уже стоять и упал. Скрючился на полу и трясся от боли и напряжения, а по щекам его текли слезы. Он тяжело дышал, словно бежал долго.

Кавалер поставил ему на спину ногу и спросил:

– Знаешь, за что?

– За бабу эту старую. Паскуду Липке.

– Значит, знаешь.

– Знаю, экселенц, – хрипел Сыч. – Простите. Не ведаю, как так произошло, меня эти двое…

– Не ври! Не смей мне врать! – Он опять замахнулся палкой, да бить не стал. – Не они тебя подбили, а ты их.

– Да, экселенц, простите.

– Считай, что простил, но, если еще раз меня так подведешь, на прощение не надейся, сдам тебя родственникам, пускай тебя оскопят и повесят.

– Спасибо, экселенц.

– Убирайся.

Волков откинул в угол палку и лег на кровать. Только стал успокаиваться, да полежать ему не пришлось, в дверь постучали.

– Кто?

– Брюнхвальд, кавалер.

– Входите, Карл.

Ротмистр был при оружии, доспехе и со шлемом в руке.

– Господин кавалер, наша корпорация просит вас быть сейчас у северного выезда из города.

Волков сел на кровати, по полному доспеху все сразу понял:

– Братский суд?

– Братский суд, – кивнул Брюнхвальд.

* * *

… Когда солдаты ротмистра шли сюда, в Альк, никакого барабана у них Волков не видел – может, в обозе везли. Но сейчас барабанщик бил в него, когда они с Карлом приблизились. За ними ехал Максимилиан, вез штандарт кавалера – он и Ёган были в одежде с гербом и в цветах Волкова.

Барабан выдал дробь при их приближении.

Всадники остановились на пригорке.

– Стройся! – орал сержант.

Солдаты строились, а сержант пошел к всадникам, скользя по грязи. Подойдя, он низко поклонился и заговорил:

– Добрый рыцарь, Иероним Фолькоф, которого все зовут Инквизитором, наша корпорация, что живет у стены на вашей земле в городе Ланне, просит у вас прощения за то, что два болвана из наших рядов, устроив проказу, взяли силой бабу без вашего дозволения, чем и подвели вас. Также и подвели нашего ротмистра. Корпорация наша наказала мне просить вашего прощения. Шкодники будут наказаны, как полагают все воинские корпорации, братским судом. Считаете вы, Иероним Фолькоф, рыцарь по прозвищу Инквизитор, что братского суда достаточно для прощения?

Он замолчал, ожидая слов кавалера. Тот выдержал паузу и громко, чтобы все слышали, ответил:

– Считаю.

Сержант повернулся к солдатам:

– Добрые люди, кавалер считает, что братского суда будет достаточно.

Солдаты загудели и застучали оружием о доспехи.

– Стройся в две шеренги, – опять орал сержант.

Он уже пошел к солдатам, но Волков его окликнул:

– Сержант!

– Что, господин рыцарь? – Он остановился.

– Не усердствуйте, – негромко сказал кавалер.

Сержант молча кивнул и побежал к солдатам.

Барабан бил команду «строиться».

Солдаты построились в две шеренги, разошлись на четыре шага и встали лицом к лицу. В руках у них были прутья толщиной в палец.

Два солдата, те, что были помощниками у Сыча, уже скинули рубахи, стояли босые, только в одних портках.

К одному из них подошел сержант и еще два солдата: сержант протянул ему небольшую палку, солдат взял ее. Потом двое его сослуживцев встали плечом к плечу, провинившийся вздохнул, глянул на всадников и поклонился им.

Волков и Брюнхвальд поклонились в ответ.

Солдат взял палку в зубы и положил руки свои на плечи сослуживцам, словно обнимал двух друзей сразу. Со стороны казалось, что товарищи ведут раненого или пьяного, крепко взяв его за руки.

Барабан забил команду «готовьтесь».

Они встали перед коридором из людей и ждали сержанта, и тот крикнул:

– Исполняйте!

Барабан выдал «приставной шаг», и сослуживцы повели провинившегося в коридор из солдат с палками.

«Бум». – Все пехотинцы знают этот звук барабана. – Первая нога – шаг!

«Бум». – Вторая нога – приставил.

«Бум». Первая нога – шаг.

«Бум» Вторая нога – приставил.

Так двигается выученная баталия, сколько бы ни было в ней шеренг, и независимо от количества людей если есть барабан, то все делают свой шаг одновременно. Под этот сигнал барабана баталии идут в бой.

Идут и ждут другого сигнала барабана, который значит «пики вперед».

Но в этот день такого сигнала не будет. Как только провинившегося довели до первого солдата из строя, тот замахнулся палкой и…

«Бум» – взмах – и мерзкий звук: жирный шлепок палки по голой спине – бьет один солдат.

«Бум» – гремит барабан, палка другого солдата с противоположной стороны занесена в небо – шлепок по голой спине.

«Бум» – стучит барабан – новый шаг, и новый солдат замахивается палкой. Шлепок, звук противный, и еще один рубец.

Теплый ветер с юго-востока полощет штандарт бело-синий, с черным вороном. Всадники молчат – смотрят. Стучит и стучит барабан. Солдаты бьют и бьют брата-солдата палками по спине и справа, и слева, у того рубцы от палок на спине уже в виде елки, от хребта к ребрам. Некоторые удары рвут кожу, кровь течет. К концу строя провинившийся уже не идет сам, а его волокут два солдата. Ноги он едва переставляет по грязи. Но ни стона не издал, палку из зубов не выпустил. Дело кончено.

Его отводят к телеге, кладут в нее, накрывают рогожей. Теперь очередь второго.

Все повторяется до мелочей, палка в зубы, два товарища кладут его руки себе на плечи, чтобы не падал в конце, бой барабана, звучные шлепки. Телега, рогожа.

Все, братский суд окончен.

Никто из виновных не пискнул, не скулил – добрые солдаты.

И они еще благодарны будут, что так отделались, могли и из корпорации выгнать. А могло еще хуже случиться. Порой дело такое кончается скрещенными оглоблями обозной телеги, которые задраны вверх, да петлей из грубой веревки, что с них свисает.

Кавалер повернул коня, направив его в город, ротмистр ехал рядом, Максимилиан и Ёган за ними.

Они мало говорили, так и доехали до трактира, а когда кавалер поворачивал к воротам, Брюнхвальд вдруг попрощался.

– Вы куда? – удивился кавалер.

– Завтра с утра буду, – не стал отвечать ротмистр.

– Хорошо. – Волков смотрел ему вслед и думал: «Старый солдафон никак опять к вдове поехал, видать, понравилась она ему».

А в трактире его ждал брат Ипполит, который пошел с Волковым в его комнату и стоял, глядя, как Максимилиан снимает с рыцаря доспехи.

– Максимилиан, – обратился кавалер.

– Да господин, – отвечал юноша, отстегивая наплечник.

– Ты видел сегодня братский суд впервые?

– Да, господин.

– Что думаешь?

– Солдаты вели себя достойно, – отвечал оруженосец. – Я не слышал ни звука.

Это оказались как раз те слова, что Волков хотел услышать от молодого человека, больше говорить с ним он не собирался. А вот юноше было что сказать ему, вернее, о чем просить, и он начал:

– Кавалер.

– Да.

– Говорят, что вы искусный воин и что и мечом, и арбалетом, и копьем владеете в совершенстве.

– И кто же это говорит?

– Все. Ваш слуга Ёган, Фриц Ламме.

– Они-то откуда знают, они со мной на войне не были.

– Ёган видел, как вы дрались на поединке ночью в одном замке и как ранили хорошего воина. И как били стражников одного барона какого-то. И зарубили топором упыря. И дрались на арбалетах с самым лучшим рыцарем герцога Ребенрее и убили его после того, как он вас ранил. Это все видели. – Голос юноши звучал восторженно.

– Глупости все это, я бился только потому, что другого выхода не было у меня.

– Ёган говорит, что после того, как вы ночью на дуэли победили, знатная и очень красивая дама вас в свои покои пустила, – восхищался Максимилиан Брюнхвальд.

– Болтает дурень, а ты слушаешь. – Как ни странно, все эти рассказы и восхищения не вызывали в кавалере гордости. Только легкую досаду. Он и сам не мог понять почему.

– Все равно я хочу просить вас, – не сдавался Максимилиан.

– О чем?

– Я хочу просить вас о нескольких уроках.

– Я тебе уже говорил, что воевать больше не желаю и тебе не советую выбирать воинское ремесло. Твой отец полжизни воюет, а серебра не нажил. И все, что было, потерял, а он добрый воин. И я хоть и скопил немного, да вот ран, что меня изводят, намного больше, чем того серебра. А многие так и вовсе не дожили до лет моих.

– Я помню, господин, – говорил оруженосец, снимая с больной ноги поножи, – но вдруг мне понадобится меч в делах чести.

– Ладно, но сначала попрактикуйся в стрельбе из арбалета и аркебузы, да и можно поработать с солдатским тесаком, у твоего отца есть пара солдат, что неплохи в этом деле. Да и копье с алебардой лишними не окажутся. Умение воинское не лишнее, даже если и ремесло мирное будет. Поучу.

– Спасибо, господин, – радовался Максимилиан.

– Ну а тебе чего? – кавалер наконец обратил внимание на монаха.

– Господин барон, коего я лечу, все время о вас спрашивает.

– Зачем? – насторожился Волков.

– Не говорит, только все о вас знать желает.

– И что ты сказал уже? Как и Ёган, болтаешь, сочиняешь байки обо мне?

– Нет, только правду говорил, что упырей вы извели в Рютте. Что чернокнижника поймали в Фёренбурге.

– Так почему он спрашивает? – не мог понять кавалер.

– Не знаю, иной раз читаю ему книги, чтобы он не скучал, а он меня прервет да про вас и спросит. Каков вы, да как вы упырей искали.

– Ясно, так чего ты хочешь? – спросил Волков, вставая и разминая тело после доспеха.

– Барон спрашивает о вас, а я иной раз и сказать не могу, не знаю, дозволите ли вы говорить о вас это.

– Говори все, что правда. И без бахвальства. Только выясни, зачем он спрашивает.

– Да, господин.

– Идите, – он завалился на кровать. – Максимилиан, узнай, когда ужин. А ты, монах, сходи к солдатам, там двое прихворали.

Молодые люди кланялись и ушли, а он лежал на перинах и опять немного завидовал ротмистру. Он и сам был не прочь пообщаться с красивой вдовой после ужина.

Глава 8

Он когда-то особо и не разбирался в пище. Еда есть еда, главное, чтобы брюхо было сыто. Солдатская заповедь. Но это было до того, как Волков попал в гвардию. Там он стал привыкать к белому хлебу, яйцам, молоку и меду на завтрак. Привык настолько, что бобы с луком и хлеб, пусть даже на оливковом масле, вызывали у него раздражение. Настроение после такого завтрака устанавливалось плохое. А тут еще бургомистр пришел. Господин Гюнтериг вроде как и говорил заискивающе, и вид у него был просящий, но на самом деле он упрямо гнул свое:

– Наш город – верный слуга императора. Понимаете?

– Все мы верные слуги императора, – соглашался с ним кавалер.

– У нас есть грамота от императора, где он записал наши привилегии в торговле сеном и овсом. Когда еретики были у стен Ланна, мы поставляли императору фураж бесплатно.

– Сие похвально.

– Скорбью стало бы для нашего города, что женам нашим уготован позор. Мы не хуже других городов.

– Так для любого города такое скорбь, а от меня вы что хотите? – спрашивал Волков, надеясь, что отец Иона выйдет из нужника и этот разговор можно будет закончить.

– Общество хочет знать, что ожидает жен и юного писаря?

– Так спросите у святых отцов, я только страж. Откуда мне знать.

– Но вы же вели следствие!

– Помогал, только помогал. Тем более что приговоры выносят отцы, а не я. Так что спрашивайте у членов Святого трибунала. Отцы-комиссары дело уже прочли, наверное, и решение уже приняли.

– Уж больно отцы-комиссары суровы, к ним и подойти боязно, – бургомистр не собирался от него отставать, – может, вы мне скажете.

– Неправда ваша, прелат-комиссар отец Иона добрейшей души человек.

– И все-таки, я бы от вас хотел услышать, мы как-никак миряне, нам легче договориться…

Гюнтериг начинал уже раздражать кавалера. Волков понимал, куда тот клонит, да еще и отец Иона сегодня засиделся. И он спросил напрямую:

– Да что ж вам сказать-то? Чего же вы хотите от меня? Говорите, чего ходите вокруг да около.

– Надобно освободить от суровой кары жен наших, – выпалил бургомистр. – Посодействуйте. Общество просит.

– Общество? А не то ли общество на меня кидалось драться? Не общество ли ваше било Сыча и людей его? – Он замолчал и, приблизив свое лицо к лицу Гюнтерига, добавил: – Люди ваши на меня, рыцаря божьего, руку поднимали!

– Раскаиваются, – ни капли не смутился Гюнтериг, – господин рыцарь, они раскаиваются. Просят содействовать женам.

– Женам? Или Магде Липке?

– Магде Липке, родственники очень волнуются за нее.

– Да не за нее они волнуются, они за себя волнуются. Не хотят, чтобы их бабу на площади кнутом били, – он опять приблизился к бургомистру, – то позор большой. Для всей семьи позор.

– Просят они за нее… Сулят, – не отставал бургомистр.

– Сулят! Мне их посулы ни к чему, да и пустое это. Святые отцы больно злы на наветчиков. И я зол. Так что ступайте к святым отцам, за кого другого еще просил бы, а за Магду Липке не стану. Из-за навета тут сидим, время тратим и деньги вместо того, чтобы ведьм суду предавать.

– Ну а за нашего писаря, за Вольфганга Веберкляйна, попросите? Родители его так убиваются, так убиваются. Нижайше просят о снисхождении. Он хороший молодой человек, неопытен еще.

– Хорошо, о нем поговорю, – согласился кавалер, – сколько дадут родители, чтобы ему не было позора?

– Они люди небогатые…

– Сколько?

– Десять талеров монетой земли Ребенрее.

– Не сильно они за сына волнуются, – кривился Волков.

– Они люди небогатые, – молитвенно сложил руки Гюнтериг. – Очень надеются на доброту вашу.

– Хорошо, за него я поговорю, – повторил рыцарь, тем более что к мальчишке он злости не испытывал. – А за остальных двух женщин не просить?

– Пусть Бог им судьей будет, – отвечал бургомистр, – и все-таки, может, походатайствуете насчет Магды…

– К святым отцам, – перебил его кавалер. – Кстати, бургомистр, вы бы эшафот перед ратушей поставили бы. И палачу деньги вперед выдайте.

– Да как же так, – искренне удивился Гюнтериг, – неужто все на казну города ляжет?

– Именно, комиссия только расследование ведет, правду ищет и суд вершит – приговор выносит. А экзекуция – то дело власти мирской. Ваше дело.

– Экзекуция? – переспросил бургомистр.

– Исполнение.

– За счет казны?

– Эшафот и палач за ваш счет. И не забудьте помост с лавками для святых отцов, чтобы следить за делом могли. И не делайте грустного лица, мы не сами сюда приехали, это ваши жены нас сюда пригласили.

Гюнтериг и сам начинал ненавидеть баб и их проклятый навет. Он кивал понимающе, а сам подсчитывал расходы городской казны.

* * *

Кавалер настраивался на сложный разговор со святыми отцами по поводу писаря Вольфганга Веберкляйна, но все вышло на диво легко и бысто.

– Это тот писарь, что донос писал? – спросил отец Иоганн.

– Да, и семья просит от казни его освободить, – пояснял кавалер.

– За десять монет?

– Да.

– Так мало они дают за язык сына.

– Бургомистр сказал, что семья небогата.

– Небогата? Что ж, берите, что есть, – сказал отец Николас, – нам алчность не к лицу. Еще штраф ему выпишем в десять монет, и будет хорошо.

– Да, да, – кивал отец Иоганн, – будет хорошо. Будет достойно. А только за писаря деньги предлагали?

– Нет, еще за зачинщицу, – отвечал кавалер, – за Магду Липке, но я отверг. Подлая баба, не раскаялась.

– Что ж, – отец Иоганн был немного разочарован. – Пусть так. А за остальных жен давали?

– Нет, бургомистр сказал, что Бог им судья.

– Что ж, – отец Иоганн внимательно смотрел на Волкова и тихо произнес: – Сын мой, утаить серебро от Святого трибунала есть грех корысти. Не утаил ли ты себе мзду?

– Отец мой, – Волков не отводил глаз и говорил так же тихо, – даже думать о том, что я утаю мзду, для меня оскорбление.

– Да благословен будь, – отец Иоганн осенил кавалера крестом.

Но Волков не считал, что разговор окончен:

– Святые отцы.

– Да, сын мой.

– Куда пойдет серебро, что мы возьмем тут? Затраты у меня велики, добрым людям платить нечем, как время придет.

– Да знаем мы, знаем, – успокаивал отец Иоганн, – все серебро, что тут возьмем, пусть людям твоим идет.

– Не волнуйся, рыцарь, в другом городе найдем ведьм, все затраты покроются, – говорил отец Николас.

– Не было такого, чтобы сатана Святой трибунал без серебра оставил, – добавил отец Николас.

И оба отца засмеялись, а Волков приободрился, видя, что не волнуются монахи.

* * *

Отец Иона бледен был, хворь не отпускала его, поэтому вставал с лавки тяжело и говорил негромко. И чтобы было тихо, чтобы слышали его люди, что битком набились в зал, кавалеру пришлось предпринимать усилия и кое-кого взашей гнать на улицу.

Провинившиеся сидели на лавке, вокруг них солдаты, монахи расположились чуть поодаль, остальные все стояли. Слушали внимательно. А отец Иона говорил:

– Господом и Святой Церковью право, данное мне судить, пусть оспорит кто. Есть такие?

Никто не оспорил. Отец Иона обвел всех взглядом и продолжал:

– Нет никого? Писарь, пиши, оспаривающих нет. Я, брат ордена Святых вод Ердана, ауксиларий славного города Ланна и приор монастыря Святых вод Ердана, прелат-комиссар Святого трибунала инквизиции, отец Иона, и архипресвитер кафедрального собора славного города Ланна и член комиссии Святого трибунала инквизиции, отец Николас, и брат ордена Святых вод Ердана, каноник, член комиссии Святого трибунала инквизиции, отец Иоганн, взялись вести расследование по делу о навете и пришли к такому решению: Магда Липке, жена головы гильдии кузнецов города Алька, и Петра Раубе – жена столяра, и Марта Крайсбахер, и писарь городского магистрата Вольфганг Веберкляйн, решив сотворить зло, удумали навет и клеветали против вдовы Гертруды Вайс, что держит сыроварню здесь же в городе Альке. Инквизиция установила, что зачинщицей являлась Магда Липке, сама она была на следствии зла, запиралась, говорить не хотела и не каялась. На вдову Вайс она клеветала, так как сын ее ко вдове ходил за мужским. И та его привечала. Петра Раубе и Марта Крайсбахер тоже на вдову были злы и клеветали, так как мужья их ходили к вдове за мужским и та их привечала. Обе жены сии говорили неохотно, только после покаялись. Писарь Вольфганг Веберкляйн не запирался, говорил охотно и каялся, зла на вдову не имел, бумагу стал писать за мзду в два талера, что сулили ему жены, что зло затеяли.

Отец Иона вздохнул, еще раз обвел глазами собравшихся. Все, и женщины, и мужчины, и солдаты, и даже кавалер с ротмистром, внимательно слушали, ждали, когда монах продолжит, и тот огласил приговор:

– Святой трибунал постановил: Магду Липке бить кнутом у столба пятнадцать раз.

Женщина смотрела на него яростно, а по залу прокатился ропот удивления.

– С мужа Магды Липке взять пятнадцать талеров земли Ребенрее или четырнадцать талеров славного города Ланна. А язык ей усечь, как положено за клевету и наговор.

– Да как же так, это что, праведный суд? – заорал кто-то. Люди заволновались, а кавалер выглядел орущего и указал на него ротмистру пальцем. – Какая ж в нем праведность. Невинных судят!

Солдаты тут же схватили человека, а он надумал сопротивляться, так на нем платье дорогое тут же порвали и били его в кровь, а он орал:

– Неправедный суд, неправедный!

Его поволокли по полу и выгнали из зала.

– Подлость! – заорала Магда Липке, вскакивая с лавки и придерживая разодранное в лохмотья платье, – подлость, а не суд.

– Будешь трибунал облаивать, так мы тебе еще и клеймо присудим, – тоже встал со своего места отец Николас и указал перстом на злую бабу. – На лоб! Угомонись, жена, Богом тебя прошу.

Женщина села, но успокоиться не могла. А отец Иона оглядел всех и продолжил негромко:

– Петра Раубе, тебя трибунал приговаривает бить кнутом у столба десять раз, пусть муж твой заплатит пять талеров земли Ребенрее трибуналу, также мы приговариваем тебя к усечению языка за навет и клевету.

– А-а-а, – заорала женщина, потом зарыдала.

А отец Иона говорил дальше:

– Марта Крайсбахер, приговариваем тебя бить кнутом у столба десять раз, пусть муж твой заплатит за тебя пять талеров, приговариваем тебя также к усечению языка.

– О Господи, да за что же, – завыла толстуха, – это они меня подбили на клевету.

– За навет и клевету, – закончил отец Иона.

– Я не виновата, Господи, ну вы хотя бы денег у мужа не берите. Он убьет меня.

– Не убьет, – заверил толстуху отец Николас, – то грех, а вот поучить тебя пускай поучит, чтобы урок был.

– Да и так уже будет, – рыдала женщина. – Не берите денег с него.

– Ему и самому урок будет, как в блуд ходить, – добавил отец Иоганн.

Бабы рыдали, их пришлось затыкать, чтобы не мешали отцу Ионе читать приговор. Только злобная Магда Липке молчала, таращилась на судей да горела внутри огнем злобы.

– Трибунал приговаривает, – продолжал толстый прелат-комиссар тихим голосом, – Вольфганга Веберкляйна, писаря городского магистрата, к десяти талерам земли Ребенрее штрафа в пользу Святого трибунала инквизиции. За корысть. И пусть два талера, что взял за подлое дело, тоже принесет.

Юноша встал и низко кланялся несколько раз судьям.

Волков думал, что уже закончили, но, к его удивлению, отец Иона продолжил чтение приговора:

– Святая инквизиция также постановила Гертруду Вайс, вдову… Ее что-то нету здесь, – удивлялся монах, – ну да ладно, бить ее у столба кнутом пять раз и взять с нее два талера земли Ребенрее штрафа в пользу трибунала. А также пусть она день стоит у столба, чтобы все видели ее.

Брюнхвальд озадаченно уставился на Волкова, но тот сам об этом слышал впервые и тоже был удивлен.

– Деньги все пусть выплатит городской магистрат из казны, а город потом все деньги взыщет с виновных.

Люди из магистрата и сам бургомистр рады такому раскладу не были, стояли с кислыми лицами. Да разве тут поспоришь?

– Святым отцам города Алька ночью быть при осужденных, исповедовать их и дать им причастие. На том все. Трибунал свою работу закончил. Кавалер, добрый человек, проследите, чтобы приговор зачитали на рыночной площади и у главной кирхи города. Да простит нас Господь.

Люди стали расходиться, завывших с новой силой женщин потащили в тюрьму. Приговор Волков забрал у писаря и передал Брюнхвальду, а сам поспешил поймать Гюнтерига:

– Господин бургомистр, деньги мне принесите сегодня, мне нужно будет с трактирщиком рассчитаться.

Господин Гюнтериг кивнул невесело.

– И те десять монет, что обещали мне за содействие вашему писарю. Не забудьте.

Бургомистр опять кивнул.

– И не забудьте, что к рассвету эшафот на площади должен быть готов. И чтобы лавки для святых отцов имелись.

На этот раз Гюнтериг даже не кивнул, только смотрел на Волкова, поджав губы.

– И не смотрите на меня так, вон на баб своих так смотрите, – злился кавалер, – если бы не они, мы бы тут не оказались.

Господин бургомистр и на этот раз промолчал.

* * *

Он еще не доехал до постоялого двора, как его догнал Брюнхвальд и заговорил сразу:

– Отчего попы вдову решили наказать?

Волков глянул на него удивленно, но ничего не ответил.

– А вы знали, что вдову пороть собираются? – продолжал ротмистр – видно, этот вопрос не давал ему покоя.

– Нет, с чего мне знать, я ж не выношу приговоров.

– За что бабу бить будут, непонятно.

– Все понятно, за блуд.

Волкову было понятно, а вот Брюнхвальду нет, он не соглашался.

– Так, не замужем она.

– Карл, я не буду спорить, мне все равно.

Они въехали во двор трактира, но, видимо, ротмистр не считал разговор законченным:

– Кнутом бить будут, да еще два талера возьмут.

– Ничего, не обеднеет, сыр всегда людям требуется.

– И еще у столба стоять весь день, на позоре.

– Карл, что вы хотите? – Волков слез с коня.

– Может, попросить попов, чтобы изменили приговор? – предложил Брюнхвальд.

– Вы в своем уме? – Волков стал пристально его разглядывать. – Изменить приговор? Да Максимилиан его уже на рынке прочел, теперь у церкви читает, и с чего бы попам менять приговор? А-а, старый вы дурень, Брюнхвальд, – догадался кавалер, – вам что, приглянулась вдова?

– При чем здесь это, – бурчал ротмистр, – приговор несправедливый.

– А по мне, так справедливый.

– Пять ударов кнутом по женской коже? Справедливо?

– Скажем Сычу, чтобы бил милостиво и не попортил кожу.

– А два талера?

– Карл, я целыми днями думаю о том, чем платить вашим людям и вам, – начинал злиться Волков, – и я даже представить боюсь, сколько еще с меня попросит трактирщик за постой. И уж я, не задумываясь, возьму с вдовы два талера, а раз вы так за нее переживаете, отдайте эти пару монет сами.

Брюнхвальд насупился, стал таким, каким Волков его увидел в первый раз, суровым и жестким:

– У столба ее будут день привязанной держать.

– Попы уедут, сразу отпустим.

– Позор ей будет.

– Ей уже позор. Весь город знает, что к ней мужики ходили. И что трем бабам из-за нее языки повырывали.

– Думаете, ей лучше уехать? Думаете, что семейство Липке ей не простит этого?

Кавалер развел руками, мол, ты и сам все понимаешь. Он бросил поводья Ёгану и пошел в трактир, кавалеру совсем не хотелось продолжать этот разговор, а вот Брюнхвальд еще, видимо, не закончил. Шел за ним.

Да, на счастье Волкова, почти в дверях трактира его встретил брат Ипполит и, поздоровавшись, произнес:

– Господин, есть ли у вас время поговорить с бароном?

– Есть, – сразу согласился кавалер. – А что он хочет?

– Думается мне, он вам хочет дело предложить.

– Дело? Один барон мне уже дело предлагал. Мне не понравилось. – Волков не хотел больше ни с чем подобным связываться, да нельзя отказывать человеку, который ездит в карете с гербом герцога Ребенрее, даже не выслушав его. – А что за дело, не знаешь?

– Не знаю, но думаю, оно будет конфиденциальное.

Хмурый Брюнхвальд стоял рядом, ждал. Кавалер глянул на него и сказал монаху:

– Конфиденциальное. Ну, пойдем, послушаем.

* * *

Барон уже не лежал в кровати, выглядел лучше, и Волков сразу это отметил.

– Рад, что вы идете на поправку, барон, – сказал он, садясь в кресло и беря у слуги стакан с вином.

– Все благодаря вам, кавалер, этот молодой монах на удивление неплохой лекарь, и чтец, и умник, – отвечал фон Виттернауф, садясь в кресло напротив. – Как идет ваша инквизиция?

– Дело закончено, ведьм не нашли. Бабы оклеветали вдову, к которой ходили их мужья.

– Как раз тот случай, когда вдова была веселой, – усмехнулся барон.

– Ну, теперь ей уже не до веселья, получит пять кнутов и ненависть семей, чьим женам палач отрежет языки за навет.

– В общем, всем по заслугам.

– Да.

– Вы не пьете вино, – заметил барон, – ах да, я забыл, вы держите какой-то свой пост.

– Святые отцы решили, что я недостаточно свят для их миссии, наложили епитимью. – Волкову приходилось нелегко, речь барона была изысканна и утонченна – в прошлый раз, когда они посещали его с Брюнхвальдом, барон говорил проще. Кавалер пытался говорить так же.

– Я позвал вас, чтобы поговорить. Вас это не удивило? – начал барон.

– Судя по тому, сколько вы обо мне расспрашивали, это должно было случиться, – заметил кавалер.

– Да, наверное, вы правы. Должно быть, для вас мое приглашение очевидно, – едва заметно улыбнулся фон Виттернауф. – Понимаете, у меня есть одно дело, но…

Он замолчал. И кавалер продолжил за него:

– Вы бы хотели услышать от меня обещание, что ваше дело останется тайной и я никому о нем не расскажу?

– Вы удивляете меня своей проницательностью, – кивнул барон, – именно об этом я и хотел вас просить.

Волков чуть подумал, вздохнул и отпил вина: пост постом, а когда речь идет о серьезном предприятии, можно и нарушить его. И начал:

– Барон, у меня сейчас непростое положение, через неделю я должен выплатить людям довольствие, еще мне нужно будет заплатить за постой в этом трактире, а он недешев. Думаю, что мне потребуется сто монет, а трибунал не собрал в этом городе и пятидесяти. Мало того, я не могу бросить святых отцов и заняться другими делами. Поэтому я не стану вам ничего обещать, вряд ли я смогу помочь вам. Так что лучше не раскрывайте мне своей тайны.

– С вашими делами смог справиться и ваш ротмистр, – заявил Виттернауф. – Охранять попов немудреное дело.

– Да, может быть, но обстоятельства складываются так, что я не могу бросить это дело.

– Я слышал о вас еще до того, как мне рассказал о вас ваш монах. Конечно, я не знал вашего имени, но случай с дуэлью сделал вас известным при дворе принца.

– Боюсь, что эта слава не послужит мне добром, – отвечал кавалер.

– Да уж, известие о смерти Кранкля огорчило принца. Но он умный человек, уверяю вас. Вы, наверное, догадались, что я близок ко двору курфюрста.

– Карета с его гербом стоит во дворе. Нетрудно догадаться.

– Я уполномоченный посол Его Высочества герцога Карла Оттона Четвертого курфюрста Ребенрее.

Волков жестом сделал знак уважения.

– И я, и герцог, и мой друг, канцлер земли Ребенрее Венцель, – продолжал барон, – остались бы вам признательны, кавалер, если бы вы оказали нам услугу. Я наслышан о ваших подвигах и полагаю, что именно вы нам и нужны.

Барон замолчал, ожидая реакции рыцаря.

А вот теперь Волков совсем не хотел оказывать услугу всем этим знатным господам. Подвиги! Нет, что-то не нравилось ему в этом деле. Неужели у такого влиятельного человека, как принц Карл, которого считают вторым в империи, не нашлось желающих оказать ему услугу? Не может такого быть. Нет, хватит с него, за один подвиг он получил пожизненную хромоту и вечную боль в ноге, а за второй папский нунций требовал следствия и устроил ему розыск. Нет, Волков и знать не хотел, что это за дело:

– Дорогой барон, я не могу бросить святых отцов.

– Вы говорили о том, что вам не хватает пятьдесят талеров. Это решаемый вопрос. Моя посольская казна ограничена, но я готов выделить вам деньги.

– Дело не в деньгах. Дело…

Барон его прервал, он уже не был так любезен.

– Кавалер, против вас ведется дознание в Ланне, бургомистр Фёренбурга мечтает колесовать вас на площади. Не думаю я, что в вашем положении следует отталкивать руку дружбы. Тем более что услуга будет вознаграждена.

– Против меня ведется дело в Ланне, и магистрат Фёренбурга хочет видеть меня на своей площади именно потому, что я в свое время не оттолкнул такой руки, которую вы мне теперь протягиваете. – Волков встал, передал бокал с вином слуге. – Пока я не могу принять вашего предложения, барон. Я служу Святому трибуналу.

Он поклонился и пошел к двери, а Виттернауф только кивнул в ответ, явно недовольный переговорами.

Волков шел к себе и надеялся, что следующее дело инквизиции даст ему денег, чтобы полностью расплатиться с людьми ротмистра. И не придется оказывать услуги, за которые ему будут благодарны столь влиятельные нобили.

Глава 9

– Тепло совсем уже, – говорил отец Иоганн, оглядывая собравшуюся толпу. – Ветер южный.

– Так дело уже к Пасхе пошло, – отвечал ему отец Николас, – скоро Великий пост. Надобно до него поесть как следует, а то когда еще разговеешься.

– Надобно, надобно, – кивал отец Иоганн и улыбался, сообщал доверительно: – Поедим, братия. Сегодня после экзекуции и поедим. Я просил трактирщика жарить нам поросенка.

При слове «поесть» взгляд бледного отца Ионы загорелся. Он все еще хворал нутром, похудел, пил капли и кутался в рогожу, хотя ветер был теплый, но отведать поросенка не отказывался. А что ж, дело сделали, виновных нашли, осудили, самое время для трапезы.

– Поросенка – это хорошо, – кивал он, – с горчицей и медом очень хорошо.

– Именно, именно, – соглашались с ним святые отцы.

А народу на площади собралось уже столько, что солдат на все не хватало – именно для этого святые отцы и возили с собой такое количество, в остальные дни надобно было едва четверть от отряда. Люди приезжали из окрестных деревень семьями, с детьми, брали с собой еду. Ехали смотреть казнь.

– Не пускай их сюда, – орал Брюнхвальд своим людям. – На пять шагов к эшафоту не пускай. Эй, ты! Убирай телегу прочь, не ставь тут.

– Бургомистр скряга, эшафот из палок построил, – говорил кавалер.

– Да и Бог с ним, все равно завтра разберут его.

– Да простоит ли он до завтра, сейчас взойдут на него шесть человек, как бы не рухнул.

– Будем Богу молиться – не рухнет, – отвечал ротмистр и тут же опять орал: – Куда с телегой прешь? Сержант, не пускай их сюда, заворачивай их на улице обратно.

Бургомистр, члены магистрата, местные святые отцы и прочие нобили – все были в сборе. Женщин тоже привели, они стояли у эшафота. Покорные, не рыдали даже. Среди них была и вдова Вайс. Зная, что на эшафоте ей заголят спину, она была только в юбке и полотняной рубахе, и в чепце, да под шалью; лицо бледное, почти белое, под стать рубахе. Она то и дело бросала взгляды на Брюнхвальда, тот ей едва заметно кивал, а потом начинал разговор:

– Ваш Сыч-то не подведет? Не станет с нее кожу снимать?

– Карл, мы уже пять раз говорили об этом, – устало успокаивал его Волков.

– Я волнуюсь.

– Да не беспокойтесь вы.

Рыцаря начинала раздражать эта ситуация, не вовремя ротмистр затеял игры в любовь. Да и не та была бабенка, чтобы так за нее переживать. Повалять такую в перинах – это кто ж против, а вот в рыцарство играть-то зачем?

– Старый дурень, – сказал кавалер тихо, чтоб Брюнхвальд не слыхал, – истинно говорят: седина в бороду, бес в ребро. Или еще куда.

– Что? – не расслышал ротмистр.

– Говорю, все вроде собрались, чего святые отцы не начинают?

Брюнхвальд кивал, соглашаясь.

А святые отцы, будто их услыхали, переглянулись, и отец Николас сказал:

– Так, все вроде собрались, может, и приступим, Богу помолившись.

– Почитайте молитву, отец Николас, – предложил отец Иоганн.

– А что ж, почитаю. – Отец Николас встал, распевно и громко стал читать короткую молитву – те, кто стоял рядом, слушали его и вторили, но таких нашлось немного, уж больно людно было на площади. А дочитав, отец Николас кивнул Волкову: – Кавалер, так начинайте уже дело.

Волков сказал Максимилиану:

– Идите на эшафот, прочитайте приговор, но читайте погромче, попробуйте перекричать толпу.

А святые отцы позвали палача. Фриц Ламме выглядел неважно, болел еще после того, как кавалер избил его палкой. Но, несмотря на это, он почти прибежал к святым отцам.

– Ты, добрый человек, бабам языки под корень не режь, – говорил отец Иоганн, – кончик режь, пусть шепелявят, но чтоб говорили.

– Да, святой отец, – кивал Сыч.

– Правильно, – соглашался отец Николас, – баба без языка умом тронуться может, муж такую из дома погонит. Немилосердно сие, под корень женам языки резать.

Палач опять кивал.

А Максимилиан тем временем залез на эшафот и начал громко читать приговор, так началась экзекуция.

* * *

Со вдовой Сыч закончил быстро. Волкову показалось, что уж совсем не бил ее палач, а только порвал рубаху на спине и делал вид, что исполняет наказание. Кнутом щелкал, а она даже и не кричала. Зато Брюнхвальд весь издергался, сидя в седле, кавалеру даже неприятно было смотреть на это. Грозный и строгий муж, крепкий словом и рукой, и тут вдруг чуть не рыдает. Когда вдову свели с эшафота, он к ней хотел бежать, да Волков не пустил:

– Карл, сидите в седле.

Он послушался, но все равно пытался с коня разглядеть вдову. А та накрылась шалью, да и присела возле эшафота, на который вели уже Петру Раубе. Женщина не то чтобы умом тронулась, просто потерялась немного. Видно, не понимала, что происходит. Когда помощники палача снимали с нее одежду, она даже упираться начала, удивлялась. И когда руки ее привязывали к столбу, тоже сопротивлялась немного. Оглядывалась недоумевающе. А поп из местных, что на эшафоте был, уговаривал ее не упрямиться, покориться. И вот с ней уже Сыч не милосердствовал.

Хлопок кнута, и на всю площадь раздался женский крик. Крик не боли, а ужаса. И площадь, гомонящая и гудящая, вдруг притихла.

Люди приехали не зря: если с вдовой им было неинтересно, то тут они уже вовсю наслаждались спектаклем страдания других людей.

А Сыч бил и бил ее. Руки ее были привязаны высоко над головой, она почти висела на столбе, и ни спрятаться, ни согнуться не могла, так что оставалось только извиваться после каждого удара да кричать на всю площадь.

Все, она получила свои десять ударов, помощники Сыча отвязали ее от столба, но одежды не дали, не отпустили. Поп опять говорил ей что-то, а она глядела на него стеклянными глазами и не слышала будто. Ее руки за спину завели, связали, а она стала о чем-то говорить палачам, просить их. Женщину на колени уже ставили, поп ее успокаивал, а она все лепетала что-то, пока не увидала в руках Сыча большие щипцы, какими пользуются коновалы. Тут она замолчала, закрыла рот, вытаращила глаза. Замычала. А голову ей запрокинули, и рот уже разжимали сильные пальцы помощников палача. Сыч полез к ней в рот клещами, и на площади так тихо стало, что Волков услышал, как он говорит:

– Тихо ты, дура, не балуй языком, зубы попорчу же.

Он поймал язык клещами, чуть вытянул его у нее изо рта и острым ножом быстро отсек кончик. Женщину отпустил, стал развязывать ей руки, а она и не кричала даже, только сплевывала кровь беспрестанно. Палач победно поднял над головой клещи, в которых был маленький кусочек плоти, показал его всем и кинул вниз с эшафота.

Площадь облегченно загудела, люди радовались и тут же кричали:

– Давай другую!

– Следующую веди!

Пока Петру Раубе одевали, помощники волокли на эшафот толстую жену фермера Марту Крайсбахер, которая не замолкая выла и сама идти не могла – ее с трудом тащили трое крепких мужчин.

Когда столяру отдали жену, толстуху уже привязали к столбу.

Сыч поиграл кнутом, встал, приготовился бить. А ему кричали из толпы:

– Давай уже, чего тянешь, толстозадая заждалась.

Все смеялись, даже палач усмехнулся и стал хлестать кнутом женщину.

А та стала орать, да так, что люди дивились столь могучему голосу. И после каждого удара кнутом, после каждого ее крика толпа стала подвывать ей вслед, свистеть. И все смеялись потом.

Кода ее отвязали, она не хотела язык давать, просила не резать ей плоть. Умоляла. Да все напрасно. Почти сразу Сыч поймал ее язык щипцами и мигом отсек часть его.

Люди на площади радовались, а палач гордился собой, и по праву.

Все он делал быстро и ладно.

Последней была Магда Липке. Она не боялась, женщина успела за свое черное дело многое получить, и те казни, что ей еще предстояло пройти, ее уже не пугали. На эшафот шла сама. Твердой походкой. Когда с нее снимали ее драную одежду, не стеснялась стоять голой перед тысячей человек и даже не взглянула на попа, говорившего ей что-то.

Магда Липке всех собравшихся раздражала своей заносчивостью. Городские молча наслаждались ее позором, никто из них не крикнул бы ничего, все боялись ее родственников, а вот те, что приехали из соседних мест, стали свистеть и кричать:

– Палач, ты ей спесь-то укороти. Чего она такая?

– Крепче бей ее! Ишь, выпятила свою мохнатку старую, стоит, гордится!

– Порви ей шкуру-то, а то прежних ты только гладил.

Сыч учел пожелания людей, да и не нужны они были, так ненавидел он эту сволочную бабу.

И как только ее привязали к столбу, он размахнулся как следует и со звонким хлопком врезал ей по спине, сразу рассек кожу.

Магда Липке не выдержала, застонала тяжело и протяжно, а народ обрадовался:

– Ты глянь, проняло спесивую, завыла!

– Вжарь ее еще, палач, чтобы прочувствовала!

И каждый следующий удар был соревнованием, палач старался бить, чтобы женщина выла, а она пыталась держаться, чтобы молчать. Но палач победил. Последние страшные удары она вынести не могла, орала на всю площадь, чем радовала толпу. А уж на последнем так и вовсе взмолилась:

– Господин, не бейте больше, простите, сил нет. Нет сил терпеть.

Сыч рад был слышать, как она его «господином» зовет, очень рад, но не простил и ударил последний раз. А люди ликовали на площади:

– Заскулила, гордая!

– Палач, пиво тебе от нас будет.

– И свиная нога!

Фриц Ламме кланялся, довольный. Но дело еще было не закончено.

Женщину отвязывали от столба, крутили ей руки, а она говорила как заведенная, глядя на палача:

– Господин, простите меня, простите.

– Рот открой, – сухо ответил Сыч.

Магда Липке послушно открыла рот.

То ли палача она уговорила, то ли он выполнял наказ святых отцов, но язык ей весь резать не стал, отнял лишь маленький кусочек, как и остальным бабам. Показал всем клещи и крикнул:

– Это все, последняя, эй, кто там обещал мне пива?

Магду Липке несли с эшафота, сама она идти не могла, вся спина ее была располосована кнутом до мяса. А толпа смеялась. Появились музыканты, торговцы кренделями и сосисками, бочки с пивом. Кто-то стал расходиться, а другие покупали еду.

– А что, – говорил отец Иоганн, – наверное, и поросенок уже поспел.

– Да-да, – соглашался отец Иона, – должен поспеть.

После казни он, кажется, стал себя чувствовать получше.

Волков поехал в трактир, туда же направились и святые отцы. Ёган, брат Ипполит и Максимилиан сопровождали кавалера. Сыч остался на площади, обещал скоро быть, а Брюнхвальд исчез еще до того, как Магде Липке отрезали язык. Кавалер так увлекся действием, что не заметил отсутствия ротмистра, но точно знал, куда тот делся. Потому что с площади исчезла и вдова Вайс.

Было утро, Волков рассчитывал, что, как только святые отцы отобедают, он расплатится с трактирщиком и уже сегодня они все отправятся дальше на юг, а в дороге им будут встречаться менее дорогие трактиры, чем тот, в котором они живут сейчас.

У кавалера все еще шел этот чертов пост, и попы даже не пригласили его за стол, чтобы не смущать. А поросенок казался очень аппетитным. Волков сидел над тарелкой проса на постном масле, и все, что мог себе позволить, так это пиво.

И еще он ждал бургомистра Гюнтерига с деньгами, а потом ему предстоял неприятный разговор с трактирщиком. Кавалер даже предположить боялся, какая сумма ему окажется выставлена. Монахи-то жили на широкую ногу. Спали в хороших комнатах, на перинах и простынях, а уж ели…

Бургомистр принес положенные пятьдесят два талера. Попрощался. Был вежлив, хотя взгляд его говорил: век бы вас всех не видеть.

Настроение у рыцаря было плохое. Но делать нечего, и он позвал трактирщика Фридриха. Тот сел напротив и сухо сказал:

– За все с вас восемь монет и двадцать два крейцера.

– Что? Сколько? Да ты в своем уме? – удивлялся Волков. Он, конечно, подозревал, что денег тут они потратят много, но не столько же!

Видимо, трактирщик был готов к такой реакции, он своей лапой приложил к столу лист бумаги – видно, грамотный оказался мерзавец, и стал грязным ногтем водить по строкам, приговаривая:

– Первый день, комнаты господам, комнаты холопам. Еда господам, еда холопам и солдатам. Фураж лошадям. Вода и уборка лошадям – сами убирали, так я и не приписываю. За еду лишнего не беру, все, что дали вам на стол или солдатам вашим, вот тут записано. Вот все цены. Итого за первый день постоя один талер двенадцать крейцеров.

– Талер, двенадцать! – морщился Волков. – Бандит ты.

– Да как же бандит, господин! – возмущался Фридрих. – Вы ж со святыми отцами и с вашим офицером пять хороших комнат занимали, все с кроватями, с перинами, с окнами. Комнаты на ночь вам топили все, а еще холопов и солдат да монахов, почитай, пять десятков всех без малого. А лошади! Отчего же бандит!

– Семь монет дам, не забывай, ты дело богоугодное делал, ты Святую инквизицию приютил!

– Приютил, оно конечно. Уж вам тут неплохо жилось, – бубнил трактирщик. – Я и так для вас все цены на четверть скинул, а вы семь монет даете!

И начался унылый торг, в котором каждый считал себя правым.

Закончился он к обоюдному неудовольствию сторон на сумме семь талеров и шестьдесят крейцеров.

Разозленный трактирщик ушел, а Волков в плохом настроении сидел за столом и пил пиво, но недолго, вскоре подсел Брюнхвальд. Кавалер сказал ему:

– Наконец-то. Где вы ходите, Карл, нам уже скоро выезжать, пора грузить подводы и седлать лошадей.

На что ротмистр его ошеломил, недолго думая:

– Я не еду, Иероним.

Волков опешил, смотрел на него и не знал, смеяться ли ему или орать, поэтому спросил:

– Что значит не едете? Мы вроде как договорились с вами, и вы работаете на меня.

– Я хотел просить вас об одолжении, я прошу отпустить меня. Мой сержант толковый малый, он сможет меня заменить.

Сержант был и впрямь смышленым, но кавалера все равно начало потряхивать, он бледнел от негодования:

– Карл, вы в своем уме? Что за шутки?

– Мне нужно остаться тут, – отвечал Брюнхвальд твердо.

– Из-за этой вдовы? Да вы в своем уме, ротмистр? Вы бросаете меня в начале дела. Из-за этой женщины? Карл, у вас треть бороды уже в седине, а вы ведете себя как безмозглый юнец!

– Мне нужно остаться тут, – упрямо повторил ротмистр.

– Она вас приворожила! – догадался Волков. – Она точно ведьма!

– Она не ведьма, она добрая женщина и мягкая, она вас считает добрым человеком. Хотя никто другой про вас так даже не подумает.

– Она добрая и мягкая? – кривился кавалер.

– Да, она добрая и мягкая, – настаивал Брюнхвальд.

Волкова так и подмывало сказать, что вдова настолько мягкая и добрая, что половина города побывало у нее под подолом. Исключительно по доброте душевной. Но благоразумно сдержался.

– Иероним, – продолжал ротмистр серьезно, – с ней хотят расправиться. В городе куча мерзавцев, которые ненавидят ее.

Волкова это ничуть не удивляло. Он готов был уже принять решение Брюнхвальда, к тому же он вдруг вспомнил, что по договору ротмистр обходился ему в три офицерские порции, то есть один стоил как двенадцать солдат. И кавалер произнес:

– Ну что ж, раз так, то оставьте себе пару солдат покрепче, но жалованья я вам с сегодняшнего дня больше не плачу.

– Я знал, что на вас можно положиться, мой друг, – как ребенок обрадовался Брюнхвальд, – пойду скажу ей, что вы меня отпустили.

Он встал из-за стола.

– Смотрите, чтобы вас тут не зарезали, – сказал кавалер все еще недовольно.

– Я не позволю этим мерзавцам, – пообещал ротмистр.

– Ну, будь по-вашему, ладно. Значит, вас заменит сержант?

– Да, вы ж его знаете, он толковый человек. А меня не зарежут, это ж бюргеры, я и не таких успокаивал. А сержанту я передам дела сейчас же.

– Напоследок скажите ему, чтоб командовал «сбор», пора – кажется, святые отцы уже прикончили несчастного поросенка.

Брюнхвальд обошел стол и вдруг обнял Волкова крепко и сказал:

– Спасибо вам, Иероним.

– Да-да, – отвечал кавалер растерянно, а сам думал: «Вот старый болван, доволен, как дитя малое. Ладно бы была стоящая баба, а то так – местная потаскуха, которую соседи забьют камнями, если им позволить. Хотя все дело, может быть, в сыроварне».

Ротмистр ушел, вернее, убежал даже, а Волков остался сидеть за столом с кружкой пива. И тут он вспомнил, что у него не так давно тоже была бабенка, которую местные считали шлюхой, и что ему даже пришлось проткнуть ляжку одному сопляку из-за нее на дуэли. Но то была благородная дама! Но тоже шлюха, как и вдова. Конечно, сравнивать хозяйку поместья и хозяйку сыроварни нельзя, это разные женщины, хотя хозяйка сыроварни выглядела немного симпатичней. В общем, кавалер не пришел к однозначному выводу и позвал Ёгана.

– Звали, господин? – тут же появился слуга.

– Сыч пришел? – спросил Волков.

– Нет, пьянствует на площади с мужичьем. Там его все угощают. Он вроде как палач!

– Собираться надо, а он пьянствует.

– Уезжаем?

– Да уж, быстрей бы, иначе разорит меня этот трактир. Скажи Максимилиану, чтобы доспех мой собрал. И коня пусть седлает, а ты сундук мой погрузи в большую телегу.

– Да, господин, – ответил Ёган, уходя.

– И Сыча найди, – вслед ему кричал кавалер.

– Будет сделано, господин.

* * *

Волков лежал на лавке у стола, сгибал и разгибал левое колено и прислушивался к ощущениям: нога вроде и не ныла, но все равно не давала чувствовать себя хорошо. Долго согнутой была или мерзла – болит, если много часов в седле ехать – опять болит. Кавалер сел, вздохнул, взял тяжелую глиняную кружку и допил последние капли пива.

Суета отъезда. Верховые лошади уже оседланы, тягловые впряжены в телеги. Солдаты пришли, стали таскать нехитрый скарб монахов, грузить его в возы, и тут случилась какая-то заминка. Кавалер не прислушивался к разговорам и был удивлен, когда к нему подошел монах из писарей и робко сказал:

– Господин, отец Николас просит повременить с отъездом.

– Чего? – Волков едва ли не подпрыгнул на лавке. – Что? Как повременить? Вы там в своем уме?

Он даже и мысли допустить не мог тут остаться, одна ночевка в этом трактире обходилась ему в талер! Минимум в талер!

– Отец Николас просит передать, что отец Иона крепко занедужил, – мямлил монах.

Но Волков его уже не слушал. Рискуя заработать боль в ноге, он выбирался из-за стола так быстро, что опрокинул кружку рукой, и пошел в покои святых отцов. У двери отца Ионы толпились братья монахи, он их растолкал бесцеремонно, вошел.

Внутри собрались и брат Иоганн, и брат Николас, и брат Ипполит.

Лицо брата Ипполита было серьезно, аж брови сдвинул; он сидел на краю кровати и держал за руку отца Иону. Больной оказался лицом сер. Глаза полуприкрыты, на вид он и не дышал даже.

– Что с ним? – тихо шепнул кавалер отцу Николасу.

– Хворь, он давно уже животом скорбен, – отвечал монах. – Ничего, отживет еще. Не впервой.

– Кони оседланы, – напомнил Волков. – Солдаты ждут.

– Подождут час-другой, как-никак он прелат-комиссар, – блаженно рассуждал отец Николас. – Как лучше станет, так и поедем, а может, и до завтра повременим.

Кавалер взял под локоть юного лекаря и поволок его в коридор, и там, чтобы никто не слышал, спросил:

– Есть у тебя снадобье какое, чтобы дать ему, пусть он в телеге лежит да хворает.

– Нет, господин, – отвечал брат Ипполит, – боюсь, что никуда его везти нельзя.

– Нельзя?

– Нельзя, кровь у него пошла. Боюсь, в дороге только хуже будет.

– Кровь, какая кровь? – не понимал кавалер.

– Кровь пошла из заднего прохода, видно, кишка какая кровоточит, – объяснял молодой монах.

– Нажрался поросятины, – зло сказал рыцарь.

– Отцы говорят, он один половину поросенка съел.

– Вот-вот, – кивал Волков, который постничал уже не первый день. – И что, лошадей распрягать?

– Распрягайте, господин, – сказал монах.

Кавалер пошел вниз, велел расседлать лошадей, а потом сел за стол и заказал себе жареной колбасы и пива. Больше он не постничал.

Монахи так и толпились у покоев отца Ионы, солдаты бездельничали на дворе, а он ел колбасу с пивом. Затем попросил себе пирог.

А через час прибежал молодой монах из писарей и сообщил ему, что отец Иона почил.

Глава 10

Тучное тело монаха шестеро солдат не без труда вынесли из покоев и положили в гроб, который уже к вечеру был готов, а гроб донесли до телеги. И повезли в церковь на ночь для чтения псалтыря и отпевания. Читать взялись братия усопшего, отец Иоганн и отец Николас, также с ним пошел и какой-то местный поп.

А Волков сидел в трактире чернее тучи и надеялся, что утром толстого попа похоронят и сидеть в этом проклятом городишке им больше не придется. Он с содроганием думал, что монахи затеют какой-нибудь траур на три дня, панихиду или поминальную трапезу.

Единственное, что его утешало в этой ситуации, так это то, что изрядную зарплату Брюнхвальду платить уже не нужно. А впрочем, если бы не эти изматывающие мысли о деньгах, он бы грустил. Отец Иона был неплохим человеком.

Так он и сидел мрачный, один за столом, пока не поднял глаз и не увидел человека. Кавалер узнал его, это был слуга приболевшего барона.

– Что? – спросил Волков. – Твой барон хочет со мной поговорить?

– Истинно так, господин. – Слуга кланялся.

– Скажи, зайду. Вечером.

Ему нужно было решать вопросы, сплошь денежные, и их оказалось много. А для этого требовалось точно знать, как пойдет дальше.

– Вечером, – повторил он, встал и пошел в церковь поговорить со святыми отцами.

Отец Иоганн заметил его, оторвался от чтения и подошел:

– Пришли отдать дань?

– Да, и спросить. Нужно ли будет готовить поминальный обед или еще какие-то ритуалы?

– Наш орден – наследник рыцарского ордена, и брата павшего мы провожаем пиром даже во время поста. Но мы в курсе ваших затруднений и устроим пир у себя в монастыре по приезде.

Кавалер кивнул и спросил:

– Нужно ли нам будет соблюсти дни поминовения, три или девять, прежде чем мы двинемся дальше?

– Двинемся дальше? – удивился отец Иоганн. – Так как же мы двинемся дальше, если в комиссии нет прелат-комиссара? Нет, друг мой, мы возвращаемся. Дело закончено.

– Неужто вы не сможете заменить отца Иону?

– Да кто посмеет без благословения иерархов взять на себя крест сей? – отец Иоганн даже улыбнулся не к месту. – Нет таких храбрецов, чтобы без благословения, самопричинно, отважились трибунал возглавить.

Вообще-то Волков одного такого знал, и, может, именно из-за него он сейчас находился не в славном городе Ланне, а в этой дыре под названием Альк.

– Так что ж, мне распускать людей? – спросил он.

– Конечно, иначе они вас разорят. Пусть добрые люди ступают домой. В Ланн, – говорил монах. – А мы после похорон так тоже домой поедем.

«Вы все домой, в Ланн, а мне куда?» – думал кавалер, которому в Ланн нельзя было.

Впрочем, теперь он должен был отпустить солдат, иначе ему еще и за следующий день пришлось бы им платить. И он, поклонившись гробу с телом отца Ионы, быстро прочел молитву и поспешил обратно в трактир. Там он нашел сержанта и сказал ему:

– Дел больше нет, сегодня последний день, что я вам плачу. Завтра идите домой.

– А когда будет расчет? – спросил один из солдат, услышав их разговор.

У Волкова даже пятидесяти монет не было. Он, конечно, мог заплатить им из своего золота, которое у него лежало в сундуке, но его он трогать не хотел, берег на черный день. Имелись у него еще кони и пара крепких телег, купленные в Ланне для похода за ведьмами: можно расплатиться с солдатами после того, как продать все это. Но Волков тогда потерял бы на этом походе больше сорока монет.

Сорок монет. Это его жалованье за почти полгода в гвардии. Он вздохнул и сказал:

– Может, сегодня, – и пошел в трактир поговорить с бароном и узнать, что там у него за дело.

* * *

Барон словно ждал его, все было готово. Как только Волков пришел, тот отдал распоряжение подавать обед. Кавалеру тут же поставили кресло, налили вина. Стол застелили скатертью. Барон еще казался слаб, но цвел и улыбался:

– Я молил Провидение, чтобы вы передумали.

– Провидение было жестоко, – отвечал кавалер, вертя в руках красивый стакан с вином. – Насмешка его зла.

– Да, да, да, уж никак я не мог предположить, что смерть почтенного монаха станет предлогом нашей встречи. Но так уж было угодно небу.

– Видимо, – нехотя соглашался Волков.

– Итак, могу я надеяться, что секрет мой вы сохраните?

Кавалеру не очень-то хотелось знать секреты высокопоставленного вельможи, но он пришел именно для этого:

– Я сохраню вашу тайну.

– Прекрасно, потому что тайна не совсем моя. – Барон улыбался, словно извиняясь.

«Я так и знал, тут замешан не только барон, а может, и сам курфюрст Карл, – подумал Волков. – Зря я, наверное, лезу в это дело, обошелся бы как-нибудь и без этих денег».

Да поздно уже отказываться, фон Виттернауф продолжал:

– Наш человек, – он сказал «наш», и теперь кавалер не сомневался, что речь идет о государственном деле, – должен был приехать сюда, в Альк, еще месяц назад. Последнее письмо он написал мне из города Хоккенхайма, знаете, где это?

– Знаю. – Волков был в Хоккенхайме, стоял два дня, когда его герцог, старший де Приньи, у которого он служил в гвардии, остановился там после тяжелого поражения, что нанесли ему и другим герцогам еретики при Мюлле. – Странный город, стен нет, сам длинный. Тем не менее зовется городом.

– Верно-верно, – соглашался барон. – Зовется городом, хотя раньше это были деревни, пять крупных деревень, что тянулись между широкой рекой и большой дорогой. Потом они разрослись, и сейчас это богатый город, хотя и не имеющий стен.

Он помолчал, наблюдая за кавалером, но тот ничего не спрашивал, и фон Виттернауф вновь заговорил:

– Место это пренеприятнейшее: бургомистр, умнейший и честный человек, не покладая рук его вычищает, воров там казнят каждую неделю, но они все равно стекаются туда отовсюду.

– Там ведь река Марта, – вспоминал Волков.

– Да, большая река, баржи, а севернее в нее впадает река Эрзе, а вдоль Марты идет дорога, да еще одна дорога идет с юго-востока, от Вильбурга, и эта дорога идет прямо в Хоккенхайм.

– Много купцов? – догадался кавалер.

– Десятки. Бургомистр говорил мне, что только барж у пристаней в день останавливается около десяти. А сколько мелких купчишек едет через город на север и на юг, одному Богу известно.

– Значит, и воров там хватает.

– Бургомистр уверял, что виселицы там не простаивают, а палачи зарабатывают больше кузнецов. И это еще не все, – барон остановился, чтобы отпить вина, – еще там уйма паломников, все приезжают посмотреть на святую.

– На мощи?

– Нет, не на мощи, – барон поморщился, – есть там какая-то старуха немая, чернь считает ее святой, хотя никто ее, конечно, не канонизировал. Бургомистр запретил ей принимать этих дураков и гонит их прочь, а они все равно едут. Хоть у дома ее постоять, помолиться.

– В общем, город многолюден, – резюмировал кавалер. – И я должен буду найти в нем вашего человека?

– Нет, думаю, нашего человека вы там не найдете, – невесело сказал фон Виттернауф. – Там купцы пропадают постоянно, принц Карл велел обер-прокурору и бургомистру устраивать розыски, и не раз, – последний такой был прошлым летом после того, как пропал купец с большой казной. Бургомистр просил роту пехоты у принца, своей стражи не хватало. Палачи и следователи работали неделю, много воров клеймили и рвали ноздри, двоим рубили руки, двоих колесовали и еще повесили дюжину, наверное, но ни купца, ни казну его не нашли. Купцы там испокон веков исчезают, а если не исчезают, то их там грабят – конечно, если без охраны они.

– Раз вашего человека искать нет резона, что ж мне там искать?

Вот тут и пришло время рассказать о том, что нужно было держать в тайне – это Волков понял по паузе, которую сделал барон, и по его долгому и внимательному взгляду, которым тот изучал Волкова. Затем барон опять заговорил:

– Якоб Ферье был нашим лучшим другом из тех, кто работал на той стороне реки.

Волков знал, что на той стороне Марты начиналось герцогство Эргундия, а дальше и вовсе земли подлого короля, с которым императоры вели войну уже двадцать лет; воевали они, правда, только на юге.

«Значит, Якоб Ферье был шпионом», – сделал вывод кавалер.

– Он переправился через Марту и остановился в трактире «Безногий пес». Оттуда написал мне письмо, в котором сообщил, что все, что нужно, у него. И как только он отдохнет и выспится, то поедет в Альк. Он собирался выехать через день. Больше я не получал от него писем.

– Нужно отыскать то, что у него было? Это ценная вещь? – спросил кавалер.

– Никому из воров они даром не нужны.

– Бумаги? – догадался Волков.

– Бумаги. – Фон Виттернауф глядел на него многозначительно.

– Никто не должен о них узнать?

– Никто не должен о них узнать. Иначе дому Ребенрее будет большой урон.

«Этот Якоб Ферье таскался где-то в землях подлого короля и вез оттуда бумаги, – размышлял кавалер, пока барон глядел на него и молчал. – Бумаги эти могут нанести вред дому Ребенрее, если о них кто-то узнает. И кто же этот «кто-то»? Ответ очевиден. Это император. И что тогда в бумагах? Тоже очевидно. Переписка курфюрста Ребенрее, принца Карла, с королем Оранции. Курфюрст и король вели переписку за спиной императора! – Кавалер поставил стакан на стол, стал растирать глаза ладонями, словно отгонял сон. – Господи, за каким дьяволом я сюда пришел? Нет уж, я не полезу в это дело за какие-то пятьдесят талеров, нужно вежливо сказать этому господину, что я занят и это дело не по мне. И уйти».

А барон словно мысли его прочел: он чуть наклонился над столом и, постукивая по нему пальцами в дорогих перстнях, заговорил:

– Друг мой, не забудьте, вы дали обещание хранить все в тайне.

– Да, но я не давал обещания лезть в это дело.

– Но вы, как мне кажется, уже догадались, о чем идет речь, так что вы уже влезли.

– Нет, нет, я ни о чем не догадался и еще никуда не влез. – Волков усмехнулся. – Завтра я уеду отсюда, и мы никогда с вами не увидимся. А о тайне можете не беспокоиться.

– Вы мне не поверите, – барон вдруг стал жесток, – но именно сохранение тайны меня и беспокоит. И вот что я скажу вам, кавалер: земля Ребенрее, на которой вы сейчас находитесь, может стать для вас не столь гостеприимной.

– Что ж, я уеду, раз земля Ребенрее будет ко мне неласкова.

– Нет, не уедете, – сказал барон насмешливо.

– Не уеду? – Кавалер стал наливаться знакомой ему упрямой решимостью. Он пристально глядел в глаза барона. – Кто ж меня остановит?

– Не нужно надувать щеки, кавалер, – сказал фон Виттернауф. – Оставьте это для заносчивых сопляков. Не я буду вас останавливать, а кое-кто посильнее.

– Да, и кто же это?

– Да вы сами, кавалер, – засмеялся фон Виттернауф, – ваша жадность или ваше честолюбие. Кто-то из них. Вы же жадный, кавалер, жадный.

– Не жаднее других, – бурчал Волков.

– Жаднее, много жаднее, я о вас поспрашивал и кое-что узнал. Вы из тех солдат, что скопили денег на старость, много знаете вы таких солдат? Нет! Все старые солдаты бедны как церковные мыши. За небольшие деньги вы взялись за страшное дело и сделали его, извели упырей. Пытали и жгли лютых ведьм, от вида которых другие теряли рассудок. А когда вам пообещали рыцарское достоинство, так вы в чумной город полезли. В чуму! Да еще, уж не знаю как, заставили или уговорили людей с вами пойти. Я сам не трус, бывал в битвах и сражениях, но в чуму я бы не сунулся даже за графскую корону. А вы полезли и за меньшее. Что это было: ваше честолюбие или вы там пограбить собирались, я не знаю, но вот предложить то, что вам нужно, то, что вы любите, я смогу.

– Деньги? – спросил кавалер.

– Нет, денег у герцога нет, – отвечал барон. – А вот земля у герцога есть.

– Земля? – Это меняло дело, Волков задумался. Теперь он уже не был так грозен и упрям. – Добрая земля никому, конечно, не помешала бы.

– Нет-нет, я не говорил про добрую землю с мужиками: земля, скорее всего, будет малолюдна и небогата, – остановил его размышления барон.

– Да, и зачем она тогда мне? – недоумевал Волков.

– Богатой вы свою землю сделаете сами, попозже, а вот приставку к вашему имени она вам даст сразу. Как вам, например: кавалер Иероним Фолькоф фон Клеве или кавалер Иероним Фолькоф фон Вюзбах? Или…

Это было странное чувство. А ведь кавалер и вправду задумался. Кому-то это показалось бы смешным, но имена мест из уст барона звучали для него как волшебная музыка. Он, если честно, еще получал удовольствие, когда его прилюдно величали божьим рыцарем, совсем не наскучило ему это. А тут еще и эта чудесная приставка «фон». Да, и вправду предложение барона оказалось заманчивым.

– Ко всему гарантирую вам в будущем расположение мое и канцлера земли Ребенрее, а может, и самого курфюрста. Он забудет, что вы убили нечестно его любимца Кранкля.

– Я убил его честно, – сказал Волков.

– Хорошо-хорошо, честно, – не стал спорить барон. – Поймите. Вы войдете в круг близких людей, что посвящены в тайны принца. А это ближний его круг. Об этом мечтают десятки рыцарей придворных.

– Так пусть эти десятки рыцарей и сделают дело, – продолжал сомневаться кавалер. – Зачем вам я?

– Эти десятки рыцарей могут легко зарезать кого-нибудь, встать во главе отряда или управлять крепостью, но для тонкой работы, для поиска и сыска, ни один из них не пригоден. А вы всегда справлялись с подобными заданиями. Найдите бумаги, и дом Ребенрее останется вам благодарен.

– А если их уже нет?

– Убедитесь, что их нет.

– Как их искать? Кто подтвердит, что их нет? Какие доказательства их отсутствия вы примете?

– Не знаю, не знаю, не знаю, – отвечал барон, жестом подзывая к себе слугу.

Тот уже был готов, подошел и положил на край стола рядом с Волковым большой кошелек.

– Это вам на расходы, пятьдесят талеров. Бумаги Якоб Ферье возил в плоской кожаной сумке, простой и старой, сильно потертой. Вряд ли она кого-то из воров соблазнила. Последнее письмо он написал, как я уже говорил, из таверны «Безногий пес».

– А если я не смогу найти бумаги? – Кавалер поднял со стола кошелек.

– Никто вас не упрекнет. Мне будет достаточно вашего слова, что вы сделали все, что могли. – Барон не настаивал, он уговаривал. – Я прошу вас помочь нам, вы окажете большую услугу дому Ребенрее.

– Значит, нужно найти эти бумаги или убедиться, что они уничтожены, и сделать это необходимо тихо.

– Об этих бумагах не должен знать никто, кроме вас. Никто.

– Хорошо, я попытаюсь, – сказал кавалер, пряча кошелек. – Не знаю, найду ли ваши бумаги, не знаю, смогу ли убедиться, что их нет; единственное, что я могу вам обещать, так это то, что дело сохраню в тайне и сделаю все, что в моих силах.

– Мне большего и не нужно. – Фон Виттернауф поднял руку, делая лакеям знак: – Давайте уже обед и вина еще несите.

Барон был сама обходительность, а обещания его крайне заманчивы. Уговаривать и убеждать он умел, не зря являлся дипломатом.

* * *

… Когда после отличного обеда с хорошим вином Волков спустился вниз, то нашел там за одним из столов всех своих людей. Кавалер остановился и стал задумчиво их рассматривать. Он размышлял о деле и думал, как объяснить своим людям задачу.

А Ёган, Сыч, Максимилиан и брат Ипполит молча ждали, пока он начнет. Ёган не выдержал взгляда господина и заговорил.

– Никак опять что-то удумывают, – озабоченно сказал слуга. – Опять дело какое замыслили.

– Откуда знаешь? – спросил его Сыч.

– Взгляд у них злой, когда они что-то придумывают.

– Да у него всегда взгляд злой, – заметил Фриц Ламме. – Я нашего рыцаря, почитай, и забыл, когда добрым видел.

Максимилиан и монах заулыбались. Но кавалер и не слушал их, он продолжал обдумывать что-то и наконец заговорил:

– Сыч, а как найти вещь, что воры украли, а вещь эта ворам не нужна?

– Так пойти по местам воровским да посулить за украденное серебра. Коли вещь никому не нужна, так и не продали они ее. Значит, вам ее принесут, а там уже можно будет и без денег отнять.

– Нет, – вслух размышлял Волков, – никто не должен знать, что вещь ищут.

– Ну, тогда пойти в то место, где воровство было, поспрошать людей местных, а после брать всех воров и как следует поговорить с ними.

– Говорю же тебе, нельзя, чтобы знал кто про розыск. А ты предлагаешь поспрошать людей да брать всех.

Фриц Ламме чесал горло небритое, смотрел в потолок, стал думать, а кавалер сел на лавку рядом с ним. Ждал. А Сыч все чесал горло и спрашивал:

– А у кого вещь-то уволокли?

– У купчишки одного, а купца, видно, убили. Вещь взяли, да деть ее никуда не могут, нам надобно найти ее.

– Ну, так давайте найдем тех, кто взял ее, – предложи Ёган и, сжав кулак, добавил: – И спросим с них. Авось скажут.

– Дурень, так речь о том и идет, чтобы найти их. А как? И так найти, чтобы тихо все было, – говорил Волков чуть раздраженно.

Ёган вздохнул, замолчал, а Сыч произнес:

– Есть один способ.

– Что за способ? – оживился Ёган. – Говори уж, не тяни.

– Да просто все. Раз купчишку убили и ограбили, так и поедем туда, где все это было, а один из нас будет вроде как купец. Станет пить, гулять, деньгами бахвалиться, воры авось и клюнут, а мы приметим их и тихонечко возьмем. А потом в укромном месте спросим про купчишку, что сгинул, авось разговорим их. Может, и узнаем про вещицу.

Сыч замолчал. Волков посидел, обдумывая его слова, а потом улыбнулся, схватил Фрица Ламме за шею крепко и стал трясти его, приговаривая:

– Давно тебя повесил бы, да полезен ты бываешь!

Все тоже радовались, а Сыч больше всех и стал просить:

– Раз полезен бываю, экселенц, так давайте пива выпьем, а то трактирщик нам более не отпускает.

– Заказывай, – согласился Волков. И приговаривал задумчиво: – Что ж, попробую быть купцом.

А монах сказал ему:

– Господин, вряд ли вас за купца кто примет.

– И то верно, – поддержал его Ёган, – какой из вас купец с такой-то рожей. Лицом. Вот за бандита вы бы сошли.

– Да, экселенц, купец из вас неважный, – согласился Сыч.

– А из тебя важный? – спросил чуть озадаченный кавалер.

– Не, я тоже никудышный купчина. А вот дурень наш деревенский будет в самый раз.

– Чего дурень-то? – завелся Ёган, сразу поняв, о ком идет речь.

– Вылитый мелкий купчишка-жулик, – продолжал Сыч. – Его чуть приодеть да кошель ему побольше повесить, в кошель меди накидать, а сверху серебра, для показа, и телегу ему с тюками дать – вылитый купец-прохиндей получится.

– Сам ты прохиндей, – говорил Ёган, но мысль о новой одежде и повышении статуса делала его речь не столь резкой, как обычно.

– Ну что ж, так и сделаем, – сказал кавалер, – пейте пиво, а потом идите, купите ему одежду, завтра выезжаем. Тут у нас дел больше нет.

* * *

… В городе, во всех храмах, с самого утра били колокола. Местные настоятели велели так провожать брата Иону. Его отпели за ночь, и на рассвете схоронили – народу было много, горожане пришли поглазеть, как хоронят страшного попа, того, что выносит приговоры. На кладбище ему нашли хорошее место, и, так как ветер нагнал тепла с юга, последний лед подтаял, грязи было по колено. Но, слава Богу, схоронили.

Волков попрощался с отцами-инквизиторами, и отец Иоганн, и отец Николас в ответ заверяли в любви и обещали хлопотать за него. А с солдатами он рассчитался еще вечером, велел им идти домой пешком, а коней и серебра, что причиталось Брюнхвальду, не дал. Наказал ему продать лошадей и седла, которые теперь стали не нужны, и с них взять свою долю, а все, что сверху, привезти ему. Он по секрету сообщил ротмистру, куда направляется. А ехали он в Хоккенхайм по какому-то делу, о котором кавалер ротмистру не сказал. Карл обещал быть там, как только дела позволят.

Глава 11

Ёган был горд своей ролью. Ему купили новые, хорошие башмаки и одежду, а еще берет. Мужику – берет! От этого слуга и вовсе счастлив был. Еще потратились на десяток мешков с бобами и чечевицей, чтобы пустым не ехал. Теперь Ёган гордо восседал на мешках в телеге, да еще покрикивал на мужиков, что мешали ему ехать.

Волков, Сыч, Максимилиан верхом и брат Ипполит в телеге отстали на половину мили. Как бы не с ним, но из виду его не выпуская. А кавалер еще вез письмо от барона фон Виттернауфа к бургомистру Хоккенхайма фон Гевену.

От Алька в Хоккенхайм вели две дороги. Одна на север до Фёренбурга, а от него на запад – длинная. Вторая короче, просто на северо-запад через Вильбург. В Вильбург кавалеру ехать не хотелось, там он мог встретить епископа, который, по слухам, был на него зол и грозил карой. Но в Фёренбурге его и вовсе обещали колесовать: голова магистрата или бургомистр – Волков точно не знал, кто из них, – сам приезжал в Ланн и просил его выдачи и возврата драгоценной раки. Так что лучше уж Вильбург.

Через него и поехали, и проехали его благополучно, а через четыре дня, к вечеру, почувствовали запах реки и увидали на западе большой город. Без стен и башен, но с хорошими домами и крепкими фермами вдоль дороги. Такими крепкими, словно тут никогда не было войны и их никто не грабил. Лошади и коровы паслись сами, без пастухов. Странно это было, ведь барон рассказывал, что город облюбовали воровские банды и что палачи зарабатывают тут больше кузнецов.

– Богато живут, – говорил Сыч, оглядывая местность.

Ему никто не ответил. Волков смотрел, как телега с Ёганом уже въезжала в город. Слуга направлялся в трактир «Безногий пес», так было уговорено. Туда же поедет и брат Ипполит, чтобы Ёган не остался без присмотра. Но они станут делать вид, что незнакомы. А Волков, Сыч и Максимилиан найдут себе другое пристанище, тихое и без лишних глаз, где можно неспеша потолковать с непонятливым человеком и поспрашивать у него, что да как.

Чем ближе город, тем больше на дороге возов и телег, а в самом городе и вовсе не протолкнуться. Кто-то едет к пристаням на реке, кто-то от них. А другие и по большой дороге, что идет вдоль воды. И повсюду: и у реки, и у дороги – склады, склады, склады. И трактиры. Трактиры, постоялые дворы, таверны, харчевни с комнатами для тех, у кого есть деньга, и лавками для тех, у кого денег мало. И с конюшнями, и с местами для телег. В городе все для гостей. Много кузниц, а у реки немало лодочных мастерских. Ёган, изображая из себя купчишку, спрашивал местных, и те указали ему трактир, что звался «Безногий пес». Монах просто ехал за ним да волновался, как бы в толчее городской не потерять наблюдаемого из виду, а уж за ними следовали Волков и Сыч с Максимилианом. Они были верхом, все видели и проводили Ёгана и монаха до самого въезда на двор трактира, после чего сами поехали на север искать тихое место, и пока город не закончился, так его и не нашли. А вот уже за городом, у реки, стоял на отшибе большой двор с раскрытыми воротами, у которых их встретил крепкий мужик в простой одежде и старой несуразной шапке – хоть и неказист был, но вел себя по-хозяйски, на проезжающих смотрел с достоинством. Сыч предложил:

– Поговорю с ним, сколько денег посулить?

– Много не обещай, – говорил кавалер, заглядывая в ворота.

Во дворе лежали хорошие бревна, аккуратно сложенные. Доски, брус и лодки, совсем свежие, еще не смоленые.

Сыч долго вел переговоры, а вернувшись, сказал разочарованно:

– Дурень он, говорит, что постояльцы ему не нужны. И денег не хочет брать, якобы руками зарабатывает достаточно. А больше ему не требуется.

Волков видел через забор большие сараи и понимал, что именно такое место ему нужно. Он слез с коня, рассуждая, что мужик заносчив и говорить с ним с коня – выказывать свое высокомерие, а тут нужно было польстить лодочнику.

– Добрый день тебе, – начал он беседу, подходя к мужику.

– И вам, господин, – с уважением отвечал хозяин.

– Меня зовут Фолькоф, я рыцарь божий, здесь по делу вашего герцога.

– Пусть длятся дни принца Карла, – сказал мужик. – А меня зовут Клаус Венкшоффер, я лодочный мастер.

– Мне необходимо место, и твой дом мне подходит, – он достал три талера из кошелька и протянул их мужику, – всего на неделю или две, со мной будут люди, но нам подойдет и сарай.

– А что ж за дело у вас, господин? – спрашивал мастер, но деньги не брал.

– Волноваться тебе не о чем, мы не разбойники и не воры.

– По вам видно, что вы не вор, не чета вашему человеку, который первым подходил, – согласился Клаус. – Значит, дело герцога? А что ж за дело?

– Дело такое, что знать никому о нем не нужно. – Волков так и держал деньги перед ним.

– Ну что ж, – мужик глянул на Максимилиана и Сыча, – раз вы люди принца, отказать я не могу, – он взял деньги из руки кавалера, – это за неделю: не то чтобы денег у меня не было, я беру потому, как порядок должен быть во всем.

– Мне нужен сарай, в который никто нос не сунет, – говорил Волков, а сам проклинал себя, думая, что следовало дать два талера.

– А никто и не будет. Один из моих работников уехал к родственникам, а второй вчера руку повредил. Мы тут с моей старухой вдвоем. Дочь к нам по субботам приходит, а сыны так и вовсе редко.

– Пойдем, покажешь сарай.

– У меня есть пустой один, я там доски хранил. Крепкий сарай.

Они пошли пешком в глубь огромного двора мимо недоделанных баркасов и лодок, Максимилиан поехал за ними, вел в поводу коней, а Сыч вошел во двор последним и закрыл ворота. Он уже чувствовал себя как дома.

* * *

Волкову Ёган-купец не нравился, уж больно разухабистый он получался, нарочитость так и лезла из этого крестьянина. Все было ненатурально в нем: и оскорбительная манера звать разносчика, и кидание денег на стол, но ничего посоветовать ему кавалер не мог. Они только наблюдали за ним с Сычом, а Сыч так и вовсе бранил Ёгана. Тот за столом сидел с местной шлюшкой, бабенка уже успела прилипнуть к нему. Грудастая, не худая, не бог весть что, но аппетитная. Совсем не старая. Волосы чесаны, сама и платье чистые. Девка клянчила пиво – Ёган ей его покупал, ластилась к нему и просила есть – и в этом не получала отказа. Но заметил Сыч, что было удивительно: в битком набитом зале не осталось стола, чтобы за ним имелась хоть пара свободных мест, а Ёган с девицей сидели за большим столом вдвоем, длинная лавка с другой стороны так вовсе пустовала.

– Гляньте, экселенц, и не садится к ним никто, – тихо говорил Фриц Ламме.

– Ну, мало ли… Может, никто не хочет мешать людям, вон как у них все ладится, – отвечал Волков, глядя, как Ёган своей мужицкой здоровенной пятерней лезет девке в лиф платья, а та, озорно повизгивая, выпрямляет спину и оттягивает край одежды, чтобы купеческой руке было удобнее.

– Нет, экселенц, она его опоит. Зелья плеснет ему и обворует.

– Думаешь? А может, просто девка деньгу свою зарабатывает?

– Ну, посидим, посмотрим, – не верил Сыч.

– А где брат Ипполит? – спросил кавалер.

– Да вон он, в углу сидит, – Сыч смеялся, – не любит наш монах кабаки, я это еще в Рютте понял.

Волков глянул в угол: там, на самом краю, у стены ютился брат Ипполит, и только кружка и локоть монаха были на столе – всю остальную лавку и стол занимали разные люди, приличные и не очень. Они выпивали, ели, беседовали, а молодой монах сидел молча со скорбным видом, вздыхал да поглядывал то на Ёгана с девкой, то на кавалера с Сычом.

Тут пришли два новых посетителя, подошли было к столу, где развалился липовый купец и его бабенка, постояли малость, глянули на девку, а та на них, да так, что пошли они подобру-поздорову искать другие места, хотя Ёган с пьяной купеческой бесшабашностью и звал их сесть.

– Нет, экселенц, непростая это баба, биться об заклад готов, непростая, – говорил Фриц Ламме. – Не хочет она, чтобы за стол с ними кто садился. Видать, боится, что увидят чего лишнего.

Теперь и Волкову так казалось. Он не ответил, только заказал еду, продолжал пить пиво, слушать разговоры соседей и наблюдать за Ёганом. На улице тем временем уже стемнело. Людишек еще прибавилось. Шум, смех, чад. А народ в кабак набрался обычный: приказчики, купчишки да бюргеры. Ни бедные, ни богатые. Опасных людей кавалер не приметил. Пожалуй, он один здесь был с мечом.

Пришел музыкант, стал играть на виоле. В кабаке народ опьянел, голоса звучали громче, смех чаще. То и дело взрывы хохота, даже за их собственным столом пьяная толкотня. Песни. Сесть совсем было негде, кроме стола, за которым расположился их купец Ёган.

Сыча и Волкова это больше не удивляло. Когда им стали носить еду, Ёган оказался уже изрядно пьян. Он опрокинул кружку, смеялся, громко говорил, лапал шлюху, а та в свою очередь то и дело укладывала голову ему на плечо, а руку на его промежность, и шептала ему что-то, шептала. А когда Ёган пытался ее поцеловать в губы – не давалась. Смеялась.

– Налакался, крестьянская душа, – ухмылялся Сыч, принимаясь за жареную колбасу, – пьян, собака, уже. Нет, экселенц, непростая эта бабенка.

– Ты знаешь что, – говорил кавалер, поглядывая на Ёгана и шлюху, – иди-ка наверх: кажется, она его уже в покои тащит.

Повторять Фрицу Ламме не нужно.

– Эх, – с болью в сердце произнес он, глядя на колбасу, и встал, – и верно, а то она дверь запрет и потом даже не узнаем, в каких они покоях будут.

– Ты не дай ей дверь запереть, – наказывал кавалер. – Войдем за ней сразу, там и поговорим тихонечко.

– А если упрямиться начнет? – спросил Сыч.

– Купим вина, напоим ее прямо там да пьяную выведем, к лодочнику отвезем в сарай, и там ты с ней уже потолкуешь обстоятельно.

– Умно, – Сыч пошел к лестнице, что вела наверх, к покоям.

И вовремя. Как только Фриц Ламме дошел до лестницы, шлюха, что сидела с Ёганом, позвала разносчика для расчета.

Сколько денег потребовали, кавалер не знал, но был уверен, что дурак Ёган переплатил – он просто сунул руку в кошель и кинул на стол пригоршню денег, в основном медь, но и серебро мелкое блеснуло. Судя по тому, как шлюха смотрела на деньги, и по тому, как кланялся разносчик, Ёган дал много лишнего. А потом этот дурень заорал похабную песню и стал выбираться из-за стола, а бабенка тащила его за руку к лестнице.

Волков откусил колбасы, хлебнул пива, дождался, пока парочка начнет подниматься наверх в покои, затем сделал знак монаху: сиди и жди. И сам встал из-за стола.

В коридоре, наверху, горел всего один светильник, и кавалер едва различал парочку впереди себя, а Сыча так и вовсе не видел. Бабенка уже почти тащила Ёгана – сам он едва переставлял ноги и хихикал дурнем. Она остановилась, одной рукой придерживая купца Ёгана, а другой толкнула дверь напротив, и они ввалились с шумом в комнату. Девка ругала пьяного и с трудом доволокла его до кровати. Вернулась к двери, чтобы запереть ее, да не успела.

– Постой, красавица, не спеши, – Сыч входил в комнату, держа светильник.

– Куда? – взвизгнула девка. – Не это твои покои. Сейчас людей кликну, куда прешь?

А Сыч без долгих любезностей дал ей кулаком снизу в брюхо, отчего она на пол повалилась, охнула и замолкла сразу. Стояла на карачках, вздохнуть не могла.

Волков тоже вошел, дверь прикрыл за собой, засов не трогал и стал там, на косяк оперевшись плечом. Покои были небогатые: кровать, комод и пара подсвечников.

Ёган в беспамятстве валялся на кровати, ноги на полу, лицом в перину. Баба приходила в себя после удара Сыча.

Кавалер хотел начать спрашивать, но он хорошо знал Фрица Ламме, и раз тот молчит, значит, и ему лезть вперед не нужно. А Сыч тем временем зажег все свечи, отчего в комнате стало светлее, затем он перевернул Ёгана и своим ножом срезал у него кошелек. Улыбаясь, подбросил добычу на руке:

– А неплохо.

– Это мое, – зло проговорила девка, все еще не отойдя от полученного удара и стоя на четвереньках. – Мой кошель!

Фриц Ламме толкнул ее в бок сапогом, несильно, чтобы она перевернулась к нему лицом. Засмеялся и спросил, потряхивая у нее перед носом деньгами:

– С чего бы так?

Тут девка неожиданно быстро вскочила, вцепилась в кошелек:

– Я торгаша выгуливала, мой кошель, а не отдадите, так я Гансу Хигелю скажу, пожалеете. Гансу Спесивому, – уточнила она.

– Да? И что ты скажешь? – говорил Сыч, все еще усмехаясь. – Это мы монеты у купчишки сняли, а ты так, шалава приблудная. Клеилась к нему, да не срослось у тебя.

– Я с Гансом работаю, тут он сейчас, позову, и он вам покажет, как его деньгу брать! – свирепела бабенка. – Думаете…

И тут она в первый раз глянула на кавалера, осеклась, словно рот ей кто ладонью накрыл. Лицо ее вытянулось. А ведь Волков ни слова ей не сказал, молча стоял, но она вдруг заговорила, сменив тон:

– Добрые господа, дозвольте мне уйти.

– А как же Ганс, ты его, кажется, Спесивым звала? – спросил кавалер. – А кошель купчишки забрать уже не хочешь?

– Какой еще кошель, добрый господин, – ласково отвечала девка, – я за ночь всего тридцать крейцеров беру, а за раз, по-быстрому, так и вовсе десять. Ежели вы, господа, хотите, так я вам без денег дам, прямо тут.

Для убедительности она подобрала юбки до колен.

– Эх, экселенц, вы своим видом всю затею мне попортили, – расстраивался Сыч. Он поглядел на шлюху: – Ганс твой где, курица? Ну, говори.

– Да какой Ганс, господа добрые, брехала я, испугалась, думала, воры вы. Вот и решила припугнуть, – лепетала девка.

– А купчишку-то чем опоила? – продолжал Сыч.

– Ничем я его не поила. Сам напился, – твердо говорила шлюха.

– Сам? – Сыч засмеялся. – Я весь вечер за ним считал, он три кружки пива выпил. Такому кабану три кружки – только в нужник сходить, его и шесть не свалят. А тут глянь-ка, он без памяти валяется.

– Не поила я его, – продолжала отпираться девка.

– Не поила? Ну, значит, кабатчик ему в пиво зелья плеснул или разносчик, – предположил кавалер с ехидством.

– И их спросим, – пообещал Сыч, – но сначала тебя осмотрим, вдруг какую склянку найдем.

Девка молчала, смотрела то на Сыча, то на кавалера, что загораживал ей дверь. Раздувала ноздри и молчала, только глубокие вдохи делала.

– Ну, – продолжал Сыч, – сама все покажешь или тебя обыскать? Но смотри, обыскивать буду неласково. Во все дыры загляну.

Девка все продолжала дышать молча, и лицо ее с каждым вздохом становилось все темнее, а глаза… Белки глаз ее стали вдруг краснеть, словно от натуги кровью наливались.

Сыч, словно не замечая всего этого, взял было ее за руку, но она легко вырвалась и разодрала ему кожу, словно когтями кот.

– Ишь ты, зараза, – выругался Фриц Ламме, разглядывая царапины, – ну уж теперь-то держись.

А шлюха вдруг легко отпрыгнула от него на шаг, совсем почернела лицом, выставила руки и скрючила пальцы. Глаза алые, безумные. Раскрыла рот – все зубы целые – так широко, как люди не раскрывают, зашипела, словно кошка, из нутра, из легких, громко и страшно, и кинулась к двери.

– Господи, – воскликнул Сыч, шарахаясь от нее, – экселенц, то ведьма.

А кавалер не шевельнулся, как стоял у двери, так и остался стоять, только руку вперед выставил здоровую, баба на нее горлом и налетела. А он только пальцы сжал крепко. Она продолжала шипеть, вцепилась в рукав его стеганки ногтями, да нет! Когтями! На пальцах ее были кошачьи когти вместо человеческих ногтей. Пыталась драть рукав, да куда там, он толст, от меча защитить может, не то что от когтей. А Волков только глядел ей в страшные глаза и улыбался.

И иссякла она, устала, отшатнулась, вырвалась из его пальцев, отступила и стояла, терла горло свое, смотрела на него с ненавистью исподлобья. Тут Сыч пришел в себя, скалился довольно:

– Что? Утерлась? То-то! Экселенц и пострашнее ведьм успокаивал.

– Что вам от меня нужно? – прошипела баба, переводя дыхание и растирая горло.

– Поговорить, – спокойно отвечал кавалер. – Мы поспрошаем, ты отвечаешь.

– И врать даже не думай, – добавил Сыч, – ты ведь с первого взгляда поняла, с кем дело имеешь.

– А если говорить стану, что со мной делать будете? – спрашивала девка, вроде как успокаиваясь и понимая, что рассказывать придется.

– Будешь говорить – отпущу, – пообещал Волков. – А нет, так в трибунал отправлю.

– А не врете? Точно отпустите? – все терла горло баба.

Волков не счел нужным отвечать, за него молвил Сыч:

– Дура, господин рыцарь божий не врет никогда, раз сказал – отпустит, значит, отпустит.

– А что знать хотите?

– Все хотим. Как тут вы живете, кто у вас верховодит, куда купчишки деваются. Ты ведь все знаешь, вот и нам расскажи, – голос Сыча звучал ласково. – А расскажешь все честно, без утайки, так отпустим. Губить не будем. – Тут он изменил тон и сказал сурово: – А врать надумаешь, так с отцами святыми познакомишься, им свои фокусы кошачьи покажешь, они большие охотники такое смотреть.

– Хорошо, согласна я, только вы уж потом меня не обманите, отпустите, иначе грех вам будет. – Бабенка вдруг задрала верхнюю юбку, приговаривая: – Вот что вам видеть надобно.

Она из кармана на нижней юбке достала мешочек, с виду как маленький кошелек. Кавалер даже думал, что деньги там, вдруг откупиться хочет. Но из мешочка на ладонь она высыпала черный, вернее, темно-серый порошок, подошла с ладонью этой ближе, протянула им, словно показать его хотела. Кавалер и Сыч молча смотрели на нее, ждали. А она вдруг опять потемнела лицом, набрала воздуха и дунула себе на ладонь, да так, что весь этот порошок сразу сдула, и полетел он облаком им в лица, прямо в глаза.

– Ах, тварь ты такая, ведьма, – орал Фриц Ламме, отворачивая лицо. – В инквизицию тебя, на дыбу, на дыбу, падаль ты придорожная.

А Волков ничего не орал, ему словно выжгло глаза – как если бы зажмурился и темно стало. Но даже теперь он от двери не отошел, а по привычке потянул меч из ножен. Хоть не видел сейчас ничего, хоть и тер глаза левой рукой, но выпускать ведьму из комнаты живой он не собирался.

– Прекрати голосить, – сухо сказал он Сычу, – не слышу ее из-за тебя.

Кавалер продолжал подпирать дверь. Ему требовалось только услышать ее, только услышать. Меч у него был острее бритвы; хоть и говорили его старые друзья, что не надо так меч точить, только испортишь его этим, но он никогда их не слушал. И теперь он знал: ему только попасть нужно, и тварь не уйдет. Сыч затих. В комнате стало тихо-тихо.

И тут заорала ведьма звонко:

– Сюда, входите уже, пора!

И сразу же в дверь ударили, да с такой силой, что кавалер не удержался на ногах, упал, но меча не выронил. Хоть и слеп еще был, но тут же вскочил и пару раз махнул им на уровне живота и колен, туда-сюда, никого не зацепил. А в комнату ввалились мужи, топали громко сапожищами, рядом совсем. Волков махал мечом на звук, да все впустую. Отступал, спиной стену нашел, к ней прислонился, меч вперед выставил и слушал. А слушать было что, там били Сыча, и, видно, ведьма в том участвовала, потому что Фриц Ламме орал:

– Уйди паскуда, уйди, уже когти я тебе обломаю. Ай, дьявол, экселенц, бьют меня! Бьют сильно.

Волков слышал грохот от падения, приглушенную брань мужскую и снова голос Сыча:

– Экселенц, кошель забрали, отняли деньги!

Потом удар, и он смолк, а затем негромкий голос ведьмы:

– Этого бросьте, того убить лучше бы, злой он.

Это было про него.

Ей в ответ буркнули что-то неразборчиво, и кавалер услышал, как кто-то идет к нему, стараясь не шуметь. Не стал ждать, смысла не было – хоть и горели глаза его огнем, но он знал, куда бить. Шаг от стены, выпад: сверху, справа – вниз, влево. Пустота. Еще быстрей, шаг вперед, выпад: сверху, слева – вниз, вправо. И… попал, очень хорошо попал, так что брызги на лицо, липкие, горячие – кровь. Вой чей-то, матерщина, грохот. Кто-то стонет на полу, хрипит.

Два шага назад, нашел стену, стал к ней спиной, меч вперед.

– Говорила же вам, говорила, злой он, – орет ведьма, – убейте его.

Волков слушает, а в комнате все шевелятся, но не топают сапогами. Люди что-то делают, готовятся его убивать, но без слов – в покоях тихо, только корчится кто-то на полу, стонет тяжело, подскуливает противно. Волков хоть и слеп, и глаза горят, а усмехается. Рад, что хоть одного разрезал.

– Скалится он, пес, – визжит баба, – делайте уже, делайте!

А ему лишь ждать осталось, слушать и ждать. Но он так ничего и не услышал. Прилетело что-то или подошел к нему кто, кавалер не понял, но ударило его по голове словно доской какой или лавкой, в правую часть лба, да так, что ноги у него подкосились. Тут же кто-то врезал по руке с мечом. Не удержал он оружие, выронил, а сам завалился на стену, стал сползать по ней.

Опять его пытались бить, но почти не попадали, колья все об стену стучали. Кто-то навалился, схватил крепко, воняя по-мужски, и прижал, а справа ударил ему в левый бок нож – да, видно, дурень был, в бригантину бил, а та выдержала. Зато у бившего рука по ножу скользнула, сам себе ее и располосовал, завыл, нож выронил. Звякнуло железо. А тот, кто схватил его, сопел, старался, в горло рыцарю метил, да Волков по стене сползал вниз, а руки тянул вверх, голову прикрыть, и мешал убийце – тот и попадал ему раз за разом то по голове, то по плечу, то по руке. Никак толком достать не мог. А к Волкову тем временем и разум вернулся, вспомнил он себя, потащил из сапога стилет свой. И, пытаясь закрыться левой рукой от ударов, сам ударил снизу вверх, и не попасть не мог. Может, и не сильно, неглубоко, но стилет вошел в мясо, чужая кровь потекла сверху ему на правую руку. Человек зарычал и отпрыгнул. А кавалер хоть все еще слеп был, но уже хоть дышать мог, а то задыхался в объятиях этого мужика. Выставил стилет вперед, стал левой рукой шарить по полу, меч искать.

– Убейте вы его, – шипела озверевшая баба, – шваль, олухи, слепого убить не можете, что ли?

– Сама иди и убей, – зло отвечал ей грубый мужской голос. – Гавкаешь, сука, только под руку.

– Уходить нужно, – говорил другой.

– Убейте его, ублюдки, – не успокаивалась ведьма. – Не убьете его – пожалеете, – орала баба. – Пожалеете. Все пожалеете.

– Кровь у меня идет, – отвечал ей мужик.

– Уходим, все, – закончил дело повелительный грубый голос.

Загремели шаги к выходу, ведьма все материла мужиков, но уходила тоже, кого-то потащили прочь из комнаты.

А Волков все не мог найти меча на полу. Боялся, что не ушли, врут, что сейчас вернутся и снова ударят по голове, и тогда добьют точно. Но в коридоре уже шумели другие люди, кто-то звал хозяина. Кавалер не опускал стилет, пока не услышал знакомый голос:

– Боже мой! Господин, вы ранены. А Сыч? Что с Сычом?

– Максимилиан? Ты?

– Да, господин. У вас кровь на лице.

– Я ничего не вижу, – пробормотал Волков.

– Да, господин, я сейчас позову монаха.

– Меч! – потребовал он.

– Что?

– Где мой меч? Смотри на полу, я уронил меч.

Шло время. Оруженосец что-то делал, но Волков ждать не мог. Хоть резь в глазах и проходила, но голова трещала изрядно и тошнило его сильно. Он поднялся, не пряча стилета, и стоял, держась за стену:

– Ну? Нашел меч? Где ты там?

– Нет, господин, не нашел, его тут нет.

– Твари, – он помолчал, пережидая приступ тошноты. – Твари, они забрали мой меч. Посмотри, что с Сычом?

– Господин, он, кажется, жив! – обрадованно сказал молодой человек.

– Мама моя, – услыхал кавалер характерный говор Фрица Ламме. – Святые угодники, они что, меня убили?

– Нет, – отвечал Максимилиан, – башку тебе разбили, но крови не так много, как у господина.

– Они ушли?

– Сбежали, но вы одного убили.

Волков их почти не слышал, пол раскачивался под ним, а рука стала настолько слаба, что маленький и легкий стилет удержать не смогла. Он выпал, звякнув об пол.

– Брат Ипполит, – кричал Максимилиан надрывно, – брат Ипполит, сюда беги скорее.

– Что? Тут я, – отвечал ему монах.

Еще какие-то люди что-то говорили, но совсем издалека, из темноты. Их слов кавалер уже разобрать не мог.

Глава 12

Он и позабыл, что совсем недавно был слеп, открыл глаза, и словно песка в них с размаху кинули. Зажмурился, привыкая. Снова открыл. И желтыми пятнышками из темноты – они. Волков лежал в телеге, тепло укрытый, и смотрел на небо в звездах. Глаза слезились, и разглядеть эту пыль на небе он не мог, но он знал, что это звезды. Голова болела, его тошнило, но не сильно. За правым ухом что-то дергало и саднило, и вся одежда под бригантиной была липкой. Стеганка, пропитавшись кровью, пристала к коже там, где рубахи нет. Старое, забытое уже чувство.

Монах и Максимилиан разговаривали, искали двор лодочника, да в темноте найти не могли. Сыч тоже принимал участие в разговоре, направлял их, но больше ныл и бранился их бестолковости. Боялся, что слепым останется, донимал монаха разговорами о лечебных глазных мазях. Волков подумал сказать ему, что уже видит немного, но не смог. Вернее, говорить не хотелось совсем, как-то тяжко было и за ухом саднило, а вот лоб почти не болел.

Нашли наконец лодочный двор, цепной пес разбудил хозяина.

Тот малость испугался, увидав телегу с ранеными людьми, но потом вместе со своей бабой стал помогать. Принесли тряпок чистых и со всего дома светильники, грели воду, помогали вытаскивать Сыча и кавалера из телеги. Косились на Ёгана. Думали, что мертвец, пока тот не стал буровить что-то в пьяном сне.

А Сыч ныл и причитал, молил Бога, чтобы зрение вернул, пока монах не одернул его:

– Хватит, господин уже прозрел.

– Экселенц, вы правда видите? – с надеждой спрашивал Фриц Ламме.

– Вижу, – сипел кавалер, усаживаясь на табурет.

– Хорошо видите? – не отставал Сыч.

– Оставь господина, – строго сказал брат Ипполит, – он изранен, ему сейчас не до разговоров. Прозрел он, и ты прозреешь.

Монах осветил лицо Волкова, заглянул в глаза и ужаснулся:

– Господи, сохрани, Пречистая Дева.

– Что? – спросил кавалер.

– Красные целиком глаза, белого нету, ни одной кровяной жилы целой нет. Я для вас с Сычом мазь и капли сделаю.

– Когда? – тут же поинтересовался палач.

Но монах его проигнорировал, он осматривал голову кавалера.

– Лоб шить придется? – спросил Волков.

Жена лодочника, опрятная, спокойная баба, теплой водой и тряпкой смывала засохшую кровь с лица и шеи кавалера.

– Лоб пустое, – монах оглядывал его со всех сторон, – он у вас крепкий, два стежка, и все, а вот голову придется шить как следует, у вас ее до черепа разрезали за ухом, от макушки и до шеи.

Теперь кавалер понял, откуда у него столько липкой крови за шиворотом.

Видно, достал один из ударов ножа, что сыпались на него сверху.

– И руки тоже зашивать надобно, – продолжал брат Ипполит. – Тут стежок и тут стежок, все латать придется. И на правой руке, вот тут, надобно. А эти порезы просто смажем.

– Экселенц, как же вас там кромсали-то? – спрашивал Сыч. – Как вас не убили?

Волков этого не знал и ответить не мог, не до похвальбы ему было сейчас. Плохо ему было. Но за него ответил Максимилиан:

– Господин одного из них убил, располосовал от плеча до пуза, а еще и ранил кого-то. Я когда к покоям шел, вся лестница в крови была. И коридор.

– Ишь ты, а я и не помню ничего, – говорил Сыч. – Ведьма нам в глаза порошок дунула, а потом люди пришли, ударили, и все.

– Ведьма? – спросил Максимилиан. – Что за ведьма?

– Так, тихо вы, мешаете мне, – оборвал разговор монах. – Максимилиан, держи светильник вот здесь, чтобы рану видно было. Господин, сейчас я буду волосы вам выбривать за ухом – наверное, больно будет, вы уж крепитесь.

Жена лодочника, он сам и Максимилиан держали светильники, напряженно молчали, Сыч вздыхал, где-то недалеко храпел Ёган, а кавалер с трудом дал согласие:

– Давай, брей. Мне не впервой.

Брат Ипполит приступил.

* * *

Зелье, что дал ему монах, было не снотворным, а черт знает чем. Выпил его кавалер на ночь и не уснул, а перестал существовать. Ни боли не чувствовал, ни снов не видел, не слышал ничего.

Только уже за полдень открыл он глаза, как из омута вынырнул.

В сарае холодно – хоть укрыт Волков был изрядно, а все равно холод его доставал. Полежал немного, прислушиваясь к себе, боли особо нигде не почувствовал. Саднила рана за ухом, да рука правая малость побаливала. Ничего особенного. Позвал хрипло:

– Есть кто?

Тут же вылез снизу Сыч, заглянул к нему в телегу:

– Очнулись, экселенц? Хорошо. А то лежите словно покойник, не дышите даже. Я уж вас и позову, и пошумлю, а вам все ничего.

Волков с ужасом глядел на Фрица Ламме, вернее – на его глаза. Те впрямь были ужасны: без белков, зрачок словно в крови плавал, а по краям и на ресницах каплями желтело что-то – то ли гной, то ли еще дрянь какая.

– У меня что, такие же глаза, как у тебя? – спросил кавалер.

– Красные, экселенц, у вас глаза, но, видать, не такие, как у меня, я-то ближе к этой твари стоял, мне оно, конечно, больше зелья досталось.

– А желтое на глазах что?

– А, ну то монах мазь сделал, сказал мазать, я и вам помажу.

Сыч буквально нависал над Волковым, и тот сказал:

– Уйди, смотреть на тебя страшно.

– Да уж, красоты во мне мало, – Фриц Ламме даже улыбнулся. – Зато живы, экселенц.

– Помоги подняться.

– Давайте.

Кавалер стал вылезать из телеги, Сыч ему помогал. Тут сразу и рука правая заныла. Волков глянул на нее. Глубокий порез возле мизинца. Монах сшил его одним стежком, но рана покраснела, а рука чуть припухла. То было нехорошо. А еще, как он встал, голова заболела как-то сразу.

– Где монах? – спросил кавалер.

– На рынок с Ёганом поехали травы покупать. Он сказал, что вас мутить станет и голова будет болеть. Лекарства вам потребуются.

Мутить Волкова не мутило, и хотя ему не хотелось есть, он произнес:

– Еда есть?

После любого ранения нужно есть. Это он твердо усвоил много лет назад.

– Есть, экселенц. Баба лодочника нам всем еды наготовила. Добрая еда. Бесплатно, – сообщил Фриц Ламме.

– Бесплатно, – буркнул Волков. – Вчера ему три талера дали, уж конечно, может накормить бесплатно.

Ему было отвратительно ощущать на себе холодную бригантину и пропитанную липкой кровью одежду под ней.

– Ёгана нет, принеси воды, помоги снять доспех и одежду найди мне чистую.

– Экселенц, так нет нужды тут вам ждать, лодочник нас в дом позвал, там и вода есть, и еда. И одежу сыщем. Пойдемте. А баба у него добрая. Курицу вам зажарила с чесноком, никому не дала, вам берегла.

* * *

Сначала жаренная с чесноком курица вставала в горле, но потом аппетит пришел, и пиво пошло как положено. И не мутило Волкова, и боль в голове не мешала есть. Сыч только мешал, сидел и таращился на него. Вот Максимилиан устроился чуть поодаль, но в тарелку не заглядывал, только слушал внимательно. А может, Сыч курицу хотел? Но Волков ему не предложил – нечего поваживать. А как аппетит пришел, так и про дела кавалер вспомнил:

– Они меч мой забрали, – говорил он, отрывая от курицы длинные ломти белого мяса.

– Сволочи, чего тут сказать.

– Скажи, как найти его. Он денег больших стоит, с ножнами монет на сто потянет.

– Сто монет? – Сыч удивился. – А чего ж вы такую вещь дорогую с собой таскали?

– Дурак, – только и мог ответить на это Волков.

Больше и не нашелся что сказать, потому как Сыч был прав. Сам уже не раз думал меч продать, да глупая спесь не позволяла. Все оттягивал. Нравилось ему видеть, как разные люди смотрят на позолоченный эфес и искусную работу.

– Меч надо найти. Думай.

– А думать тут чего, хозяина трактира брать и толковать с ним. Пусть говорит, где банду этого Ганса Хигеля сыскать. А как найдем самого Ганса, так и ведьму отыщем, и меч, и узнаем то, что вам надобно, о купчишке вашем пропавшем. Мы с самого начала все угадали, Ёгана им подсунули красиво, вот только взять их не смогли. Кто ж знал, что бабища – ведьма. Ну да ничего, сыщем их, сволочей.

– Легко у тебя все. – Волков пододвинул Сычу тарелку с остатками курицы, а сам взялся за пиво.

– Нет, экселенц, нелегко. – Фриц Ламме радостно потянул к себе тарелку. Все, что осталось от курицы, разорвал на две части, одну предложил Максимилиану и жадно начал есть свою. – Боюсь, уйдут они.

– Могут уйти?

– Если умные – уйдут, я бы ушел; а нет, значит, обязательно сыщем их. Для начала кабатчика возьмем, и все прояснится. Сегодня брать нужно. Ежели у вас силы еще нет, я сам возьму, с Ёганом.

– Думаешь, кабатчик с ними заодно?

– Экселенц, – говорил Сыч, обгрызая куриную кость, – ежели в кабаке банда орудует, завсегда хозяин с ними. По-другому не бывает. Ну так что, взять мне хозяина?

– Вместе возьмем. Ёгана с монахом дождемся и поедем. Ты пока помыться мне помоги.

– Эх, вкусна курица, – говорил Сыч, выгрызая последние кусочки мяса, – конечно, помогу, экселенц. А Максимилиан пока одежу вам найдет.

* * *

Молодого разносчика они остановили, когда тот вышел выплеснуть помои. Сыч крепко взял его за шиворот и сказал:

– А ну погодь, милок. Давай потолкуем малость.

Юноша только глянул на них и сразу признал вчерашних людей, что человека зарубили в покоях и сами все в крови из заведения ушли. И лицо у него сразу тоскливым стало:

– Чего вам, люди добрые?

Он с ужасом смотрел в красные, страшные глаза Сыча, а потом в такие же Волкова, и ноги у него чуть не подкосились.

– Вчера тут драка была, слыхал, может? – говорил Фриц Ламме.

– Да уж, была, – лепетал молодой человек, – одному мужику брюхо разрубили так, что кишки вон, всю комнату от кровищи мыть пришлось. И лестницу еще.

– Стража была?

– Была, как без этого. Спрашивали, кто дрался. А я и не знаю.

– Не знаешь?

– Нет, господин, я только неделю тут работаю. Неделю как приехал в город.

– А хозяин знает? – задавал вопросы Фриц Ламме. – Нам нужно выяснить, кто на нас напал, чьи ты кишки с пола собирал?

– Откуда хозяину-то знать? Говорят, он сюда два раза в год приходит, я его и не видел.

– А кто ж трактиром управляет?

– Руммер, его Езефом кличут. Он тут и верховодит.

– Тут он сейчас?

– Тут, он всегда на постоялом дворе, никуда отсюда не ходит.

– Ну что ж, пойдем его возьмем, – сказал кавалер.

– Стойте, экселенц, не нужно туда идти, по-тихому сделаем тут, на заднем дворе, а не то добрые люди еще стражу позовут, оно нам не нужно. Ты ведь нам поможешь, паренек? А? – В голосе Сыча слышалась такая угроза и вид его был столь страшен, что разносчик ответил сразу и головой еще кивал:

– Помогу, добрые господа. Помогу. Вы ведь по доброму делу помощи просите.

– По доброму, по доброму, – заверял его Фриц Ламме, – ты иди, скажи этому Езефу, что на задний двор телега заехала. И мужики тут стоят, уходить не хотят, лошадей надумали прямо здесь кормить. Выйдет он к нам, как думаешь?

– Выйдет, выйдет, он за порядком глядит, сейчас придет, – говорил молодой человек.

– А если он не придет, – многообещающе добавил Сыч, – то мы за тобой вернемся, понял?

– Понял, вызову его.

Недолго пришлось им ждать, пока на пороге не появился мужик. Был он невысок, пузат, носил грязный фартук. Как увидел их, сразу признал, кинулся было обратно, да Сыч взял его. Повалил наземь, стал натягивать мешок ему на голову, а мужик орал что есть сил:

– Марта, Марта, стражу зови. Убийцы явились! Иоганн, беги за стражей. Где вы там? Сюда, бьют меня! Стражу зовите!

Притом он так яростно отбивался, что пришлось Ёгану помогать. Вместе с Сычом они надели на мужика мешок и, от души охаживая его кулаками, уложили в телегу и поехали на лодочный двор. Тут он начал скулить.

– Чего вы, господа? Чего я вам? К чему? Что я совершил?

На что Сыч отвечал лишь пинками и ударами по мягким местам.

Привезли его и затащили в сарай. Лодочник только смотрел, видно, побаивался такой суеты, но ни о чем не спрашивал и знать не хотел, что происходит на его дворе.

С Руммера сняли мешок, привязали его к доске так, чтоб руки были врозь. Он притих, глядел с опаской и уже не скулил, ждал, когда спрашивать начнут. Сыч его не заставил ждать:

– Узнал ты нас, значит?

– Узнал, господа, узнал. Чего вы меня сюда тащили, я бы там вам все сказал.

– А купца этого узнал? – продолжал Сыч, кивая на Ёгана.

– Вот его не узнал. Вас узнал, вас разве забудешь, а этого господина не узнаю.

– Шлюха одна вчера его зельем опоила. Грудастая такая, с ним сидела.

– Ах, вы про шалаву Вильму. Была вчера, сидела с кем-то, знаю ее, часто у нас бывает.

– А фамилия ее как?

– Да кто ж у них, у шлюх, фамилии спрашивает? Ее все так и зовут: шалава Вильма.

– Она с Гансом Хигелем в банде?

– Не знаю, Ганс Спесивый с ней часто бывает, а вот в банде ли они или просто милуются, не скажу. Не знаю того.

– А где Ганс живет, знаешь?

– Нет, господа, клянусь, не знаю.

– И про Вильму, конечно, не знаешь? – не верил Сыч.

– Про Вильму знаю, – вдруг сообщил трактирщик.

– Да? И где же? – Фриц обрадовался.

– В приюте живет, у святой.

– Что за святая? Что за приют?

– Есть у нас приют, прецептория ордена святой Евгении. Вроде как послушницы там живут, а как монахинями становятся или постригут их, или как там у них положено, так их в орден переводят, в монастырь куда-то. А пока это вроде приюта для непутевых баб.

– Что за бабы непутевые? – интересовался Сыч.

– Ну, девки порченые, которых родители из дома за распутство выперли, или женки от мужей беглые. Блаженные разные, все туда собираются, вот Вильма там и живет.

– А что там за святая? – спросил кавалер.

– Старуха одна, что приют в стародавние времена основала, сама уже не ходит, лежит лежмя, а все ее за святую почитают. Народ прет к ней за благословениями, а она и не говорит уже, только глазами зыркает, а к ней все равно идут. Чтоб хоть руку поцеловать или даже просто увидеть.

– Месяц назад у тебя в трактире останавливался купец с того берега, звали его Якоб Ферье. Помнишь такого? – спросил кавалер.

– Господа хорошие, да откуда же, у меня таких проходимцев дюжина в день останавливается, и с того берега, и с этого, и что на лодках приплыли, и что на телегах приехали, город-то людный, разве всех упомнишь? – причитал Руммер.

– Не помнишь, значит? – переспросил Волков.

– Господи, да откуда, – продолжал трактирщик. – У меня голова кругом изо дня в день, кого тут упомнишь?

Слушал его кавалер и мало ему верил, скользкий был тип этот Езеф Руммер.

Неужто они так много тут купцов режут, что и упомнить не могут, сколько их было и откуда они. Нет, не вызывал он доверия у Волкова. А уж Сыча провести этот прощелыга и вовсе не мог. Сыч смотрел на трактирщика с ехидной улыбкой.

– Врет он, знает он, где Ганса искать, – на ухо Сычу сказал кавалер, – режь его, пока не скажет.

– Резать-то оно конечно… Да вот я что подумал. – Фриц Ламме помолчал. – А может, съездим в приют, поглядим, вдруг там она, вдруг повезет нам и застанем. А этого резать всегда успеем, куда он денется.

Как всегда, Сыч был прав. Волков глянул на Максимилиана:

– Лошади?

– Не расседлывал, господин.

– Так, где твой приют, говоришь? – спросил Сыч у трактирщика.

Глава 13

Вдоль забора сидели люди, хоть и совсем не жарко было на улице. Богомольцы-паломники, что таскаются вечно по святым местам, старухи, хворые, увечные, бабы с детьми. Одни молились, другие ели крохи последние из тряпицы, третьи кутались в лохмотья и дремали на ветру. У ворот стояла пара дюжин человек в надежде, что пустят до святой. Люди слушали какого-то болтуна-проповедника, призывающего каяться. Волков слез с коня, Максимилиан и Сыч распихали перед ним людишек, давая возможность пройти к двери. Ёган был при лошадях, а монах, которого тоже взяли на случай, если ведьму удастся схватить, остался в телеге. Сыч рукоятью ножа начал стучать в красивую крепкую дверь.

– Отворяйте, – орал он.

В двери распахнулось малое окошко, такое малое, только чтобы лицо и было видно, и из него заговорил мужичок:

– Чего вы? Матушка почивает, принимать и благословлять не будет сегодня. Ступайте.

– Отворяй, говорю, кавалер Фолькоф желают поглядеть на ваш приют и поговорить с вашей главной, – продолжал Сыч.

– Говорю же, почивает она, приходите к вечеру. – Мужичок попытался закрыть окошко, да Волков засунул в него руку и схватил упрямца за одежду.

– Отворяй, не нужна мне твоя матушка, – грубо сказал он, – отворяй, или через забор перелезем и кости тебе поломаем.

– Не велено, – блеял мужик, пытаясь вырваться.

А рука у кавалера была слаба еще и порезана вся, не удержал он его. Мужичок вырвался и напутствовал их с достоинством:

– Не балуй. Говорю, не велено, так идите с Богом.

* * *

… Кавалер глянул на Сыча, кивнул головой: давай.

Тот понял, позвал Максимилиана:

– Подсоби-ка.

– Чего вы удумали? – Привратник через окошко пытался увидеть, что там делают эти люди.

– Сейчас-сейчас, – обещал ему Сыч, – сейчас узнаешь, что мы тут удумали, когда кости твои хрустеть будут.

– Открывай по-хорошему, последний раз прошу. – Волков был строг, но спокоен.

И мужик вдруг согласился:

– Открываю, супостаты вы.

Лязгнул засов, Максимилиан толкнул тяжелую дверь, вошел и грубо отпихнул мужика с прохода, шедший за ним следом Сыч поднес привратнику к носу кулак.

– Я тебе… – пообещал он.

– Да чего вы? – бубнил мужик.

– Кто таков? – грубо спросил Фриц Ламме. – А?

– Михель Кнофф я.

– Привратник?

– И привратник, и истопник, и дворник тут.

А Волков шел в дом, Максимилиан спешил за ним. Они поднялись на пару ступеней, отворили дверь и вошли в большую залу. Тут был камин нетопленый с печкой, окна под потолком стекленые, длинный, чистый, свежескобленный стол, за которым две молодые женщины в одинаковых платьях и чепцах лущили фасоль и с удивлением уставились на вошедших мужчин.

Привратник Михель Кнофф семенил за Волковым и говорил просяще:

– Господин, не надобно вам сюда, тут приют бабий, тут мужчинам недозволено. Тут, почитай, монастырь.

Кавалер остановился, глянул на него и спросил:

– Кто тут старший?

– Так то матушка, но она скорбна болезнью, а ей помогает благочестивая Анхен. Она тут все дела и ведет.

– И где она? – спросил кавалер.

И тут что-то изменилось вокруг. Словно света больше стало, или тепла в прохладном зале прибавилось, или солнце вышло и греет и светит на всех. И услышал кавалер за своей спиной красивый женский голос:

– Здесь я, добрый господин.

Он обернулся и увидал прекрасную, по-настоящему прекрасную молодую женщину. Была она свежа, чиста и лицом, и одеждой, из-под накрахмаленного чепца смотрели на Волкова огромные глаза цвета дождевой тучи, серые-пресерые. А ликом она была такой, какими ангелы должны быть. Благочестивая Анхен потупила взор и присела низко, Волков тоже ей кланялся, и Сыч кланялся, а Максимилиан стоял истуканом, рот разинув, и смотрел на нее.

Тут она подняла глаза на кавалера, глянула ему в лицо, прямо в глаза, и словно увидела, узнала там что-то. Торопливо отвела взгляд, перевела его на лоб и свежий шов.

Волков поглядел на Сыча случайно и опять увидел его красные и страшные, без белков, с кровью глаза. И понял, что его собственные немногим лучше, вот женщина от них взгляд и отвела. Не очень-то приятно смотреть на такое.

А она заговорила своим удивительным голосом, чистым, звонким, который хочется слушать и слушать:

– Меня зовут Анхен, я помощница матушки нашей, настоятельницы приюта, благочестивой Кримхильды.

– Я Фолькоф, рыцарь божий. А это люди мои, – слегка растерянно отвечал Волков.

– Рыцарь божий Фолькоф и вы, добрые люди, надобна ли вам помощь? Вижу раны на вас, может, мази и лечения вам требуются? Или благословение матушки нашей? Многие рыцари перед войной приходят к нам за благословением.

– Нет, ничего такого, – медленно отвечал кавалер, позабыв, зачем он тут.

– Может, еда вам надобна? У нас добрая еда, – продолжал этот ангел, ласково ему улыбаясь.

– Нет-нет, не голодны мы, – отказывался от всего кавалер, хотя Сыч бросал на него возмущенно-удивленные взгляды.

– Добрые люди, – теперь благочестивая Анхен улыбалась, словно извиняясь, – ночлега или постоя предложить я вам не могу, это женский приют. Мужчинам здесь останавливаться – не к чести нашей.

– Нет, нам не нужен постой. Мы здесь по другому делу.

Кавалер поглядел на Сыча: тот не смотрел на благочестивую Анхен. А Максимилиан так все еще и стоял с раскрытым ртом: совсем мальчишка обалдел от такой красоты, или даже не от красоты, а света, что шел от этой молодой женщины.

– Что ж вас привело к нам, добрые господа? – спрашивала у него девушка.

И тут Волков почувствовал, что не хочется ему искать здесь Шалаву Вильму, даже говорить тут о ней не хотелось. Но отступать кавалер не собирался. Раз уж пришел – нужно искать, и как бы ни была прекрасна, добра и благочестива та женщина, что стояла перед ним, он спросит у нее то, что требуется спросить.

– Вчера в трактире «Безногий пес» женщина опоила купца, хотела его грабить, а как мы ее остановили, так она позвала бандитов, одного мы убили. Но остальные ушли, и она ушла. Сказали нам, что живет она тут. Зовут ее Вильма. Хочу забрать ее.

– Добрый рыцарь, – отвечала девушка, – Вильма жила с нами, но перед Рождеством мы просили ее уйти. Больше она сюда не приходила.

– Просили уйти? – повторил за ней кавалер. – И что ж, вы теперь не знаете, где она живет?

– Отчего же, знаем, она купила дом. Там и живет. Дом небольшой, но красивый, стоит у городского колодца, что у Северного рынка, сам дом выбелен, а стропила черны. Вы его сразу узнаете.

– А за что ж вы ее погнали? За блуд? Дом купила? – удивлялся кавалер.

Попробуй купи дом в таком богатом городе, как Хоккенхайм. Видно, эта Вильма при деньгах была.

– Нет, мой господин, за блуд мы жен не гоним и не судим, нет среди нас таких, которых сей грех миновал, – твердо сказала благочестивая Анхен, – каждая сама пред Богом за свое ответит, а мы лишь кров и хлеб даем, говорим да уговариваем не грешить. Да смотрим, чтобы к причастию все ходили. А уж как какая жена себе хлеб ищет, то не нам судить. Есть среди нас те, что кухарками работают или няньками, но есть те, что и блудят. Мы не журим, Бог им судья.

«Неужто и ты блудила? – думал Волков, глядя на эту удивительную девушку. – Где же те места, в которых такие ангелы отдаются?»

Ему так неловко от этой мысли стало, что начал он левой рукой по привычке эфес меча искать, тот всегда успокаивал его. А меча-то и не было. Рука как в пустоту упала. Тогда он собрался и спросил:

– А за что же вы Вильму погнали, раз не за блуд?

Благочестивая Анхен глянула на Максимилиана, на Сыча и вдруг положила кавалеру свою руку на плечо и повлекла его в сторону. Отвела на три шага, приблизилась так, что он дыхание ее чувствовал, и заговорила тихо:

– Матушка наша увидела, что нечиста она стала.

– Нечиста? – не понял кавалер.

– Перестала она в церковь ходить, – отвечала красавица, – все отнекивалась, говорила, что недосуг ей.

– А, так вы поняли, что она ведьма, – догадался Волков.

– Тсс, – благочестивая Анхен поднесла палец к губам своим. – Не говорите сие громко. Никто слышать не должен. Большой укор нам, что в доме своем не разглядели мы нечистую.

Волков понимающе кивнул, а девушка продолжала:

– Матушка печалится оттого сильно до сих пор. Я и сама не могу понять, как я не видела ее, а уж поводы думать были. И серебро у нее водилось, и недобрыми мужами она верховодила. И хозяева заведений, кабатчики, люди алчные и нечестные, ее не иначе как «госпожой» величали. Я такое сама слышала. В общем, просили мы ее уйти, а она в ругань, проклинать нас стала, матушку хулить. – Девушка перекрестилась. – Слава Богу, ушла. Но думаю, зло на нас затаила. Вы бы взяли ее, добрый господин, нам бы так спокойнее было.

– Пойду искать ее, – сказал кавалер. – А можно мне вашу матушку поглядеть?

– Конечно, – сразу согласилась благочестивая Анхен. – Думаю, не спит она, благословит вас. Пойдемте, и вы пойдемте, добрые люди, – она позвала Сыча и Максимилиана, – матушка Кримхильда и вас благословит.

Их повели в удивительно чистую и светлую комнату, в которой стояла большая кровать, и все было на ней белоснежным – и перины, и простыни. Рядом с кроватью сидела молодая женщина в таком же платье и чепце, что и благочестивая Анхен, а под периной лежала старуха. От старости лицо ее сделалось темным, нос большой, глаза навыкат, а узловатые, как корни деревьев, руки поверх перины. На матушке была чистейшая рубаха и накрахмаленный чепец.

Анхен подошла к кровати, присела быстро, встала и сказала:

– Матушка, рыцарь божий и люди его ищут благословения вашего.

Старуха уставилась на вошедших мужчин, оценивая их и ничего не произнося.

– Матушка просит вас подойти, – сказала Анхен, – юноша, идите первым.

Максимилиан, волнуясь, приблизился к кровати, благочестивая Анхен опустила его на колено, сняла его берет, наклонила ему голову, и после этого рука старухи легла юноше на темя, провела по волосам.

– Все, матушка благословила вас, – сказала Анхен молодому человеку, – ступайте. Теперь вы, добрый человек, – позвала она волнующегося не на шутку Сыча, – придите.

С ним была проведена та же церемония.

А матушка не поглядела даже ни на юношу, ни на Сыча, она смотрела и смотрела своими старушечьими глазами только на кавалера, словно пыталась в нем узнать кого-то.

– Рыцарь, прошу вас, пройдите к матушке, – пригласила его Анхен.

– Она не говорит? – спросил кавалер, тихо приближаясь к старухе.

– Нет, но все слышит и, когда хочет, сообщает мне свою волю, – отвечала молодая женщина. – Встаньте на колено, господин.

Легко сказать «встаньте на колено», когда ты молод и здоров. А когда у тебя нога болит уже почти год и ты лишний раз это колено ни гнуть не хочешь, ни вставать на него, чтобы боль ненароком не вызвать, то эта задача не так уж и проста будет. Он с трудом опустился на колено возле кровати, а правую, изрезанную руку положил на край перины, склонился. Он ждал, что матушка положит ему руку на голову, а произошло другое.

Случилось удивительное. Старуха схватила его за руку, да так крепко, как не ожидал он совсем от старой женщины. Этого, видно, и благочестивая Анхен не предполагала, она смотрела с удивлением и ничего не предпринимала, выжидая, чем все кончится.

А матушка, не выпуская руку кавалера, стала хрипеть, словно сказать что-то пыталась ему. Глядела неотрывно на него и все сильнее сжимала руку.

Волков не то чтобы испугался, а почувствовал себя как-то неуверенно, неловко. И тут матушка начала кашлять. Анхен стала гладить ее по той руке, которой она сжимала руку кавалера, и приговаривала:

– Матушка, отпустите его, отпустите.

Старуха наконец ослабла, выпустила его руку. Кавалер с трудом встал с колена. Благочестивая Анхен принялась выпроваживать мужчин из покоев, она была взволнована:

– Растрогали вы чем-то матушку, как бы припадка не было, ступайте, ступайте. Пусть поспит.

Волков, Сыч и Максимилиан кланялись старухе уже на выходе.

Анхен проводила их до ворот, но была так перепугана чем-то, что прощалась коротко, а как дверь за мужчинами привратник Михель Кнофф закрыл, так она поспешила вернуться в покои матушки Кримхильды. Стала на колени возле ее кровати, взяла руку старухи в свои руки и заговорила:

– Матушка, скажи, кто это был? Что за человек? Чем страшен он так?

Старуха кряхтела в ответ да косилась на нее. Но девушка словно понимала ее, кивала согласно. Еще одна молодая женщина, что сидела здесь же возле кровати, по лицу Анхен видела, что та все больше и больше волнуется. Наконец Анхен встала с колен и сказала:

– Марта, матушка просит тебя выйти.

Повторять нужды не было, Марта тут же встала и покинула комнату, а Анхен подошла к двери и заперла ее на засов. Старуха все еще что-то хрипела, но красавица не глядела в ее сторону, она стала быстро сбрасывать с себя вещи на пол. Разделась догола и полезла под кровать, вытащила из-под нее ларец, отперла его ключом и оттуда достала красный бархатный мешок, с которым бесцеремонно уселась на кровать к матушке, и из мешка извлекла белый, как молоко, стеклянный шар. И стала в него смотреть, медленно приближая шар к глазам. Старуха все кряхтела и кряхтела, но благочестивая Анхен на нее внимания не обращала, все глубже погружаясь в шар.

Глава 14

Трактирщик из «Безногого пса», Езеф Руммер, замерз в большом сарае. Хоть и отвязал его Сыч перед уходом, хоть и жаровня имелась, и щепок на полу было достаточно, но разжечь огонь оказалось нечем.

Он подошел к двери сарая, стал глядеть в щель между стеной и дверями и увидал лодочника. Клаус собирался варить смолу для большой лодки, и тогда трактирщик стал стучать в дверь, надеясь привлечь его внимание. Он думал просить у лодочника огонь, чтобы согреться, а вышло все еще лучше. Лодочник пришел узнать, кто там у него стучит в сарае, отпер дверь и, увидев трактирщика, немного перепугался:

– Господи, а вы тут откуда?

Поняв, что лодочник перепуган, хитрый трактирщик решил быть посмелее и заговорил:

– Так ты, бандит, с ними заодно?

– Что? – удивлялся лодочный мастер.

А Езеф Риммер уже выскочил из сарая и пошел быстро к воротам:

– Уже я-то скажу кому нужно, что вы тут бандитствуете!

– Да помилуй Бог, – только и смог ответить Клаус Венкшоффер, глядя, как трактирщик к воротам уже бегом бежит.

Но долго пузатый трактирщик бежать не мог и, как только вырвался на улицу, двинулся шагом, обходя длинные лужи в дорожной колее. Но шел быстро, намереваясь в магистрате доложить страже, что разбойник его в плен брал, а людишки разбойника его пытали. А перед этим, ночью, человека они до смерти зарубили в покоях у себя. Уж лейтенант городской стражи Вайгель знает, что с такими разбойниками делать.

* * *

… Дом был красивый, чисто выбеленный, стропила и брус черные, даже окна небольшие со стеклами в нем имелись.

– Максимилиан, стучи в дверь, а я сзади зайду, – командовал Сыч.

Он спрыгнул с лошади и протиснулся в узкую щель между строениями, пошел в обход, а Максимилиан пошел к двери и стал колотить в нее, не стесняясь. Сначала он стучал, а потом стал прислушиваться, не шумит ли там кто внутри, потом опять стал колотить, и, когда кавалер уже думал, что им никто не откроет, дверь распахнулась, а на пороге стоял Сыч. Он сделал знак: заходите. Волков спрыгнул с коня и пошел в дом. Если Максимилиан удивился тому, что Сыч дверь открыл, то для кавалера это было в порядке вещей: Сыч всегда знал, что делать.

В доме повсюду была чистота: на столе лежала скатерть, камин убран – ни углей, ни сажи, подсвечники на комодах без свисающего воска, свечки в подсвечниках. Богато жила ведьма. Кавалера это удивило: он видел только одно жилище ведьмы, и оно напоминало гниющую свалку, а тут все идеально, только кошками воняло невыносимо.

– Сбежать хотела через задний ход, – улыбался Сыч, приглашая Волкова в другую комнату.

– Вильма? – обрадовался Волков, идя к нему.

– Если бы, – Сыч качал головой, – девка какая-то. Может, дочь, может, служанка. Сейчас спросим.

Там на полу сидела и попискивала девица лет пятнадцати-шестнадцати. Одета она была небедно, платье чистое, сама опрятна. Волков сел на стул возле окна, огляделся и спросил у нее:

– А чего тут так котами воняет?

Та взглянула на него – перепугана, глаза заплаканы, но красивая. Совсем молодая. Нет, не шестнадцать ей, четырнадцать-пятнадцать.

– Вильма любила кошек, – отвечала она.

– А ты? – продолжал кавалер.

– Я тоже любила. Раньше. Этих не люблю, злые очень.

Волков ни одного кота не видел, только вонь от них стояла.

Сыч склонился над девицей, погладил по голове сначала, а потом взял за шею и, заглядывая ей в лицо, спросил с угрозой:

– Бежать-то зачем хотела?

– Вильма велела, говорила, если люди незнакомые придут, дверь не отпирай, ломиться будут – через заднюю дверь уйди.

– А потом куда идти?

– В приют к матушке, авось благочестивая Анхен меня не прогнала бы.

– И там Вильму ждать?

– Да, – девушка кивнула.

– А где она сама?

– Не знаю, как ушла вчера, так до сих пор и не было ее.

– Звать-то тебя как? – спросил Волков.

– Эльза Фукс.

– Ты ее Вильмой зовешь, значит, не мать она тебе? – предположил кавалер.

– И не служанкой ты тут живешь, – говорил Сыч, беря девушку за ухо и разглядывая золотую сережку, а потом и золотое кольцо на ее руке. – И не сестра ты ее. Кто ж она тебе?

Девица опасливо глядела на него снизу вверх, потом на кавалера и ничего не отвечала. Видно, боялась, а вот чего – неясно.

– Как ты с Вильмой познакомилась? – спросил Волков, пытаясь ее разговорить. – Давно ли?

– В прошлом году, – сразу начала Эльза, – мы с родителями и с братом в Эйден переезжали, там у меня дядя помер, вот мы и поехали к нему, у него пивоварня была. Приехали сюда, тут на ночь стали, а утром ни родителей, ни брата не было уже, и добра нашего не было нигде, и коня не было с телегой. Все украли.

Она замолчала, но Сыч хотел знать продолжение истории:

– Ну и?

– Я искать стала, а тут Вильма и говорит: уехали родители твои, бросили тебя, пошли со мной в приют. Я и пошла.

– А останавливались вы где, в «Безногом псе»? – интересовался Волков.

– Нет, мы остановились в «Старом рыбаке», – отвечала Эльза.

Тут Сыч сел на корточки рядом с ней и, заглядывая девушке в глаза, спросил как можно более дружелюбно:

– Эльза Фукс, а Вильма с тобой в постель ложилась?

– Что? – удивлялась Эльза, заливаясь румянцем и глядя на Сыча. – Как это?

– А как муж с женой ложатся, – пояснял Фриц Ламме. – Нет? Не было такого? А чего ж ты тогда краснеешь так?

Девушка неотрывно смотрела на него и не отвечала.

– Ложилась ведь, да? – продолжал Сыч. – Вильма, видать, мужиков-то не привечает? Ну, чего молчишь-то?

Но Эльза только глядела то на Сыча, то на Волкова. А Сыч рассказывал, улыбаясь:

– Сдается мне, что родителей твоих Вильма и убила, а тебя не тронула, видно, приглянулась ей. Она тебя и взяла себе. Наверное, и пивоварню дяди твоего как-нибудь приспособила, она ловкая, ведь так?

Эльза Фукс продолжала молча слушать его.

– Ну, чего вылупилась, скажи уже что-нибудь, – улыбался Фриц Ламме.

– Неправда это! – наконец произнесла девушка. – И кто вы такие, чего вы хотите от нас? Откуда вы все это знаете?

– Да я думаю так просто, – говорил Сыч, – может, оно и неправда. Только вот одно мне интересно: сережки да колечко кто тебе подарил? Золотишко-то, я вижу, твое нестарое, видать, не родители тебе его дарили. А может, жених дарил? Так ты скажи, кто он, мы и спросим у него.

Девушка снова молчала.

– Нет жениха? – Сыч победно улыбался. – Вильма подарила. Она! А с чего бы ей тебе золото дарить, если ты с ней в постель не ложилась, а? Может, от раскаяния, что родителей твоих порешила?

Эльза Фукс смотрела на него с ужасом, а Волков видел, что каждое слово Сыча попадает в цель, достает девушку.

– Ну, говори, когда она тебя взяла и где? – Фриц Ламме неожиданно влепил ей пощечину, звонкую и тяжелую.

Эльза чуть не повалилась на пол. Едва удержалась, схватилась за щеку, заплакала.

– Порыдай-порыдай, да только знай: я-то добрый и спрашиваю по добру, – он указал пальцем на Волкова, – а вот господин мой, он не очень добрый и с ведьмами не церемонится.

Сыч приблизился и почти в ухо говорил ей:

– Я сам видел, как он ведьме одной в пасть раскаленную кочергу совал, так у той губы да язык жарились, а вонь стояла в каморе пыточной жуткая, хоть беги. И жарил он ее, пока не сдохла. Он и с тобой так поступит, ему тебя не жаль. Он ведьм не жалует. Так что ты со мной говори, не дожидайся, пока он спрашивать начнет.

– А что ж мне сказать-то вам? – испуганно лепетала Эльза.

– Все говори. Говори, когда с Вильмой в постель легла?

Девушка опять молчала, и холодный голос Волкова вывел ее из ступора:

– Говори или на костер тебя отправлю.

Она побледнела, не иначе как вид сурового мужчины сыграл свое, и девица заговорила:

– Так давно еще, как в приют она меня привела, так там я с ней и легла. И ложилась в ее кровать, как она звала.

– А другие бабы вас не упрекнули в том? – спросил кавалер.

– Так и они все… многие так же ложились друг с другом, – отвечала девица.

«Вот так вот, – всем своим видом показал Сыч, глянув на Волкова. – Такой вот приют».

Волков был удивлен, хоть и не выдавал удивления, а Максимилиан вроде как и вовсе не понимал, о чем говорит девица, хмурился и слушал изо всех сил. А Сыч продолжал:

– А благочестивая Анхен с другими бабами тоже ложилась?

– Нет, не видела я такого, – отвечал Эльза Фукс. – Помощница ее Ульрика на колени пред ней вставала, руки ей лобзала, и только. А сама она руки матушке лобзала, и все.

– Ты дружков Вильмы знаешь? Ганса Хигеля и других?

– Всех знаю, – отвечала девица, – они сюда приходили не раз: и Ганс Спесивый, и конюх Клаус, и Черный Маер, и Ёган Нога. Все сюда приходили.

– Где их искать?

– Знаю только, где дом Ганса, я ему от Вильмы иногда послания относила, а где другие живут, не видела.

– Покажешь, – сказал Сыч.

– Покажу, – закивала Эльза.

Сыч еще что-то хотел узнать, но Волков остановил его жестом и сам спросил, глядя на девушку как можно суровее:

– Вильма твоя – ведьма. Ты тоже ведьма?

– Нет, господин, нет, я не ведьма, – сразу заговорила она, – я не способная. Клянусь, я и в церкву хожу. Можете у отца Адриана спросить.

– И что же, ты исповедуешься отцу Адриану? – уточнил Сыч.

– Исповедуюсь. Все как есть говорю, – отвечала девица.

– И не гонит он тебя из церкви за блуд твой?

– Не гонит, – говорила Эльза. – Ласков со мной.

– Да что ж это за город такой? – искренне удивлялся Сыч, глядя на кавалера.

Волков ему не ответил, он пристально глядел на девушку и говорил:

– Покажи-ка мне зад свой.

– Зад показать? – Девушке опять стало страшно. А как страху не быть, если человек с красными, как кровь, глазами хочет тебя разглядывать.

– Да, подойди сюда и зад свой мне покажи.

– Господин, там нет ничего, – лепетала она.

Но Волков сразу понял: девица знает, что он будет искать у нее под юбкой.

– Нет так нет, – произнес он. – Но ты все равно покажи мне. На слово я тебе не поверю. Иди сюда.

Девушка послушно подошла к Волкову, к окну, повернулась к нему спиной и, стараясь не смотреть ни на Сыча, ни на Максимилиана, стала подбирать юбки, пока ее зад не оголился. Кавалер развернул ее к свету и внимательно оглядел совсем не женственный, еще тощий, как у мальчишки, девичий зад и ничего не нашел в нем необычного. В ложбинке, меж ягодиц, там, где заканчивалась спина, не было ни шрама, ни пятна. Волков одернул ее юбки, встал со стула, заглянул ей в лицо и спросил:

– Знаешь, что я искал?

– Знаю, господин, – тихо отвечала девушка.

– У Вильмы он был?

– Шрам там у нее был, господин.

Кавалер понимающе кивнул и сказал:

– Собирайся, с нами поедешь.

– В крепкий дом меня повезете? – спросила Эльза, начиная всхлипывать.

– Думаем мы, что Вильма твоих родителей убила, а у меня меч украла. Пока в подвал тебя сажать не буду, при мне останешься, а если поможешь мне меч найти, то и отпущу тебя после дела.

– Отпустите? – девушка пыталась заглянуть ему в глаза.

– Дом этот твоим должен быть, на твои деньги его Вильма купила, на то имущество, что у твоих родителей украла. Помоги мне найти ее, или, может быть, люба она тебе?

– Нет, не люба, – отвечала девушка, – не люба, она иной раз меня в постель зовет, а мне скучно с ней идти и ничего ей делать не охота. Лягу с ней и думаю, быстрей бы уже. А она лезет и лезет… И ногтями вечно царапала мне все.

Максимилиан аж голову повернул к ней ухом, чтобы все слышать и ничего не пропустить, так ему интересно было, но кавалер прервал девушку.

– Пошли, поможешь нам тогда, – сказал Волков.

– Можно мне вещи взять свои?

– Бери и пошли.

– Обождите, экселенц, – остановил всех Сыч. – Рано уходить.

И Волков уже в тридцатый, наверное, раз подумал, что правильно сделал, когда не повесил его в Рютте. Сыч, ласково, насколько умел, улыбаясь, спросил:

– А скажи-ка, девонька, где Вильма серебро свое хранит?

– А в печке, – тут же ответила Эльза Фукс и указала пальцем, – в дымоходе.

Сыч полез в дымоход, малость перепачкался, но вытащил оттуда грязную жестяную коробку и потряс ее, прислушиваясь. Там что-то звенело, немного, но была деньга. Тут же палач своим страшным ножом всковырнул крышку коробки и высыпал на стол деньги. Улов был неплох, совсем неплох. Два гульдена, одна крона и тяжелый, толстый цехин. Доброе все золото, да еще семь с лишним талеров серебра.

– Молодец, Сыч, – сказал Волков и кинул Фрицу Ламме золотой гульден, остальное все сгреб себе в кошель.

А уж как Сыч был рад золотому, довольно улыбался и пошел с Эльзой помочь ее вещи собирать.

Когда вышли на улицу, кавалер на коня не полез, подошел к монаху и сказал:

– Голова начала болеть.

– Так лекарство дело свое закончило, еще вам его выпить нужно, – отвечал брат Ипполит.

– Ну так дай еще.

– Господин, не взял я его, оставили в доме лодочного мастера, – чуть извиняющимся тоном говорил монах.

– Дурень, – беззлобно сказал кавалер и хотел было уйти, но монах поймал его руку и стал озабоченно рассматривать зашитую рану.

– Чего там? – спросил его кавалер.

– Болит?

– Дергает, – отвечал Волков. – Плохо?

– Нехорошо, горячая она и красная. Как бы резать не пришлось. Ладно, до завтра поглядим, если не остынет – разрежем.

– Разрежем, – бурчал Волков, идя к коню, – конечно, не тебя ж резать будем.

А Сыч тем временем показал гульден Ёгану:

– Смотри, дурень, что я нашел. А ты коней стереги, может, тоже что найдешь.

Ёган только сплюнул от расстройства. Сыч помог Эльзе усесться к монаху в телегу, а сам тоже поехал верхом.

– Откуда у мошенника золото? – спросил Ёган у Максимилиана.

– Господин дал за то, что он деньги в печи нашел, – отвечал юноша.

– В следующий раз ты коней сторожить будешь, а я с ними буду ходить.

Оруженосец не ответил: он знал, что с господином тот пойдет, кого он с собой позовет.

Глава 15

– А как ты догадался, что Вильма девку эту пользует? – спросил Волков у Сыча, когда они поехали домой. – Отчего ты умный такой?

– А я как увидал ее сережки, так сразу смекнул, Вильма ж ведьма.

– Ну и что?

– А я картинку видал про ведьмин шабаш. Там они метлы промеж ног себе брали и вокруг костра ездили на них, а одни ведьмы у других нижнюю гриву нюхали.

– Чего нюхали? – осмелился вклиниться Максимилиан, которому все эти разговоры были очень интересны. – Какую гриву?

– Эх ты, – засмеялся Сыч, – ту гриву, что промеж ног у баб.

– И зачем ее нюхать? – не понимал юноша.

Волков молча усмехался: в такие разговоры ему, рыцарю божьему, встревать было низко, а Сыч с радостью начал объяснять молодому человеку все в подробностях.

– А где ж ты, Сыч, видел такие картинки? – спрашивал Максимилиан.

– Так на каждой ярмарке в углу где-нибудь есть ухарь, у которого такие имеются. А то и не один. И за деньгу медную всем, кто захочет, они показывают. У них и про ведьмин шабаш картинки есть, и как сатанисты живут друг с другом, и как высокородные дамы с кобелями сожительствуют. Всякие есть картинки. Всякие.

Волков молчал, он был удивлен: за всю свою жизнь он ни разу ничего подобного не видал, и казалось ему, что Фриц Ламме врет. И то ли от вранья, то ли от головной боли он даже разозлился.

– Брехать-то хватит, – сказал он Сычу, – говори, как узнал, что Вильма девку брала?

– Вас не обманешь, – тот посмеивался, поглядывая на озадаченного Максимилиана, – а догадался я потому, что дело у нас такое было лет шесть назад, когда я при судье служил. Пришел к нам лекарь один и говорит: я, мол, колбасника лечу, а кажется мне, что его травят. Уж больно на то все похоже. Ну, мы, конечно, бабу колбасника и кухарку его взяли, а те ни в какую, отнекиваются, и все тут. Мы бы их и отпустили, вроде почтенные бабы, обе замужние. В церковь ходят. Но тут старший наш увидал у них в доме служанку, девка молоденькая была, как эта наша, из сирот после войны. Да вот платье у нее было доброе, а еще сережки золотые. Вот и стали ее спрашивать: откуда, мол, золото? Жених дал? Нет. Нет у нее жениха. Может, господин какой к тебе ходит? Нет. Не ходит никто. Откуда золото – непонятно. Ну, ясное дело, ее малость приласкали как положено – она и заговорила. Оказывается, жена колбасника и кухарка его давно блудят, лижут друг друга, и ее взяли вроде как третьей. А верховодила всем кухарка, она у них вроде как за мужа была, и, чтобы девка эта не болтала, сережки ей, и платье, и всякое еще дарила. Взяли мы бабищ, и под кнутом да под железом они и заговорили. А лекарь, оказывается, прав был, хотели они колбасника извести и жить сами. И извели, помер он вскорости. Вот как я сережки золотые на этой девке увидал, так сразу тот случай и вспомнил. Сразу подумал: откуда? Вот и спросил, а уж по ее мордашке-то и понял, что попал верно.

– И что ж с теми бабами было? – спрашивал Максимилиан.

– Что им судья назначил, то и было, – отвечал Сыч. – За отравление положено смерть в кипятке. Кухарку и сварили. А за убийство мужа положено в землю живьем баб закапывать. Вот и схоронили ее так.

– А с девкой что? – не отставал юноша.

– Не знаю, может, отпустили, может, в монастырь отправили, не помню уже.

Так они и доехали до лодочного двора. Волков уже предвкушал, что сейчас выпьет лекарства и головная боль утихнет, но, как только ворота открылись, он понял, что с лечением ему придется подождать.

Во дворе увидал он людей с оружием, и тут же один из них, что прятался у ворот, схватил его коня под уздцы. И коня Сыча схватили, а вот Ёган в ворота не поехал, а Максимилиан и вовсе ловко оттолкнул стражника сапогом так, что тот алебарду в грязь уронил.

– А ну не балуй, – заорали другие стражники, бросаясь к ним.

Все с алебардами, в стеганках, многие в шлемах. Обычное городское воинство.

– Стоять всем! – рявкнул Волков и поморщился от приступа головной боли. – Старший кто у вас?

– Я старший, – вперед вышел один из стражников.

Был он в кирасе и без алебарды. На поясе новый модный меч из тех, которые называются «городскими». На голове старинный шлем шапель в виде тарелки, а на левой руке белая лента-банда, сержантский знак.

– Я сержант городской стражи Гарденберг. – Он подошел к Волкову. – У меня есть приказ задержать разбойника и его людей.

– Какого еще разбойника? – Волков старался быть спокойным, он уже огляделся и по привычке сосчитал стражников, без сержанта их было одиннадцать.

– Того, что вчера убил человека в трактире «Безногий пес», а сегодня схватил почтенного горожанина и пытал его.

Волков сунул к лицу стражника изрезанную руку:

– Вчера в трактире «Безногий пес» на меня напал ваш бандит Ганс Спесивый с ведьмой Вильмой. Они ранили меня и украли дорогой меч, а трактирщик, которого ты называешь почтенным горожанином, их сообщник. Он знает, где они. И где мое оружие.

– Может, оно и так, – говорил сержант не очень-то вежливо, – только сказано мне доставить вас в магистрат, в крепкий дом, а там уж пусть судья решает, кто из вас прав, вы или трактирщик Руммер.

Кавалер тут подумал, что, может, этот сержант заодно с трактирщиком, ведь они люди этого города, а он чужак. Горожане всегда будут вместе против чужаков. А может, этот сержант и мзду имеет от Руммера, и даже от ведьмы. Нет, нельзя ехать в тюрьму, ни в коем случае, придушат ночью там, и все. И он сказал:

– Мы поедем к бургомистру.

– А чего не к герцогу? – нагло спросил один из стражников.

Остальные смеялись. Сержант тоже ухмыльнулся:

– Сказано вести вас в крепкий дом.

– Мне плевать, что тебе сказано, – отвечал Волков высокомерно. Он полез в кошель и достал оттуда письмо барона, протянул его сержанту и спросил: – Читать умеешь?

– Умею, – тот хотел было взять письмо, но кавалер не дал его сержанту в руки.

Гарденберг стал читать, что написано на бумаге сверху. А там было имя бургомистра и имя барона фон Виттернауф.

– Ну и что, мало ли кто пишет нашему бургомистру.

– Это барон фон Виттернауф, это тебе «не мало ли кто», а ближайший человек герцога, и я здесь по делу герцога. – И тут он заорал стражникам: – Слышите, вы, я здесь по велению принца Карла, курфюрста Ребенрее.

Он снизил тон и велел сержанту:

– Так что ты проводишь меня к бургомистру, а не в магистрат. И не дай тебе Бог, чтобы узнал я, что ты был заодно с трактирщиком и ворами. – Он склонился с коня так, чтобы сержант хорошо его слышал: – И заодно с ведьмой Вильмой. Не дай тебе Бог.

– А кто ж вы такой? – все еще сомневался сержант.

И тут на помощь Волкову пришел Максимилиан. Юноша подъехал ближе и сказал с вызовом:

– Болван, ты разговариваешь с божьим рыцарем и хранителем веры, доверенным лицом архиепископа Ланна и принца Карла, перед тобой господин Иероним Фолькоф по прозвищу Инквизитор.

То ли громкие имена, то ли наглый тон оруженосца сыграли свою роль, но сержант вздохнул, оглядел своих людей и произнес:

– Пусть так, провожу вас к господину бургомистру.

– Монах, – окликнул брата Ипполита кавалер, – неси мне лекарство, голова болит, не проходит.

Монах быстро пошел к дому, где на крыльце стояли лодочный мастер и его жена; все ждали его возвращения. А Эльза Фукс сидела в телеге и волновалась: девушка и думать не думала, что жизнь ее так распорядится и она окажется в центре странных и страшных событий.

* * *

… День к вечеру шел, а бургомистр славного города Хоккенхайма фон Гевен, проверенный слуга дома Ребенрее, все еще ходил по своим покоям в ночной рубахе и баснословно дорогом халате красного атласа, отороченного соболями. Шапочка на голове его придавала ему вид мудреца. Он и был мудрец, ибо не каждому дано к своим сорока годам достичь такого богатства, коим обладал бургомистр, и того положения, коим он тоже обладал. Услуги, что многократно он оказывал курфюрсту, были неоценимы. Не раз он посылал помощь принцу и деньгами, и войском, и припасами сверх того, что был город должен, и даже расписок с герцога не брал. За то герцог его чтил, а город считал ценнейшим в своей земле. Все было хорошо у бургомистра: в городском совете врагов он всех извел, гильдии и цеха к нему на поклон ходили в надежде получить хоть клок доброй земли, а городской судья так и вовсе был его секретарем в прошлом, штатгальтер императора его приятелем был, а коменданта города и начальника стражи он по городскому уложению сам назначал. Ну а то, что купчишки в городе исчезают, на то все мелкие негоцианты, которые без охраны товары возят. А воры… Так воры везде есть. Нет таких городов, в которых воров не бывает. Все в его городе хорошо.

Поэтому сидел в своем дворце господин фон Гевен, болтал туфлей на ноге, с котом играл и никуда не спешил. Ждал ужина и хорошего вечера, а еще ждал тепла, чтобы переехать в одно из своих поместий за город. Глядел в окно и радовался скорой весне.

И тут лакей доложил ему, что сержант привел какого-то господина и говорит, будто господин тот разбойник. Но разбойник этот в холодную идти не захотел, а потребовал к бургомистру ехать. И что письмо у него к фон Гевену от какого-то вельможи из придворных.

Все это совсем некстати: господин фон Гевен был не расположен к делам сегодня, ругал сержанта дураком и грозился погнать его с должности, но раз уж письмо было у разбойника, то согласится его читать. А как прочел он это письмо, так в душе у него сделалось нехорошо, и звал он к себе этого разбойника поглядеть, что за человек. А когда поглядел, стало еще хуже.

Был тот человек высок, в плечах широк, в броне тайной, что бригантиной зовется, сам вида недоброго, сурового. На лбу слева рана зашита, за ухом длинная рана тоже. На виске шрам старый, белый уже. Хром. Руки все изрезаны, а правая так еще и опухла. Смотрит хмуро, говорит высокомерно. Видно, что не прост, барон в письме так и писал о нем. Назвал себя рыцарем божьим. Совсем неприятный человек. Дурак сержант, приволок его сюда – лучше бы в крепкий дом его отправил, а уж потом разобрались бы с ним, но что сделано, то сделано.

– Барон пишет, что в деле вашем заинтересован сам принц, но не пишет, чем именно вы тут заняты, – наконец произнес бургомистр, отрываясь от письма.

– То дело тайное, – отвечал Волков, – если барон не счел нужным посвятить в него вас, то и мне этого делать не следует.

Бургомистр кивал, соглашаясь, он все понимал. Сбросил кота с колен, встал, пошел, шаркая по желтому паркету османскими туфлями без задников, сел за стол и сам стал писать, не позвал секретаря. Подошел к Волкову, протянул ему письмо и пояснил:

– Это письмо отдадите Вацлаву, распорядителю постоялого двора «Георг Четвертый». Лучшие покои – вам, приют – вашим людям, стол и конюшня за счет заведения.

– Сие щедро очень, – удивлялся кавалер.

– Так барон за вас просил радеть, как же я отказать ему посмею, – говорил бургомистр, отдавая кавалеру еще одно письмо. – Это письмо для лейтенанта Вайгеля, командира городской стражи. Он даст вам людей столько, сколько для вашего дела надобно будет. И если делу вашему противодействие какое возникнет, сразу ко мне идите. Буду содействовать.

– Буду писать барону, что вы проявили участие, невиданное мною досель, – обещал Волков.

Бургомистр вежливо улыбался и кивал:

– Сержант сказал, что вы вчера дрались в «Безногом псе» и побили там кого-то?

– Воры меч мой украли, оскорбительно для меня это, он наградой был, – не стал раскрывать подробностей кавалер. – Собираюсь найти.

– Очень надеюсь, что вам удастся. И все-таки, я могу вам помочь?

– Будет нужда – сразу сообщу вам.

Бургомистр снова кивал, ласково улыбаясь, но не нравился ему этот рыцарь божий, очень не нравился. Что за дело тайное приехал делать, чего тут ищет – непонятно. Да разве откажешь барону фон Виттернауфу, когда тот просит. Не откажешь. Барон выполнял для герцога те поручения, что зовутся деликатными, близок он к герцогу очень. Попробуй отказать. Надо бы этого головореза к ужину позвать, может, и выведать что удастся, да больно неприятен человек. Пусть в гостинице ест.

На том господа и попрощались. Бургомистр фон Гевен остался в плохом расположении духа. Очень это неприятно, когда к тебе, в твой город, приезжают опасные господа для каких-то тайных заданий.

Волков шел по роскошному паркету дворца бургомистра и был в прекрасном настроении. Ему не нравилось спать в телеге да в сарае, он уж дано отвык от такого, с тех пор как ушел из солдат, а тут покои в постоялом дворе и хлеб даром.

А как кавалер ушел, так бургомистр снова сел за стол, неспокойно было ему, очень неспокойно. Тревожил его этот божий рыцарь и его тайное дело. Так тревожил, что ужина он ждать перестал.

Хотел знать городской голова, зачем приехал этот неприятный человек. Он сидел за столом, вертел перо в пальцах, думал, потом написал два письма. Одно – лейтенанту городской стражи Вайгелю, в котором просил выяснить, кто напал на посланника барона, кого он побил и как у него меч украли. Второе же письмо писал бургомистр очень важному человеку, которого надобно было предупредить о том, что по городу рыщет муж опасный и ищет неизвестно чего.

Наконец бургомистр немного успокоился и подумал, что много уже всяких людей в город приезжало выискивать и вынюхивать, даже сам обер-прокурор розыск чинил, и от того отбились-откупились, а тут рыцаришка поповский, эка невидаль. Важный человек осилит его, не впервой.

* * *

– Там дом его, – указала Эльза Фукс на лачугу, что стояла на самом краю возле спуска к реке.

Волков, Сыч, Максимилиан слезли с коней, пошли в дом. С ними и Ёган увязался, очень хотелось и ему золотой получить, не все же Сычу одному. Дверь была не заперта. В доме скудно, взять нечего, не то что у Вильмы. Видно, Ганс бобылем жил, женской руки не чувствовалось. Сыч бегло осмотрел жилье, вышел во внутренний двор через заднюю дверь. Там и секунды не стоял, произнес разочарованно:

– Все, ушел Ганс.

– Откуда знаешь? – удивился кавалер.

Сыч кивнул на яму в земле:

– Копали надысь. Может, ночью. Тут он казну держал. Раз казну вырыл – значит, в бега пошел. Не сыщем его.

Волков шел обратно мрачный, чувствовал себя он плохо: от одной мысли, что меч не найти, его от злости аж трясти начинало. А может, не от мысли, а от раны на руке, которая начинала побаливать. Он подошел к телеге, где сидели монах и Эльза, уставился на нее тяжелым взглядом. Сам думал о том, где меч искать, но она-то этого не знала и решила, что злой господин с ней сейчас что-то недоброе сделает, стала всхлипывать. А он сказал ей:

– Чего скулишь? Думай лучше, где дружков Вильмы твоей искать, куда Ганс подался и где меч мой достать.

– Меч? – Девушка всхлипывать не перестала. – Меч дорог вам?

– Дорог.

– Так объявите за него деньгу, может, он у трактирщиков, они у Вильмы все покупали, если она цену небольшую просила. Так бывало…

Но кавалер поднял палец, прерывая ее. Постоял задумчиво пару мгновений и сказал Максимилиану:

– Едем на рыночную площадь, скажешь там кое-что.

– Да, господин, а что сказать?

– Сейчас придумаю.

* * *

На площади, хоть день и шел к вечеру, народ был.

Распихав людишек конем, Максимилиан выехал в центр и звонким юношеским голосом кричал так громко, как мог:

– Слушайте, люди Хоккенхайма. Иероним Фолькоф, рыцарь божий и хранитель веры, коего кличут Инквизитором, говорит вам: всем, кто скажет, где скрывается воровка и ведьма Вильма, что кличут Шалавой, или кто скажет, где скрывается Ганс Хигель по прозвищу Спесивый, тот получит от господина кавалера десять талеров земли Ребенрее серебром. А кто скажет, где скрываются люди из их банды, коих зовут конюх Клаус, Черный Маер и Ёган Нога, тот получит пять талеров земли Ребенрее серебром. А кто знает, где есть украденный ими у господина кавалера меч, тот получит десять талеров земли Ребенрее серебром. Кавалер проживает в трактире «Георг Четвертый», туда и приходите.

Это он повторил трижды, и когда говорил последний раз, вокруг него уже собрались люди. Слушали юношу и косились на кавалера, что сидел на коне чуть позади глашатая, переговаривались. Волков не понимал, на чьей стороне они, обворованного рыцаря или воров-земляков. Но деньги есть деньги, в этом кавалер был уверен.

Когда Максимилиан закончил, он сказал ему:

– Теперь все это повторим на площади перед кафедральной церковью. А потом поедем ужинать.

Все люди его взбодрились, они хотели есть и знали, что поедут на постоялый двор, а не в лодочный сарай.

* * *

«Георг Четвертый» был не просто трактиром, не обычным постоялым двором. Тут, говорят, и вправду двадцать четыре года назад останавливался император Георг. И теперь тут располагался Волков, небогатый и разыскиваемый в двух городах рыцарь божий. Но то был рыцарь, которому распорядитель Вацлав открыл лучшие покои, что были в трактире. И покои те были удивительны. В них было две комнаты, и обе огромны. В одной роскошная кровать под балдахином высотой чуть не до пояса кавалеру, а в другой камин и стол на восемь персон под скатертью и с канделябрами на нем. На полу паркет, на паркете ковры, а стены дорогим сукном обиты. Волков даже растерялся, когда услужливый Вацлав кланялся ему и приглашал в покои. А Ёган как вошел в них, так стал головешку свою чесать и спрашивать у кавалера:

– Господин, а нас ни с кем не путают?

– Не знаю, – отвечал Волков, оглядывая роскошь.

– Боюсь, что путают, а как узнают, что мы не принцы, так попрут нас отсюда вместе с вещами.

– Попрут так попрут, – философски размышлял Сыч. – А пока тут поживем. Экселенц, а мы где спать будем?

– Вроде как вам свое место укажут, Ёган, а ты как вещи принесешь, воду готовь мыться и насчет ужина распорядись.

– Да, господин.

Ёган помог Волкову снять сапоги, ушел. Пришел монах, уложил его на роскошную кровать, зажег свечи и стал смотреть резаную руку, а кавалер наслаждался комфортом и теплом. Если бы вчера ему не врезали доской или еще чем по голове, не поранили руки и голову и он не потерял бы меч, можно было бы считать, что дело идет хорошо.

А вот монах так не думал, брат Ипполит хмурился, разглядывая его руку. За ухо он только мельком взглянул, а руку опухшую смотрел и трогал долго, мял, следя за реакцией кавалера, а потом произнес:

– Ладно, завтра будет видно.

Тут в дверь постучались и спросили, можно ли еду приносить. Волков дал согласие и босой – по коврам ходить было приятно – пошел к столу. А на стол ему ставили лакеи в чистой, справной одежде. Кланялись, как входили, носили еду и вино, посуда вся удивительная, а блюдо под пирогом так и вовсе серебро. И кушанья были под стать посуде. Волков ел так, как давно не ел. Часть дал Максимилиану, остальное Ёгану, много еды осталось. Тот пошел в людскую, где спали слуги, и там они с Сычом, монахом и девицей Эльзой Фукс еще лакомились пирогом с зайчатиной и остатками ветчины.

После кавалер помылся, отпустил Ёгана и завалился спать, да тут руку начало дергать, не больно, но неприятно. И голова в который раз заболела. Он уже хотел позвать монаха, да тут в дверь заскреблись. Пришел Сыч, глядел заискивающе – просить, видно, что-то собирался. Кавалер лежал на кровати и ему был не рад:

– Чего тебе? – спросил он у Сыча.

– Экселенц, я вот о чем спросить хотел, – мялся Фриц Ламме.

– Говори уже.

– Чтобы вы не серчали, как в прошлый раз, хочу спросить у вас, можно мне девицу эту пользовать?

Конечно, чего этот пройдоха еще желал просить. Молоденькую девицу Эльзу Фукс. Волков молчал.

– Я так думаю, она уже и не девица, от нее авось не убудет, ежели я попользуюсь, – продолжал Сыч.

Кавалер и сам о ней думал за ужином, она приятна была. Но то ли зад у нее был для него тощий, то ли огня у него не оказалось сегодня, а скорее всего, чувствовал себя он плохо, вот и не стал звать девушку. А Сыч стоял, ждал его решения. Хоть и неприятно было Волкову, чтобы он имел девчонку, но Сыч много делал правильного последнее время, оказался ему полезен, и кавалер сказал:

– Ладно, заслужил, бери, но только добром.

– Экселенц, конечно, я ту бабу в Альке брал со злобой, так как она сама зла была, а эту девчонку только лаской.

– Ладно, иди и скажи монаху, чтобы пришел, голова у меня болит.

Глава 16

Волков стоял у огромного зеркала в полный рост и рассматривал свои красные глаза. Были они страшные, но уже не настолько, как вчера. И сегодня, как встал, у него совсем не болела голова. Он с удовольствием мылся, надел чистое белье и шоссы – удивительно, как быстро он привык к ним. Ёган помог подвязать их. Кавалер всю жизнь носил штаны, как солдат или простолюдин, даже когда служил в гвардии, ведь шоссы стоили всегда намного дороже и под доспех штаны надевать было удобнее. Сейчас, с яркими шоссами, нарядный колет смотрелся бы лучше, но Волков помнил, что совсем недавно его старая бригантина спасла ему жизнь, остановив нож бандита, и решил надеть ее. Да и холодно еще было, а под бригантину все-таки можно пододеть теплую стеганку. Все бы хорошо, да вот вокруг зашитой раны рука была красна. И если ею шевелить хоть немного, она побаливала.

Покрасовавшись перед зеркалом, он уселся за стол, стал думать, что будет делать сегодня. Собирался наведаться к командиру городской стражи и ждал, когда Ёган принесет сапоги и подадут завтрак. Тут в дверь постучали.

– Входите, – сказал кавалер.

Вошел Максимилиан, поклонился:

– Доброе утро, господин, кони оседланы, я проверил, кормили их и чистили исправно.

– Хорошо, – задумчиво говорил Волков. – Любопытно, сколько стоит жить в этом постоялом дворе?

– Не знаю, господин, – отвечал юноша, – но люди тут сплошь почтенные. Сидят, завтракают сейчас внизу.

– И много их?

– Изрядно, господин, – говорил Максимилиан.

Кавалер удивлялся, что в таком дорогом месте много посетителей, но молодой Брюнхвальд не уходил.

– Что еще? – спросил его кавалер.

– К вам старуха пришла, распорядитель ее не пускает, а мне она не говорит, зачем пожаловала. Вас добивается.

– Что за старуха?

– Нищая.

Волков помолчал, потом указал на лежащий на комоде стилет:

– Дай-ка его сюда и зови нищую.

Юноша подал ему оружие и вышел. Положив стилет на красивую скатерть перед собой, он стал ждать. Скажи ему кто-нибудь еще год назад, что перед тем, как поговорить со старухой, он будет вооружаться, кавалер смеялся бы над таким дураком, а теперь ему это смешным не казалось. Повидал он уже разных баб, от которых кровь стыла в жилах. Да и одну такую только недавно встретил, и теперь после нее лечил глаза и руку. Поэтому со стилетом ему было спокойнее.

Максимилиан привел «старуху». Той оказалось лет тридцать пять, замордована она была, одежда совсем худая и зубов верхних половины не хватало. Говорила она так, что Волкову приходилось больше додумывать, чем слушать. Максимилиан стал за ней и морщился, видимо, от вони.

– Ну, зачем я тебе? – спросил кавалер после того, как она ему кланялась.

– Вы, господин рыцарь божий, – шепелявила баба, – я сама-то не слыхала, мне соседка сказывала, обещали деньгу, пять монет тому, кто скажет вам, где Маер есть.

– Кто есть? – не понял Волков.

– Маер, Маер, – с пришепетыванием говорила баба.

– Черный Маер, это который из банды Спесивого Ганса, – догадался Максимилиан.

– Он, он, молодой господин, – кивала ему баба. – Верно вы говорите.

Кавалер не верил своему счастью:

– И где же он?

– А вы сначала деньги дайте. Дайте пять монет. – Она не верила ему.

Волков пошел по коврам без сапог, взял из кошеля деньги, сел на свое место, положил монеты аккуратно на скатерть.

Баба сразу попыталась их схватить, но он накрыл деньги ладонью:

– Так, где он?

– Так дома у меня лежит, – баба просто изнывала от близости денег и уже готова была все сказать сразу, не дожидаясь, пока монеты окажутся у нее. – Давайте деньги, господин, я ж вам сказала.

– А вдруг он сбежал уже, пока ты сюда шла.

– Нет, не сбежал. И не сбежит, у него только к утру кровь перестала литься. Видно, кольнул его ножом кто-то намедни, лежит – еле дышит.

– Откуда кровь шла? – спросил Волков.

– Да из-под мошонки его текла и текла. Думала, сдохнет, а он здоровый как бык, жив и жрать просит.

– А он тебе муж, что ли? – Волков убрал руку с денег.

– Да избавь Бог, племянник. – Баба торопилась, поднимала грязными пальцами монеты с богатой скатерти. – Чтоб он сдох. Мать его покойница, сестра моя, просила перед смертью приглядеть за ним, так он, как вырос, моего мужика забил до смерти. И меня мучил все время, управы на него не было. А как страже пожалуюсь, так они его вроде и возьмут, а глядишь – и отпустят на следующий день. А он опять ко мне и драться. А сейчас лежит смирехонький, серый весь.

– Ну поехали, покажешь, какой он серый, – сказал Волков и заорал: – Ёган, сапоги где?

– А может, без меня? – говорила баба, как упрашивала. – Потом он меня изведет, если узнает, что его я вам отдала.

– Он и так узнает, да не бойся, не изведет уже, – обещал кавалер. – Максимилиан, оружие возьми, арбалет. И с бабы этой глаз не спускай.

* * *

Ёган спрыгнул с коня, быстрым шагом дошел до лачуги, заглянул в окна, да в них не разглядеть было ничего. Он подошел и стал колотить в хлипкую дверь. Прислушался.

– Да не откроет он вам, – говорила баба, – валяется полудохлый. И в дверь не стучи, не заперта она.

Ёган открыл дверь, заглянул внутрь, он был настороже. К нему подошел Сыч, вытащил нож и первым вошел в лачугу. Сразу же вернулся к двери и крикнул:

– Экселенц, тут он один. Заходите.

Максимилиан снял болт с ложа, спустил тетиву. Волков слез с коня и пошел в нищий дом.

Света в лачуге почти не оказалось, малюсенькие окна были давно не мыты. Грязь вокруг и холод с сыростью, дом давно не топили. И воняло в нем гнилью, испражнениями и кровью. Кавалер как в молодость вернулся, точно так пахли лагеря разбитых армий.

Под мерзкими, заскорузлыми тряпками на убогой кровати лежал крупный черноволосый человек. Совсем недавно он был силен, а сейчас и вправду сер. Видно, как и сказала баба, кровь из него шла почти полтора дня.

Человек тот, как только глянул на Волкова, так, кажется, сразу узнал его. Вроде только что был при смерти, а тут глаз злобой налился. Лежал, сопел.

– Вижу, признал? – спросил кавалер, подходя к кровати.

Черный Маер не ответил, только зло смотрел.

– Молчаливый, значит. Сыч, а разведи-ка огонька, без него нам ничего говорить не желают.

Сыч подошел к мужику, пнул кровать и многообещающе сказал ему:

– Ты, братка, потерпи, ты только не подохни, пока я приготовлюсь. Уж дождись раскаленной кочерги, с нею-то тебе всяк веселей помирать будет.

– Чего тебе? – хрипло спросил мужик у Сыча. Видно, в нем он чувствовал своего, с ним мог говорить, не то что с господином кавалером.

– Меч где? – Сыч сразу сделался мягким, присел рядом с кроватью на корточки. – Найти нужно, вернуть, вещь ценная, но денег за нее вам много не дадут.

– У Ганса… он, – тяжело дыша и делая перерывы между словами, заговорил Черный Маер.

– А где Ганс?

– Ушел, Вильма… велела всем уходить из города.

– Вильма велела? Велела? Так это она у вас верховодила? И каково оно, когда вами мохнатка верховодит? А, брат?

Бандит промолчал. Насупился.

– Да расскажи, чего ты? – В словах Сыча чувствовалась жгучая насмешка. – Суровая она бабенка была? Кому из вас давала? Она вас, по случаю, затычки для себя вертеть не заставляла?

– Суровая… – зло сказал Черный Маер и задышал тяжело, – она бы и тебя затычки… заставила вертеть.

– Меня? – смеялся Сыч. – Так я, может, и не против бы навертеть ей затычек. – Вдруг он стал серьезен. – Только вот есть тут человек, который из вашей Вильмы сам затычку сделает, когда найдет ее.

– Не найдет, – Черный Маер даже фыркнул. – Вильма… не дура. Не найдете вы ее. Потому что… нету ее уже… в городе. А где… я не знаю. Хоть режьте… меня, хоть жгите…

– Выйдите все, – приказал Волков. Его уже бесил раненый бандит: подыхал, а заносчив был, и кавалер едва сдерживался.

Все покинули лачугу, а рыцарь подошел ближе и спросил, заглядывая Маеру в лицо:

– Обещаю, что не убью, если ответишь мне на один вопрос, всего на один.

– Спрашивайте, – сухо произнес бандит.

– Месяц назад останавливался в «Безногом псе» купчишка один с того берега, звали его Якоб Ферье, знаешь такого?

– Я… имен у них… не спрашивал, – говорил Маер. – Вильма с ними говорила. Нас… только для дела звала.

– Так помнишь купца?

– Нет, много их… было, разве всех… упомнишь.

– И что, всех убивали?

– Зачем? Только самых дураков и самых… жадных. Кто с добром… своим по-хорошему… расставаться не хотел. А так… чего зря душегубствовать. Вильма так вообще чаще… спаивала отваром.

– У купца того сумка была кожаная с бумагами. Может, помнишь?

– Не помню, она… хоть полталера… стоила? – Бандит говорил все тяжелее и тяжелее.

– Нет, не стоила.

– Тогда… выбросили ее. Если, конечно… этого купчишку… мы оприходовали. А то… может… и не мы. Не мы одни… в городе… промышляли.

– А меч мой Ганс с собой взял?

– На кой черт он ему? Только внимание… привлекать. Тут… кому-то из скупщиков отдал… задешево.

– Кому?

– Да мне… откуда знать, тут сволочей этих… в городе больше… чем воров. Каждый трактирщик… да кабатчик… краденое скупают.

Волков все больше проникался неприязнью к этому человеку, он поднес к его лицу правую изрезанную руку с зашитой раной и с угрозой произнес:

– Я так ничего от тебя и не узнал, и это будет последний мой вопрос: ты меня изрезал, пока я от ведьминого зелья слеп был?

Вопрос был лишним. Кавалер не сомневался, что именно Маеру он воткнул стилет в мясо. А тот только нагло ухмыльнулся и ответил:

– Нет… Не знаю, кто… вас резал. Я внизу был… пиво пил.

– Пиво, значит? – Кавалер больше не мог сдерживаться.

Больным и израненным кулаком он врезал бандиту сверху вниз в морду, в нос, так, что слышно стало, как хрустнули кости и хлипкая кровать под бандитской башкой. Маер застонал. А Волков ударял еще и еще.

Под двумя последними ударами Черный Маер даже не шелохнулся, не кряхтел: он закатил глаза под веки, разинул рот с синими губами и, казалось, не дышал. Кавалер вздохнул глубоко и пошел на выход. Сапогом пнул дверь так, что та чуть не оторвалась, и зарычал:

– Сыч, разводи огонь, кали железо, жги эту сволочь, пока не скажет, где мой меч, или не сдохнет.

– Ёган, подсоби, – крикнул Сыч и чуть ли не бегом кинулся в лачугу и уже оттуда стал причитать: – Экселенц, да вы его, кажись, прибили.

– Не прибил, – отвечал Волков, стараясь держать себя в руках, – я его кулаком только.

– Господин, да вы с вашим кулаком и здорового убьете, а из этого и подавно дух вон, – продолжал бубнить Сыч.

– Жив он, – говорил кавалер, разглядывая больной кулак.

Шов на ране чуть разошелся, и одна за другой наземь скатились две капли крови. Волков подошел к монаху, тот сидел в телеге и делал вид, что его все происходящее не касается. Не любил брат Ипполит, когда у кавалера дурное расположение духа, уж больно страшно было с ним рядом. Но кулак кавалера он осмотрел и сказал с укором:

– Нельзя так, господин, рану беспокоить нельзя, последствия будут.

Волков и сам это знал, он глянул на Эльзу Фукс, что сидела за монахом в телеге и тоже старалась не смотреть на страшного человека. В сторону таращилась, на улицу, теребила конец платка и надеялась, что он на нее внимания не обратит, а Волков обратил:

– Монах, а эту шалаву сопливую чего мы с собой возим?

– А что ж, в гостинице ее оставить нужно было? Так я думал, лучше взять, а то убежит еще. А будет вдруг нужна вам, – отвечал молодой монах.

– Максимилиан, – позвал кавалер, – проводи девицу к этой… как ее… к благочестивой Анхен в приют.

– Меня в приют? – девушка перепугалась. – Добрый господин, не надо меня в приют. Оставьте меня, я домой пойду.

– Домой, – Волков глядел на нее с укором. – А жить на что будешь? Кормилицей своей торговать по кабакам пойдешь или думаешь, Вильма вернется?

– Не знаю, но уж лучше по кабакам, чем в приют, – отвечала Эльза, начиная плакать.

Волков, Максимилиан и брат Ипполит уставились на нее удивленно.

– И чем же тебе не мил приют? – спросил кавалер.

Девушка пожала плечами и, всхлипывая, сказала:

– Не знаю, не хочу туда, плохо мне там.

– Другим не плохо, а тебе плохо. Отчего так? – не отставал от нее кавалер.

– Не знаю, Анхен злая, бабы все злые. Матушка вроде как мешок лежит, а кажется, что злее всех. Глаза вечно таращит так, что сердце в пятки падает. А можно мне с вами? Я могу помогать вам, стирать, готовить или… – говорила Эльза.

– И много ты стирала? – кавалер взял ее руку в свою, поглядел на нее. – Что-то не похоже, что ты прачка.

– Ну, могу, если нужно еще что… – робко предложила девушка.

– «Еще что» – это ты про что? – Волков поглядывал то на нее, то на свою руку, с которой все еще падали капли крови.

Девушка мялась, глядела на него смущенно:

– Ну, если я вам приглянулась, могу девкой вашей быть. Или помогать вам с чем-нибудь.

– Девок разных в городе вашем толпы, на все вкусы есть, – отвечал кавалер, – и на мой вкус ты малость костлява. А хочешь помочь, так скажи мне, кому твоя Вильма мой меч могла продать.

– Скажу, – неожиданно произнесла Эльза, – а если сыщем ваш меч, вы меня в приют не отправите?

– Обещаю.

– Ладно, – обрадовалась девушка, – один раз осенью Вильма болела, сама не ходила – ее тогда Старая Мария порчами изводила, оттого ноги у нее пухли так, что в башмаки не влазили. И вот сказала она мне одну вещицу золотую в кабак к жиду Бройцу снести. А Бройц ее не взял, говорил, что с гербом она, ему такие не нужны. Говорил, мало ли мы кого благородного зарезали. Побоялся. И тогда Вильма велела вещицу эту нести к пекарю Кирхеру, тот ничего не боится, только цену самую низкую в городе дает. Тот берет все, что хоть пару крейцеров дохода даст.

– А что за вещица была? – спросил Волков.

– Да застежка для плаща, очень красивая. Вот я и думаю, может, вам у пекаря про меч спросить.

Кавалер ласково погладил ее по голове и пообещал еще раз:

– Найдем меч – при себе оставлю.

Эльза обрадовалась, Волков пошел в лачугу узнать, как там дела у Сыча.

– Нет, экселенц, толку не будет никакого, еле жив он. Я его в разум привожу, а он тут же опять теряется. Ничего спросить не успеваю, – говорил Фриц Ламме. – Куда уж тут железом его жечь?

Кавалер смотрел на едва живого бандита, брезгливо кривил губы и наконец принял решение:

– Ладно, поехали, девка сказала, что меч мог купить какой-то пекарь.

– Меч купил пекарь? – удивился Сыч.

– Поехали, проверим, что за пекарь, а этот, – кавалер кивнул на бандита, – пусть малость оживет – тогда опять с ним поговорим.

* * *

– Вот она, пекарня, – сказала Эльза, указывая пальцем на крепкие ворота и высокий забор, – тут пекарь Кирхер живет.

– Чего-то не пахнет здесь сдобой, – говорил Ёган, оглядывая высокий забор, – и вообще хлебом не пахнет, что ж это за пекарня такая?

– Ну-ка подсоби, – сказал ему Сыч, спрыгивая с коня и направляясь к забору.

Ёган понял, чего тот хотел, встал у забора и помог Сычу забраться на него. Ловкий Фриц Ламме спрыгнул на ту сторону, и сразу же послышался лай здоровенной собаки. Но кавалер не волновался за Сыча, тот и стаю собак перерезал бы, случись нужда. Вскоре за лаем послышалась ругань, но ворота уже открывались. Как только появилась возможность, во двор протиснулся и Ёган, достав тесак из ножен. Волков с удовлетворением заметил, что Ёган уже совсем не тот деревенский мужик, которого он встретил в убогой деревушке. За слугой во двор прошел и Максимилиан, тоже достал оружие. И уже после них, как и положено господину, чуть склонив голову, чтобы не задеть свод ворот, въехал и сам рыцарь божий.

Огромный пес рвал крепкую цепь и лаял без устали, там же сидел на земле мужик, держась за окровавленную голову, рядом валялась дубина. А над ним стоял Сыч, победно поигрывая кистенем, и говорил:

– Я ему говорил не баловать, а он лезет.

Во двор вошла и Эльза.

– Это пекарь Кирхер? – спросил у нее Волков.

– Нет, господин, это слуга его, – отвечала девушка. – Кирхер другой.

Тут же Ёган и Максимилиан пошли в дом, кавалер слез с коня и пошел следом.

Большая комната, в которой давно не пекли никакого хлеба, была завалена грудами одежды, обуви старой, седлами и хомутами, и даже крестьянскими инструментами – грабли и вилы тоже были тут.

За длинным столом у небольшого окошка стоял крепкий мужик, больше похожий на франтоватого возничего, чем на пекаря. Он был не удивлен, но насторожен, оглядывал вошедших недобро.

Максимилиан разыскал табурет, поставил его на середину помещения. Волков сел, вытянул больную ногу.

Тут и Сыч вломился, втащив за собой мужика с разбитой башкой. Бросил его на пол, огляделся и спросил:

– Ну, ты и есть тот самый пекарь Кирхер?

– Может, и я, а вот вы кто? – храбро отвечал хозяин.

– Давай так говорить будем, – предложил Сыч, – я спрашиваю, ты отвечаешь, а если ты спрашиваешь, – Фриц Ламме показал мужику кистень с небольшой свинцовой гирей, – вот этой вот гирей получаешь по мусалам.

Мужик только презрительно хмыкнул в ответ, и, заметив это, Сыч подошел к нему и с размаху врезал ему кистенем по ребрам, приговаривая:

– А это чтобы ты не думал, что мы сюда шутить пришли, а ты тут будешь хмыкать.

Пекарь попытался закрыться от удара рукой, да попробуй от кистеня увернись. Гиря на веревке облетела руку и плотно шмякнула его по левому боку.

Мужик ойкнул и скрючился, хватаясь за бок.

– Что? Хрустнуло ребрышко-то, хрустнуло никак? – ласково интересовался Сыч. – Ну да ничего, у тебя их, ребер-то, много, на весь наш разговор хватит.

– Храбрые, я смотрю, вы люди, – тяжело дыша, говорил мужик, опускаясь на лавку. Он обратился к Волкову: – Вы бы, господин, своего человека угомонили бы, нельзя так с людьми, люди разные бывают. Иной раз ударишь вот так, а потом пожалеешь. Крепко пожалеешь.

– Уж не тебя ли мне бояться? – спросил Волков спокойно. – Уж не ты ли такой человек? Ну, отвечай, или велю все кости тебе переломать.

– Нет, не я… Не я, – говорил пекарь, пересиливая боль в боку и улыбаясь.

Волков дал Сычу знак, тот быстро подошел к мужику, дал тяжеленную затрещину ему по шее, уточнил:

– Ты пекарь Кирхер?

– Что ж так бьешь-то тяжело? – Мужик чесал шею.

– Говори. Или еще получишь.

– Я Кирхер. Я.

– А чего же ты, Кирхер, хлеб не печешь? Тебя все пекарем зовут, – недоумевал Волков.

– А я и не пек его никогда, я пекарню прикупил, так дураки стали меня пекарем звать.

– А кто ж ты, раз не пекарь? – продолжал кавалер.

Мужик морщился и врал:

– Из купцов я.

– Да брешет он, экселенц, – заявил Сыч. – Харя у него воровская. Из воров он, из тех, что поумнее, что деньгу скопили да скупкой краденого занялись. Авось не самому на разбой выбираться, пусть другие под петлей ходят, а этот решил тут сидеть да монету считать.

Кирхер глянул на Сыча, опять ухмыльнулся:

– Ишь, и не соврать даже. Все ты видишь.

– Да уж повидал таких.

– А нужно-то вам от меня чего? – спросил Кирхер.

– Ганс Спесивый тебе меч приносил, это мой меч, он у меня его украл. Верни мне мое, – сказал Волков просто.

Он не знал наверняка, так ли было дело, но говорил уверенно. И угадал.

– Приносил, только не взял я его.

– А почему?

– Он просил за него десять монет. Меч, конечно, богатый, стоит этих денег, только когда у него ножны будут, а без ножен его разве что скупщик хлама купит. Богатый господин, которого он может заинтересовать, без ножен не купит. Я и послал его к кузнецу Тиссену, тот может и хорошие ножны сделать, и меч купить, у него деньга не переводится. Все, больше не нужен я вам? Могли бы и так спросить, надо было мне из-за этого ребра ломать?

– Ёган, – сказал Волков, – веревку поищи, берем его с собой.

– Чего? Нет, уговора такого не было. – Кирхер напрягся, помрачнел.

– У меня с тобой никаких уговоров вообще не было, поедешь со мной и укажешь мне этого кузнеца.

– Не поеду.

Пекарь попытался вскочить. На краю стола рядом с блюдом лежал нож, он к нему потянулся, да Сыч смахнул нож со стола, а Кирхеру на горло накинул веревку, что соединяла гирю и рукоять кистеня, и стал душить пекаря так, что у того лицо вмиг стало синим, а Сыч еще приговаривал:

– Экселенц сказал поедешь – значит поедешь.

А Ёган уже тащил веревку и, как подошел к Кирхеру, которого душил Сыч, так дал пекарю кулаком в брюхо, и уже после этого они вдвоем повалили его на пол, почти без сопротивления выкрутили тому руки за спину и поволокли к телеге. Сыч еще и спрашивал его:

– А где нам кузнеца-то найти твоего?

Эльза Фукс испуганно смотрела, как к ней в телегу закинули Кирхера, а вот брат Ипполит ничему не удивлялся, он только подвинулся чуток, чтобы ноги пекаря ему не мешали, и кавалер поехал дальше искать свой меч. Он подозвал к себе Сыча и сказал:

– Ты поговори с ним, надобно знать, где Вильма может быть. Меч мечом, но мы сюда не из-за него приехали. Нужно нам и про другой розыск не забывать.

– Так вы, экселенц, скажите, что ищем-то, мне бы знать, про что спрашивать.

– Спрашивай про купца Якоба Ферье, что месяц назад пропал в «Безногом псе». Нужно узнать, кто его убил и куда делись его вещи.

Сыч кивнул, кинул поводья своего коня Максимилиану, а сам сел в телегу и сказал ласково:

– Госпожа Эльза, пройдитесь пешочком, разомните ножки свои прекрасные, пока я с этим пекарем парой слов перекинусь.

Девушке повторять нужды не было, она и сама не очень хотела ехать в телеге, где лежал связанный Кирхер. Пошла за ними пешком.

Большие ворота на двор кузницы были распахнуты настежь. Тут стояли возы со снятыми для ремонта колесами и осями, звенели молоты, сновали работники, были тут и коновалы с конями, которым надобны новые подковы. Работы, видно, было много.

Кавалер пытался найти среди людей хозяина. Старшего. Кузнеца Тиссена. Он заехал на двор и стал оглядываться, а к нему сразу пошел здоровенный детина в кожаном фартуке, молодой и деловой, с молотком в руке. Руки у него как у некоторых ноги и силы огромной.

– Что вам надобно, добрый господин, – спросил детина.

Глядел он если не с вызовом, то уж точно без почтения. Не поздоровался даже, тем более не кланялся. Стоял, подперев бока, наглый.

– Просто смотрю, – отвечал кавалер.

– А смотреть тут нечего, авось не балаган. Выезжайте со двора и вон с улицы любуйтесь.

Волков опустил на него глаза, теперь разглядывал его пристально.

А тот не испугался, тоже взгляда не отвел, спокойно молотком поигрывал.

Неизвестно как – то ли по выражению лица кавалера, то ли просто догадался, но Максимилиан стал натягивать тетиву арбалета. Знакомо лязгнул ключ и затрещал, защелкал замок тревожно. Волков этого не видел, но прекрасно знал, что вот сейчас щелкнет особенно звонко, а это значит, тетива легла в замок и можно класть болт на ложе. Когда он услышал этот щелчок, спросил у здоровяка:

– Где кузнец Тиссен?

– А что вам за дело до кузнеца? – отвечал молодец, и это был уже открытый вызов.

– Ты бы, мордоворот, ответил лучше на вопрос, не злил бы моего господина, – крикнул Ёган.

– А ты помолчи, холоп, – отвечал здоровяк, – пусть твой господин отвечает, а с тобой мне говорить нет желания.

Волков все больше удивлялся этому городу. Народ тут был груб и не пуган. Вот так отвечать незнакомцам могли только уверенные в себе люди. Или крепко уверенные в городской страже.

– Смотри, дурак, – крикнул Ёган предупредительно, – с огнем играешь.

– Сам дурак, – огрызнулся здоровяк, – говорите, что хотите, или убирайтесь отсюда.

Ёган было хотел продолжить перепалку, но Волков остановил его жестом и произнес:

– Где кузнец Тиссен? Последний раз спрашиваю.

И тут здоровяк залихватски свистнул, да так звонко и громко, что все, кто был на дворе кузни, услыхали. Звон сразу стих, и со всех сторон стали к ним подходить люди. Мастера и подмастерья. Молодые и опытные, все с орудиями своего нелегкого труда. Их оказалось семь человек, остальные, видимо, были не кузнецами, а заказчиками, и смотрели на происходящее с интересом, но со стороны.

А к кавалеру неспеша подошел Сыч, принес из телеги секиру, сам стал, на копье оперся и заговорил ехидно, так, чтобы все слышали:

– Экселенц, что, опять вшивоту местную будем уму-разуму учить?

Все это он делал так естественно и обыденно, что многим подумалось, что и впрямь приехавшие занимаются этим чуть ли не ежедневно.

А еще они смотрели на кавалера, а тот выглядел страшно. Глаза красные, голова вся зашита, рука тоже, а все равно секиру держит крепко и привычно. Надменный взгляд человека, чье ремесло – война. И Волков наконец заговорил:

– Сыч, приволоки пекаря сюда.

Сыч тут же пошел за Кирхером, а остальные ждали, чем все закончится.

Когда пекарь был во дворе, кавалер спросил у него, указывая на здоровяка секирой:

– Этот вот кузнец Тиссен?

– Нет, – хмурился Кирхер. – Этот сын его старший, Вилли.

– Паскуда ты, – злобно ухмыльнулся сынок кузнеца и показал Кирхеру кулак, – погоди, получишь свое.

– Кто знает, где кузнец Тиссен? – громко спросил кавалер, оглядев присутствующих.

– Он за железом уехал, – отвечал самый старший из кузнецов, с окладистой бородой дядька. – Поехал к купцам на пристань, будет к вечеру.

– Ганс Спесивый принес ему меч, который у меня украл. Пусть кузнец тот меч вернет мне, я живу в «Георге Четвертом».

– Никакого меча мы не брали, – заявил сынок кузнеца Тиссена.

А Волков глянул на него и продолжал громко:

– А этого недоумка я с собой заберу, чтобы кузнец расторопнее шел ко мне.

– Никуда я не пойду с тобой, – грубо крикнул сын кузнеца.

Он повернулся было, чтобы уйти, но Волков дал шпоры коню, тот в два шага догнал сынка, и кавалер, легко дотянувшись, обухом топора несильно, чтобы не проломить голову, дал молодцу по башке. Здоровяк упал наземь, лицом вниз. Присутствующие кузнецы стали яриться.

– Что творишь, господин?

– Стражи не боишься, разбойник!

Один из молодых и ретивых кинулся к Волкову и схватил его коня под уздцы, и тут же поплатился за это. Сразу же в его плечо, под ключицу, впился арбалетный болт и вышел из лопатки кровавым наконечником.

– А, в меня стрелу кинули, гляньте, – заголосил по-бабьи молодец, хватаясь за оперение болта и выпуская упряжь коня кавалера.

Тот только ухмылялся, а конь заплясал, копытами едва не топча сына кузнеца.

– Зря ты так, господин, – с угрозой говорил бородатый кузнец.

А Волков с коня смотрел на кузнецов высокомерно, поигрывал секирой и говорил:

– Меч мой пусть Тиссен принесет.

Сыч с Ёганом крутили локти сынку кузнеца, тот даже не успел кровь с лица вытереть. Так и потащили его в телегу окровавленного. Он еще в себя не пришел, даже не сопротивлялся.

* * *

Эльза Фукс шла за телегой и уже не знала, что она хочет: вернуться в приют к благочестивой Анхен или остаться с этим страшным господином, у которого красные глаза и свирепые люди. Девушка косилась на двух мужчин, что молча лежали в телеге со скрученными руками. Еще эти мужчины были жестоко биты, а у одного вся голова в крови. А монаху, что управлял телегой, все равно, он на них и не глядел. Видно, видеть такую картину ему не впервой. И страшно стало Эльзе Фукс. И уже думала она, не пойти ли в ненавистный приют к святой старухе и строгой госпоже Анхен. А страшный господин ехал впереди, а за ним юноша, который Эльзе казался очень красивым в своем платье сине-белом с черной птицей на груди, в добрых сапогах и бархатном берете с белым пером. Он говорил Эльзе «вы», отчего она смущалась, и часто думала о нем, и смотрела на него украдкой. Может, поэтому девушка до сих пор была не в приюте, а шла за телегой по раскисшей дороге.

Волков дал знак Максимилиану приблизиться, тот пришпорил коня. Мальчишка был горд собой: он только что сделал первый свой выстрел из арбалета в человека и попал так, как хотел, и теперь рассчитывал на похвалу господина. Он поравнялся с кавалером, и тот заговорил:

– Хорошо попал. Молодец. Но впредь жди моей команды. Я поднял руку – ты приготовился. Я указал цель, опустил руку – ты выстрелил. Только в подобных ситуациях целься в ногу. Под одеждой может быть хорошая кираса, а ноги всегда видно, всегда.

– Я понял, господин, – кивал оруженосец.

Теперь он еще больше гордился собой.

А кавалер поехал к великолепной ратуше, ему нужен был командир городской стражи лейтенант Вайгель. У кавалера к нему было дело. И письмо.

* * *

– Господин лейтенант Вайгель? – Волков поклонился, протянул письмо от бургомистра и представился: – Кавалер Фолькоф.

Остальные титулы в воинской среде считались бахвальством.

– Фон Вайгель, – поправил глава городской стражи, тоже кланяясь.

Он происходил из хорошего рода, из городских нобилей. Куннеры из Вильбурга были известным домом, но взять себе имя Вильбурга никто бы не посмел. Вильбург являлся столицей земли Ребенрее, и такой титул могли носить только прямые отпрыски герцогов Ребенрее. Первый сын принца Карла именовался не иначе как фон Вильбург. А сейчас, пока сына у герцога не было, титул носил дядя герцога, поэтому семья лейтенанта не удостоилась приставки «фон». И лейтенанту пришлось купить маленький, убогий хутор Вайгель из четырех дворов, чтобы иметь право именоваться Отто Куннер фон Вайгель. И теперь он не забывал поправлять людей, если они произносили его имя недолжным образом.

В этом они с Волковым были похожи. Тому тоже очень хотелось получить к своему имени приставку, которая сразу говорит всем остальным, что перед ними человек благородный. А еще они оба вышли из воинского сословия. Хотя фон Вайгель никогда не был простым солдатом, тяжкого воинского хлеба съел тоже немало. Он взял у Волкова письмо и жестом предложил тому сесть. Прочел его и сказал:

– Бургомистр пишет, что за дело ваше радеют важные персоны.

– Полагаю, что так, – отвечал кавалер.

– Что ж, тогда в распоряжение ваше дам четырех людей и сержанта. Будет ли вам достаточно того?

– Будет, но сержанта прошу дать толкового, такого, который все и всех в городе знает.

– Будет вам такой сержант, да вы его знаете: он приходил за вами, чтобы в крепкий дом вас брать, – продолжал лейтенант вежливо. – Зовут его Гарденберг.

– Хорошо, что напомнили, мне также нужен будет доступ к тюрьме, я уже двух людишек взял, мне бы под замок их посадить.

– Коменданта Альбрехта известят незамедлительно. Крепкий дом будет в вашем распоряжении, – заверил лейтенант фон Вайгель. – А пока не желаете ли вина?

– Недосуг, – отвечал Волков. – Занят сейчас, а вот если вы составите мне компанию за ужином, буду рад с вами выпить. Я остановился по доброте бургомистра вашего в трактире «Георг Четвертый», а кухня там хороша.

– Изрядно хороша, обязательно приду, – обещал глава городской стражи.

Лейтенант не то чтобы очень хотел ужинать с этим рыцарем, пусть даже и в прекрасной гостинице с отличной кухней, – ему по должности требовалось знать, зачем сюда приехал этот человек, ведь наверняка и бургомистр его об этом спросит. Но и Волков не совсем бескорыстно приглашал лейтенанта, он тоже кое-что хотел выяснить.

В общем, два старых вояки, два тщеславных хитреца собирались друг друга пытать за ужином. На том и раскланялись в предвкушении встречи.

А сержант Гарденберг встретил Волкова тут же и сразу спросил:

– Господин кавалер, какие будут приказы?

– Никаких сегодня, завтра жду вас на заре у «Георга Четвертого». Станем производить розыск.

– Кого будем искать? – интересовался сержант.

– Мой меч, – отвечал Волков, разумно полагая, что говорить сержанту о настоящем деле не нужно.

* * *

Комендант Альбрехт носил панцирь и меч. Этот бойкий и здравый старик лет шестидесяти с белыми усами был уже в курсе и сразу отвел пекарю Кирхеру и сынку кузнеца камору. Обещал следить за ними, как за «своими детьми».

После того как пленников сдали коменданту, кавалер поехал в гостиницу, но по дороге сказал Максимилиану:

– Езжайте в лодочную мастерскую и скажите хозяину, что больше мы у него жить не станем, пусть вернет два талера из трех, что я ему дал.

* * *

Вернувшись в гостиницу, он распорядился об ужине, но немного перекусил, чтобы не сбивать аппетит, потом разделся и лег. Почувствовал себя нехорошо, опять начинала болеть голова, а ведь раньше такое с ним случалось крайне редко. Видно, сильно его ударили. В соседней комнате, в столовой, Ёган чистил одежду кавалера, и ему взялась помогать Эльза. Он послал ее мыть господину сапоги. Сыча не было видно; монах пришел справиться о здоровье, опять глядел его руку. Волков так и задремал незаметно и спал до вечера, пока Ёган его не разбудил, сказав, что пришел лейтенант и что распорядитель спрашивает, когда подавать ужин.

Кавалер просыпался с трудом, уж больно не привык он к господскому сну днем. Он спросил слугу, не приходил ли кто к нему – все надеялся, что, может, кузнец принес меч. Но Ёган сказал, что никто не приходил. Тогда Волков оделся в лучшую одежду и велел просить лейтенанта. А в столовой с удивлением обнаружил Эльзу в красивом бордовом платье доброго сукна. Девушка причесана была и чиста.

– Чего ты тут? – хмурился спросонья кавалер.

– Ёган сказал, чтобы прислуживала вам за столом и полезной была.

Волков ничего не ответил, согласился молча, а тут и лейтенант фон Вайгель пришел, и они сели ужинать. Блюда приготовили им отменные, и вино в трактире было прекрасным. Но когда воины выпили, они перешли на солдатское пойло – на пиво. И пили пиво, пока не разошлись, а разошлись они, когда уже ночь настала.

* * *

Когда Волков и фон Вайгель еще рассказывали друг другу, где и с кем служили, бургомистр уже собирался ложиться. Но тут лакей доложил, что письмо принесли, и он затрепетал сердцем. Некогда он также получал такие поздние письма, и теперь все время ждал их. Ждал с нетерпением. Он с радостью узнал дорогой почерк – тот был плох, буквы разные, словно писал ученик, линии строк не выдержаны, да и ошибки в словах бросались в глаза, но это совсем не волновало бургомистра.

– Одеваться, – крикнул он лакею, едва развернув письмо.

Да, его звали на встречу. На свидание. А куда еще могут звать на ночь глядя? На свидание, которого он ждал еще с осени.

– Конюху вели, чтобы запрягал, а жене скажи, пусть молится и ложится без меня. Я по делам. Скажи, к банкиру поеду, если спросит, куда я.

Собирался господин, нервничал, нужно ехать было скоро, а он все платье выбирал: то колет не тот, то шоссы не в цвет, то цепь вульгарна. Едва собрался, и все впопыхах. Сел в карету и поехал, кучеру даже говорить не пришлось куда, тот и сам знал.

Ночью стражников по городскому уложению в кабаки и трактиры пускать воспрещалось настрого. Ночная стража пить садилась и пила всю ночь, с девками, и играла в кости. А улицы не охраняли от злого люда. Теперь большой штраф грозил тому кабатчику, кто пустит стражников ночью, и они стояли у входов в кабаки, под фонарями, куда им пиво разносчики и выносили.

Где-то орали гуляки, визгливо смеялись распутные бабенки, собаки лаяли, а по городу ехала великолепная карета бургомистра. Фон Гевен волновался как юноша, хотя виски его давно были седы.

Наконец кучер остановил карету возле красивого забора, в тридцати шагах от ворот – он и раньше так останавливал. Дальше бургомистр всегда шел пешком и теперь пошел. Остановился у двери, вздохнул взволнованно и постучал негромко.

Ему отворили сразу, словно ждали его. Привратник Михель низко кланялся, запер дверь и повел господина бургомистра в дом. Они шли тихо, не переговаривались, как ходили много уже раз.

Михель стукнул для приличия в нужную дверь. Оттуда красивый женский голос произнес:

– Входите.

Михель распахнул дверь и так проворно отвел глаза, словно из темноты на солнце взглянул или до смерти боялся увидеть что-то. А господин фон Гевен, бургомистр, не отвернул глаз, он затем и приехал.

В просторной комнате с большой кроватью у стола стояла в одной нижней рубахе сама благочестивая Анхен. Стояла она обеими ногами в медном тазу, высоко подобрав полу рубахи, а служанка ее, Ульрика, мыла ей ноги. В подсвечнике горело сразу пять свечей, было светло. Привратник Михель, все еще отворачиваясь, чтобы, не дай бог, не глянуть, закрыл за собой дверь. Бургомистр не мог отрывать от прекрасной женщины взгляда, а она, видя, как он смотрит на нее, еще выше подобрала подол, так, что ему открылось то, что только мужу дозволено. Женщина улыбнулась и сказала:

– Чего смотришь так ошалело?

– Уже забыл, какая ты. Не зовешь меня с осени.

– А ты что, дни считаешь, что ли?

– Считаю.

Она вышла из таза и села в кресло. Служанка взяла полотенце, но бургомистр подошел, забрал у нее полотенце, встал перед красавицей на колени и стал сам вытирать ее ноги. А она, не стесняясь, не прятала от его взгляда себя, напротив, не давала рубахе прикрыть то, что скрыто быть должно. А служанке велела коротко:

– Поди.

Та поклонилась и ушла. Бургомистр как ждал этого, сразу потянулся к роскошному телу губами. Красавица его голову оттолкнула, а ноги сдвинула и подол рубахи опустила. Встала. Надела туфли.

– Отчего ты зла так? – удивился бургомистр, тоже вставая.

– Не зла я, – просто отвечала Анхен. – Просто матушка волнуется, а когда она волнуется, то и мне не до ласк.

Она встала у зеркала, взяла щетку, принялась расчесывать волосы. Он подошел, обнял сзади, стал трогать ее груди, сжал их крепко. Они оказались как камень твердые, тяжелые, горячие – молодые. Она была не против, смотрела на него с ухмылкой через зеркало да волосы свои волшебной красоты чесала.

– Отчего же ты так зла со мной, – сопел от возбуждения бургомистр. – Отчего не зовешь меня?

Он попытался задрать ей подол рубахи, но этого она не позволила сделать. Оттолкнула его и со смехом сказала:

– Пыл-то свой убавь. Не для того тебя звала.

– А для чего же? – не понимал он.

– Говорю же, матушка волнуется, ты мне писал сегодня, что рыцарь приехал в город, от вельможи какого-то. Розыск какой-то чинить.

– Писал, – нехотя говорил фон Гевен.

– Так вот этот рыцарь у меня сегодня был. Матушку разволновал он. – Она вдруг сделалась строга и холодна. – Она сказала, что рыцарь этот зол. Зол и опасен нам.

– Да какая в нем опасность? Мошкара, – отвечал небрежно бургомистр. – Приехал и уедет.

– Молчи, дурень! – вдруг резко и грозно крикнула Анхен. – Слова матушки под сомнение берешь? Или ошибалась она хоть раз?

Фон Гевен помрачнел. Он и вправду не мог вспомнить, когда ужасная старуха хоть раз ошиблась.

– Молчишь? То-то, впредь не смей в словах ее сомневаться. Вызнай, зачем он приехал, дай ему это, и пусть уедет из города, денег дай ему. Золота дай. Только чтобы не было его тут.

Анхен подошла к столу, скинула с себя рубаху, присела на край, ноги развела, стала сама себе груди трогать, словно взвешивала, улыбалась бургомистру и продолжала говорить:

– А еще матушка велела сказать, как проводишь злого человека, так придешь ко мне, будешь брать меня, сколько захочешь. А может, и две ночи будешь ложиться со мной.

– А может, сейчас? Не могу, сгорю я, – клянчил бургомистр.

– Ульрика, – крикнула благочестивая Анхен и, когда служанка отрыла дверь, продолжила: – Пусть господин бургомистр возьмет Бьянку или еще кого из наших дев, а то его еще удар хватит.

Бургомистр не уходил, стоял, смотрел на нее. Анхен была прекрасна. Так и сидела на краю стола с раздвинутыми ногами, трогала свою грудь, только вот глаза холодны. Ульрика стояла рядом с ним и ждала.

Но господин фон Гевен не уходил, еще надеялся на благосклонность. Но напрасно.

– Ступай, – повелительно сказала красавица, – не то велю и вовсе погнать тебя домой, к жене. А может, и вправду к жене тебя отправить?

Бургомистр склонил голову и пошел, как на казнь. Анхен улыбалась ему вслед, хотя на сердце ее было тревожно. Чувствовала она, что добром приезд рыцаря этого может и не кончиться.

Глава 17

С лейтенантом они выпили изрядно. Фон Вайгель ему бы понравился, да больно он много вопросов задавал, да пива пил много, и кавалеру лил тоже изрядно. И Волков пил с ним не то чтобы допьяна, но и немало. Но от вопросов лейтенанта неспокоен сделался, как на допросе сидел. Разошлись поздно и недовольные друг другом. После этого спал он крепко и еще бы спал, но его на заре растолкал Максимилиан:

– Кавалер, кавалер, проснитесь.

– Ну, чего? – хрипло бурчал со сна Волков.

– Кузнец Тиссен пришел.

– Меч принес? – кавалер перевернулся в мягких перинах, лег поудобнее.

– Он с людьми пришел, те с оружием. Схватили Ёгана, бьют его.

Сна как не было. Сел на кровати:

– Воду, одежду и доспех давай. Топор мой где?

– Я уже распорядился, – отвечал Максимилиан.

Тут же в покои, задом открыв дверь, ввалилась Эльза с тазом воды, а за ней шел Сыч, неся доспех из сундуков и секиру. Сам он был уже в кольчуге, оруженосец тоже нацепил бригантину – ту, что обычно носил кавалер. Тут же был и монах. Стоял, заметно волновался. Волков начал умываться:

– Сколько людей пришло с кузнецом?

– Тридцать восемь! – сказал Максимилиан, сам удивляясь такой цифре.

Кавалер хмыкнул:

– Чего же не роту собрали со мной биться! И как они?

– Крепкие. Все при оружии, в кирасах и другой доброй броне. Шестеро с алебардами, а двое… двое с аркебузами.

– Штандарт мой где? – Кавалер уже одевался.

Эльза помогала ему подвязывать шоссы к поясу, хотя надо было штаны надеть.

– Штандарт ваш тут, – продолжал Максимилиан, – но древко в телеге, на дворе.

– Монах, бегом за древком! – командовал Волков. – Сыч, стеганку. Кольчугу надевать не буду, Максимилиан, давай кирасу сразу.

Кираса, наплечники, поножи, перчатки, бувигер, шлем. Все как положено. Сыч приволок его легкий кавалерийский щит, да кто им пользоваться будет, когда на дворе тебя ждут аркебузы. Он не взял его, выбрал секиру. Волков не думал, что кузнец затеет распрю. Но раз тот пришел с вооруженными людьми, значит, и выйти к нему надлежит как положено.

Внизу, в столовой, благородные господа с интересом наблюдали за происходящим, попивая вино за большими столами, а Волкова ждал перепуганный распорядитель гостиницы Вацлав.

– Господин кавалер, – говорил он, кланяясь, – я просил людей из скобяной гильдии сюда не входить с оружием, но со двора я не могу их прогнать.

– Успокойся, любезный, – повелительным тоном отвечал Волков.

* * *

Он оглядел всех своих людей, прежде чем открыть дверь на улицу, и выговорил Сычу:

– Отберу у тебя одежду со своим гербом. Грязная вся, ты жрешь из нее, что ли? Погляди на себя и на Максимилиана… Даже Ёган, и тот чище тебя, хоть и деревенщина.

– Я постираю, экселенц, – обещал Сыч.

– Постирает он, позоришь меня, – зло говорил кавалер, толкая дверь на улицу.

Там сразу он увидал Ёгана. Слуга сидел на земле, лицо разбито, а за шиворот его держал крепкий человек.

Волков остановился, за ним стал Максимилиан, в одной руке которого был штандарт, а в другой взведенный арбалет. Рядом находился Сыч с копьем.

Перед кавалером полукольцом стояло почти четыре десятка человек, все в доброй одежде, кирасах и бригантинах, некоторые в шлемах. Все при городских мечах. Были у них и алебарды, и аркебузы, и фитили на запястьях дымились, да все не воины – только бюргеры, франты городские. Спесь глупая в лицах, желание напугать. Его напугать хотят? Нет, они только холопов впечатлить могут. Дурачье.

Навстречу Волкову вышел могучий человек в большой кирасе. Лицо красное, борода почти седа, сам тучен, опирается на сучковатую палку. Вышел и спросил со всей возможной свирепостью:

– Это ты моего сына забрал в заложники?

– Где мой меч? – кавалер будто не слышал его.

– Отвечай, мерзавец, где мой сын? Отвечай! Ты, благородное отродье, испражнение собачье, говори, где мой сын.

– Мне, рыцарю божьему, лаяться с псами всякими не пристало, – Волков говорил громко и высокомерно, – если вы мой меч не принесли – убирайтесь отсюда.

Он обвел взглядом собравшихся мужей и увидел, что слова его производят на них впечатление: не ждали они, что с ними будут говорить так заносчиво, наверное, надеялись, что испугается он.

– Мы тебе не псы, – крикнул один из тех, кого Волков видел вчера в кузне. – Не смей говорить нам так, мы люди честные, наша гильдия на всю реку славна!

– Люди честные краденое не скупают, – громко сказал Волков, видя, как на двор входит сержант Гарденберг и с ним три человека стражи. И он продолжил: – Если нет при вас моего меча, так ступайте прочь, разговаривать с вами мне недосуг.

Тут один из пришедших кинул на землю меч, который, звеня о булыжники, остановился у его ног. Да, это был его меч. Но кавалер не нагнулся за своим оружием, а с улыбкой оглядел еще раз всех пришедших и продолжил:

– Вот воры и сознались. Значит, и я сдержу свое слово. Идите к коменданту – сын кузнеца там под замком, скажите, что я отпускаю его. Ступайте, воры.

– Сам ты вор, сын проклятой шлюхи, – орал кузнец Тиссен, подходя к кавалеру на шаг ближе и угрожающе размахивая палкой.

Волков держал в руке свой боевой топор, что он взял в стычке с ламбрийцами в одной убогой харчевне. Оружие это было великолепное. Сейчас он мог сделать шаг навстречу кузнецу и одной рукой, одним секущим движением вдоль плеча кирасы, разрубить его бычью шею до половины. Но в убийстве простолюдина ни славы, ни прибытка не виделось, да и остальные могли осерчать и кинуться на него, несмотря на стражу. Поэтому он просто сказал:

– Ты оскорбил меня уже дважды, третьего раза не делай. Убирайся, иди за своим сыном.

– Убираться! Мне, в моем городе, какие-то благородные испражнения говорят убираться? – взбесился кузнец. – Хорошо, я уберусь, но прежде вот тебе!

Он размахнулся и сильно ударил Волкова по шлему палкой. Кавалер все видел, видел, как он замахивается, и мог закрыться, отвести палку топором, но он просто стоял, глядя, как тяжелая палка приближается к нему. Он не отвел лица, не закрыл глаз. Стоял и ждал, как палка ударит его по шлему. Она не могла причинить вреда.

Кавалер только руку поднял, чтобы ни Максимилиан, ни Сыч не сделали лишнего, ведь оруженосец уже поднимал арбалет.

Да тут и сержант заорал на весь двор:

– Господин Тиссен, нельзя так!

Подскочил и встал между Волковым и кузнецом.

– Заткнул бы ты свою пасть, сержант, не то на следующий год должности не получишь, – все еще ярился кузнец, размахивая палкой. – Дай мне выбить зубы этому спесивому, благородному куску испражнений!

Но сержант и подоспевший стражник уже держали его.

А кавалер не ответил ни на грубости, ни на удар, он спокойно спросил:

– Ёган, ты запомнил тех людей, что тебя били?

Ёган, все еще сидевший на земле, тут же вскочил, вырвавшись из крепких рук, подошел к Волкову, поднял меч с мостовой и, злорадно ухмыляясь, сказал, указывая пальцем:

– А то, трое меня били, вон те. Я всех запомнил.

Больше говорить было не о чем, кавалер повернулся и пошел в гостиницу. Там он небрежно кинул все еще взволнованному распорядителю, который ждал его у двери:

– Подавайте завтрак.

Тот кивал, а все господа, сидевшие в зале, с уважением провожали кавалера взглядами.

Когда Максимилиан помог ему разоблачиться, завтрак уже был на столе. Кавалер уселся есть, но тут пришел брат Ипполит:

– Стражник этот спрашивает, какие будут у вас распоряжения. Или подождать ему, пока вы позавтракаете?

Волков, задумчиво разглядывавший свой меч, уставился на Сыча и спросил:

– Ну, меч-то мы мой нашли, а что теперь делать? Как нам дальше вещицу нужную искать?

Сыч стал чесать небритое горло, потом затылок, напряженно размышлял, корчил рожи и, вздохнув, произнес:

– И ниточек нет у нас никаких, вот ежели бы вы сказали, что хоть ищем. Может…

– Нет, – прервал его Волков. – Не скажу.

– Нам бы Вильму сыскать или Ганса Спесивого. Если они в «Безногом псе» орудовали, то и знают про купчишку вашего. Да вот как их сыскать.

– Монах, – чуть подумав, произнес кавалер, – передай сержанту, пусть кабатчика из «Безногого пса» берет и в крепкий дом тащит, а еще Черного Маера, если не подох, тоже пусть пристроит туда же.

Брат Ипполит кивал, запоминая.

– Ну, верно, – соглашался Сыч, – поспрошаем. Может, что и узнаем.

Волков велел жестом всем удалиться, и Эльза обратилась к нему негромко из-за плеча:

– Распорядитель спрашивает, вам вина, господин, или пива?

– Пива, – отвечал кавалер.

Эльза положила на красивую тарелку жареной ветчины и жареных яиц, а сама чуть не бегом кинулась за пивом.

* * *

… Черный Маер едва дышал – соратника Ганса Спесивого пока решили оставить в покое. А вот трактирщика Ёзефа Руммера в «Безногом псе» не оказалось. И дома тоже. О том кавалеру сообщил сержант. Волков смотрел на Гарденберга с подозрением, не верил он ему и подумывал, что сержант мог предупредить Руммера, только вот зачем ему было это нужно. Разве что трактирщик откупился. А сержант под этим взглядом чувствовал себя очень неуютно, он мялся, мялся и вдруг выпалил:

– Найду я вам его, господин.

– Найдешь? – сомневался кавалер.

– Найду, есть у меня мыслишка. У свояка он. Они дружки старые.

– Оруженосца моего возьмешь с собой.

– Так возьму, если надо, – согласился сержант.

– Максимилиан, ступайте с сержантом. Притащите мне этого проныру трактирщика.

Пока ловили Ёзефа Руммера, Волков и Сыч пошли в тюрьму. Делать было нечего, решили поговорить с пекарем Кирхером о том о сем. Меч нашелся, и вопросов к пекарю не было, но почему-то отпускать его кавалер не хотел.

Сыч дал Кирхеру кусок сыра.

– Сынка кузнеца отпустили, – забубнил тот, беря сыр, – значит, меч вам отдали.

– Отдали меч, отдали, – соглашался Сыч, занося в камеру табурет для кавалера.

– Так и меня отпустите, безвинен я перед вами.

Волков уселся и, глядя на жующего пекаря, сказал:

– Поговорим с тобой сначала, если договоримся – то отпустим.

– Я уже и так наговорил лишку. Эти сволочи Тиссены мне теперь житья не дадут.

– А чего они тебе, ты разбойник, они бюргеры, чего тебе их бояться? – спрашивал Сыч.

– Эх, сразу видно, что ты чужой тут. Тиссены из гильдии, а гильдии, если соберутся и решат, то даже бургомистра нагнуть могут, и серебро у них водится, так что лихих людей с ножами сыщут, коли нужда появится. Будь ты хоть разбойник, хоть благородный, ежели решили убить – убьют. – Он помолчал. – Да и не разбойник я уже, шестнадцать лет как не разбойник. Купец я.

– А чего из ремесла ушел, тут разбойникам раздолье.

– Женился и ушел. Шестнадцать лет уже как.

– Значит, женился. И с тех пор не воруешь целых шестнадцать лет?

– Да. Не ворую больше. На хлеб хватает и без воровства.

– А Вильму давно знаешь? – спросил Волков.

– Так шестнадцать лет знаю, может, и больше, она меня с женой познакомила. Я ж раньше с Вильмой промышлял.

– А она из приюта была?

– Она – да, они обе из приюта. Там баб, которым мужики любы, мало, но моя как раз из таких. Вильма нас и свела.

– А Вильма, значит, мужиков не жаловала? – продолжал интересоваться Сыч.

– Нет, какое там. На дух их не переносила, она любительница волосатого пирога прикусить. А мужиков только спаивала да грабила.

– И убивала, – добавил Волков.

Пекарь Кирхер только глянул на него, ничего не сказал. Доел сыр.

– Значит, баба твоя из приюта была, – продолжал Сыч. – А кто ж в те времена приютом заправлял?

– Так красотка Анхен и заправляла.

Волков бы и пропустил это мимо ушей, а вот Сыч был не такой:

– Вроде не пил, а ерунду буровишь, – он усмехался.

– Чего? – удивился Кирхер.

Да и Волков не понимал, куда клонит Фриц Ламме.

– Того, сколько, по-твоему, лет Анхен?

– Не знаю, лет двадцать пять, может, – пожимал плечами пекарь.

– Может, и двадцать пять, хотя я думал, что меньше. И как она тогда, шестнадцать лет назад, в приюте верховодила, если ей в те времена было девять лет?

Кирхер смотрел на Сыча, хлопая глазами. А Сыч смеялся:

– Пить тебе тут нечего было, видать, ты просто умом тронулся, любезный. От тишины. Такое бывает.

– От какой тишины? Чего тронулся?

– Того тронулся, – пояснял Фриц Ламме, – даже если ей сейчас тридцать годков, чего быть не может, то, с твоих слов, она в четырнадцать лет стала приютом командовать.

– Не знаю я, – бурчал недовольно пекарь, – я, когда бабу свою из приюта забирал, нас Анхен благословляла и старуха тоже. А сколько Анхен годков, мне почем знать?

Что-то было не так тут, как-то все не вязалось. Волков даже встал. Он не мог понять, в чем дело, но чувствовал, что пекарь не врет, и в отличие от Сыча, не думал, что Кирхер ошибается. Пошел к двери, захромал. Сыч двинулся за ним.

– Эй, добрые господа, а мне дальше сидеть тут? Я вам вроде все сказал, – запричитал пекарь. – Может, отпустите меня?

Кавалер встал у двери, на миг задумался и потом произнес:

– Нет, еще посидишь, а то ведь и сбежать можешь.

– Так хоть пива принесите, а то эти тюремщики только воду гнилую дают, с нее животом замаешься.

– Пиво принесем, – обещал Волков.

Они вышли на улицу, кавалер глянул на небо, потом спросил:

– И что теперь делать будем?

– Не знаю, экселенц, нам надобны Вильма, Ганс или трактирщик. Нам хоть одного поймать из них.

– Будем Бога молить, чтобы сержант нашел трактирщика.

– Будем, экселенц.

* * *

Видно, Бог услышал их молитвы, но только к вечеру, когда кавалер уже подумывал отправиться на розыски сержанта и Максимилиана.

Волков был у себя в покоях, когда вошел усталый оруженосец.

– Господин, взяли мы его.

– Долго вы. – Кавалер встал из-за стола.

– Насилу нашли, по всему городу за ним ходили, то к свояку его – весь дом ему перевернули, то к теще. У тещи он прятался, а стража-то пешком. Вот и долго.

– Где он?

– Коменданту в крепкий дом сдали.

– Молодец, – похвалил юношу кавалер, – что ж, пойдем, поговорим с ним. Ёган, скажи на кухне, что ужинать позже буду.

* * *

… Сержант Гарденберг был горд собой. Хоть и не сразу, хоть побегать пришлось, но трактирщика Ёзефа Руммера он нашел. Таких людей нужно поощрять, Волков хлопнул сержанта по плечу и сказал:

– Тут кабачок неподалеку, вроде не воняет из него, идите, поешьте, тебе и твоим людям ужин с пивом за мой счет.

– Премного благодарны, – обрадовался сержант, – а то ребята таскались весь день. Умаялись.

– Только не напивайтесь, ты потом меня найди, я тебе скажу, что делать завтра будем.

– Да, господин.

* * *

Трактирщик, видя Сыча, улыбался ему как старому другу. Сыч даже удивился:

– Гляньте-ка, скалится, вошь подлая. Сам сбежал, стражу на нас напустил и лыбится теперь.

– Господа добрые, – трактирщик молитвенно сложил руки, – да разве ж я знал, кто вы? Разве я бы посмел сбегать. Вы ж меня из трактира в мешке увезли, я вас разбойниками полагал. А раз вы такие…

– Какие «такие»? – уточнил Волков, садясь на табурет.

– Важные, – отвечал Езеф Руммер.

– Важные? – переспросил Сыч.

– Угу.

– То есть сбежал ты от нас по незнанию и бить тебя за то не надо?

– Истинно так.

– И даже по ребрам ни разу не ударить? – Фриц Ламме сжал кулак, поднес его к лицу трактирщика.

Кулак у Сыча был большой, на вид тяжелый.

– А к чему? Я и так все понял.

– То есть говорить с нами будешь без вранья, и запираться не будешь, и забывать ничего не будешь.

– Говорить буду как на исповеди, – обещал трактирщик, косясь на такой неприятный кулак.

– Раз так, скажи, где Вильма? – начал Волков.

Трактирщик опять сложил руки, как на молитву, и запричитал:

– Господа добрые, Богом клянусь, не ведаю, где она.

– Не ведаешь?

– Детьми клянусь, что не знаю. Знал бы – сразу ее сдал бы. Она мне не родственница.

– Не родственница, значит, а кто она тебе?

– Да никто она мне. Шлюха кабацкая. Ее и зовут все шалавой.

– Воровка она, – добавил Сыч.

– Воровка, воровка, – соглашался трактирщик.

– Разбойница она, вроде как бандой верховодила, – продолжал перечислять Сыч.

– Истинно так. Верховодила.

– И купчишек спаивала зельем, – продолжал Сыч.

– Спаивала, – кивал трактирщик, со всем соглашаясь. – Купцы потом многие на нее жаловались, грозились сыскать ее. Покарать.

– А еще она ведьма, – вдруг сказал Волков.

И кивающий головой трактирщик вдруг замер, рот открыл, но ничего сказал. Смотрел на кавалера и молчал. Только потом рот закрыл.

– Чего ты? – по-дружески мягко спросил у него Сыч, кладя руку на плечо и заглядывая ему в лицо. – Чего примолк, а? Испугался никак? А чего испугался?

– А он знал, что она ведьма, сейчас сидит и думает, кто я? – произнес кавалер.

– Господа добрые… – начал трактирщик.

– Ну, говори дальше, – предложил Волков.

– Знать-то я не знал… вернее, знал вроде, но разве такое скажешь кому? Разве с кем поговоришь про такое… с ней, с Вильмой, шутки плохи… Я не то чтобы знал, но думал про это… А один раз я набрался храбрости и говорю ей, что она уж больно часто стала в трактире купчишек потрошить, говорю, слух о нас дурной пойдет, на постой никто стать не захочет. А она почернела лицом и зафырчала словно кошка. Я чуть не помер, бежать хотел, да не мог, чувства потерял, а как в себя пришел, так рядом Ганс, паскудник этот, стоит и бьет меня, и бьет сапогом. Ребра поломал, лицо в кровь разбил и говорил мне: «Забудь, что видел, иначе горло перережу, и к госпоже Вильме больше не подходи». Вот так вот. Вот что было, а разве скажешь кому про такое?

– Бедняга несчастный, – фальшиво сочувствовал Сыч, – а скажи, бедолага, долю с воровства ты, случаем, не получал от нее?

Трактирщик покосился на него и не ответил. А Сыч продолжал:

– Долю-долюшечку, малую-малую, нет? Молчишь? А я по глазам вижу, что получал.

Езеф Руммер, поджав губы, продолжал молчать.

– Месяц или полтора месяца назад в твоем трактире купец с того берега остановился, Якоб Ферье звали – убили его?

– Нет, господин, – трактирщик даже руками замахал, – при мне никого не убивали. Ни разу такого не было. Пропадали купчишки – это да, но убивать – нет, такого не было. Не было. Иного ретивого, кто не заснул, так порой били. И били крепко, все покои от кровищи отмывали, но до смерти не били никогда.

– А как пропадали купцы? – спросил Волков.

– А так и пропадали. Рассыльного пошлю в покои спросить, не желает ли чего постоялец поутру, а рассыльный воротится и говорит, что нет боле постояльца. Ни вещичек его нет, ни телеги, ни товара. Был, да сплыл. Нет купчишки. Я только и вспомню, что вокруг него Вильма крутилась. Но я в такое не лез, пропал и пропал, самому бы не пропасть с работой такой.

– А Вильма читать умела? – спросил кавалер.

– Вот чего не знаю, того не знаю, я ее с бумагами ни разу не видал.

– А купец Якоб Ферье был у тебя в кабаке. Он это в письме написал, а больше о нем ни слуха ни духа.

– Господа хорошие, я его не помню, а раз написал, что в трактире нашем остановился, а потом исчез, – трактирщик вздохнул, – я бы на Вильму думал.

– А как ее найти, ты не знаешь? – уточнил Сыч.

– Не знаю, клянусь детьми!

– А Ганса как сыскать?

– Дом у него тут.

– Дома мы были, ушел он из него и вещички забрал. Где он может быть еще? Может, бабенка какая у него есть?

– Бабенка? – Трактирщик на мгновение задумался. – Не помню, вроде ему сама Вильма давала, а может, и не давала… Он за нею, как телок за коровой, бегал, вроде как она его бабой была. А вроде и к другим шлюхам он ходил. Не поймешь их, воров. Как собаки живут, кто там кому дает – непонятно. А иногда они бранились, и он к дружку своему от нее на реку сбегал. Неделю там мог сидеть.

– К какому дружку? – насторожился Сыч.

– Иштван Лодочник. Собутыльник его, тоже вроде вор.

– А где он живет, ты не знаешь, конечно?

– Отчего же – знаю, – говорил трактирщик, – десять миль вниз по реке, там изгиб и остров, напротив острова рыбачий хутор, там он и живет. Ганса не зря Спесивым звали, он как с Вильмой пособачится, так материл ее и к Иштвану уезжал от гордости. А как неделька пройдет, у Вильмы дело какое наклюнется, так она за ним человека и посылала. Кого-нибудь из моих трактирных. Он малость остывал и приезжал. До новой распри.

Волков глянул на Сыча, и тот его сразу понял:

– Экселенц, ночь на дворе. Завтра поутру.

– На заре.

– На заре, – кивал Сыч, – я сержанта предупрежу, возьмем с собой. Чтобы не думали о нас как о разбойниках.

* * *

Сыч метался по хутору, лицо злое. Два домишки, и оба пустые. Сети в сарае. Лодки разные вокруг, пристань-мостушка. Баркас к ней еще встанет, а баржа уже нет. Хорошее место. Да вот нет тут никого.

– Недавно ушли, – говорил Фриц Ламме, озираясь. – Пепел в очаге еще не осел. Ночевали тут. Навоз у привязи свежий, кто-то конный был. След на дорогу не повел. Вдоль реки уходил, таился. А еще один на лодке, наверное, ушел. На песке от башмаков отпечатки до воды самой и след от лодки.

– Тот, что на коне, может, Ганс был?

– Может быть, он, а может, и не он, – пожимал плечами Сыч. – Разве угадаешь?

– Думаешь, знали о нас? – мрачно спросил Волков.

– Да Бог их знает, может, и предупредил кто, или сложилось так просто.

Кавалер поманил рукой сержанта, который стоял со своими людьми в сторонке. Тот быстро подошел.

– Говорил кому о том, что мы сюда едем?

– Нет, господин кавалер, – отвечал сержант.

– Говори без вранья, не то на дыбе спрошу.

– Да не говорил никому, как вы велели, даже людям своим не сказал. Да и некому мне говорить, никто и не спрашивал меня… Кроме лейтенанта.

Волков смотрел на него в упор и больше не задавал вопросы, сержант сам говорил:

– Путь-то неблизкий – пехом идти, пошел с ночи к лейтенанту, телегу с конем просить, он и спросил зачем. Я сказал, что с вами поеду на реку, Иштвана Лодочника ловить. Он дозволил телегу взять. И все, боле никому ни слова.

Сыч, подошедший к ним, услыхал конец рассказа и еще больше обозлился, но ругаться не стал. Отвел кавалера в сторону и сказал тихо:

– На лейтенанта грешите?

– А на кого же еще думать? – Волков был мрачен, не полюбился ему фон Вайгель.

– Ничего, есть у меня мыслишка одна.

– Ну, говори.

– Выворачивает меня, как подумаю, что сидит вон на том острове, – Сыч кивнул в сторону реки, – человек и смеется над нами, дураками.

– Считаешь, он там?

– А зачем ему далеко бежать, он перед нами чист. Это Гансу от нас прятаться нужно. Ганс и убежит подалее. А этому Иштвану долго скрываться резону нет. Уедем мы – он и вернется.

– Думаешь?

– Думаю. Чего ему там, на острове, ночевать-куковать, ночи-то у реки холодные, а тут домишка, печка, перина какая-никакая.

– Думаешь, стоит подождать его?

– Думаю. До утра не придет – так вернемся в город. Сейчас сделаем вид, что уезжаем, у дороги холм большой, за ним встанем. С холма того и реку должно быть видно, и хуторок его. Посидим на холме – поглядим, постережем до утра, зря в такую даль тащились?

– А на кой он нам сдался, этот Иштван? – сомневался Волков.

– Так никого больше нет, мало ли, разговорится. Может, скажет, куда Ганс поехал или где Вильма может быть. На безрыбье и рак рыба. Возьмем, а там уже и видно будет.

Волков оставил в гостинице Ёгана, болевшего после побоев, Эльза и монах тоже были там. Кавалер не взял теплых вещей, и сидеть до темноты тут, а потом возвращаться ночью в город ему не очень хотелось, но Сыч был прав.

– Ладно, на безрыбье и рак рыба, – согласился он. – Давай ловить этого Иштвана. Может, и получится.

Всего их было шестеро: он, Сыч, Максимилиан, сержант Гарденберг и двое его людей при телеге. Изобразив, что уезжают, они выехали на дорогу и, чуть проехав, свернули направо, к холму, который переходил в отвесный берег реки. Там, в кустах, люди Волкова и расположились. С холма и река, и рыбачий остров были прекрасно видны. Удобное место. Только вот ветрено стало, и ветер был северный, холодный. Но ничего, развели костер на склоне, чтобы с реки видно не было. Волков дал стражникам денег, те пошли к дороге, где телеги и подводы двигались непрестанным потоком и в одну, и в другую сторону, и там у пивовара сторговали пива. Лить было некуда, так по солдатскому обычаю лили его себе в шлемы. А у рыбака купили хороших рыб, совсем свежих, принесли и стали на костре их печь. К полудню сходили еще раз к дороге, купили хлеба. Обед вышел неплох, хоть соли не было и пиво быстро закончилось. А потом ветер поутих и тепло стало. Волкова разморило на солнце, он и задремал. Спал он хорошо, уже сумерки накрыли реку, и снова стало свежо. Кавалер проснулся и увидел, как стражники и Сыч доедали рыбу. Фриц Ламме тут же заверил, что господину хороший кусок оставили, но поесть он не успел, сверху скатился сержант и зачем-то шепотом сказал:

– Кавалер, свет в лачуге.

Они с Сычом и сержантом поднялись на вершину холма и присмотрелись.

– Ну вот, – Сыч был доволен, – говорил же, что вернется он к ночи.

Волков прекрасно видел, как в сгущающихся сумерках там, внизу, у реки, в небольшом окошке маленького домика горел огонек.

– Теперь не упустить его надобно.

– Да уж, второй раз он не вернется так скоро, – соглашался Фриц Ламме. – Значит, не упустим.

Пока съехали с холма да добрались до хутора, ночь настала такая темная, что хоть глаз выколи. Похолодало опять, с реки потянуло сыростью, а Сыч не торопился, все хотел сделать наверняка, чтобы не ошибиться, чтобы Иштван не ушел. Ходил сам вокруг хутора, приглядывался да прислушивался. Расставил стражников, к дороге одного, а к лодкам аж двух. Волкова и Максимилиана оставил верховыми на дворе, если лодочник побежит, а в дом пошел с сержантом. Тут же послышалась возня, ругань и грохот, свет погас в окне. Тогда кавалер и оруженосец спешились и пошли в дом, мало ли, подсобить придется. Но помощь их не понадобилась, только сержант пропыхтел из темноты:

– Свету, свету дайте. Не вижу, где вязать.

Максимилиан тут же нашел что-то, запалил. В лачуге стало светло. Тяжело дыша и матерясь, Сыч и сержант все-таки скрутили человеку руки.

– Ух и крепок, подлец, – тяжело отдувался Фриц Ламме. – Еле стреножили.

Они подняли человека с пола, тот был невысок, но плечист, чернявый, лет к сорока уже. Глаза карие, острые. Сам смотрит на кавалера и тут же думает, зачем его взяли.

– Это не Ганс? – с надежей спросил Волков.

– Нет, – отвечал сержант, – это Иштван Лодочник, тоже вор, но не Ганс.

Тем временем Максимилиан разжег лампу и из угла лачуги, из-под старых одеял, вытащил девчонку лет четырнадцати, одетую скудно и в плохой обуви. Стояла она спокойно и даже вроде не была напугана, щурилась от лампы и смотрела на кавалера.

– Так, – сказал Сыч, глядя на нее, – ну а ты кто? Никак дочь его?

– Нет, – отвечала девочка, немного стесняясь оттого, что столько больших и серьезных мужчин смотрят на нее, – я будто жена его, только еще не венчанная. Господин мой говорил, что к Пасхе венчаемся и стану настоящей женой.

Иштван молчал, все еще дышал тяжело после борьбы.

– А лет-то тебе сколько? – поинтересовался кавалер.

– Вам-то что за дело? – грубо спросил Иштван.

И тут же от Сыча получил тяжеленный удар в брюхо, под правое ребро, и тот ему еще приговаривал:

– Когда экселенц тебя спросит, тогда и говорить будешь, а пока жену твою спрашивают – ты молчишь? Понял?

У Иштвана ноги подкосились после удара, сержант едва удержал его, а Волков продолжил:

– Ну? Так сколько тебе годков?

– Того никто не знает, господин, – отвечала девочка, косясь на несчастного своего «мужа». – Благочестивая Анхен сказывала, что мне, наверное, четырнадцать. Пусть так и будет.

– Благочестивая Анхен? – удивился кавалер. – Так ты что, из приюта?

– Из приюта, господин, из приюта, – кивала девочка.

– А тут как оказалась?

– На Рождество приехала в приют госпожа Рутт и просила для хорошего человека жену помоложе, так благочестивая Анхен меня и предложила. Я с Рождества тут и живу.

Волков взял ее за подбородок, повернул к свету. Разглядел синяк.

– А муж твой бьет тебя?

– Нет, не бьет, господин мой добр ко мне, но иногда учит, когда я ленюсь или нерасторопна, учит, чтобы я хорошей женой ему была.

– А звать тебя как?

– Греттель, господин.

– Что ж, Греттель, поехали в город, – сказал Волков, – я там тебя еще поспрашиваю.

Девочку посадили в телегу, туда же кинули Иштвана, и по самой темноте двинулись обратно в город. Но долго ехать не смогли, ночь была совсем темной, остановились на ночлег в первом попавшемся трактире. Благополучно дождались рассвета и по первой росе продолжили путь в Хоккенхайм, прибыв в город уже к завтраку.

Глава 18

Волков доехал до «Георга Четвертого», помылся и переоделся – после двух дней в седле одежда конюшней воняла, и приказал завтрак подавать. Иштвана он отправил в тюрьму, а юную жену его решил в подвал не сажать. Не за что. И деть ее было некуда, потому взял он ее к себе. На кухне покормили ее, и, пока сам завтракал, расспрашивал девочку про Вильму и Ганса. Оказалось, что Ганс у них был, а потом приехал человек, которого она не знала, и сказал, что им уходить нужно. Ганс сел на коня и уехал, а они с Иштваном поехали сети проверили и на острове посидели, а как темнеть стало, так домой вернулись. Холодно на острове еще было. А Вильму она знала плохо. Только слышала о ней всякое. Но зато неплохо знала госпожу Рутт, та часто в приют приходила.

– А за что же тебя эта госпожа Рутт Иштвану отдала? – спрашивал Волков, ломая красивой вилкой пирог с ревенем под горячим сыром.

Греттель все глазенками по сторонам зыркала, впервой она в таких богатых покоях находилась, все тут ей было в диковинку.

– А? За что?.. Да не ведаю я за что. Благочестивая Анхен сказала, что матушка святая наша меня на замужество благословила. И все. Знаю, что еще госпожа Рутт господину моему дала окромя меня серебра двадцать талеров. Он мне их показывал и обещал платье новое мне справить.

Кавалер это запомнил.

* * *

Когда Волков и Ёган приехали в тюрьму, Иштван Лодочник уже висел на дыбе. Но не сильно мучился, до земли еще ногами доставал. Сыч пока не злобствовал. Только разговаривал с ним о том о сем, о его жизни воровской. Тут же был сержант и два стражника. Один из стражников услужливо поставил табурет перед Волковым. Тот сел и спросил:

– Ну что, говорит?

– Говорит, – сообщил Сыч, – но куда Ганс подался, не знает. И где Вильму искать, не знает.

– А если кнута получит, может, вспомнит? – предположил кавалер.

– Не вспомню я, господин. Ганс сказал, что поедет в Эйден, пока все не уляжется. И Бог его знает, врал он или нет, – сипел Иштван. – Отвяжите, дышать тяжко. Ребра ломит. Я и так все скажу.

– Вильма где?

– Я ее последний раз… кажется, еще до Рождества видал.

– Будешь говорить, значит? – уточнил Волков.

– Буду, господин.

Кавалер дал знак Сычу, тот отвязал веревку. Иштван упал на пол, Сыч освободил ему руки. Лодочник полежал немного, потом сел, стал разминать затекшие кисти.

Волков некоторое время подождал и приступил:

– Ну, говори тогда, за что тебе Рутт подарила девку и двадцать монет серебра.

Лодочник уставился на него изумленно, мол, это почему его интересует?

А сам кумекал, сидел и соображал, что ответить.

– Чего лупыдры-то пялишь или вопроса не слыхал? – пнул его Сыч. – Отвечай, дурак!

Иштван продолжал разминать руки и нехотя заговорил:

– Баржу она просила до Эйдена отогнать.

– Рассказывай-рассказывай, – стоял у него над душой Фриц Ламме, явно не с добрыми намерениями поигрывая петлей из веревки.

– А чего рассказывать, приехал человек от нее, говорит, Рутт желает меня видеть. Я приплыл на следующий день, она и спрашивает: баржу в четыре тысячи пудов с товаром до Эйдена спустишь? Я говорю: спущу, чего дашь? Она, мол, тридцать монет.

– Тридцать монет? А не много ли? – удивился кавалер.

– Если честно поедешь, лоцманом, так много, а если баржа ворованная, так немного.

– Значит, ворованная баржа? – быстро смекнул Сыч. – А хозяин где?

– Так про то ты у Рутт спрашивай, я на баржу поднялся ночью – уже ни хозяина, ни купца на ней не было. Мы с ребятами пришли, сели, до Эйдена за два дня доплыли, там нас человек Рутт ждал уже. Секретарь Вилли его кличут.

– Почему так кличут?

– А он с бумагой всегда ходит и пером, у Рутт давно служит, сам как писарь суда одевается. Все за Рутт считает и пишет всегда.

– А куда купца и хозяина баржи дели? – спросил Волков.

– Эх, господин, – ухмылялся Иштван, – и купца, и его приказчика, и хозяина баржи, и его помощников теперь уж никто, наверное, не сыщет. Рутт за собой хвостов не оставляет.

– А что за товар на барже был? – интересовался Сыч.

– Самый ходовой – хмель, в Эйдене за него хорошую цену дают. А если еще севернее спуститься, так еще больше получишь.

– И сколько они за баржу с товаром выручили? – спрашивал кавалер.

– Баржа новая совсем, если даром отдавать, так две тысячи дадут, – говорил Иштван, прикидывая в уме, – а четыре тысячи пудов хмеля… тоже по-всякому две тысячи монет получишь. А то и больше.

– Неужто талеров? – не верил сержант.

– Да уж не пфеннигов, – ухмылялся Иштван.

– Да, – размышлял вслух Сыч, – за четыре тысячи монет не то что пятерых людишек, даже больше зарежешь…

– Я про пятерых не говорил, я не знаю, сколько на барже людей было. Но обычно такой баржей трое управляют, да купец с помощником едет. А может, там и вовсе их двое на барже было.

– А девчонку ты сам у Рутт просил или она монету зажала и с тобою девкой рассчиталась? – спрашивал Волков.

– Нет, девку я сам просил, думал трактир на дороге поставить. Пивом да харчами приторговывать, да пару шлюх завести, вот и просил девку у Рутт. Она и взяла из приюта самую костлявую.

– А Рутт, как и Вильма, из приюта?

– Все они оттуда, – сказал Иштван.

– Все? И что, много их? – удивлялся кавалер.

– Да, немало их оттуда вышло, – нехотя говорил Иштван. – Госпожа Рутт…

– Прямо так, «госпожа»? – перебил его Волков. – Вильму вон Шалавой кличут, а эту «госпожой» зовут? Ну-ка, рассказывай, почему Рутт «госпожой» называют.

– Так Рутт Вильме не ровня, – продолжал Лодочник, – Вильма шалупонь кабацкая, воровка и шлюха, а Рутт… она с купцами знается, да с судьями, да с банкирами. Большие дела делает. Я помню те времена, когда и она по кабакам волосатым пирогом приторговывала, а звали ее тогда Рябая Рутт, так то когда было. Теперь любому, кто это вспомнит, она глаза вырвет. Теперь она госпожа.

– А еще кто из приюта в городе промышляет? – спросил Сыч.

– Вильма, а из старых Веселая Рози и Монашка Клара. Ну и молодые девки еще есть.

– И все из приюта? – не верил Волков.

– Все оттуда.

– Я смотрю, у вас одни бабы бандитствуют, – все больше удивлялся Сыч. – А мужики тут совсем не верховодят?

– Давно уже нет таких, все мужики или под бабами работают, или ушли на покой, – неожиданно произнес молчавший до этого сержант.

– Либо в реке, – мрачно добавил Иштван.

Волков поглядел на него и спросил с усмешкой:

– А ты сам-то как теперь жить тут думаешь, ты же про Рутт нам все рассказал?

– На дыбе да под каленым железом я бы и так все рассказал, – отвечал Иштван. – Я уже решил: ежели выйду отсюда живым, сразу подамся на север. Рутт узнает про то, что я языком трепал, так убьет немилосердно.

– Убьет, значит? – уточнил Волков с улыбкой.

– А вы, господин, зря улыбаетесь, она и вас убьет, если сможет, у нее не заржавеет. – Теперь усмехался Иштван. – Ей будет не впервой.

– И как? Наймет кого? – интересовался кавалер, не очень пугаясь.

– Не знаю, господин, но если вы ей мешать надумаете, то не сомневайтесь, способ найдет. Сгинете, как не бывало.

Они еще долго расспрашивали Иштвана Лодочника о его делишках, о том, как он баржи на реке грабит по ночам. Тот неохотно, но говорил. Впрочем, ничего нужного или интересного Лодочник больше не сообщил, да они с Сычом и не знали, что еще у него спрашивать. Волков велел его увести. Но сам покидать подвал для допросов не спешил и сидел, уставившись на огонь лампы.

– Экселенц, даже уж не знаю, что делать дальше. Если не найдем Вильмы или Ганса, то и мыслей у меня боле нет, как вашу вещичку искать, – сказал Сыч, поигрывая гирей своего кистеня.

– Не знаешь? – рассеянно спросил Волков. – Сержант, приведи мне сюда этого… трактирщика.

Сыч ничего не сказал, смотрел на кавалера с интересом, а сержант ушел и вскоре вернулся с трактирщиком. Езеф Руммер немедленно стал кланяться кавалеру, держался подобострастно и улыбался.

– Так, скажи мне, трактирщик, Вильма грамотна была? – спросил кавалер.

– Господин, так вроде я ж говорил вам, что за чтением ее не видал. Не думаю я, что она грамотна, куда ей. – Трактирщик продолжал улыбаться.

– Ну а Рутт грамотна?

– Какая Рутт? – медленно переспросил трактирщик, и улыбка сползла с его лица.

– Рутт, та Рутт, которую все называют Рябой, – сказал Волков.

– Вы уж простите меня, господин, – вкрадчиво начал Езеф Руммер, – но Рябой ее никто уже давно не зовет.

– Дела мне нет, как там ее зовут теперь, отвечай, грамотна она?

– Грамотна, господин… Кажется. Да еще у нее и люди есть, которые грамотны, – мямлил трактирщик. Видно, про Рутт он совсем говорить не хотел.

– Чего ты, – говорил Сыч, – никак боишься бабу эту?

– Господа добрые, я и Вильму-то побаивался, а уж про госпожу Рутт и вовсе говорить не хочу.

– Боишься, подлец, – смеялся Фриц Ламме.

– Я бы на вашем месте тоже опасался, – чуть ли не плакал Руммер.

– Никогда ты не будешь на нашем месте, – заверил его Волков. – Говори, чего бояться, если решишь с Рябой Рутт связаться.

– Всего, господин, – трактирщик явно не хотел обсуждать ее. – Не невольте меня, добрые господа.

– Говори, дурак, на дыбе все одно скажешь, – заверил его Сыч.

Но трактирщик в ответ только жалостливые гримасы корчил и молчал. Волков повернулся к сержанту. Тот стоял и рассматривал что-то в темном углу, и взгляд его был такой отрешенный, словно все, что тут происходит, его вовсе не касается.

«Ишь ты, и этот боится Рутт, – подумал кавалер. – Что ж это за баба такая». Но Волков хотел знать, с чем он может столкнуться, и поэтому спросил у Гарденберга:

– Сержант, ну а ты что о Рябой Рутт думаешь?

Тот скривился и поглядел на свои пальцы, словно кто-то иглой ткнул в его руку. Так и разглядывал ее. Но кавалер ждал ответа:

– Оглох, сержант?

Сержант наконец собрался и произнес серьезно:

– Я ничего недоброго о госпоже Рутт сказать не могу, это достойная женщина. – Затем пояснил: – Да и неведомо мне о ней ничего. А что раньше было… Так я того и не помню.

Волков устал, сидел, смотрел на сержанта и понимал, что тот врет, думал разбить ему морду, но силы кончились. Две ночи спал мало, ел кое-как, откуда им взяться? Поэтому вздохнул только и, опираясь на руку Сыча, встал и сказал, кивнув на трактирщика:

– Этого в камеру, завтра продолжим.

А сержант вдруг поспешил за Волковым и на лестнице, догнав его, пока никого вокруг не было, заговорил тихо:

– Господин кавалер, вы уж не серчайте на меня, я по взгляду вашему видал, что осерчали, но вы съедете с города, а мне тут жить дальше, а с Рутт не забалуешь, сживет со свету в мгновение ока.

– И как сживет?

– Да разве мало способов? – шептал сержант. – Много, господин, много. Уж и не знаю, какой захочет употребить.

– Ну, к примеру, захочет меня сжить со свету. Людей лихих наймет?

– Нет, вас не отважится резать. Вас отравят, они ж все отравительницы. У каждой склянка с зельем завсегда под юбкой. Все отравительницы, все… А Рутт главная среди них, она первая стала купцов спаивать зельем до беспамятства, когда я еще только на службу подался.

Тут на лестнице появился Сыч, и сержант сразу же смолк.

Волков вышел на улицу, а там солнце, тепло было, весна надвигалась уже по-настоящему. День к концу катился, а улица забита возами и телегами так, что разъехаться на перекрестке не могли. Вдоль улицы бабы в чистых передниках выходили из свежевыбеленных, аккуратных домиков, выставляли на табуретках хлеба, колбасы, кренделя с солью и домашнее пиво. Недалеко от здания тюрьмы башмачник вынес целую доску с добротными башмаками. Дети бегали, ругались и скандалили, все были в хорошей одежде, но уже перепачканной в дорожной грязи. А бабы, расставив снедь на продажу, брали метлы и мели от своих домов сор на большую дорогу, под колеса бесконечных телег. Хороший город Хоккенхайм, богатый и трудолюбивый. Только вот захотелось Волкову отсюда уехать побыстрее. Больно уж странные дела тут творились. Не хотелось ему сгинуть тут, как купчишке какому.

Пришел Сыч, встал рядом, стоял, молчал, но недолго:

– Ну, экселенц, что делать будем? Думаю, Вильму и Ганса мы уже не увидим.

Волков понял, что это только начало разговора, хитрый Фриц Ламме заходил издалека. Кавалер смотрел на помощника, чуть улыбаясь и уже зная, куда будет гнуть Сыч. А тот, увидав усмешку на лице кавалера, замолчал, вздохнул обреченно.

– Что, тебе тоже страшно с Рябой Рутт связываться? – все еще улыбаясь, спросил Волков.

– Так вы ж сами видели их морды, когда они об этой бабе говорили – даже сержант, и тот ее боится до смерти. Все ее боятся. Кроме вас, видно…

Волков стал серьезен и даже строг и говорил при этом холодно:

– Мы не они, нам бояться не положено.

Фриц Ламме опять вздохнул, почесал щетину на горле.

– Ну, не положено – значит, не положено. – Он помолчал, раздумывая, и заговорил снова: – Ну, раз Рябой Рутт будем любопытствовать, нам придется самим для вас готовить, а то ведь неохота смотреть, как вы корчитесь от отравы. Слыхали, эти все говорили, что она с зельями знается. Теперь пусть Ёган опять вам стряпает. Вам не позавидуешь, готовщик он никакой.

Вот тут, впрочем, как и всегда, Сыч был прав. Волков об этом даже и не подумал. Он кивнул согласно.

– Да, сами на базар ходить будем, еду вам покупать. И девку эту приблудную, эту Эльзу Фукс, в покои тоже лучше не допускать. Мало ли, передадут ей дрянь какую-нибудь, намажет стакан ваш.

И тут Фриц Ламме оказался прав. И он продолжил:

– И броню под одеждой носить, и об оружии быть все время. И кого-то нужно в покоях оставлять, когда уходить станем.

И опять он был прав. Всегда он прав.

– Пойдем-ка, поедим доброй еды, пока Ёган готовить не начал, – сказал кавалер.

– Это да, уж поешьте. А потом только стряпня Ёгана или вон у баб на улице покупать придется.

Тут раздался звон в небе. Пошел, полетел над городом, красивый и певучий. Раньше кавалер думал, что это церковь к вечерне зовет, но тут Сыч ему пояснил:

– Ишь как звенят часы-то на ратуше. Чудное дело – часы.

Волков и сам так считал, но он уже настроился на ужин. Бой часов он мог послушать и в седле, едучи в свой дорогой постоялый двор, где в последний раз собирался заказать хороший ужин.

Глава 19

Господин фон Гевен, бессменный бургомистр города Хоккенхайма, уже устал от работы. Целый день его одолевали посетители, просители и жалобщики, а еще он хотел решить вопрос с выделением земли под красильни, о которых уже второй год просила гильдия ткачей и гильдия торговцев сукном. Просили землю рядом с рекой. Вопрос давно назрел, но земли были уж слишком дороги, да и противников оказалось много: и трактиры рядом стояли, и лавки, и дома с честными горожанами, а не с голытьбой пришлой. И никто не хотел, чтобы рядом появились вонючие красильни. И дело тут не в его корысти или желании, красильни действительно оказались бы неплохи для города, в этом вонючем бизнесе водились неплохие деньги. И им всегда требовались рабочие. Фон Гевен вздыхал всепонимающе и разводил руками, в очередной раз слушая представителей ткачей и торговцев сукном. И в очередной раз готов был сказать, что жители не желают такого соседства рядом со своими домами.

Он уже про себя решил, что свалит этот вопрос на голову городского совета. Он всегда так делал в затруднительных ситуациях. А зачем еще нужны еще эти дармоеды советники? И только собрался объявить об этом, как дверь в залу, где он вел беседы с посетителями, отворилась, и без спроса вошел его секретарь, на подносе неся письмо. Чтобы секретарь осмелился на такое, требовались веские причины. И как только городской голова увидел почерк, так понял, что такие причины у секретаря были.

Сердце важного мужчины забилось учащенно, когда он брал письмо с подноса. В прошлый раз оно билось от предвкушения романтического свидания, а теперь к этому сладкому чувству ожидания маленького счастья прибавилось еще и неприятное волнение. Он не выполнил просьбу той, чье послание держал в руке. Нет, конечно, он предпринял кое-какие шаги, но выяснить, зачем приехал в город какой-то божий рыцарь – друг важного барона, он не смог. Даже умный его помощник, лейтенант стражи, не смог за долгой беседой с выпивкой разговорить этого рыцаря. Бургомистр, извинившись перед посетителями, развернул письмо и прочитал такие слова:

«Здрав будь во веки веков, свет глаз моих. Жаль напоминать тебе, но время идет, а дело-то не делается. Человек, что пришел в город, оказался резв и хитер, что крот. Роет ямы вокруг и лезет в сады чужие. Всем досаждает. Около всех ходит. А ты беспечен. Как стемнеет, приходи ко мне, поговорить я с тобой хочу. И хочет матушка слышать голос твой. Она неспокойна. Твоя А.».

Вроде и слова простые, а досточтимый бургомистр фон Гевен побледнел, стало ему душно. Он встал, пошел к комоду, налил себе вина и выпил немного. Ошеломленные посетители смотрели с удивлением на такое. Даже и думать из них никто не мог, что всесильный и важный бургомистр может быть так взволнован.

Они сидели, переглядывались и думки гадали – отчего подобное?

А у него в голове колоколом звенели слова: «И хочет матушка слышать голос твой».

О Боги, зачем страшной старухе он понадобился. Надо бы перед тем, как пойти к ней, выведать у Анхен, для чего он ей. Может, она подскажет ему что.

Он поставил стакан с вином на комод, пошел к посетителям и, взяв себя в руки, произнес:

– Господа, дело ваше решит городской совет. А пока прошу меня простить.

Господа все понимали, стали спешно вставать, кланяться, к дверям пошли. А бургомистр рад был, что они ушли, зажег свечу, а от нее поджег письмо. Когда поджигал, рука его все еще была нетвердой. После он поехал домой.

* * *

… Волков в этот вечер просил себе самой хорошей еды и пиво решил не пить, пить вино. Но ни еда, ни вино долго его за столом удержать не могли. Он вымотался за два последних дня. Сидел над тарелкой, клевал носом. Ждал вальдшнепов жаренных с черным драгоценным перцем, ему принесли их, и были они вкусны необыкновенно, но даже эта еда аристократов не смогла долго удержать его за столом, и вскоре он сказал Ёгану, что идет спать.

* * *

Когда кавалер уже спал, бургомистр сел в карету. Он бы все еще волновался до дрожи в руках, но призванный лекарь дал ему крепких капель, и от них все успокоилось, и в руках, и в сердце. Но мысли, мысли-то никуда не делись. Он думал и думал, зачем старуха Кримхильда зовет его? Что ей надо? Он помнил и знал ее еще тогда, когда она могла ходить и разговаривать. Когда она держала приют для малолетних, да и для взрослых шлюх. И не приют то был. Поганая лачуга, где собирались самые грязные и опасные девки города, вся грязь: и чахоточные, и в коросте, и спившиеся бабы, всю жизнь занимавшиеся своим промыслом. Поговаривали, что там же, за лачугой, есть маленькое кладбище, где хоронят тех, кто не может платить Кримхильде за постой. Он, в те времена приказчик у одного не сильно богатого купца, даже ходить мимо того дома не любил. Как мимо дома с прокаженными.

Господин бургомистр до сих пор помнил, как, проходя мимо гнилой лачуги, увидал девчонку лет пятнадцати, и с ней на крыльце сидела старая беззубая баба, бесстыдно задрав подол до уродливых колен. А девчонка была грязна, боса, без чепца, и волосы ее давно были не мыты. Она глядела на него, как кошка на птицу в клетке, и делано улыбалась, и руки ее были неимоверно грязны, а в углах ее рта виднелись огромные рыжие и влажные заеды. Хриплым, взрослым голосом девица спросила у него:

– А не хочет ли славный господин свежего мясца?

При этом она задрала ветхую юбку, показав ему грязные и тощие ноги и костлявый, неприятный, не поросший волосами лобок.

Господин, тогда еще просто Гевен, без приставки «фон», сначала остолбенел от такого, а потом почти взвизгнул:

– Прочь пошла.

Даже бумаги поднял, чтобы закрыться от гадкой картины. Он ускорил шаг, но до его ушей донесся насмешливый, шепелявый говор старой беззубой бабы:

– Не трожь его, Вильма. Видишь, он немощный, гляди, какие у него худые лытки. Он их еле переставляет. Куда ему лакомиться молодым мясом. Он бы за тарелку гороха и своим поторговал бы.

И баба вместе с мерзкой девицей зло смеялись ему вслед.

Да, он помнил это до сих пор. И помнил тот мерзкий гнилой дом. Он оставался для бургомистра таким, пока там не появилась Она.

Когда она возникла, бургомистр не знал, просто он увидел ее как-то в дождливый день на улице. Все вокруг было в грязи, а эта молодая женщина шла, легко перепрыгивая через лужи, несла корзину с едой и была на удивление чиста, словно ничто не липло к ней. Даже подол платья незапятнан. Юный приказчик тогда от этой светлой женщины глаз отвести не мог. А она, поймав его взгляд, улыбнулась ему.

И улыбка эта была словно солнце. Он поклонился ей низко, и она ответила, присев и чуть подобрав юбки. И, улыбаясь, пошла по мокрым улицам, а он смотрел и смотрел ей в след. Только потом он узнал, что эту чистую и светлую девушку зовут Анхен. И он очень удивился, что она живет в вонючей и гнилой лачуге, в которой заправляет мрачная и кривобокая баба Кримхильда.

* * *

Он и стукнуть в дверь не успел, а она уже раскрылась. Как привратник узнавал в темноте людей, было загадкой.

– Ждут вас, господин, – сказал Михель Кнофф.

Он провел бургомистра в обеденную залу. Там, за одним из столов, господин фон Гевен увидел двух красивых и богато одетых женщин. Обе в мехах, сброшенных на локти. Платья у них были вызывающе открыты на плечах и груди, и даже шали не прикрывали их прелести. С одной из них бургомистр уже встречался, когда-то даже и имел ее. В городе ее знали под именем Веселая Рози. Начинала она шлюхой, была распутна и весела, могла много выпить и долго плясать, всегда требовала оплатить музыкантов и сейчас для своих лет выглядела прекрасно. Теперь она смотрела на него как на старого знакомого и даже немного улыбалась, ожидая, что бургомистр кивнет ей, но он отвернулся, негоже ему знаться со шлюхами да разбойницами. Тем нажил он себе неприятельницу, так как Рози обозлилась на него за такое пренебрежение, улыбка с ее лица исчезла. Но что ему за дело до того. Сейчас он волновался снова, словно лекарь не давал ему капель. Слава богу, ждать долго не пришлось. В зале было тихо, и, как ангел, в нем появилась благочестивая Анхен.

Была она, как и всегда, в накрахмаленных фартуке и чепце. Платье светлое, строгое, кружева под горло. Распятие на груди из старого, черного серебра. Сама чистота.

Коротко, не очень почтительно присела в приветствии и сказала тоном холодным и не таким, на какой рассчитывал бургомистр:

– Доброй ночи вам, господин, пройдемте, матушка дожидается вас.

И пошла в покои старухи, а он пошел следом.

На дворе уже давно ночь была, а в покоях матушки было светло, там горело не меньше дюжины свечей.

– Ступай, – сказала Анхен, и женщина, дежурившая у постели старухи, бесшумно вышла.

– Стань сюда, – указала Анхен бургомистру место совсем близко к кровати.

Тон ее был таков, что он даже не посмел и думать, чтобы ослушаться. Быстро встал туда, где старуха могла его хорошо видеть.

Матушка не то храпела, не то хрипела тихо, глаза ее были полуприкрыты.

Анхен опустилась на колени возле кровати, взяла темную руку матушки, всю в старушечьих пятнах, поцеловала ее и сказал тихо:

– Матушка, пришел он.

Бургомистр обомлел в это мгновение. Дремавшая старуха вдруг встрепенулась, проснулась, словно от боли, шумно с храпом втянула в себя воздух и с испугом уставилась на бургомистра. Ее глаза, карие, навыкат, были вовсе не стары, смотрели внимательно и даже со злобой, старуха сопела своим большим носом и продолжала пялиться на посетителя. А у него сердце встало, он в эти мгновения обливался потом под своими мехами и пошевелиться не мог, даже вздохнуть. А матушка потом захрипела, забуровила что-то нечленораздельное, вроде даже закашляла. Анхен поцеловала ее руку, вскочила, поклонилась и заговорила быстро, встревоженно выталкивая господина фон Гевена из покоев:

– Прочь, прочь ступай, я сейчас выйду.

Он выскочил из покоев весь белый от волнения, сердце едва не разрывалось. Встал у стены, стянул с головы берет, стал им на себя воздух гнать, словно веером. Никогда в жизни он страха такого не испытывал. Казалось бы, чего бояться старуху, что и встать не может, и говорить не способна, а она на него такого ужаса нагнала, что живот ему скрутило, как от дурной еды. А шлюха и воровка Рози, что была тут же, скалилась, видя его состояние, и шептала что-то своей спутнице, такой же воровке и шлюхе. И они над ним потешались, и не прятали потеху свою, но ему было не до них, он едва дышать начал, едва сердце стучать стало.

Тут из покоев вышла Анхен – прекрасное лицо холодно, словно вода в декабре. А глаза морозом обдают, словно декабрьский ветер, что с севера.

– Вон! – негромко сказала она, глядя на бургомистра.

Но говорила это она не ему. Те, кому это предназначалось, сразу все поняли. Рози и ее подруга тут же, едва ли не бегом кинулись из покоев, оставляя бургомистра наедине с Анхен. У того снова сердце остановилось, в ногах слабость появилась, хоть от стенки не отходи. Анхен же подошла к нему так близко, что он запах ее чувствовал, и заговорила ледяными словами:

– Матушка говорит, что бесполезен ты. Проку в тебе нет, ты только деньги считать можешь. Да и деньги ты уже не считаешь, берешь мешки, даже и не заглядывая в них.

– Как же, как же… – только и смог просипеть господин фон Гевен.

– Сказано тебе было узнать, зачем пришлый сюда явился. Узнал?

– Меч, меч у него украли… Воровка Вильма…

– Не за мечом он сюда прибыл! – почти взвизгнула Анхен. – Меч уже вернули ему, да не уехал он.

– Я… Я лейтенанта к нему подсылал, он пил с ним, да тот ничего не сказал ему, даже когда пьян был. Невозможно узнать.

Тут Анхен схватила его за щеки своими пальчиками – теми пальчиками, что любому мужчине сладость необыкновенную могли принести, но на сей раз острые ноготки на них легко драли кожу на щеках бургомистра, так что кровь тут же выступила и покатилась редкими каплями вниз к подбородку. А благочестивая Анхен говорила, обдавая холодом:

– Не можешь узнать, зачем он тут – убей его!

Она отпустила его щеки, достала платок из рукава и стала оттирать пальчики от крови, не отводя глаз своих прекрасных от лица бургомистра.

– Убить его? – Он стал рукой вытирать кровь с щек. – Как же убить-то его, я и не знаю…

– Так ты молодость свою вспомни, как ты раньше убивал? – уже спокойно говорила прекрасная женщина. – Неужто забыл, как ты бургомистром становился.

Фон Гевен тяжело дышал и вытирал лицо дорогим беретом.

– Ступай, – сказала Анхен, – и помни, что матушка тебе больше не благоволит. Пока не изведешь пришлого.

Бургомистр вышел на улицу и шел так тяжело, что привратнику пришлось за локоть его придерживать, чтобы не упал, когда из ворот выходил. А навстречу ему входила в ворота дородная, немолодая, но все еще красивая и богатая женщина. Она переступала порог, чуть приподняв тяжелые бархатные юбки, глянула на бургомистра с усмешкой. Кивнула ему в знак приветствия – вот ей бы он ответил, это не Рози какая-то. Но он ее просто не видел, шел, покачивался, по лицу кровь размазана, а сам смотрел в землю. Но она не обиделась, только еще больше усмехалась и пошла в покои. Ее тоже звала матушка. Дело, видно, было серьезное, раз всех звали.

На улице бургомистр перепутал кареты, хотел сесть не в свою, да кучер чужой осадил его грубо.

В другой раз он бы выяснил, кто таков этот подлец, что грубит ему, а тут – нет, побрел искать свою карету. Хорошо, что его кучер узнал бургомистра в темноте и помог ему. Усадил туда, куда надо, и повез господина в его дворец.

* * *

Волкова разбудил Ёган спозаранку, ничего не разъясняя, только сказал, что сержант пришел. Кавалер из постели вставать не стал, невелика птица, велел сержанта пустить. Следом и Фриц Ламме пожаловал, бодрый и веселый отчего-то: видать, уже знал про новость, о которой пришел сообщить Гарденберг.

– Ну? – спросил Волков, садясь в перинах.

– Кавалер, нашли, значит, Вильму поутру, – сказал сержант, но тон его был невесел, и Волков радоваться не стал. – Возницы, что муку от мельницы ночью возили, как рассвело, увидали ее.

– В реке? – догадался кавалер.

– Нет, на дереве, повесилась она.

– Повесилась? – переспросил с ехидцей Волков.

– Повесилась, – подтвердил сержант. – Мужики снимать ее не стали, будете смотреть?

– Обязательно будем, – ответил вместо Волкова Сыч, – очень охота посмотреть, как у вас тут ведьмы сами вешаются. В других-то местах такого чуда не увидать.

– Ёган! – крикнул кавалер. – Умываться, одежду, завтрак. Максимилиан – лошадей.

– Господин, – пришел из другой комнаты Ёган, – умываться и одежду дам вам, а еды-то нет, я еще на базар не ходил, а на кухне вы брать не велели.

– А чего ж ты, дурень, не сходил на базар? – начал цепляется к нему Сыч. – Лежал либо отдыхал?

– Сам ты дурень, – огрызался Ёган, – господин денег мне не дал, а по его кошелям я без спроса не копаюсь. Дурень, лается еще, босяк приблудный.

– Беги на базар, лентяй, хоть хлеба с молоком купи, а одежду я сам экселенцу подам, – распоряжался Сыч.

– Ты не командуй тут, – не соглашался Ёган, показывая Сычу здоровенный кулак. – А то я тебе промеж рог-то покомандую.

– Хватит! – рявкнул Волков. – Сыч, давай воду, Ёган, бери деньгу – и на базар. Сержант, вниз иди, скоро буду.

На том все и разошлись, а кавалер полез из кровати, размышляя о странных делах, что в городе этом происходят.

Глава 20

Спуск к реке крутой, а земля сырая и скользкая после холодных дождей. Там, внизу, под старым деревом, на котором висела ведьма, два стражника жгли костерок – сыростью тянуло от реки. Спуститься к полумертвому дереву хромому человеку было непросто, приходилось скользить по глине сквозь сухие палки прошлогоднего репейника. Максимилиан помогал, придерживал его за руку. Ёган и монах остались с лошадьми, а Сыч уже был внизу, рассматривал ведьму и все вокруг.

Платье на Вильме было недешевое, но порванное, в грязи и в репьях. На ногах только один башмак. Под ногами чурбан валялся, словно она сама его сюда притащила и с него повесилась. Ведьма запрокинула голову вверх, глаза ее были полуприкрыты, а вот рот широко открыт. Вид она имела не такой, как все покойники, даже кожа еще не стала ни серой, ни желтой. Если бы не синюшный след под веревкой, то и не подумал бы никто, что баба мертва. Просто в небо уставилась или нос задрала, чтобы чихнуть. Волков с удивлением заметил, что зубы у нее хороши, и Сыч тут же сказал:

– А зубы-то как у молодой, хоть орехи грызи.

Сержант кивнул и добавил:

– Да и сама вся налитая бабенка-то. Дойки у нее не висят до пупка, хоть замуж ее выдавай. – Он вздохнул. – Жила, кутила, пила, веселилась, а все равно повесилась.

Сыч только хмыкнул в ответ и ехидничал:

– Да уж конечно – повесилась. Похмелья, видать, не перенесла.

– А что же? Не сама она повесилась? – искренне удивился один из стражников.

– А башмак один сама потеряла, в одном сюда пришла, а через репьи кубарем летела. Вся как черт грязная.

– А может, и кубарем летела, может, пьяная была, – не сдавался стражник.

– Ну да, летела кубарем, а пенек в темноте не потеряла, и пьяная была, а с веревкой вон как управилась, вон какой узелок себе смастерила, любо-дорого смотреть на такой. Тут трезвым захочешь себе такой узел связать, так призадумаешься, как сделать, а она ночью и пьяная смогла, – Сыч поверг соперника.

Стражник вздохнул и сказал:

– Ну, всяко может быть.

– Всяко может быть, – передразнил его Сыч, – всяко, да не всяко.

Он замолчал, огляделся вокруг и произнес:

– Я вот что думаю, экселенц, зачем ее повесили тут? До реки тридцать шагов, кинули бы туда – и дело с концом. Все шито-крыто. А ее вздернули. На кой?

Волков сразу об этом подумал, как только увидал повешенную. Он тоже огляделся и сказал:

– А то знак, Фриц Ламме.

– Что за знак? – не понимал Сыч.

– Предупреждение: меч тебе вернули, воровку наказали – убирайся отсюда подобру-поздорову. Ее-то мы повесили, а ты просто сгинешь в реке. Ты ж вроде умный, неужто не понял посыла?

Фриц открыл рот, да не нашелся что сказать, так и стоял. А кавалер стал смеяться над ним:

– Чего закаменел, скажи что-нибудь. Или хоть варежку запахни, людей смешишь.

– Смеетесь? – наконец заговорил Сыч. – Мне-то не смешно что-то.

– Никак боишься? – тихо спросил Волков.

– А чего же не бояться, людишки местные ведьму вон как запросто вздернули. И с нами шутить не будут, хоть и воры простые. Думаю я, почему вам не страшно? – так же тихо отвечал ему Сыч.

– Тут ты прав, сдается мне, что здешний люд шутить не будет, да и непростые это воры, они баржи хмеля воруют, по четыре тысячи монет за них берут – за двадцатую часть такой деньги нас всех в землю живьем закопают. Так что правильно ты боишься, – кавалер перешел на шепот.

– Так отчего же вы спокойны, экселенц?

– Так я свой последний страх года три-четыре назад потратил, когда с товарищами в пролом пошел. С тех пор бояться мне нечем стало.

Волков еще раз огляделся вокруг: и сверху от дороги, из кустов, и с реки, где стояли лодки с рыбаками на течении, хорошо было видно, как они с Сычом шепчутся. Те, кто вешал ведьму, могли сейчас за ними наблюдать. И он продолжил:

– Правильно делаешь ты, Фриц Ламме, что боишься. Страх не раз мне жизнь спасал. Может, кто из этих, кто ведьму вешал, сейчас на нас смотрит, вот только мы отсюда не уедем, пусть они хоть всех городских ведьм перевешают.

– А что ж искать-то будем, экселенц?

– Первое, что я хочу точно знать, грамотна ли она была, – кавалер кивнул на повешенную.

– Значит, бумаги будем искать, – констатировал Сыч.

Волков поднес ему к носу кулак:

– Тихо ты, чего орешь.

– Понял я, понял, – понизил голос Фриц Ламме. – Сначала выясним, грамотна ли была Вильма, а если нет, то кому бумаги украденные показать могла.

– Даже если и знала она письмо, бумаги те такие были, что только умному по разуму. Уж никак не воровке. Ничего с ними она бы не смогла сделать – нужно думать, кому из местных людишек эта ведьма могла их отнести. – Волков подумал немного и добавил: – Если, конечно, они ей в руки вообще попадали.

– А если они ей не попадались?

– Значит, будем искать, пока не узнаем, что нет их вовсе.

– Вот так, значит? – задумался Сыч.

– Да, так. Ну, есть мысли?

– Ну, так теперь есть, – продолжал Сыч задумчиво, – сначала возьмем за зад нашу красавицу.

– Какую еще красавицу? – удивлялся кавалер.

– Эльзу Фукс, что сидит сейчас в людской в гостинице нашей. Спросим у нее. Уж кто, как не она, знает, грамотна ли была Вильма.

– А дальше?

– А дальше пойдем к коменданту в тюрьму и взбодрим наших сидельцев – может, кто из троих скажет, кому Вильма могла умные бумаги отнести.

Вот за это Волков и ценил Сыча, тот всегда мог всю работу выстроить и все наперед разложить. Еще бы опрятнее был…

– Ты когда одежду постираешь?

– Сегодня, экселенц, – привычно обещал Фриц Ламме.

– Опять брешешь, опять меня обманешь!

– Клянусь, экселенц.

– Сыч, отберу у тебя колет с моим гербом. Весь замызган, а рукава, словно ты в грязи ковырялся. Мне стыдно, что ты мой герб носишь.

– Да клянусь же, экселенц. Сегодня же постираюсь.

Они шли к подъему, и Максимилиан подбежал к Волкову, чтобы помочь подниматься по скользкой глине, а сержант кричал им вдогон:

– Кавалер, а что с бабой делать?

Он взял алебарду у подчиненного и качнул повешенную.

– Что хочешь, – отвечал Волков, не оборачиваясь, – хоть в реку ее.

* * *

Ёган был хорошим человеком, нехитрым, но добрым, ответственным и нетрусливым. Он вставал всегда раньше Волкова. Заранее грел ему воду мыться, готовил одежду. Кавалер и не заметил, как перестал относиться к нему, как к простому холопу. Рано или поздно такие слуги, как Ёган, становятся людьми ближнего круга, доверенными людьми. Всё в этом крупном и сильном деревенском мужике устраивало Волкова, кроме одного. Этот болван мог угробить самую хорошую еду своей готовкой.

Кавалер недовольно отодвинул тарелку с пережаренной ветчиной.

– Не понравилось? Совсем? – спросил слуга, делая жалостливое лицо.

– Ты еще спрашиваешь? Ты куда столько жира налил, зачем так жарил?

– Так она постная совсем, боялся, что сгорит.

– Так в аду грешников не жарят, как ты эту несчастную свинину.

– Может, курицу дождетесь? Я поставил вариться.

– Поставил вариться и ушел? – негодовал Волков.

– Да, – кивал Ёган.

– Вот одно слово к тебе подходит – болван. Понимаешь? Болван, на лбу его себе запиши, чтобы не забывать.

– А что? – не понимал слуга.

– Я почему не могу есть с кухни? Боюсь, что отравят. Для того ты теперь за повара, а мою еду умудрился оставить без присмотра, сам ушел. Вот скажи мне, на кой черт мы тогда сами готовим, если с моей курицей на кухне любой может сотворить все, что угодно? Можешь мне ответить на этот вопрос?

– Ух ты, – сказал Ёган растерянно и поспешил прочь.

– Болван, ты хоть пиво не тут брал? – кричал ему вслед Волков.

– Нет, господин, на базаре брал, – отозвался слуга уже из коридора. – Пейте спокойно.

Кавалер не поленился, встал, водой сам сполоснул свой стакан и только после этого налил пива из кувшина. На полу лежал ковер, и так был чист пол, что даже босиком можно было ходить, но Волков так не делал и сапоги снимал. Ходил в дорогих легких туфлях, купленных в Ланне. Он остановился у зеркала. Удивился. Дорогой колет распахнут, под ним батист с орнаментом. Яркие шоссы. Богатая обстановка позади него. Нет, он все еще не привык к своему новому виду. К роскоши покоев. Из зеркала на него смотрел уже совсем не солдат, не гвардеец и даже не рядовой рыцарь, а сеньор, господин, нобиль. Постучались в дверь, то Сыч привел девицу.

Эльза Фукс с тревогой поглядывала на кавалера, ждала неприятностей.

Не отходя от зеркала, Волков спросил:

– Эльза, ты говорила, что Вильма посылала весточки Гансу Спесивому, она умела писать?

– Умела, господин, только плохо, – торопилась отвечать девица. – И читала не так, как наш поп. Читала долго, по буквам. И Ганс умел, но тоже плохо. Как и Вильма, по буквам.

– А тебя учила читать или писать?

– Нет, господин. Учила травы различать и зелья варить.

– И что за зелья? – интересовался Сыч.

– Сначала рвотное, для очистки нутра от хворей, а потом и сонное, для сна, но я плохо училась, в травах путалась, Вильма меня дурой звала.

– Больше не будет она тебя обзывать, – заверил Сыч.

– Не будет? – переспросила девушка, уставившись на Сыча и ожидая пояснений.

– Повесили ее.

– Кто, стражники?

– Нет, не стражники.

– А кто же тогда? – не понимала Эльза.

– Сама подумай, – говорил Сыч загадочно.

– Ганс Спесивый? – гадала девушка. – Хотя нет, он Вильму слушался.

– Ганс сбежал из города. Кто еще мог ее повесить?

– Не знаю, – задумалась она, – может, госпожа Рутт?

Волков и Сыч переглянулись.

– А что, Рябая Рутт могла повесить Вильму?

– Не знаю. – Эльза Фукс задумалась, вспоминая. – Когда они с Гансом один раз деньги считали у нас дома, Ганс хотел больше денег взять, а Вильма ему и говорит: «Доиграешься, дурак, Рябая узнает, что долю ее зажали, так живьем в землю закопает». Говорила, хочет за пять с половиной талеров с Кривым потолковать.

– С каким Кривым, кто такой? – спросил Волков.

– С госпожой Рутт всегда был человек: большой, шляпу носит и тряпку на правый глаз мотает. И при нем и днем, и ночью нож.

– Значит, Вильма под Рябой Рутт ходила? – уточнил Волков.

– Не знаю, господин. Но деньгу ей всегда относила.

Спрашивать больше было нечего, все становилось на свои места. Все дорожки вели к Рябой Рутт, и кавалер, и Сыч это отчетливо понимали. Волков стоял, поигрывая стаканом, в котором еще плескалась капля темного пива, но потом нашел, что еще спросить:

– Думаю отправить тебя в приют, согласна?

– Экселенц, – не дал заговорить девушке Сыч, – рано ее отводить в приют. Может, еще она что-то вспомнит.

– Ты помолчи, – сказал Волков, – знаю, почему ты не хочешь ее отводить в приют, тебе хорошо, когда молодая безотказная бабенка под боком.

– А что? – ничуть не смутился Фриц Ламме. – Ежели у бабы мохнатка есть, то ее и иметь нужно, так Господь сказал, и делать это как можно чаще. Ежели молодых баб не иметь, у них хвори случаются.

– А ты случаем не бабий доктор? – поинтересовался кавалер.

– Нет, у меня другое ремесло, – важно сказал Сыч.

– Так, может, помолчишь тогда, дашь девице сказать?

Фриц Ламме сложил руки на груди, всем своим видом показывая: пусть скажет, если вам так угодно.

– Ну, говори, пойдешь в приют или у меня пока останешься? – снова обратился Волков к Эльзе.

Девушка стала мяться и краснеть, косилась на Сыча и молчала.

– Не бойся, говори. Тебе ничего не угрожает. Все будет так, как сама захочешь.

– Я и не знаю, – мямлила Эльза Фукс, – я до сих пор сама и не решала ничего.

– Если замордовал тебя Фриц, так и скажи. Чего боишься?

– Господин Фридрих… Он просто меня там, в людской, при других слугах берет, а они смотрят. А как вас нет, так и сами домогаются. А так я с вами хочу остаться… Да, лучше с вами, господин.

– А ну-ка, кто там к тебе домогался, – сразу стал яриться Сыч, хватая девушку под руку, – а ну пошли, покажешь.

– Стой ты, дурень, – остановил его Волков, – потом выяснишь. Ты мне, Эльза, ответь, почему ты в приют идти не хочешь. Вон тому чумазому давать согласна, а в приют – ни в какую.

Девушка стала вдруг строгой, серьезной, словно повзрослела сразу, и, глядя на кавалера, произнесла твердо:

– Лучше с господином Фридрихом, – она кивнула на Сыча, – чем туда. Душно там, от старухи словно чад идет, стоишь рядом – вздохнуть не можешь. Одни бабы злобные дерут друг друга, другие такие несчастные, что в петлю лезут. А Ульрика настолько страшная, что сердце рядом с ней стынет.

– Ульрика? Кто она такая? – спросил Волков.

– Помощница Анхен.

– И чем она страшна? – продолжал спрашивать кавалер.

– Темная душа, – серьезно говорила девушка, вспоминая что-то, – один раз меня в столовой заставили столы скоблить с одной бабой, а у бабы той дети с мужем сгорели, и она рыдала день-деньской, поскоблит стол малость, а потом сядет на лавку и рыдает. Ульрика раз ей сказала работать, она вроде и начала, и тут же опять села рыдать, она ей второй раз сказала, баба та опять принялась работать, но не прекращала рыдать, так Ульрика подошла к ней, погладила по голове и сказала тихо: «Боль твоя не утихнет, и нам от тебя проку нет, ты ступай к реке, там покой найдешь». А я глядела на Ульрику, а у нее глаза темные, как колодцы ночью, а баба та встала и пошла.

– И что, утопилась баба та? – Сыч внимательно слушал рассказ.

– Не знаю, – отвечала Эльза Фукс, – я ее больше не видела.

– Ладно, побудешь пока со мной, – задумчиво произнес Волков, все еще играя последней каплей пива в стакане, и тут же продолжил уже другим тоном, тоном господина: – Платье постирай, не терплю замарашек. Сыч, обрюхатишь девку – женишься. И собирайся, поедем в тюрьму, поговорим с нашими сидельцами насчет Рябой Рутт.

– Не волнуйтесь, экселенц, – задорно лыбился Фриц Ламме, выпроваживая девушку из покоев, – с девкой все будет хорошо, я жениться еще не надумал. А в тюрьму сейчас поедем. Только выясню, кто к нашей Эльзе клеился, мозги ему вправлю и поедем.

– Смотри, без кровищи там, – кричал ему вслед кавалер.

– Обязательно без кровищи, – обещал Сыч уже из коридора.

* * *

Есть Волкову хотелось, и поэтому решили они перед тем, как в подвал холодный идти да сидельцев там допрашивать, зайти в какую-нибудь харчевню поесть. Особенно был не против повар Ёган, видно, ему самому не очень нравилась собственная стряпня. В харчевне заказал себе одному миску бобов с мясом, да такую, что хватило бы двоим. А у Волкова там, может, от пива начала болеть голова. Он вообще-то на здоровье не жаловался, если речь не шла о ранах, что получены от оружия. А тут голова. Видно, крепко ему досталось тогда, в «Безногом псе». Глаза у него уже почти прошли, а вот полученные по шлему удары давали о себе знать.

– Монах, – окликнул кавалер брата Ипполита, – зелье от болей в голове при себе?

– Со мной, господин, – отвечал монах, – опять боль донимает?

– Давай накапай капель.

Монах ушел, сыскал ему воды, принес стакан, стал отсчитывать капли и говорил:

– Вам бы полежать, иначе толку не будет, в покои бы вернуться.

Кавалер выпил зелье. Он и сам знал, что от капель монаха боль-то проходит, но вот голова становится дурная, тяжелая. Слушаешь, и тут же переспрашивать приходится, словно не слыхал. А услышал, так и позабыл сразу, хоть снова спрашивай. Да и что спрашивать, уже не помнишь. Он вздохнул и сказал Сычу:

– Не поедем сегодня в тюрьму, монах велит прилечь, так и сделаю.

Когда вернулись в трактир «Георг Четвертый», там их встретил управляющий Вацлав. Был он огорчен, кланялся и спрашивал:

– Господин кавалер, отчего же вы от нашей кухни отказались, неужто не по нраву вам она пришлась?

– Лучше я не ел, – отвечал кавалер, – даже у герцога де Приньи не так хороши повара, как у вас.

– Так отчего же вы нас презрели? – удивлялся Вацлав. – Отчего человек ваш на нашей кухне добрую еду в мерзкие кушанья превращает?

Кавалер не нашелся что ответить – не мог же он сказать, что боится отравления. А вот Сыч, как всегда, был на высоте:

– Так мы из него решили повара сделать, пусть пока руку набивает, на ваших мастеров глядючи. Ничего, научится. Он у нас хваткий парень, хоть на вид и дурак.

– Сам ты дурак, – огрызнулся Ёган.

На это управляющий ничего сказать не смог, только удивился от души. И поклонился, показывая, что разговор закончен.

* * *

Голова от капель монаха к вечеру болеть перестала. Волков, Сыч, брат Ипполит, Максимилиан, Ёган и даже Эльза – все сидели за столом в покоях кавалера и пили пиво, что принес Ёган из другого трактира. За окном стало смеркаться, и кавалер велел зажечь все шесть свечей в обоих канделябрах. Монах читал свою книгу о тварях и ведьмах и сразу переводил с языка пращуров. И чем дальше, тем чаще кавалер смотрел на Эльзу. Она как будто в слух превратилась, ловила каждое слово монаха, а глаза ее были широко раскрыты, вот только смотрели они куда-то в пустоту, вернее – в стену.

* * *

– «А на шабаше ночью, раз в год, они собираются и разоблачаются догола, и так избирают старшую, что ими будет год править как королева, – читал брат Ипполит. – После чего славят Сатану и поют ему сатанинскую осанну, величают его своим единственным мужем, а всех других мужей лают козлищами и скотами и поносят их. Пьют вина и запретные зелья, что сами варят, и грибы едят такие, что только они их ведают. А когда пьяны от зелий и грибов становятся, то зовут к себе козлов, и ослов, и псов, и ложатся с ними и противоестественный блуд творят. И кричат, что скоты им милее, чем мужи человеческие. Другие промеж ног берут себе метлы, палки и чреслами по ним елозят, и оттого в раж входят и в буйство. И потом друг другу чресла лобызают и лижут».

* * *

Волков глядел на Эльзу. У девушки лицо каменное, глаза таращит в стену, и ему показалось, что ей кое-что знакомо из того, о чем читал монах. А вот остальные кто с ужасом, как Ёган или Максимилиан, а кто и с интересом, как Сыч, слушали про ведьм. А Сыч даже произнес мечтательно:

– Взглянуть бы на такое!

Монах оторвался от чтения, с укоризной поглядел на Сыча. Тот скривился, как бы извиняясь, но монах нашел нужное место в тексте и продолжил, делая паузы и назидательно поглядывая на Фрица Ламме:

* * *

– «Коли найден ими будет муж, что видел их, то с ним поступят они по-злому. Лишат одежд его, оскопят, наденут ошейник или хомут и будут ездить на нем, понукая плетью и палками, пока не загонят его до смерти. Или лишат одежд его, оскопят и будут рвать бороду ему по волоску, и скоблить кожу в разных местах до мяса, и сыпать туда будут золу горячую и соль. И другие казни для мужей у них есть».

– Ну что, хочешь еще взглянуть на их сход? – иронично поинтересовался Волков.

Сыч кривился и махал рукой пренебрежительно, мол, да ерунда все это, сказки.

Но жест этот выглядел ненатуральным и показным. Простым бахвальством. Волков улыбался и хотел напомнить, что было с ним, когда ведьму из Рютте брали, да не стал. Пусть бахвалится.

И тут в дверь постучали. Максимилиан пошел к двери, открыл. На пороге стоял гостиничный слуга, он сообщил, что купец Аппель желает видеть господина кавалера, если для того не поздно.

– Не поздно, – чуть подумав, сказал Волков. – Максимилиан, идите встретьте купца, Ёган, стань за моим креслом, оружие пусть наготове будет. Все остальные ступайте.

– И мне уйти? – удивился Сыч.

– Колет у тебя грязен и сам немыт, ступай, не позорь меня, – был сух и холоден кавалер.

– Да я в углу постою, там и света нет, не разглядит он мою грязь, – говорил Фриц Ламме.

– Ступай, – настоял Волков.

Сыч обиделся, пошел к двери, бурчал что-то. Но Волков был рад такой обиде, по-другому он и не знал, как заставить Сыча стирать одежду и мыться.

* * *

Купец Аппель был дороден, почтенен, имел бороду и аккуратную шапочку с «ушами», что носят образованные горожане. Он поклонился, а Волков со стула не встал, невелика птица, ответил кивком. Указал рукой на стул напротив себя, приглашал садиться, был любезен:

– Изволите вина?

– Нет-нет, кавалер, отвлекать от дел вечерних вас не посмею, к концу дня все хотят покоя, – отвечал купец, подходя к столу.

Максимилиан стал за стулом Волкова. И он, и Ёган были при оружии, что на купца произвело впечатление.

– Чем же обязан я?

– Не вы мне обязаны, а я вам.

Волков с долей удивления наблюдал за купцом, и тот пояснил:

– В моем заведении, я владелец трактира «Безногий пес», вам был причинен урон. От того скорблю я.

– Ах, вот оно что, – понял кавалер. – Значит, это ваш кабак, в котором обитала разбойница и ведьма Вильма со своей ватагой.

– Прискорбно, но это так, – извинялся купец. – Я о том сожалею.

– А вы о том не ведали, конечно?

– Что вы! Что вы! Конечно! Ни сном ни духом. Разве я бы не запретил такое?

Он врал, и Волков чувствовал это – купчишка все знал и даже мог иметь долю с грабежа. А купец понимал, что Волков ему не верит и продолжал:

– Я уже погнал с должности приказчика Руммера, на место этого подлеца другого взял.

– Да неужели? – язвительно спросил кавалер. – Как это хорошо. Может, теперь у меня и голова перестанет болеть, и рука быстрее заживет.

Купец делано улыбался шутке, но улыбка у него выходила жалкая. Он сделал шаг к столу, полез в свой большой кошель и стал доставать оттуда и выкладывать на скатерть монеты, приговаривая:

– Во искупление, так сказать, в знак понимания ваших страданий. Надеюсь, это поспособствует…

Чему это должно было поспособствовать, он не договорил, разложил монеты и замер, замолчал, ожидая реакцию кавалера. А реакция у кавалера была той, на которую и рассчитывал купец. Волков сразу узнал монеты, что лежали на краю стола. Это были великолепной чеканки папские флорины. Как о них говорили, самое чистое золото, что знает свет. Хоть и невеликие по размеру, но цена их была весьма высока. Волков даже не знал, сколько талеров серебра можно просить за эти монеты. На скатерти сверкало шесть новеньких флоринов.

Кавалер встал, забрал у Ёгана свой пояс, на котором висел меч и кошель, подошел к столу с той стороны, где лежали монеты, остановился, уставившись на купца, и сказал:

– Что ж, думаю, что вины вашей нет в том, что напали на меня в трактире.

– Истинно нет, – кланялся купец, – клянусь вам. Разве я такое допустил бы?

Волков одним движением смахнул золото со стола себе в кошель.

И купец, кланяясь на каждом шагу, пошел к двери:

– Не смею обременять, доброй вам ночи, кавалер.

– И вам, – кивал ему Волков.

А когда гость ушел, Ёган, наводя порядок на столе и глядя на дверь, заметил:

– А неплохо быть важным кавалером.

– Неплохо, думаешь? – спросил его Волков.

– А то! Чего же плохого, живешь в королевских покоях задарма, кормят тебя кушаньями, да еще золото тебе носят за здорово живешь!

– Ох и дурак ты! – вздохнул кавалер, удивляясь наивности слуги.

– А чего дурак-то? – в свою очередь удивлялся тот. – Неправда, что ли?

– А то и дурак, – вдруг встрял в их разговор Максимилиан, раньше этого не делавший, – господина твоего чуть не убили, резали и били насмерть, чудом жив. Ты вот на его месте остался бы жив, когда слеп был, а тебя ножами кромсали бы?

Ёган не ответил, уже и сам все понял, но Максимилиан продолжал:

– Нет, лежал бы сейчас холодный. А господин наш сам одного бандита зарубил. И еще одного ранил. В городе ненавистников у него много, только недавно к нему приходили мужи с оружием, ты же сам видел, а ты говоришь «задарма». Не каждый золото за такие «дарма» захочет.

Волков удивленно слушал здравые рассуждения совсем молодого человека, затем указал на юношу пальцем и сказал Ёгану:

– Молод, а все понимает, не то что ты, дурень!

Глава 21

Комендант Альбрехт был немолод, но бодр и, увидав кавалера, стал споро вылезать из-за стола, цепляясь за всё вокруг еще более старым, чем у Волкова, мечом. Кираса на коменданте была столь же древняя. Как он только не мерз в ней, сидя в холодном помещении. Комендант подошел к рассерженному кавалеру и заговорил примирительно, но без всякого заискивания, как воин с воином.

– Вы уж простите меня, друг мой, но и вы, и я знаем, что такое дисциплина, сиречь повиновение пред старшими! – Он поднял вверх палец.

– И кто же отдал вам приказ? – холодно спросил кавалер.

– Ну а кто, как не первый секретарь суда. Он прислал смету на содержание арестантов, а в ней приписка: незамедлительно выпустить всех, кто не записан в судебный реестр, то есть все те, кто не ждет суда, должны быть отпущены. Все бродяги, шлюхи и дебоширы, драчуны и похабники – все пошли на выход. Вот и ваши тоже пошли, в реестре их не было.

– Могли бы и предупредить меня, – произнес кавалер с укором.

Старик встал близко, положил ему руки на плечи и, касаясь седой бородой его одежды, заговорил тихо:

– На словах… На словах велено было вас о том не предупреждать. Однако я послал к вам человека днем, но никого из ваших людей в трактире не было, была одна ваша служанка, молодая. Ей и передали на словах, что людей ваших вечером выпустят. Она вам не сказала разве?

– Что за служанка? – поинтересовался Волков.

– Почем мне знать, сударь мой, а у вас что, много служанок?

– Сыч, – позвал кавалер, – Эльза тебе что-нибудь передавала про сидельцев наших, что их отпускают?

– Ничего, экселенц, – подошел Сыч, – первый раз слышу.

– А эта, замарашка, как ее… жена Лодочника?

– А, эта, Греттель ее звали… – вспомнил Фриц Ламме.

– Точно, она ничего не говорила?

Сыч задумался, а потом озадаченно произнес:

– Так я ее со вчерашнего дня и не видел, не ночевала она в людской сегодня.

Волков стал еще мрачнее, захотелось ему найти виновного, да кто тут виноват, сам не оставил девку в тюрьме. Только на себя и пенять.

– Ну что, сударь мой, скажете, виноват я в том, что упустили вы своих сидельцев?

– Скажу. Вы не виноваты. Спасибо вам, господин комендант. – Волков поклонился ему, а старик обнял его как родного.

Когда Волков садился на коня, Сыч придерживал ему стремя и говорил:

– А я думаю, чего сержанта сегодня нет, думаю, проспал подлец, а он, видно, не проспал, видно, он боле не появится. Кажись, надоели мы этому городу.

Волков мрачно молчал, трогая коня шпорами, и поехал к трактиру, а Сыч запрыгнул на своего, догнал кавалера и продолжил:

– Что теперь делать будем, экселенц?

– Писать письма, – отвечал кавалер, думая о чем-то своем.

В трактире их поджидал еще один сюрприз. Как только кавалер вошел в залу, так к нему тут же устремился распорядитель Вацлав, еще издали начал кланяться и так старался, что Волков почувствовал недоброе. Так оно и вышло. Вацлав говорил вежливо и улыбаясь:

– Уж не сочтите за грубость, достославный рыцарь, но по велению хозяина нашего сказано мне взимать с вас плату за проживание в королевских покоях. Уж сегодняшний день будет для вас бесплатным, а за следующие дни, коли надумаете остаться, придется платить.

И был так любезен и ласков распорядитель трактира, что захотелось Волкову дать ему в морду, руки чесались, но кавалер сдержался: ни к чему на холопе срываться, коли хочешь господина проучить. А господином тут был бургомистр. Тот самый бургомистр, которого барон фон Виттернауф считал верным человеком.

Внешне Волков остался вежлив и холоден, съезжать из таких роскошных покоев ему явно не хотелось, и он спросил:

– А сколько же ваши покои будут мне стоить, если я надумаю сам платить?

– Два талера за ночь, – радостно сообщил распорядитель, – а также за людей ваших, что в людской ночуют, и за коней ваших в конюшне еще талер.

Тут уже кавалеру пришлось приложить усилия, чтобы не влепить мерзавцу оплеуху за такие-то цены. А Вацлав улыбался все так же ласково, кавалер скривился, ничего не ответил и пошел в свои покои писать барону письмо.

Как пришел, сел за стол. Сидел, сцепив пальцы в замок и уставившись в стену – думал и был зол. Даже сапоги не снял. Ни вина не просил, ни пива. Ёган на цыпочках ходил, зная, что господину в таком расположении духа на глаза попасться – не дай Бог! Сыч же в своем нестираном колете и вовсе сидел в людской, носа в залы не совал, а Эльзе, хоть была она в чистом платье, да и монаху тоже передалось тревожное состояние Сыча. Все ждали, когда господина отпустят бесы. А кавалер злился на бургомистра, знал, что все препятствия ему чинит именно хозяин – видно, надоело тому, что кто-то по его городу ездит, людей будоражит и в холодный дом бросает. Там допросы чинит, ищет чего-то, а чего – не говорит. Любой осерчал бы. А еще Волков злился на барона, считавшего бургомистра честным человеком, который поможет делу. Нет, делу он не помогал, а мешал, и кавалеру стало ясно: для продолжения розыска ему требовались полномочия. Чтобы и самого бургомистра, коли потребуется, в рог скрутить можно было.

В общем, долго он сидел, думал и надумал, что не только барону писать нужно, требуя у него полномочий. Еще написать ротмистру Брюнхвальду надобно, чтобы с добрыми людьми своими пришел к нему сюда, так как полномочия, не подкрепленные мечами и алебардами, мало чего стоят. И монахам в Ланн, отцам из Святого трибунала, брату Николасу и брату Иоганну, что были с ним в Альке. Им он собирался описать ситуацию в Хоккенхайме и объяснить, что для Святой инквизиции работы тут хватит надолго, и работа эта весьма прибыльна будет, так как бабенок подлых здесь много и недобрым они промышляют издавна, а посему и серебра у них в достатке.

Как все это он обдумал, потребовал себе чернила и бумагу, и гостиничный слуга все принес, но перья были плохи, и Волков тут же капнул на дорогую скатерть чернилами. От того еще больше злился, хоть скатерть не его, и от злобы этой глупой письма и вовсе не получались.

Давно он не писал таким людям, как барон. Грязное и глупое письмо доверенному лицу герцога разве пошлешь? Приходилось стараться. И как тут стараться, если перья дурно точены. А письма приходилось по два писать, потому как не знал кавалер, где сейчас барон. Может, еще в Альке, а может, он уже в Вильбурге. То же самое и с Брюнхвальдом, который мог быть с вдовой, а мог и в Ланн поехать. А еще письмо монахам. Так что пока написал пять писем, все руки перепачкал, стопку бумаги извел и скатерть заляпал. Волков уже проголодался, а ему даже пива никто не принес. Ёган и тот сбежал из покоев, видя, как бесится кавалер, в очередной раз комкая испорченную бумагу. В довершение ко всему на рукав дорогого колета попали чернила.

Он отчитал Максимилиана, не вовремя пришедшего в его покои спросить что-то об одном из седел, которое требовало ремонта. Волков высказал ему, что он небрежен, и отправил его на почту с письмами, а сам зло звал Ёгана, чтобы поменять запачканную одежду. После чего решил ехать обедать в любой трактир, в котором о нем не знают и вряд ли будут травить, все-таки боялся он этого. Утро и день выдались на редкость неудачными.

* * *

Лейтенант Вайгель был человек умный, и происходил он из хорошей семьи. И первое обстоятельство, и второе содействовало его успешному продвижению по службе, но в городе Хоккенхайме он достиг пределов карьерного роста. Стать капитаном он не мог, так как по городскому уставу капитаном всех городских войск являлся штатгальтер императора. И как ни пытался изменить это правило герцог Ребенрее, император свою привилегию – назначать городского главнокомандующего – отдавать не хотел. И посему лейтенанту приходилось мириться с тем фактом, что его непосредственным начальником был не кто иной, как бургомистр, а не император, который тут никогда не появлялся.

Вайгелю, человеку, за плечами которого имелось несколько военных кампаний, подчиняться бургомистру, которого он считал первостатейным жуликом и отъявленным трусом, было непросто. Но уж больно выгодной казалась должность начальника стражи в богатом городе. Настолько выгодной, что порой он забывал жалованье получать. Поэтому приходилось терпеть и, что еще хуже, участвовать в грязных делах бургомистра. Вот и теперь этот взбалмошный тип вызвал его и стал требовать выгнать кавалера, что рыщет по городу с непонятной целью. Но лейтенант, который недавно ужинал с этим кавалером, уже понял, что от того не так просто избавиться. Этого кавалера запугать не получится. Лейтенант Вайгель смотрел на бургомистра, который лихорадочно расхаживал по кабинету и придумывал один за другим глупые способы, как убрать из города назойливого пришлого. Лейтенант со скептической миной слушал весь этот бред и думал: «Ишь ты, видать, и вправду этот пришлый глубоко сует свой нос, раз тебя так припекает. Тебя и твою благочестивую старуху, с которой вы весь город доите. И что это ты так разволновался, ведь сам обер-прокурор у тебя в дружках ходит. Или от этого кавалера и обер-прокурор не спасет? Интересно, что же это за кавалер такой?»

Тут бургомистр остановился и перестал нести всякую чушь:

– Найдите мне, Вайгель, добрых людей, чтобы покончили с ним.

Лейтенант едва успел подумать, что у самого бургомистра под рукой куча всякой сволочи, готовой к такой работе, как фон Гевен продолжил:

– Чтобы не местные и чтобы хороши были – не разбойники. Разбойников этот пришлый сам режет, даже когда слеп. Как было в «Безногом псе».

Нужные знакомые у лейтенанта имелись. Добрые люди с хорошим оружием, что вечно без денег сидят. С ними он в компании ходил против еретиков.

– И какова плата? – спросил лейтенант, хотя очень не хотелось ему лезть в это дело.

– Двести талеров, – ошарашил его бургомистр, – но только чтобы люди самые крепкие были.

«Не скупится, подлец, – думал Вайгель, понимая, что за такие деньги его знакомцы могут и небольшую войну начать. – Видать, совсем допекает вора этот пришлый».

Но, с другой стороны, хоть и недолюбливал лейтенант бургомистра, хоть и презирал его, тем не менее благополучие самого лейтенанта было неразрывно связано с этим вороватым и бесчестным проходимцем, каким-то образом ставшим самым важным человеком в речном регионе.

– Есть у меня такие люди, – признался лейтенант. – Буду писать им.

– Пишите немедленно, – настаивал бургомистр возбужденно.

– Напишу, но уж если напишу, так обратного хода не будет, за деньгой они приедут, даже если уже работы не окажется.

– Пишите, я дам денег вперед. Пусть едут сюда.

Лейтенант городской стражи Вайгель встал и, поклонившись, пошел к себе писать письмо, хоть и не по душе ему все это было.

Когда рыцарь божий Фолькоф и люди его сели за стол в трактире «У святой Магдалены», а бойкие разносчицы уже носили им еду, лейтенант Вайгель пришел на почту. Он решил не посылать человека, а отправить письмо самостоятельно, ведь погода стояла прекрасная и солнце согревало город, который всю зиму вымораживали холодные ветра с реки, и не пожалел о потраченном времени. Пока он обходил большую весеннюю лужу, что разъездили бесконечные подводы, увидал верхового, остановившегося у почты, и узнал его по колету сине-белого цвета и черной птице на груди. Это был мальчишка-паж приезжего кавалера, от которого так хотел избавиться городской голова. Мальчишка зашел в здание, вот господин лейтенант решил не спешить и подождать в сторонке. Когда вскоре паж вышел, сел на коня и уехал, господин Вайгель поспешил на почту сам.

Увидав его, страдающий тучностью почтмейстер не поленился и с трудом выбрался из-за стола, стал кланяться. Командир городской стражи ему тоже кланялся и улыбался. Они поговорили о погоде и о цене на дрова, которая вроде должна была упасть с приходом весны, а никак не менялась. А потом лейтенант как бы промежду прочим спросил:

– А что за юноша у вас тут был сейчас, в одежде с гербом красивым на груди?

– Проезжий, не наш, – почтмейстер начинал понимать, что неспроста Вайгель об этом спрашивает и пришел сюда он не ради светской беседы.

– Письмо принес? – продолжал лейтенант.

– Принес, принес, – соглашался почтмейстер, кривясь лицом и зная, что сейчас последует неприятная просьба.

И она последовала. И только по форме напоминала просьбу, а по сути это было требование. Лейтенант сказал ему ласково:

– Надобно для пользы города взглянуть на него.

– Взглянуть? – жалостливо переспросил почтмейстер.

– Надобно, друг мой, надобно, для пользы города, только для пользы города.

– Уставом Императорской почты недозволено то, – заныл толстяк.

Так оно и было: почта не подчинялась городским властям, и даже герцогу-курфюрсту не подчинялась, а была сутью империи, и служащие ее получали жалованье из имперской казны. Но что мог возразить почтмейстер командиру городской стражи? Да ничего, ибо телесами он был хлипок и душою слаб.

– Так, давайте письмо, – настаивал лейтенант, – говорю же, я не прихотью своею прошу его, а надобностью города.

– Якоб, – жалостливо позвал почтмейстер одного из помощников. – Якоб, дай письмо, что принес юный господин только что.

Служащий тут же ушел и через несколько мгновений принес письма, те самые, что привез на почту Максимилиан. Сотрудник почты с полупоклоном передал их почтмейстеру и вышел из комнаты. И пока толстый служащий императора снова не принялся ныть про то, что велено и что нет, лейтенант забрал все пять писем у него из рук, отошел к окну и, не сомневаясь ни секунды, сломал на первом же из писем сургуч. Встал к свету и начал читать. И его лицо стало не таким уже и ласковым, когда увидел он, что пришлый господин требует себе полномочий, а полномочия эти привели бы бургомистра в ужас, узнай он о них.

Лейтенант после сломал новый сургуч и взялся за другое письмо, в котором кавалер просит своего сослуживца вести к нему в помощь добрых людей, и побыстрее. А сколько тех людей, неясно было. И судя по тому, каков это кавалер, а уж лейтенант еще на ужине понял, что тот не промах и во многих тяжких делах был, то и люди, что придут к нему, окажутся такие же. И от этого начал лейтенант уже хмуриться, и лик его становился тревожен. И видя это, стал волноваться и почтмейстер, да только ничего он не мог поделать, стоял рядом с господином лейтенантом и тряс третьим подбородком, глядя, как тот ломает сургуч на последнем письме.

А оно и вовсе худое оказалось. Писал приезжий не куда-нибудь, а в Святой трибунал, прося святых отцов, чтобы скорее были, так как в городе, в котором господин Вайгель стражей командовал, ведьм много и все они богаты.

Отложил господин лейтенант письма и уставился в окно отрешенно. Задумался он. Как тут быть ему, что делать? Можно, конечно, письма эти скрыть, не отправлять, а приезжего убить, но, случись что, начнется новый розыск. Если кто спросит у почтмейстера, так разве этот жирный дурак не покажет на него, мол, господин лейтенант все забрал. Покажет, уж этот сразу покажет. А во имя чего ему, лейтенанту, рисковать? Во имя городского головы фон Гевена и старой ведьмы, что уже и ходить не может? Нет-нет, дела в городе были хороши, пока ими не стали интересоваться проворные люди, такие, как люди кавалера Фолькофа, а уж как они стали здесь рыскать, так пиши пропало, и убивать его смысла нет, не своей волей он тут рыщет. А значит, вместо убитого новый появится. Господин лейтенант протянул почтмейстеру пачку писем и сказал:

– Отправьте по адресу. Сургуч поправьте только.

Толстяк взял пачку трясущимися руками и отвечал:

– Непременно поправим.

– Что ж, тогда не буду вам мешать, – с этими словами господин лейтенант поспешил из почты прочь.

У него появились вдруг важные и срочные дела, а то письмо, что он писал своим знакомым добрым людям, когда хотел их в город для дела позвать – порвал, а клочья выбросил в лужу. Он был умный человек, знал, что делать, и торопился.

На площади перед ратушей было не протолкнуться: купцы, легкие возки, кареты и снова купцы. Улица высохла, и купчишки хоть еще и кутались в меха и пышные береты, но на ногах у них уже мелькали яркие летние чулки и легкие туфли. Местные держались особняком, их было значительно меньше приезжих, толпились они ближе ко входу в ратушу. Туда и поспешил лейтенант. Его там хорошо знали, ему кланялись. И он, собрав вокруг себя многих городских купцов, сказал им, что надобны ему деньги, кредит на двадцать две тысячи талеров. И что под них даст он в залог свой дом и свое имение, что находится в трех милях вверх по реке. А кредит он хочет взять под два процента в месяц.

Купцы дивились выгодности предложения, так как знали, что дом и имение главы городской стражи стоят много больше двадцати двух тысяч. Может, и на все двадцать восемь тысяч потянут. Они спрашивали, что за дело затеял лейтенант, но на этот вопрос тот лишь улыбался и грозил купцам пальцем, явно не желая раскрывать подробности. Тогда одиннадцать негоциантов тут же учредили ссудную кампанию, звали из магистрата чиновника, что ведает городской собственностью, двух нотариусов и попа со Святою Книгой. Чиновник магистрата писал им бумагу, что лейтенант городской стражи Вайгель есть честный житель города Хоккенхайма и не врет, что ему принадлежит в городе дом и поместье за городом, на то есть запись в книге регистрации собственности. Затем лейтенант клялся перед попом на Святой Книге, что его собственность более нигде не заложена и сам он долгов не имеет, а уже после всего этого была составлена нотариусами бумага ссудная на двадцать две тысячи талеров серебра земли Ребенрее под проценты месячные, и господин лейтенант торжественно ее подписал. Торговые дела и дела коммерческие промедления не терпят.

Волков еще только расплачивался в трактире за неплохой и недешевый съеденный им и его людьми обед, а господин лейтенант уже сидел в ратуше и считал свертки с серебром, что в мешках приносили ему от купцов доверенные люди. Негоцианты все еще пытались выяснить, зачем лейтенанту столько денег, но он все так же загадочно улыбался и не отвечал.

Глава 22

Волков не знал, чем заняться, вернее, он, конечно, знал, но понимал, что в сию минуту то, что ему хотелось бы сделать, осуществить непросто. Они с Сычом и Максимилианом разузнали, где находится дом Рябой Рутт. Поехали туда украдкой, как будто мимо проезжали, и все, что смогли разглядеть, так это забор и ворота.

– Да уж… – произнес кавалер, осматривая крепкие ворота. – И через забор такой не перелезть.

Забор был крепок, как и ворота, а по верху его шли острые шипы.

– А мы ее на улице возьмем, – обнадежил его Сыч. – Вот только, думаю, людишки нам понадобятся. Наверняка с ней тоже пара человек будет.

– Вот и выясни, кто с ней ходит.

– Выясню, экселенц, только вот куда мы ее повезем? В тюрьму-то нас уже, наверное, комендант не пустит с ней.

– Поедем опять к лодочному мастеру в сарай, – отвечал Волков, но без привычной своей уверенности. Он разглядывал острые штыри на крепком заборе и думал все-таки не торопиться, дождаться Брюнхвальда с людьми. С каждым днем все неуютнее было ему в этом городе без ротмистра и четырех десятков добрых людей с ним.

– Все выясню, экселенц, – обещал Фриц Ламме. – Узнаю, что она за птица, эта Рутт.

* * *

Сыч пришел вечером, когда Ёган собирал вещи господина и складывал их в сундук. На следующий день они собирались съезжать из дорогой гостиницы. В самом деле, не платить же три монеты за ночь! Это ж где такие цены виданы? Да пусть даже и на этой кровати спал какой-то император, три талера – это уж слишком. Сыч был серьезен, без спроса сел за стол к Волкову и начал:

– Экселенц, я даже и не знаю, как эту Рутт брать. Карета у нее, как у графини какой, слуг двое на запятках, мужики крепкие. Оба при железе. Да кучер тоже немелкий и при ноже, да форейтор имеется. А форейтор и вовсе страшен.

– Страшен? – уточнил кавалер.

– Сам черняв и здоров, бородища черная, и конь черный. Шляпа с пером, глаз у него один; так сегодня рявкнул на улице, что все возы и телеги прочь с дороги в канаву прыгали, лишь бы дорогу карете дать. Грозный он.

– При мече этот чернявый?

– При мече, но меч не такой, как у вас, а узкий, и вся рукоять в железных вензелях, чтобы руку защищать.

– А доспех каков у них?

– Все в платье, доспеха ни видать, может, под одежей прячут. Экселенц, а зачем вы спрашиваете, неужто брать их думаете?

– А что, боишься? – кавалер усмехнулся.

Ёган перестал собирать вещи, встал у двери и прислушивался.

– Я, может, и боюсь, – говорил Фриц Ламме, – да разве ж вас моя боязнь остановит?

– Не-а, не остановит, – со знанием дела сказал Ёган, неодобрительно глядя на хозяина, – сколько их знаю, все время на рожон лезут, словно два чрева у них и две головы. И ни живых, ни мертвых не боятся. Их вроде бьют и бьют, а им все нипочем, чуть зажили и опять в свару набиваются.

– Ты сапоги почистить не забудь, – беззлобно напомнил Волков. – Ни в какие свары я не набиваюсь. Думаю просто.

– Думаете, – бубнил Ёган, уходя в спальню, – уже, видно, придумали, как чернявого мужика убить.

Но кавалер его не слушал, он повертел головой, разминая шею, и спросил Сыча:

– А Рутт сама какова из себя?

– Графиня, одно слово. И не скажешь, что когда-то волосатым пирогом торговала да воровала по трактирам.

– Прямо графиня? – не верил кавалер.

– Не меньше, платье – бархат красный, цепь золотая, перстни на перчатках, сама красивая. Я б ее поимел.

– Да ты и корову дохлую в овраге поимел бы через неделю воздержания, – крикнул из спальни Ёган.

– Цыц, болван, велел тебе господин сапоги чистить, так чисть, чего разговоры слушаешь, – откликнулся Сыч. – То не про тебя разговоры; как до железа дойдет, так ты в телеге сидеть будешь или, как в прошлый раз, на кровати храпеть.

– Чего это на кровати? Да я на кровати лежал, потому как в беспамятстве был, – прибежал из спальни Ёган, грозя Сычу пальцем, – а вот что ты делал, а? Я так понял, что господин один с разбойниками бился.

И, видно, этими словами он достал Фрица Ламме.

– Ты руками-то, дурак, тут не маши своими, – начинал злиться он, – а то я тебе сам махну.

– Чего ты махнешь? Махальщик, махнет он, – начинал заводиться и Ёган. – Я тебе сам так махну…

– А ну тихо вы, – рыкнул кавалер, – угомонитесь оба, ополоумели? Ты сапоги чисть и собирайся, съезжаем завтра, а ты за пивом мне сходи в другой трактир.

Сыч едва до двери дошел, бурча и обещая что-то Ёгану, как явился Максимилиан и сообщил, что прибыли четыре купца, одного из них управляющий Вацлав знает, зовет господином Аппелем, и они просят дозволения видеть господина кавалера.

Ёган в который раз выглянул из спальни и сказал:

– Честные люди уже ужинать думают, а эти в гости пожаловали, нате вам, здрасте, на ночь глядя, с чего бы?

– Займись ты наконец делом, чертов болван! – рявкнул на него Волков. – Но сначала мне одежду дай и стаканы ставь на стол. Сыч, вина у Вацлава проси, а ты, Максимилиан, скажи, что приму купцов.

* * *

Купчишки, а пришло их трое, судя по виду, в гильдии были не в первом ряду: нет, не торговцы с рынка, конечно, но и не из негоциантов первой десятки. Одежда у них оказалась исправной, чистой, но без излишеств. Ни золота на пряжках, ни перьев заморских птиц на шапках, ни мехов. Один из них был в перчатках и держал небольшую подушку, прикрытую красивой шелковой тряпицей. Все они люди нестарые, но и не молодые. Они кланялись кавалеру, представились, да Волков прослушал их имена; он тоже им кланялся, не поленился встать из-за стола. Запомнил имя лишь одного, того, что держал подушку, – Рольфус. Волков предложил купцам сесть за стол, да они отнекивались, ссылались на время – не хотели беспокоить господина кавалера в час ужина, хотя стаканы уже стояли на столе, и графин с вином, и чаша с сушеными фруктами в сахаре тоже.

– Так что ж вас привело, господа купцы? – спрашивал Волков.

Сыч, Максимилиан, Ёган и даже Эльза Фукс были тут, всех интересовало: чего ради эта делегация приперлась, да еще с подушкой.

И Рольфус сказал:

– Известно нам, господин кавалер, стало, что в нашем городе случилось с вами дело неласковое, что разбойники напали и вам телесный урон был нанесен. И вот, чтобы дурно о нашем городе вы не думали, решено купеческой гильдией вам сделать подношение в знак уважения нашего к вам.

Купец поклонился, подал знак своему товарищу, что был слева, и тот одним движением стащил тряпицу с подушки. Рольфус шагнул к Волкову.

Кавалер неплохо разбирался в камнях, в своей роте он был первый по ним знаток – еще в молодости научился знанию этому у первого своего офицера, который любил драгоценности. Все сослуживцы после удачных грабежей несли камни сначала ему, а не маркитантам, чтобы именно он дал им оценку, а не жилковатые торговцы.

Сначала Волков подумал, что в перстне гранат, хороший красный гранат. Но как только купец поднес подушку поближе, он разглядел, что перед ним отличный и чистый рубин великолепной огранки. Он в изумлении поднял глаза на купцов – те стояли и сияли, видя его реакцию. Дарители поняли, что перстень сразил кавалера наповал. По-другому и быть не могло, только золото и работа стоили не менее двадцати талеров, и это без камня. А цену этого красного, вернее, глубоко-розового рубина кавалер и представить не мог. Пятьдесят монет? Сто?

Да, это было королевское подношение! Королевское!

– Гильдия купцов города Хоккенхайма просит вас принять подарок, господин божий рыцарь, – произнес довольный купец, протягивая подушку поближе к Волкову и снова кланяясь.

– Отменный дар, – кавалер потянул руку к перстню, – редкий камень.

И тут из-за его плеча вылез Ёган, взглянул на перстень, чуть не носом в него ткнулся и, рассмотрев, спросил недовольно:

– Отчего бы ласка такая? То бьют нас тут, то золотом осыпают.

Волков раздраженно ткнул его локтем той руки, которой за подарком тянулся, думал уже осадить за наглость, да вдруг замер, и вопрос слуги словно клином застрял в голове его. Кавалер уставился на купца, все еще улыбавшегося ему, а рука так и не взяла перстня.

Ёган не был дураком, после тычка господина быстро пошел в спальню вещи собирать, а вот Сыч вдруг обратился к купцам:

– А отчего же ваш товарищ не поднялся сюда, вы же вроде вчетвером пришли?

Те переглянулись, вернее, два купчишки посмотрели на державшего подушку – он, видно, был у них за старшего, а тот вдруг растерялся, уставился на Волкова, словно это рыцарь задал ему вопрос, и не находил что ответить.

В покоях повисла странная тишина. Кавалер стоял и ждал ответа, а делегация безмолвствовала. И в этой тишине возникло напряжение, длилось оно, пока дуреха Эльза с ойканьем не выронила деревянный поднос для кушаний, который грохнулся на пол.

Все обернулись на нее, кроме кавалера, продолжавшего сверлить взглядом купца, что держал подушку с перстнем.

Сыч подошел к девице и выпихнул ее из комнаты прочь, а Волков, так и не дождавшись ответа, вздумал уточнить:

– Так кто это кольцо мне дарит?

– Гильдия города Хоккенхайма, – отвечал Рольфус, но уже не так торжественно, как вначале.

Волков перевел взгляд на того купца, что стоял по правую руку от него, и спросил снова:

– Гильдия купцов города Хоккенхайма? Так ли?

Купчишка обомлел, стал коситься на Рольфуса и ничего не отвечал.

Кавалер взглянул на третьего купца, а тот и вовсе уставился в стену, будто все происходящее его не касается. Только вот стоял он едва дыша.

– Как вас зовут, Рольфус, кажется? – Волков обратился к купцу, что держал подушку.

Тот согласно кивал.

– Окажите мне любезность, друг мой, хочу полюбоваться, как камень играть будет на свету, наденьте перстень.

– Мне надеть перстень? – удивленно переспросил купец.

– Да, вам, а я гляну, каков он на руке, – продолжал кавалер и тут же крикнул: – Ёган, свечи мне и пояс.

Ёган уже понял, к чему дело идет, сразу принес подсвечник со всеми свечами и пояс, хотя вовсе не пояс был нужен. Слуга подошел к Волкову и протянул ему меч эфесом к хозяину. Кавалер, продолжая смотреть на Рольфуса, взял оружие и поиграл им, привычно разминая руку:

– Так что же, друг мой, примерите перстень?

В тоне кавалера не слышалось и капли благожелательности.

– Так не по чину мне такой перстень, – наконец вымолвил купчишка.

– По чину, по чину, – убеждал его кавалер. – Ёган, неси мне перчатки.

Рольфус аккуратно взял перстень. Даже в перчатке он держал его двумя пальцами.

– Смелее, мой друг, смелее, только перчаточку снимите, – настаивал Волков. – И надевайте его.

Но Рольфус замер, дальше дело не шло. Он так и держал перстень двумя пальцами. Купцы косились на него и, очевидно, не понимали, что происходит, один даже сказал тихо:

– Да надень ты его, раз тебя так просят.

Но Рольфус не собирался этого делать. Тем временем Ёган принес господину перчатки. Волков, положив меч на стол, надел их и, размяв пальцы, распорядился:

– Максимилиан, Сыч, пока гости меряют перстень, сходите вниз, приведите четвертого, который постеснялся подняться к нам.

Сыч и юноша тут же пошли скорым шагом из покоев, а кавалер присел на край стола и спросил у Рольфуса:

– Что, не хочется перстень мерять?

– Не по чину мне такое, – просипел купчишка, продолжая осторожно держать подарок.

– Не почину, значит. – Волков встал.

Глаз он с купца не сводил, и тот от подобного внимания едва не шатался.

Тут вернулись Сыч с Максимилианом.

– Нет его там, экселенц, – сообщил Фриц Ламме. – Что делать будем, искать?

– Обязательно будем искать, но только с этими господами сначала потолкуем.

Волков превосходил любого из купцов ростом и весом, за его плечами было двадцать лет войн и сражений, а купчишки…

Первого он свалил с ног, просто толкнув плечом в грудь, и тот улетел к двери. Второму он положил пятерню на лицо и направил к стене, у того ноги едва от пола не отрывались, а Рольфус, чуя беду, бросил подушку и хотел было юркнуть из покоев, но кавалер поймал его за одежду и как тряпку метнул в стену.

И все стихло, купцы лежали: один трясся, другой молился, а Рольфус сжался и смотрел злым зверьком на всех по очереди.

Волков заметил перстень на полу, поднял его, осмотрел, не увидел ничего необычного и произнес:

– Максимилиан, а где моя секира?

– Внизу, в телеге, со всем нашим оружием, – отвечал юноша.

– Неси, думаю, она сейчас может пригодиться.

– Да, кавалер.

– Ёган!

– Да, господин.

– Заверни ковер, чтобы не запачкать, а то заставят за него еще платить.

Слуга принялся быстро сворачивать край ковра.

– О господи, господи, господи, – стал креститься один из купчишек. – За что мне такое.

Волков вдруг подскочил к нему и, схватив за шиворот, поволок в спальню. Затащил туда, закрыл дверь. В комнате был полумрак; кавалер взял с комода свечу, навалился на купца коленом, прижав его к полу, и спросил с угрозой:

– Кто тебя послал?

– Аппель, – сразу ответил купчишка сдавленно, – говорит, иди с Рольфусом, отнеси рыцарю подарочек. Я и пошел.

– Так и сказал «подарочек»?

– Что? А, да, так и сказал. Так и сказал, – кивал купец.

– Деньги обещал?

– Нет, да… Не деньги, обещал за месяц аренду за склад не брать.

– Кто таков этот Аппель?

– Первый из гильдии, все нобили друзья его, и банкиры, и купцы все под ним ходят.

– Он с бабенками дружит?

– С какими бабенками? – не понял купец.

– Из приюта, с Анхен, с Рябой Рутт.

– Нет, господин, что вы? Зачем они ему, берите выше, он с бургомистром дела делает.

Волков поднялся, поставил свечу на комод и сказал:

– Лежи тут, встанешь – ноги отрублю. Не шучу.

– Господи, Господи, Господи, – снова причитал купец, крестясь.

Он притащил и второго купца в спальню, но говорить с тем было трудно: от страха бедолага едва понимал, что происходит, а когда увидел, как Максимилиан протягивал Волкову страшный боевой топор, так стал рыдать и проситься к жене и детям, чтобы попрощаться. От него кавалер и вовсе ничего не узнал, а вот Рольфус был в себе, лежал у стены и зыркал по сторонам глазами; не нависай над ним огромный Ёган и крепкий Сыч, так и вовсе попытался бы бежать.

Кавалер сел перед ним на корточки и показал сначала секиру, а потом перстень:

– Ну, выбирай, рубить тебя или твой подарок в пасть затолкать?

Купец молчал, глядел, как кавалер вертит перед его носом перстнем, и дышал, словно бежал долго.

– Ясно, – Волков схватил его пальцами за щеки и стал разжимать рот, явно намереваясь засунуть туда перстень.

– Да не надо, не надо, – вырывался и бился купчишка. Он извивался, отталкивал руку, закрывался, всячески отдаляя от себя драгоценность. – Не надо, зачем же…

– Жри, тварь, – свирепел кавалер, раздражась от сопротивления купца. – Сыч, руки ему держи.

– Сейчас, экселенц, накормим гниду. – Сыч стал помогать Волкову, схватил Рольфуса за руки, и тот понял, что теперь уже конец его неминуем, и взмолился:

– Господин, господин, пощадите!

Волков не отпустил его, не убрал перстня от лица, но дал шанс:

– Кто послал?

– Негоциант Аппель звал меня к себе и сказал, что проводить вас надобно, зажились в городе, а по добру вы не уходите; говорил, что надобно вас поблагодарить так, чтобы другим неповадно было. Велел найти двоих, кто поглупее, чтобы делегация вышла, и взять у аптекаря Бределя капли, перстень ими полить.

– Что за капли? – спросил Сыч.

– Не знаю, склянка синего стекла, велено было три капли внутрь кольца капнуть и дать просохнуть.

– Аптекарь так сказал? – не отставал Сыч.

– Да, аптекарь, и предупредил, чтобы без перчаток перстня не брал.

– Аппель зачем с вами приходил? – кавалер неотрывно думал о четвертом купце.

– Не знаю, боялся, может, что передумаю. Хотел убедиться, что мы к вам пошли.

– Перстень тебе он дал? – интересовался Сыч.

– Он.

– Денег тебе обещал? Сколько?

Тут купчишка разговор прекратил, отвернулся и засопел.

– Знаешь, что курфюрст делает с отравителями? – напомнил кавалер.

Рольфус взглянул на него с негодованием:

– То не яд, до смерти травить вас нельзя было. То зелье для хвори. Чтобы вы захворали да домой убрались.

– Так Аппель сказал тебе?

– Нет, так аптекарь сказал.

– И что это за хворь?

– Не сказали мне. Не знаю.

– А где пузырек от зелья? – Сыч, как всегда, был внимателен к мелочам. – У тебя? Или, может, бросил?

– Бросил.

Волков выпустил его. И Сыч отпустил. Они отошли в сторону и тихо заговорили между собой, а купец немного ожил и стал прислушиваться, о нем ли речь идет – хотел, подлец, знать, что с ним думают делать.

– Аппеля и аптекаря брать можно, – говорил Фриц Ламме кавалеру почти на ухо.

Но, как ни странно, Волков не поддержал его, не согласился сразу. Сыч удивился про себя и продолжил:

– Купчина Аппель может отбрехаться или откупиться, коли есть деньги и связи. А аптекарю куда деваться? Возьмем, прижмем – и все скажет.

Волков кивнул, но вслух опять не одобрил план Сыча.

– Или не так думаете, экселенц? – спросил тот.

– Не так. – Кавалер покрутил перед глазами драгоценный перстень. Смотрел, какой он великолепный, и произнес: – Вообще никого брать не будем. Пока.

– Не будем? – удивился Сыч.

– И этих отпустим, – Волков кивнул на Рольфуса. – Всех.

Сыч не верил своим ушам, едва от удивления рта не раскрыл.

– Пусть идут, скажи им, а потом спустишься к Вацлаву и сообщишь, что через три дня отъедем. Затихнуть нужно.

– А, – Сыч улыбнулся, – я-то уж подумал, что вы мудреть стали, экселенц, отступить решили. А вы просто затихнуть хотите. А потом?

– Потом видно будет. – Волков продолжал рассматривать перстень. – Не могу я отсюда уйти. Слишком богат город, жадность моя солдатская не позволит не взять тут хоть немного казны. Ведь и тебе деньжата не помешают, а, Фриц Ламме?

– Уж не помешает серебро-то, – соглашался Сыч, – только вот как бы шеи нам тут не посворачивали, экселенц.

– Вот для этого затихнем и ждать будем.

– А чего ждать?

– Ротмистра и его людей, а еще разрешения бургомистра взять.

– Брюнхвальд придет? – обрадовался Сыч.

– Письмо послал уже ему.

– Слава тебе, Боже, – Сыч осенил себя знамением, – аж от сердца отлегло.

– Рано отлегло у тебя, – сухо сказал кавалер и крикнул: – Максимилиан, проси купцов прочь, поздно уже, засиделись, пусть домой идут. Ёган, неси воду и уксус, будем перстень дареный мыть.

Глава 23

У господина фон Гевена тряслись руки, ночь была глубока, а персты его так дрожали, что стакан удержать не мог. Пришлось за лекарем посылать, чтобы капель для спокойствия принес. И немудрено, у любого бы задрожали. Только что он получил две плохие вести, да чего уж, плохие – ужасные. Его верный помощник в коммерческих делах, купец Аппель, написал ему письмо, в котором доложил, что дело с подарком не выгорело, и потому он, Аппель, отъезжает из города на неизвестное время, так как нет у него желания никакого сидеть под судом отравителем.

– Дурак, – ругал его бургомистр, читая письмо, – дурак, ну какой суд, я бы любой суд отвел. Ничего бы рыцаришка пришлый не доказал. Я бы любого судью успокоил. Побежал куда-то… Дурак!

Весть была плоха, но от нее руки у городского головы не затряслись, только сон пропал. Но тут верный человек пришел и доложил ему, что лейтенант Вайгель, глава городской стражи, все имущество свое сложил в телеги и отвез на баржу, которую днем нанял. А перед тем еще и дом с имением загородным заложил недорого. И на барже той с женой, детьми, любимым конем и слугами отплыл.

– Как отплыл, куда отплыл? – недоумевал городской голова.

– Неведомо куда, – отвечал верный человек, – в темень. Ночью отплывал. Только что.

И вот тут бургомистра стало немного потряхивать. Сидел он, разинув рот, и думал. В страшном сне господин фон Гевен представить не мог, что два ближайших его человека вот так вот сбегут, бросят его. И от кого сбегут-то? Не от обер-прокурора, не от следствия и розыска, а от паршивого рыцаря, у которого и людей-то кот наплакал, а всех полномочий – одно письмо придворного барона, пусть и близкого к герцогу.

Досадно, что его люди оказались дрянью и разбежались как трусы, но такое он пережил бы. Но вот как подумал он, что с этими вестями ему придется ехать в приют к старухе Кримхильде, так руки его стали трястись по-настоящему. Так, что бился о зубы стакан, из которого он вина выпить решил.

Звал он слуг, велел привезти лекаря, а еще карету запрягать и одежду нести. Ох как не желал он ехать в приют, как не желал, об одной мысли о старухе начинал он еще и животом мучиться.

Лекарь, разбуженный ночью, был услужлив, лил капли в стакан, считал их и давал ему порошок от слабости живота. Слуги носили одежду, а ему все было плохо. И капли плохи, и руки все дрожат, и одежда не та, и туфли не чищены, и в нужник все одно хотелось. Жена пришла на шум, так накричал на нее. Насилу успокоился. Оделся. Вышел из дворца, а лекарь рядом, за руку держал, все пульс щупал.

Бургомистр выдернул у него руку раздраженно, вздохнул, полез в карету и поехал в приют, словно на казнь. Страшна была старуха. Для всех, кто знал ее, настоящую, ужасной казалась матушка Кримхильда. Одна надежда у него на благочестивую Анхен. Все-таки не чужие люди, столько лет знались, и столько лет он призван был к ней. И пусть последние годы не приглашала она его к себе, все одно не чужой он ей. Авось заступится. Так думал бургомистр, подъезжая к приюту.

* * *

Может, он и зря боялся. Была ночь, когда красавица Анхен приняла его, к старухе не позвала. Говорила с ним сама и держалась спокойно. Холодно, правда, говорила, по делу, и руки не подала целовать. Выслушала все: и про кольцо, что они с Рябой Рутт подарили приезжему рыцарю, и что людишек бургомистра рыцарь разоблачил, но отпустил, а кольцо, что было травлено зельем, которое госпожа Рутт передала аптекарю, рыцарь оставил себе. Потом бургомистр рассказал про то, как лейтенант сбежал с вещами и семьей, дом задешево продав. И про купца его, про Аппеля, что тоже уехал от страха перед судом. И даже тут благочестивая Анхен оставалась спокойна. Слушала внимательно, но безучастно. А когда бургомистр закончил, сказала ему одно слово:

– Ступай.

И больше ничего, а фон Гевен и не знал, радоваться теперь, что к старухе не позвали, или печалиться, что Анхен так холодна.

Решил судьбу не злить, просить милости у благочестивой Анхен не стал, поспешил на двор к карете. И поехал домой, спать.

А вот Анхен долго еще не ложилась, теперь ее трясло: нет, не руки, как у бургомистра, тряслись, а вся она. И не от страха, а от злобы. И не было на этом свете никого, кого бы так ненавидела она, как пришлого рыцаря, что приехал сюда и рыскал тут.

Ульрика, верная подруга ее, уже в ночной рубахе, простоволосая, сидя на постели, звала ее:

– Госпожа моя, полночь уже, придешь ли спать?

– Ложись, покоя мне нет, к матушке пойду, спрошу, что делать.

– Из-за рыцаря того божьего покоя нет?

– Из-за него. Будь он проклят.

– Ждать ли мне тебя?

– Нет, спи, – сказал Анхен, вставая с лавки. – Я у матушки надолго, разговор непростой предстоит.

* * *

Она пришла нескоро, но Ульрика не спала, ждала ее. Когда Анхен вернулась, служанка вскочила с постели и стала помогать госпоже раздеваться. А потом легли они, и Ульрика, прижавшись к Анхен, спросила:

– Ну, что сказала матушка?

– Сказала, чтобы сама все заделала. Иначе не выйдет дела.

– Пойдешь к этому псу, ляжешь с ним?

– Лягу. А там и убью. А по-другому никак, будь он проклят, иначе его не взять, непрост он, изощрен. Будь он проклят.

Ульрика от жалости к госпоже своей готова была рыдать, стала гладить ее по волосам, целовать стала в лоб, в щеки ее.

А благочестивая Анхен лежала как чужая, словно не ее целовали, и вдруг зажала кулаки и заорала в потолок, да так, что отшатнулась Ульрика, и понесся крик Анхен по покоям, и пошел через толстые стены по коридорам, и все в доме от сна очнулись, лежали в страхе, слушали и думали: что это. Хоть многие из женщин, что жили тут давно, знали, кто так орать может, что аж до костей пробирает.

– Что ты, что ты, сердце мое, – снова прижалась Ульрика к Анхен, гладя ее по волосам как девочку, – что с тобой, отчего так нехорошо тебе?

– Матушка костры видела, – заговорила Анхен, – костры по городу и виселицы, а средь них люди да мужи злые дело кровавое делают, и попы, попы… Всюду попы, и рыцарь этот всех их сюда позвал.

– Господь наш, истинный отец наш и муж наш, не допустит, – шептала Ульрика, – не оставит дочерей и жен своих.

– Не оставит, – вдруг успокоилась Анхен, – завтра сама к пришлому пойду и все заделаю, а Господу истинному не до нас, сами мы должны все делать, сами.

Дальше Ульрика с ней говорить не стала, она хорошо знала, что значит этот тон госпожи.

Снова стало тихо, а Михель Кнофф, привратник и единственный мужчина в приюте, сидел в своей коморке, поставив на лавку, что служила ему столом, полупустую кружку с давно выдохшимся пивом. Рукой прикрыл огонек лампы на всякий случай – хоть и визжала благочестивая Анхен далеко, а все равно холодом обдавало, словно сквозняком, и огонь порой гас, вроде как сам по себе. Так и сидел с рукой над лампой. Прислушивался. Дышал тихо-тихо, боясь зашуметь. Он служил здесь давным-давно и знал: если благочестивая Анхен так в ночи кричит, значит, зла она до лютости.

* * *

Утром Волков встал в прекрасном расположении духа и был голоден. Ёган уже и воду подал, и одежду чистую. Кавалер мылся и поглядывал на великолепный подарок. Они вчера с Ёганом и Сычом мыли его в уксусе и воде со щелочью. Перстень сверкал под лучом солнца, что попадал на него из окна. Не поскупились подлецы на подношение.

Пришел Максимилиан, спросил, седлать ли коней.

– Седлать, едем завтракать. Хочу курицу жареную, мед, молоко и свежий хлеб, – говорил Волков, надевая чистое исподнее.

Эльза Фукс помогала ему подвязать шоссы к поясу, так он ее лапал за грудь, которой почти и не было. И улыбался при том, а девица от неожиданного внимания господина покраснела и, подавая ему туфли, тоже улыбалась.

Всем людям его передалось доброе настроение господина. Даже Ёган с Сычом не собачились по своему обыкновению.

Внизу, в большом зале, его увидал управляющий Вацлав. Кавалер думал, тот сейчас кинется про деньги говорить, а он только поклонился и улыбался ласково. Волков тоже ему поклонился и пошел на улицу, хотя не любил он нерешенные вопросы. Следовало остановиться и поговорить с управляющим, сказать, что пока они съезжать не собираются, больно хороша гостиница, но и денег платить не станут. Что три дня еще на гостеприимстве поживут. Но портить прекрасный весенний и солнечный день пререканиями с этим Вацлавом кавалеру не хотелось.

На улице, сев на коня, кавалер отправил Максимилиана на почту – конечно, знал он, что ответа на его письма еще быть не может, они только ушли, но мало ли… Может, какие другие письма ему прислали. От отца Семиона, что жил в монастыре в Ланне, а может, от барона. Сам же кавалер со всеми, включая Эльзу, поехал в трактир «У мясника Питера». Он слышал, что это хорошее место и еда там всегда свежая.

Деньги у него имелись: и от серебра, что дал ему на поездку барон, кое-что еще осталось, и те славные золотые флорины, что принес с извинениями купец, хозяин «Безногого пса». Посему решил он своих людей кормить и позволил им заказать все, что хочется, чтобы знали, как добр он с ними.

Курицу Волков брать не стал, попросил седло барашка, хоть и нескоро это блюдо готовилось. Хозяин божился, что ягненок был молод и еще поутру блеял, и не обманул, Волкову мясо нравилось. Он запивал его вином, не пивом – пиво пусть Ёган с Сычом пьют, да и монах с Эльзой тоже от пива не отказывались. Кавалер поглядывал на Эльзу, как девушка с удовольствием ела жареную свинину, пачкаясь жиром, и как смешно она брала тяжелую кружку с пивом. Думал кавалер взять ее к себе на ночь. Думал, думал и не надумал, не привлекала она его: щуплая, без груди, ляжек нет, зад худой, только мордашка милая да глаза огромные, как сливы. Не женственная. Не на чем пальцы сжать. Не то. Не Брунхильда.

Он подумал о красавице, которую оставил в Ланне, и немного погрустил, самую малость. Пусть она и несносна, и противна бывает так, что убить хочется, но ничто не сравнится с ее великолепным задом, который хочется сжимать пальцами, глядя на ее спину и затылок.

Вот такие воспоминания придут, и костлявая Эльза красоткой покажется. Волков выпил вина, чтобы хоть чуть отвлечься от бабьего наваждения, и огляделся, нет ли в харчевне девок. Да, нет ни одной, утро – рано еще, спят после ночи. А тут и Максимилиан пришел, сообщил, что писем для кавалера на почте нет, и сел есть. И Волков про баб вроде позабыл, поостыл.

Хорошо, когда делать ничего не нужно. Все выполнил, что от тебя зависит. Чтобы дальше искать то, что нужно барону, требуются люди, иначе опасно, иначе – голова прочь. Он чувствовал, что весь город злит собой. Не весь, конечно, но тех, кто тут усиделся, укоренился, тех, кто этот шумный и суетный город своим считает. Тех, кто имеет хороший доход и с этим доходом прощаться не желает. Они все думали, что он по их душу тут, а ему нужны были только опасные для курфюрста бумаги, но разве им объяснишь это? Нельзя. Слово он барону фон Виттернауфу дал, что никто про тайну эту не узнает.

Долго сидели в харчевне и много просидели, хозяин тридцать крейцеров за завтрак просил. Тридцать, Волков помнил, что в Рютте за такие деньги можно было трех коз купить. Три козы и мешок гороха – хватит роту накормить до отвала. Но торговаться не стал – заплатил.

После отправили монаха и Эльзу в гостиницу, сами поехали по городу проветриться и осмотреться мимо дома Рябой Рутт. Первый попавшийся мужик-возница показал им дом купца Аппеля, видно, был он впрямь лицом в городе не последним. Все его знали, и дом тому в подтверждение. Не дом – дворец; конечно, не то что у бургомистра, там всем дворцам дворец, но тоже ничего себе. Окна большие, стекла огромные. Комнаты у купца Аппеля, видать, были светлые, до самой ночи свечей не нужно.

Ездили по городу, город был хорош. Домов много новых, крепких, со стеклами. Храмы богатые, и люди не боятся строить их, хотя до еретиков два дня пути, а вокруг города нет стен. А уж как красива ратуша: и высока, и часы на ней со звоном. А к реке съехали, там столпотворение, обозы, телеги, возы снуют туда-сюда. Дороги так забиты, что и пеший не всегда пройдет. Повезло, что набережная мощеная, иначе из дороги сделали бы грязную канаву. А баржи, баркасы, корабли стоят сплошными рядами у пирсов пристаней. И везде люд суетится: таскает, грузит, разгружает, считает-рядится, ругается. А мимо плывут нагруженные баржи, и на север плывут, и на юг.

– Да, – сказал Ёган, оглядываясь вокруг, – суматошное место.

– Да уж, не твоя деревня Рютте, – соглашался Фриц Ламме. – Экселенц, а мы что, с еретиками не воюем уже?

– Воюем, – отвечал Волков, – забыл, что ли, с кем в Фёренбурге воевали?

– Помню, оттого и спрашиваю, – пояснял Сыч, – раз воюем, куда баржи-то плывут? Там же на севере сплошь еретики живут.

– Не только еретики, – кавалер и сам понять не мог, как такое происходит, и находил лишь одно объяснение, – там и наши тоже живут. Вперемешку там все. К ним все и плывет.

Ну а как иначе быть могло? Он несколько лет воевал с еретиками и милости к ним не проявлял, и они дрались с ним так же свирепо, пленных брали редко и жгли храмы друг другу, казнили священников. Как же можно торговать с теми, кого люто ненавидишь и кто ненавидит тебя? Как вообще можно к ним приплыть и сказать: мы, конечно, при случае вас зарежем, так как вы безбожники, но вот вам наши товары – хлеб, шерсть, железо, хмель и серебро, давайте ваши ткани и кружева, давайте вашу бронзу и листовую медь, стекло и замшу. Нет, такое попросту невозможно. Но тяжелогруженые баржи плыли и плыли на север, гонимые течением. А на юг по тому берегу тянулись лошадями такие же тяжелые баржи, и было их немало на реке.

Так потихоньку прошел в разъездах весь день, и самое удивительное, что Волков устал не меньше обычного, даже больше, хотя ничего за день не сделал, только удовольствие получал.

Обедать они не обедали, завтракали долго, а вот как солнце покатилось к горизонту, решили искать себе ужин. Выбрали тихую харчевню, где не воняло, но уж теперь кавалер своих людей решил не баловать – с утра потратились, теперь и бобов поедят. Сели, и все было хорошо. Стол был чистый, еда доброй, пиво свежим. И глянулась кавалеру местная девка. Молодая, со всеми зубами, одна из всех выглядела не потасканной и опрятной, нагло клянчила пиво у приказчиков и мелких купчишек. Улыбалась Волкову и показывала крепкие икры, не стесняясь задирать юбку. Видно, и выше ноги у нее были крепкие, да и сама она вся ладная и на язык острая. Волков хотел уже позвать ее, купить ей пива, да долго раздумывал – вцепилась деваха в пьяненького купчишку и с ним ушла. Кавалер насупился и сидел, не спеша пил пиво в надежде, что купчишка девку долго не удержит и она придет в харчевню снова. Но вечер наступил, а та девка так и не появилась. На дворе уже темнело, телеги освободили дороги, харчевня стала полна народа. Пришли другие гулящие девки, но такой ладной среди них не было, и Волков велел своим людям собираться.

Они поехали в гостиницу. Можно, конечно, было поездить по кабакам, поискать на ночь себе девицу, да как-то не захотелось ему. Решил, что позовет Эльзу, не все же Сычу ею пользоваться. Ёган принес воду, забрал несвежую одежду, а Волков налил вина и сказал ему:

– Девчонку приведи ко мне.

Сам стал к зеркалу, пил вино и разглядывал себя. И вдруг заметил то, чего раньше у него не было. А не было у него и намека на живот. У солдат не бывает животов, не та жизнь у них, чтобы пузо растить. И в гвардии тоже не отрастишь, хоть жизнь там намного легче солдатской. А тут на тебе, вылезло. Он стал боком. Да, живот, несомненно, появился. Конечно, это не то брюхо, что через ремень висит, но все-таки есть. Раньше, когда служил в гвардии, Волков и его сослуживцы городское ополчение, набранное из бюргеров и городской стражи, презрительно называли пузанами. Таких они не считали ни достойными противниками, ни стоящими союзниками. Одно слово – пузаны.

Так и пребывал он в огорчительной растерянности, когда пришел Ёган и сообщил ему:

– Господин, а девки-то нигде нет.

– Как нет? – удивился Волков.

– Так нету ее. Была только что, Сыч и монах ее видели недавно в людской, у своей лавки сидела, пела что-то, а сейчас нет. Думали, в нужник пошла, так Сыч проверил, крикнул – и там нет ее.

Это известие огорчило Волкова больше, чем появившийся живот. Уж чего точно ему не хотелось, так это одеваться и тащиться куда-то на ночь глядя и выбирать себе бабенку.

– Ищите, – строго сказал он, – не найдете, отправлю вас другую мне искать.

– Ищем, – произнес Ёган со вздохом и ушел.

Сам Волков зажег в подсвечнике все пять свечей, чтобы не заснуть, пошел в спальню и повалился на перины в ожидании.

И тут в дверь постучались, чуть подождали и еще раз постучались. То был не Ёган, дурень вечно забывал деликатничать. Видно, девчонка нашлась; дуреха, дверь вроде не заперта, а она не входит. Волков встал и, как был бос, пошел, взяв с собой подсвечник, проверить, вдруг он закрыл дверь.

Кавалер толкнул ее, чтобы впустить Эльзу, и замер, пораженный – одна рука на ручке входной, а во второй подсвечник. Перед ним стояла не девочка с худыми ногами и тощим задом, а ангел в обличии женском, не иначе: прекрасная Анхен, которую все звали благочестивой, и свет от нее шел, освещая полутемный коридор.

Была она в платье изумительном, работы искусной, с лифом таким прозрачным и тонким, что под ним кавалер разглядывал округлые пятна сосков. Не ткань, а насмешка, грудь ее словно и не прикрыта вовсе. А плечи и руки так и совсем голы, только шаль наброшена такого же тонкого полотна, что и лиф у платья. На голове, на затылке, красовалась заколка из синего шелка, что так хорошо шел к ее темно-серым глазам, а руками своими она платок комкала от волнения, и щеки ее тоже красны были. Улыбалась красавица неловко, смущалась. Ждала, что он заговорит с ней, но кавалер от вида ее так растерялся, что и слова молвить не мог. Молчал и подсвечник держал да глаза на красоту таращил. Как мальчишка, оторвать взгляда не мог от груди ее, хотя уже и зрелый муж был.

И тогда заговорила женщина, краснея еще гуще, и словно колокольчиком из серебра чистого звенела:

– Не потревожила ли я вас, рыцарь божий, в час такой?

И вроде как телом своим роскошным к нему подалась, войти, наверное, хотела.

Он сначала от волнения только кивнул в ответ, но тут же, одумавшись, сказал:

– Нет, отчего же.

Но дверь ей не распахнул, а почему, и сам понять не мог, так и стоял на пороге, не приглашая гостью войти. Боялся, что ли.

– Как увидала вас у себя в приюте, так все забыть не могу. – Колокольчик, да и только. Она так говорила, что от голоса одного можно было с ума сойти. – Дай, думаю, навещу, мне, женщине одинокой, авось не в укор к мужчине зайти да поговорить.

– Не в укор, – машинально соглашался Волков. А сам думал, что в укор. – А о чем же вам со мной говорить?

– А хоть о Вильме и делах, что в городе творятся. Неужто мы разговора себе не найдем? – Она глядела на него и лукаво, белозубо улыбалась.

– Найдем мы разговор себе, – кавалер сначала стеснялся глянуть на ее грудь, а теперь уже разглядывал открыто и наполнялся желанием.

А она видела это и продолжала, приближаясь к нему:

– Да про вас я хочу говорить больше, а не о делах.

Он изумился и на грудь ее пялиться перестал, в глаза серые глянул. А женщина звенела дальше:

– Как пришли вы к нам, так затосковала я, годами одни бабы да девки вокруг, из мужей только привратник, да и какой он муж. Место пустое.

Он стоял и слушал ее. Млел он от ее слов, словно мальчик от любви, взгляд оторвать не мог от красавицы. Но ни на шаг не отходил от порога, словно велено было ему кем-то сторожить его.

– То ли дело вы, от вас силою пахнет, – продолжала она. – Хочется, чтобы вы дозволили сапоги вам снять.

Гнули его ее слова, словно кузнец гнет железо раскаленное, но что-то держалось в нем крепко.

Волков не мог понять, что тут не так, и сам не знал, почему не схватит ее прямо тут, на пороге, за грудь. Разве ж грудь ее плоха? Разве ж будет придешая против? Нет, не будет, сама свою красоту ему подставляет, только руку протяни. И не плоха, таких грудей век ему не сыскать: не висит совсем, и крупна, и тяжела, а торчит, как у юной девушки, хотя и не должна быть она юной. И губы, губы ее шевелящиеся, манящие тянули его вроде, а вроде и отталкивали, боялся он их, словно ядовитых, и тут же целовать хотел так, чтобы зубы касались, и с прикусом, до крови.

– А вы встали надо мной, такой огромный, и руки у вас крепкие, словно из железа, – продолжала говорить красавица, и от говора ее серебряного он пьянел словно, – а я говорила с вами, а сама думала, что вот-вот возьмете вы меня за грудь мою своими руками, а я и не буду против. Да хоть и не за грудь, хоть за зад – хочу, чтобы крепко взяли, чтобы синяки потом.

Снова гнула она его, каждым словом гнула. Так и манила к себе, в себя.

Он стоял и слушал ее, словно песню колдовскую, и чувствовал, что слабеет, что прикоснется к ней вот-вот. А она сделала шаг к нему, и почти коснулась грудью своей его груди, и слух его ласкала, серебром звенела, и глазами своими темно-серыми в его глаза заглядывала, и дышала ему в лицо, и дыхание ее было как молоко с медом. Но не сдавался он, не отворял ей дверь. Стоял в проходе, как будто в строю стоял, в бою, ни на шаг не отходя. А она все говорила и говорила, серебром осыпала, аж голова кругом – и все вглубь, все словно в омут тянула:

– А уж как нам сладко будет, когда решишь брать меня. Истосковалась я, соком женским изошла от мысли о тебе. А знаешь, какова я? Уснуть не дам, просить будешь, чтобы не останавливалась, так до утра не остановлюсь. Тело у меня молодое, а руки нежные, а язык у меня неутомим – не знал ты ласк таких, что дам тебе я. Все, что захочешь, твое будет.

А кавалер стоял истуканом, туман и жар одолели его одновременно, и подсвечник уже в руке дрожал, огоньки играли, и готов он был уже брать ее и любить, плоть просила прикоснуться к ней, но что-то не пускало его, где-то тут ложь чувствовалась. Пряталась совсем рядом, да не мог он найти ее. В голове ее слова звенели и переплетались с мыслями его, а мысли те были странные и страшные, и от них он тверд был. Думал он, что не может тело ее оставаться таким молодым, коль долгие годы она в приюте правит помощницей старухи. А тут еще припоминались ее глаза темно-серые, когда первый раз она его увидела. Тогда глаза Волкова больны были, кровь в них стояла после того зелья, что Вильма ему кинула. И красавица, лишь взглянув в них, отвела свой взор, словно знала, отчего его глаза так красны. Да, верно! Она знала. Видно, и сама такое зелье делать умела. Волкова как судорогой дернуло от мысли этой. А тут еще зубы, зубы у красавицы были на удивление хороши, жемчуг, а не зубы.

Кавалер вспомнил Вильму повешенную, рот которой был открыт так, что почти все зубы оказались видны, и изъяна в них не найдешь, сколько ни ищи, а у этой, что тут стояла, на вид зубы еще лучше.

И после мыслей этих, заглушая серебряный колокольчик ее прекрасного голоса, бил колокол, что останавливал его и не давал согнуться. Колокол тот тяжело звенел в голове всего одним словом: «Наваждение! Наваждение! Наваждение!»

А еще зубы, зубы не давали ему покоя. Разве ж могут быть у человека такие зубы! Да к тому же издалека, сквозь шум пьяной от похоти крови, слышал он голос отца Ионы покойного, как говорит он ему:

«Не дели кров с ведьмой, не дели стол с ведьмой, не дели ложе с ведьмой, иначе сгинешь!»

Нет, не такая она была, как он видел, не та она, какой казалась.

А красавица не отпускала, говорила, звенела серебром своим, отравляя разум его:

– А язык у меня такой, что вылижу тебя как кошка котенка новорожденного, меж пальцев у тебя на ногах все вылижу, и языком тебе чресла вылижу, и зад, и в зад языком войду, и так сладко тебе станет, что будешь у меня потом просить еще такого.

«Наваждение!» Нет-нет, уже не слышал он ее, в пустоту летели сладкие слова женщины, отливал пыл от чресел, и похоть не будоражила больше кровь, только слышалось одно слово: «Наваждение!» Да еще речь толстого монаха: «Не дели кров с ведьмой, не дели стол с ведьмой, не дели ложе с ведьмой, иначе сгинешь!» Глядел он на благочестивую Анхен и вдруг насквозь ее увидел. И не прекрасна она была, а темна ликом, страшна. А дыхание ее стало смрадом могильным. А еще он думал, что одной ведьмы ему хватит. Одна хвостатая уже есть у него, и с него того достаточно. Он и про Агнес-то не знает, куда деть и что с ней делать. И сказал Волков женщине:

– А зад мне свой покажешь?

– Господин мой, покажу, раз тебе мой зад по нраву, хоть сейчас платье сниму, и смотри, и трогай, и бери его, коли нравится, но не здесь, в покои меня впусти. – Нежно улыбалась она и даже подобрала бесстыдно, выше колен, подол, чтобы он видел ноги ее прекрасные.

Так и стояла в коридоре с подолом поднятым, ждала объятий, рук мужских и приглашения войти.

А он не смотрел на ноги, смотрел на зубы. И слышал опять: «Наваждение». Не ее это зубы, не ее ноги, не ее груди. «Наваждение все!»

А она, все еще надеясь, что погнет, сломит кавалера, потянулась к его лицу рукой, словно приласкать хотела, по щеке провести пальцами. Другой какой бы муж такую руку целовал, как пес языком лизал, но Волкову она рукой лежалого трупа показалась, опасной, как алебарда. Он голову убрал привычным движением, что годами службы в нем выработалось, словно жало острого копья было перед ним, – немного в сторону и вниз. Не дал себя тронуть.

Тут благочестивая Анхен уже не выдержала, затрясла головой, как будто стряхивала что-то. От ласки и следа в лице не осталось, а от улыбки лишь оскал, щеки впалыми стали, вокруг глаз пятна серые, а сами глаза глубоко в голову ушли и чернели из глубины старыми колодцами. Только зубы все тот же жемчуг.

Пасть она разинула, да как завизжит:

– Стой на месте, пес! Не смей шарахаться.

И шагнула на него, руки к нему потянув.

Но он стоять не стал, толкнул ее в грудь холодную и костлявую и дверь захлопнул, на засов закрыл. А за дверью ад разверзся, завизжала ведьма так, что уши заболели, словно ножом острым по гладкому стеклу скребла, а не визжала. И свечи все у него погасли в подсвечнике, он даже не мог понять отчего – от визга ее сатанинского или от того, что дверь быстро захлопнул. Он выронил подсвечник и оказался в темноте, только в спальне горела одна свеча. А за дверью тварь бесновалась, только не визжала она уже, а шипела, как кошка из нутра шипит. И по двери скреблась, да так, что мурашки у него по спине забегали. Волков на колени встал, в темноте по полу руками шарил и свечи искал, да руки дрожали, еле собрал рассыпанное. Пошел, нет, побежал в спальню, стал свечи зажигать и в подсвечник ставить, а как светлее сделалось, он сундук платяной открыл, кольчугу оттуда брал. Накинул родную – забыл, когда последний раз надевал. И сразу спокойнее стало. Меч из ножен вытащил, осенил себя знамением святым, взял подсвечник и к двери пошел. Остановился на мгновение, прислушался: с другой стороны шум был, что-то происходило.

– Ну, паскуда, держись, напугала меня – молись теперь Сатане своему.

Он поставил подсвечник на стол, вздохнул и, тихонько отодвинув засов, резко распахнул дверь, держа меч перед собой. И замер.

Полный коридор людей, все с лампами да свечами, светло как днем. На него смотрят удивленно. Думают, зачем ему на ночь меч и для чего перед сном доспех напялил. А впереди Сыч с Ёганом, за ними управляющий Вацлав, позади другие люди, слуги гостиничные и постояльцы.

И молчат. Наверное, вид у кавалера такой решительный был, что задавать вопросы ему никто не решался. Тогда он сам спросил громко и грозно:

– Где она?

Люди стали переглядываться, осматриваться, не понимая, о ком он говорит, и только Ёган отважился узнать:

– Кто, Эльза?

– Да какая Эльза, – раздосадованно морщился Волков, – где эта тварь, ведьма… Как ее?..

Он не мог вспомнить имя той женщины, которая к нему приходила, и надеялся, что ему подскажут, но все остальные молчали.

– Ну, эта баба… Вот тут только что была. Что вы уставились на меня, никто не видал, что ли? Полуголая, стояла тут, у двери… Визжала так, что сердце холодело… Что, не слышал, что ли, никто?

Полуголых баб тут, похоже, и впрямь никто не видал, и за всех вежливо и успокаивающе заговорил управляющий Вацлав:

– Господин рыцарь, сюда, в покои для важных персон, ведет только одна лестница, что из конюшни, что из столовой, но мимо меня не пройти, а я никаких дам не видал. Никакая дама вечером наверх не поднималась.

– Да ты, видно, пьян, – не очень вежливо сказал Волков.

Вацлав жестом призвал всех собравшихся в свидетели:

– Нисколько, господин рыцарь, и трех стаканов вина за день не выпил, а коли мне не верите, так других спросите, и слуг из столовой, и с конюшни – не было женщин сегодня.

– А чего же вы все собрались тут? – не верил своим ушам кавалер.

– Так шум большой стоял, все его слышали – и слуги, и соседи ваши. Поэтому за людьми вашими послали, думали, что в покоях ваших резня идет. – Он помолчал и добавил с укоризной: – А может, и мебель ломают.

Кавалер уже и сам не мог понять, что было, а чего не было. Стоял растерянный, в кольчуге и с мечом перед разными людьми и видел, что ему не верят, но насмешки в словах не чувствовал. Он обернулся, поглядел в покои и жестом пригласил Вацлава тоже взглянуть. Тот сделал шаг и обвел глазами комнату. Все было в порядке.

Люди стали расходиться, Вацлав ему кланялся и тоже ушел, а Сыч, монах, Ёган и Максимилиан остались. Слуга помог ему кольчугу снять, меч забрал. Кавалер сел на кровать уставший, словно скакал без остановки весь день. И баб ему больше не хотелось, все желание словно рукой сняло. Люди его не решались говорить с ним, не спрашивали ничего, только монах предложил:

– Не желаете, господин, помолиться на ночь? Могу с вами.

– Сам помолюсь, – буркнул кавалер.

– Может, капель дать сонных?

Нет, капли ему сейчас не нужны, он и сидел-то еле-еле, уже мечтая лечь. Оглядел своих людей недружелюбно. Те были рядом. Не уходили.

Не нравилось ему все это, словно провинился он или оступился, и все упрекают его молча, а вслух не говорят, только ждут чего-то.

– Ступайте все, – зло сказал он, – спать буду.

Люди его вышли, и никто не сказал ему, что Эльзы они не нашли.

* * *

… Анхен вышла из гостиницы мимо кухни, через конюшню, прошла людей, что еду делали и за конями смотрели, и никто в ее сторону даже не глянул, хотя она двигалась между ними и любого из них могла рукой коснуться. Шла быстро, сразу за углом свернула в проулок меж домами. На небе луна за облаками спряталась, у гостиницы фонари горели, так то на улице, а в проулке темень – хоть глаз коли. Но ее поступь была уверенной, платье подбирала – лужи перешагивала, в грязь ни разу не ступила. Ночь для нее, что день для людей. За домом ее ждали. Возок стоял с крепким мерином, а рядом две женщины.

– А это кто с тобой? – спросила она у одной из них.

– Шлюшка Вильмы покойницы, не помните ее, госпожа? – отвечала Ульрика. – Тут ее встретила, хромоногий ее пригрел, как Вильма умерла. Она ему служит.

Это было неожиданно и хорошо. Анхен приблизилась к девочке, хоть и темно было, заглянула ей в глаза, присмотрелась: та стояла почти не шевелясь, словно спала стоя и с открытыми глазами.

– Глаз у нее стеклянный, ты ее тронула? – спросила Анхен.

– Тронула, иначе не хотела со мной идти. Шуметь пыталась, господина своего, дура, звала. Что делать с ней будем, отпустим?

Благочестивая Анхен всматривалась в девичье лицо.

– Не отпустим. С собой возьмем, пригодится. – Анхен уже знала, для чего ей девочка.

И пошла.

– А что с козлищем хромоногим? – спросила Ульрика и пошла рядом, провожая госпожу к возку. – Как он?

– Как и должно, – сухо отвечала красавица, – от него, как и от всех других мужиков, козлом смердит.

Говорила она зло, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. А Ульрика, глупая, не почувствовала ярости в ее словах и продолжала:

– Неужто не взяла ты его, госпожа моя?

Анхен было уже полезла в возок, да остановилась, лицо ее перекосилось от злобы, а больше всего от стыда, что не смогла она взять мужика хромоногого, да еще все это и при Ульрике, при ее Ульрике, которая ее почитала больше матушки и которая считала ее всемогущей. И так Анхен тяжко стало, что вырвалась вся злость из нее, и все на подругу, на сестру. Анхен схватила ее за щеки так, что ногти кожу рвали, и зашипела ей в лицо:

– Не взяла я его, не взяла. Не прост он. Довольна ты?

И толкнула Ульрику. А та все равно кинулась к ней, даже крови со щек не оттерев, и, словно извиняясь, заговорила:

– Так по-другому возьмем хромоногого. Не печалься, сердце мое.

– Возьмем? – все еще клокотал гнев в красавице. – А что я матушке сейчас скажу? Что слаба? Что не смогла?

– Да уж что-нибудь! – говорила Ульрика успокоительно. – Авось матушка поймет, добрая она.

– Добрая?! – заорала Анхен удивленно. – Матушка добрая?! Рехнулась ты совсем?

Ульрика замерла. Думала, сейчас еще получит и оплеуху, но Анхен взяла себя в руки, полезла в возок:

– Чего встала? Поехали. И девку забери, а то так и останется тут стоять до утра.

Ульрика полезла за ней, и они поехали, а Эльза Фукс следом шла. Не волею своей шла, а потому что Ульрика тронула ее. Умела ведьма так тронуть, что человек и себя не помнил. Теперь девочка слушала ее как госпожу и бежала за возком, словно собачка.

Глава 24

Ночь прошла, словно Волков и не спал. Утром привычно шумел тазами и кувшинами Ёган, тихо говоря с монахом о чем-то. Он открыл глаза, потянулся рукой к изголовью привычным жестом. Пояс и меч на месте. Сел на кровати, солнце в окно уже льется, а он как будто и не ложился. Ни свежести утренней в членах, ни ясности в голове, ни настроения бодрого. Хорошо, что хоть не болит нигде, и то слава Богу. Наверное, так старость приходит. Но сидеть и грустить или думать о старости он не собирался.

– Печаль – грех есть, уныние скорбь родит, – самому себе сказал он, прочел быстро «Глориа Патри ет Филио»… и крикнул: – Ёган, воду неси.

Решил надеть лучшую одежду, выбирал перед зеркалом, как девица. Самому смешно стало. Да смех невесел оказался, не шла из головы страшная баба. Не мог он понять до сих пор, была ли она или пригрезилась ему. И ночь голову не прояснила. Так что стоял он перед зеркалом и не столько о колете и шоссах думал, сколько о вчерашнем визите и о том, был ли он вообще.

Когда Волков собрался ехать завтракать, Ёган распахнул ему дверь и пошел первым, не дожидаясь господина. Кавалер вслед за слугой вышел в коридор, закрыл дверь и остановился, огляделся. Тут окон не было, всегда царил полумрак. Именно здесь стояла она, а он перед ней. Волков повернулся к двери, поглядел на нее и увидал сразу то, чего вчера, когда люди сбежались, не разглядел. А надо было лишь внимательно присмотреться.

– Ёган, света дай-ка, – велел Волков, не отрывая взгляда от двери.

– А чего там? – слуга, уже прошедший коридор, стал возвращаться.

– Свечу.

Вскоре Ёган вынес из покоев свечу, поднес ее Волкову. Тот закрыл дверь и осветил огнем.

Ни у него, ни у слуги сомнений не было.

Дверь оказалась поцарапана. Словно зверь какой когти тут точил.

– Видишь? – с каким-то злорадством спрашивал кавалер у слуги.

– Ишь ты! Дверь-то крепкая, – удивился Ёган. Он даже попытался поскрести ее ногтями. – Нет, ногтем ее не взять, – продолжал он, – сразу видно, зверюга какой-то карябал.

– Не зверюга, а баба, и баба самая красивая, что я видел, – сказал кавалер, проводя пальцами по отметинам.

– Баба? – удивлялся слуга, косился с подозрением на господина. Не мог он поверить, что женщина так дверь исцарапать может.

– Нет, не баба, ведьма. Первостатейная ведьмища, ломала меня так, что едва устоял. А вы, дураки, мне не верили.

– Так никто ж не видал ее, – оправдывался Ёган, – ни Вацлав, ни слуги гостиничные. Вот и не верили…

– Ты-то, дурень, уж мог мне поверить… – победно произнес Волков, его настроение явно улучшалось.

– Да, надо было, – соглашался слуга, пряча потушенную свечку за пазуху, – и что, какова она была, и впрямь красива?

– Говорю ж тебе…

Они пошли вниз, и, пока спускались, кавалер рассказывал слуге, как все случилось. Тот слушал изумленно. Теперь он верил каждому слову.

* * *

Эльза Фукс и сама не знала, как сюда попала. Девушка проснулась на вонючих, слегка влажных тряпках, в полной темноте и сырости, вокруг были горы такого тряпья. Поначалу она не могла понять даже, где стены. Только тряпки вокруг, иногда заскорузлые. Эльза шарила вокруг себя руками и находила что-то приятное на ощупь. То был, видимо, шелк или даже мех. Затем она стала потихоньку передвигаться по кучам одежды и наткнулась на стену. Поползла по ней и нашла что-то крепкое, невысокое, с острыми углами. Ощупала предмет и поняла – сундук. Большой, кованый, с замками.

Она посидела возле него, даже поплакала немного и уже собралась кричать, как вверху, почти над головой у нее, чуть правее, звякнул засов. И заскрипела дверь, долго и тяжело. Свет появился маленький, даже не свеча, лампа масляная. Но после темноты для Эльзы и этот свет глаза резал. Она было обрадовалась, да тут услышала голоса и узнала их сразу. По ступеням вниз ступали две женщины, которых Эльза боялась не меньше, чем смерти.

Встали с лампой у светлого входа, и одна из них спросила строго:

– Где ты?

– Тут я, – отвечала девушка.

– Ко мне ступай, – велела та, что держала лампу.

Спотыкаясь и путаясь в тряпье, Эльза Фукс подошла к двери, к женщинам, и, морщась от света, остановилась. Присела низко, с уважением.

Одна из женщин приблизила свое лицо к ее лицу, едва носом не коснулась, и Эльза обомлела. Смотрел на нее ледяной ангел, его глаза изучали ее, а потом спросил он:

– Служила ты хромоногому?

Эльза замерла и понять не могла, о ком спрашивает ангел, да так строго, что и имя забудешь, не то что на вопрос ответишь.

– Молчит, запираться надумала, – продолжал ангел, – тронь ее сестра, под прикосновением спросим. Там запираться не будет.

Эльза хотела сказать, что не поняла вопроса, но вторая женщина протянула к ней два пальца. Коснулась лба ее, словно толкнула. И появился маленький огонек у девушки перед глазами, расплылся в большое белое пятно, а из него строгий голос стал обращаться к ней.

Спрашивал ее о разном, а она давала ему ответы. И что бы она ни говорила, голос ее опять спрашивал, опять пытал. Не отпускал. Сколько так продолжалось, девушка не знала. Вдруг свет исчез, дверь тяжко бухнула, засов звякнул, и Эльза пришла в себя. Опять кругом темень ужасная и тишина, а ей даже по нужде не позволили сходить и воды не дали, бросили в темноте. Она села на груду тряпья и заплакала горько. И уже господин кавалер и люди его казались ей такими родными, так к ним захотелось, что даже приставучий дядька Сыч противен не был. Уж лучше с ним в людской, чем здесь.

* * *

Анхен быстро шла по приюту, и Ульрика за ней. Анхен говорила:

– К матушке я иду, а ты найди кого-нибудь из дур наших, что охочи до мужских сосисок. Кого покрасивее возьми себе в помощь.

– Бьянку возьму, она козлищ жалует.

Так и разошлись они, Анхен к старухе, а Ульрика в покои, где нашла веселую девицу в хорошей одежде. Та валялась в кровати и пела что-то другим женщинам.

– Пошли, певунья, – позвала Ульрика, – женишок тебе нашелся.

– Молод ли? – сразу поинтересовалась девица.

– Моложе не бывает. И красив еще.

– Да и пойду, раз так, – Бьянка встала и принялась править одежду. – А богат? Сколько даст? А делать что ему?

– Бесплатно потрудишься, матушка просит. А делать будешь все, чтобы голова у него кружилась. Чтобы не в себе был.

– Ну ладно, сделаю, – важно сказала девица, встала к зеркалу, разглядывала себя. – Сейчас мне идти? Куда?

– Сейчас, – отвечала Ульрика, – я с тобой пойду. – Она глянула на женщин, что праздно сидели на кроватях: – А вы что сели? Полная печь золы вас дожидается, дрова перенесите в кухню, простыни снимите, на прачку несите. Сидят, зады отращивают, пошли работать!

Они с Бьянкой перешли в богатую часть дома и там, в столовой, сели ждать Анхен, которая вскоре вышла из покоев благочестивой Кримхильды. Подошла к ним и, достав из шва рукава платья старую, черную от времени иглу, показала ее женщинам и спросила:

– Знаете, что это?

– Знаем, – кивнула Ульрика, а Бьянка молчала.

– Знаете, что с ней делать?

– Знаю, госпожа моя, – опять говорила Ульрика.

– Так делайте, – Анхен отдала иглу своей подруге. – Найдете того, кто нам нужен, в центре, у ратуши, я только что его в шаре видала. Ступайте. Уж сделайте это, иначе плохо нам всем будет.

Ульрика ничего не сказала, воткнула иглу себе в шов рукава платья, а Бьянка и подавно молчала – ничего не понимала, но чувствовала, что дело серьезное, раз Анхен так просит. И они поспешили из покоев на улицу, а потом и в город искать того, кто им нужен был.

* * *

Максимилиан Брюнхвальд гордился тем, что ему дозволено было носить сине-белую одежду с великолепным черным вороном на груди. Он щеголял в берете с пером, подарке отца, а еще у него имелись сапоги, шоссы и меч. Вещи все недорогие, но хорошие. Также у него был конь, кавалер дал ему настоящего коня, не мерина. Не каждый молодой человек в пятнадцать лет мог похвастаться таким.

Одежду, особенно колет с гербом господина, он держал в чистоте, не то что Сыч. Колет у юноши был чище даже, чем у Ёгана. Сапоги и коня он тоже чистил, не ленился.

Особо гордился Максимилиан, когда кавалер позволял нести его штандарт. Ехать впереди в красивом колете со страшным черным вороном на груди, нести штандарт и иметь право кричать на всех, кто суетится на дороге, – это было истинное удовольствие.

В эти мгновения юноша чувствовал себя настоящим оруженосцем, а не каким-то жалким пажом.

А кавалера он очень уважал, это уважение привил ему отец, который знал кавалера недолго, но был очень высокого мнения о нем как о воине, к тому же удачливом воине.

Юноша, находясь рядом с кавалером, многому учился у него – и манере разговора, и поведению. Жаль, что обращению с оружием он не учил Максимилиана, но он и не должен был.

Всем остальным оруженосец оказался доволен.

Он вышел из почты, где толстый почтмейстер опять ему сообщил, что для кавалера Фолькофа писем нет, и легко запрыгнул на коня. Взял поводья и стал уже поворачиваться, чтобы ехать в трактир, где завтракал кавалер, да не поехал, не дал коню шпор, а, наоборот, притормозил его.

Прямо пред ним, держась за руки, стояли две девушки: одна что-то шептала другой, и обе с усмешками смотрели на него.

Максимилиан немного растерялся и хотел поворотить коня, чтобы объехать их, так они не позволили ему, засмеялись и снова встали у него на пути.

– Добрые госпожи, дозвольте мне проехать, – едва смог от смущения сказать юноша.

– А не дозволим, – вдруг нагло ответила та, что постарше.

И обе они смеялись.

– Так отчего же? – удивился Максимилиан.

– А хотим знать, кто вы такой, юный господин, – заговорила вторая девушка. – Мы всех юных господ в нашем городе знаем, а вас нет.

– Отвечайте, юный господин, кто вы? – говорила та, что постарше.

Он вроде и слышал ее, но глаз не мог оторвать от второй, той, что была моложе. Юноша никогда еще не видал таких, как она.

– Я… Я Максимилиан Брюнхвальд. Оруженосец кавалера Фолькофа.

У юной девушки кожа была не такая, как у местных девиц, гораздо смуглее, и волосы ее были если не черны, то уж точно темно-каштановые. И вились они красивыми локонами из-под замысловатого чепца. Глаза ее были карие и большие, как вишни, а улыбка открывала белые ровные зубы. Она казалась обворожительной.

– Меня зовут Ульрика, – продолжала старшая девушка, – а это Бьянка. Да я смотрю, вы взгляд от нее не отводите?

Девушки снова засмеялись над ним и даже не скрывали этого.

– Что? Нет, – засмущался Максимилиан. – Я просто смотрю…

– Ах, так вы думаете, что некрасива Бьянка? – наглела девица.

– Что, неужто я некрасива? – притворно скривила божественные губки смуглянка. А сама так и пожирала юношу своими глазами-вишнями.

– Да как же вы некрасивы, вы очень красивы, – мямлил Максимилиан, не зная, как ему быть.

Что бы он ни делал, что бы ни говорил, веселые девицы над ним смеялись. Но были так прекрасны… Особенно Бьянка.

– А где вы живете? – спросила Ульрика, освобождая юношу от смущения.

– Кавалер живет в гостинице «Георг Четвертый», а я при нем.

– «Георг Четвертый»! – одновременно воскликнули девушки.

И Бьянка продолжила:

– Видно, господин ваш богатей, там же останавливался сам император.

Тут юноша почувствовал гордость.

– Да, мы там стоим уже неделю, – важно сказал он. – И стоим мы в тех же покоях, в каких стоял император.

– И что же, ваш господин спит на той кровати, где спал сам император? – не верила Ульрика.

– Конечно, – теперь Максимилиан даже улыбнулся. Девушки, конечно, были прекрасны, но и он не лыком шит. – Кавалер спит на той же кровати и ест из той же посуды, что и государь наш.

Тут девицы, не сговариваясь, кинулись к нему одна с одной стороны коня, другая с другой, стали брать его за сапоги и говорить с ним одновременно.

– Господь Всемилостивейший, добрый наш юный господин, дозволь нам поглядеть те покои, как все мечтают хотя бы поглядеть на императорские покои. Проведи нас взглянуть одним глазком. Юный наш господин, окажи такую милость.

Максимилиан снова растерялся. Две молодые женщина, одна из которых красива, а вторая и вовсе прекрасна, стояли у его коня, трогали его сапоги, смотрели на него и умоляли. Как же можно было им отказать, да еще в такой мелочи?

– Господин наш, так что же, покажете покои? – не отставала от него Ульрика. И сладко улыбалась, и говорила дальше: – Уж если покажете, то и Бьянка вам что-нибудь покажет, в долгу мы не останемся.

И от такого обещания, от взглядов и улыбок дев веяло чем-то сладостным и томным.

И он уже соглашался. Тем более что нет ничего страшного в том, что он покажет им кровать, на которой спал сам император.

– Покажу, отчего же не показать, – произнес юноша, – только вы ничего не троньте там.

– Не тронем, не тронем, – обещала Бьянка, – и пальцем не коснемся.

– А вы берите, молодой господин, Бьянку к себе на коня, – говорила Ульрика. – А я рядом пойду.

– А поедет ли госпожа Бьянка со мной, – не верил Максимилиан, он заметно волновался даже от мысли о таком.

– Поедет, конечно, любая поедет с таким красивым господином, – уверяла Ульрика, помогая Бьянке влезть на коня. – Только держите ее крепче, она неловкая дуреха, расшибется еще, упав от вас.

Девушка села на коня перед ним, как говорят, на луку. Максимилиан аккуратно обнял ее за талию, чтобы не обидеть как-нибудь недостойным прикосновением, так она взяла руки его и подтянула их выше, чуть не до грудей, а сама повернулась к нему и смеялась. Ее локоны выбивались из-под чепца и щекотали ему лицо. Люди поглядывали на них неодобрительно, но юноша того не замечал. Оторваться не мог он от запаха и близости молодой, красивой женщины. А под руками его было такое сладкое и крепкое тело, что от чувства этого словно укачивало его. С коня бы не упасть самому, не то что ее удержать. Была она, конечно, старше его и смотрела свысока, но и он ей понравился. Оттого у девушки краснели щеки, а его руки, что сжимали поводья, она подтянула еще выше талии. Так высоко, что и непристойно уже. И прижала их к себе. И снова смеялась, когда поворачивалась и видела его растерянное, изумленное лицо. А Ульрика шла рядом и смотрела на них, внимательно и без смеха.

Глава 25

Управляющий гостиницей Вацлав отдавал распоряжения на кухне и не видал, как от конюшни вышел в зал молодой человек, остановился, оглядел почти пустую столовую и потом подал знак. И тут же, захлебываясь от попыток сдержать смех, две молодые женщины бегом кинулись к лестнице, что вела наверх в богатые покои. Туда они побежали втроем, спотыкаясь и смеясь, пока не скрылись в коридоре. Один из слуг, что мыл стол, взглянул им вслед, да и только. Эка невидаль: девок в покои богатым господам повели. Повел-то не чужой, повел мальчишка того опасного кавалера, перед которым сам Вацлав заискивал. Слуга и забыл про то сразу. Не его это дело, он больше о том и не думал. Стол надо было мыть.

– О господи, как тут хорошо! – защебетала Бьянка, как только Максимилиан распахнул дверь. – А эти стаканы, о мой бог, какие стаканы.

– Хорошие стаканы. – Ульрика взяла один из них, повертела в руках – видно, они ей и впрямь нравились.

– И ковер, – восхищалась Бьянка. – Ульрика, смотри, какой у них тут ковер.

Максимилиан все еще вспоминал запах Бьянки, а тут и горд стал за те покои, в которых живет его господин, словно это были его собственные покои.

– А спальня там? – интересовалась Ульрика. – Можно нам и постель поглядеть?

Жестом гостеприимного господина юноша пригласил дам в спальню, и первая побежала туда Бьянка:

– Ульрика, погляди, какая тут постель!

К ужасу Максимилиана, она запрыгнула на кровать, легла на край так, что ноги свисали. Оперлась на локти, чепец с головы почти упал, великолепные волосы струились по плечам, и глаза ее были так ярки от веселья, что хотелось на них глядеть и глядеть. А еще юношу радовало, что не полезла она на кровать кавалера с ногами. Ну как такую не любить.

Ульрика вошла в покои, улыбаясь, оглядывалась:

– И впрямь тут государю жить. Не врали люди. Не видела я места лучше.

Она подошла к кровати – та была настолько высока, что Бьянка ногами до пола не доставала; присела рядом с подругой, поглядела на кареглазую красотку и с улыбкой произнесла:

– Молодой господин все показал нам, как мы и желали, видно, придется тебе, подруга, с ним расчет вести.

Максимилиан и не понял сразу, какой такой расчет, а вот Бьянка улыбалась так, что на щеках ямочки вылезли, раскраснелась, дышала заметно, смотрела на него ласково и говорила:

– Так я и не против с господином Максимилианом рассчитаться. Пусть цену назначит, расплачусь сполна.

Она рот свой раскрыла, зубы белые, по губам язык скользит – взгляд от нее не оторвать. Вот юноша и смотрел на нее как завороженный, не двигался и не говорил ничего. А что он сказать ей мог, кроме как лепетать про красоту ее ангельскую.

Видя его нерешительность, Ульрика нагнулась, захватила подол подруги и одним махом задрала все юбки Бьянки так, что и чулки стало видно все… И не только чулки, но и все… И, господь милосердный, и живот весь.

А Бьянка как лежала на локтях, так и лежала, юбки оправить и не пыталась даже, и ничего, что юноша смотрит, пусть любуется, рот разинув. Только еще пуще раскраснелась лицом, еще глубже дышать стала, не застеснялась даже и улыбалась, словно нравится ей взгляд Максимилиана, да еще и ноги развела, словно приглашала: смотри, мол, какова я. Ульрика же в волосы ее, что дозволено видеть только мужу, запустила свои пальцы тонкие, взъерошила их, не смущаясь, как свои, потом поглаживала черные завитки и говорила тихо и томно, глядя при этом на юношу:

– Ну так что, молодой господин, возьмете от Бьянки вот эту плату?

Кто бы отказался в его возрасте. Максимилиан и рад сказать, что возьмет, да слова пропали у него. Молчал он, остолбенел от вида прекрасной женщины, едва дышал. Руками вспотевшими колет поправил.

– Или не нравится вам Бьянка, – с притворным удивлением говорила Ульрика, все трогая и трогая эти черные соблазнительные волоски на теле смуглой красавицы.

И опять Максимилиан не мог ответить, а ведь хотел.

Тут Ульрика как самая старшая из всех, кто был в спальных покоях, взялась руководить подругой:

– Ну что ты лежишь, развалила лытки, корова, видишь, господин Максимилиан в замешательстве, так помоги ему.

– А что нужно-то? – спросила та. Она и сама удивлялась, отчего молодой господин не идет к ней, не стремится брать ее.

– Так встань да расплатись с господином ртом, а то он от волнения сам ничего не сделает. Видишь, как заробел от красоты твоей.

Ульрика засмеялась, а Бьянка, к огорчению Максимилиана, спрыгнула с кровати, одернув юбки, и тут же к радости его, пришла и встала перед ним на колени, снизу на него глазами своими удивительными смотрела, улыбалась, а руки ее ловко и со знанием дела стали развязывать тесемки панталонов его.

Максимилиан замер, смотрел на нее с изумлением и не говорил ничего, не дышал даже. Словно вспугнуть боялся редкого, красивого зверька, что увидал случайно. А она все делала сама ему, делала и с желанием, и с умением. Мастерица была Бьянка в таких делах несмотря на то, что молода.

А Ульрика, увидев, что у них все ладится, отвернулась и стала разглядывать все вокруг, и взгляд ее остановился на кровати. Вернее, на высокой и резной спинке ее. Это было то, что ей нужно. Она кинула взгляд на Максимилиана – не смотрит ли. Нет, он безотрывно глядел только на красавицу Бьянку сверху вниз.

И тогда Ульрика достала из шва рукава на платье черную швейную иглу и, подойдя к изголовью и просунув руку между стеной и спинкой кровати, воткнула с усилием иголку в дерево спинки. Все, дело было сделано. Тут же отошла и стала смотреть в окно и жать Бьянку. А умелицу ждать пришлось совсем недолго, она быстро справилась с мальчишкой, девица вдруг замычала, потом смачно плюнула прямо на пол, достала платок из лифа платья и, смеясь, стала вытираться.

– Что ж ты смеешься, дуреха? – с легкой укоризной спрашивала ее Ульрика.

– Так молодой господин чуть не потопил меня, – продолжала смеяться смуглянка. Своим платком она вытерла все Максимилиану и сама стала завязывать на его панталонах тесемки. И говорила при этом, все еще смеясь: – Видно, что господин Максимилиан Великий пост держал, силу копил, вот оно мне все и досталось, накопленное.

– Так зато и не уморилась ты, все быстро прошло, – говорила Ульрика, едва пряча насмешку.

Молодые женщины стали звонко смеяться, а юноша только теперь приходил в себя, он тоже улыбался. Но улыбка его была дурная, словно обалдел он.

Когда с гардеробом его Бьянка управилась, то встала с колен и, обхватив шею юноши руками, поцеловала его в щеку.

Он пытался ее обнять и задержать, но Ульрика потянула подругу за руку на выход и говорила ему:

– Пара нам, молодой господин, пойдем уже, спасибо, что показали нам покои.

– И вам спасибо, – отвечал Максимилиан грустно, он очень хотел поговорить с Бьянкой и было пошел за ними, но Ульрика его остановила:

– Не провожайте нас, сами дорогу сыщем, доброго дня вам.

– До свидания, – только и вздохнул юноша. Дозволь они ему, так и побежал бы за ними.

Но сказали ему женщины не ходить, он и не пошел. Сел на стул, стал растирать лицо руками, словно спросонья, постепенно приходя в себя, и начал думать, как бы сыскать прекрасную Бьянку, чтобы без Ульрики была, и, может, хоть поговорить с ней или подарок ей купить. Любит ли она пряники, или платок какой, или еще что… Но мыслей, где ее найти, у юноши не было. Вот Сыч или Волков помогли бы, будь надобность, но им о ней он говорить не хотел. Максимилиан встал и пошел в конюшню, а оттуда поехал в трактир, где завтракал кавалер.

* * *

… Безделье. Солдаты, даже бывшие, не понимают, как может надоесть безделье. Праздный день – это день, когда можно ничего не делать. Не маршировать с двумя пудами веса на плечах потому, что телег мало, не ставить или собирать палатки, не искать хворост и не рубить дрова, не готовить еду, не править доспех к бою, не окапывать лагерь, не выходить в дозор или на заставу. Не ждать на стене штурма, не готовиться под стеной к нему. Праздный день – это день сплошного удовольствия. День, когда нет войны. И еще это день, когда тебя, скорее всего, не убьют.

Безделье уж точно не тяготило Волкова. Тем более что и рука зажила, и шрам на голове затянулся, и глаза стали как раньше. Он мог сколь угодно долго сидеть в чистом, что не по карману многим, кабачке, с хорошей едой и хорошим пивом. Тут были расторопны слуги и услужлив хозяин. Перед ним стояла огромная тяжелая кружка из плохой глины, к тому же кривая, а вот пиво в ней пенилось свежее, бодрое.

Кавалер ждал курицу, жаренную с вином и чесноком. Остальные его люди собирались подкрепиться бобами с мясной подливой, тоже пили пиво, переговаривались, Сыч с Ёганом опять бранились без злобы, а монах думал, как выклянчить у господина полтора талера на новую книгу. Он нашел очень хорошую, с чудесными гравюрами и интересную, а то его старую книгу все выучили наизусть.

А вот про Эльзу Фукс никто не вспоминал. Была да сплыла, сбежала девка. Ну и Бог ей судья.

Волков смотрел по сторонам на людей, что тоже трапезничали, на ловких разносчиков, на девок, что искали себе работу не борзо, не нахально, а с шутками да с подходцами. Одна ему даже приглянулась, хоть и выдался вчера дурной вечер да с дурной бабой, но желание-то у него не пропало. Бабенка была не стара и не костлява, румяна и крепка телом. Она то и дело призывно поглядывала на кавалера, видя его интерес. Он и поманил ее к себе пальцем, а та с радостью чуть не бежала, быстро подошла к столу, присела низко.

– Как звать тебя? – спросил Волков.

– Катарина, господин.

– И сколько ж ты денег берешь, Катарина?

– С вас двадцать крейцеров возьму, вы авось не батрак и не подмастерье, – чуть замялась девка, думая, как бы не прогадать с богатым господином.

– Двадцать крейцеров? – кавалер переспросил так удивленно, словно для него были это большие деньги.

– А что ж, много? – еще больше волновалась она. – Так всю ночь служить вам буду, я не устану.

Он поймал ее за юбку, потянул к себе, приобнял, потом помял ей зад, словно круп лошади смотрел. Зад оказался тверд, и кавалер улыбнулся.

– У меня и грудь хороша, – сообщила Катарина, – не висит еще. Берите, господин, уж не пожалеете, каждый пфенниг отработаю.

Он похлопал ее по заду и сказал:

– Ладно, дам тебе двадцать крейцеров. Как стемнеет, приходи в трактир «Георг Четвертый», спросишь кавалера Фолькофа.

– Приду, а вы уж меня не забудьте. – Она не ушла и продолжила: – Может, задаток мне дадите?

– Пива себе закажи или еды, я заплачу, ступай, – закончил разговор кавалер.

Она ушла, а Волков остался с кружкой пива ждать курицу, и безделье ему никак не надоедало. Совсем. Так бы и сидел всю свою жизнь, ждал бы курицу и пил пиво, встречая вечер, чтобы потом повалиться в мягкие перины с крепкозадой Катариной.

Только вот не в этом городе. Здесь он чувствовал себя как в крепости осажденной, кольчугу под колет надевал. Туфли не носил, всегда в сапогах был – в туфлях стилета не спрячешь. Садился лицом к двери. И каждый день обедал в новом кабаке. Как тут жить, если думаешь все время, что отравить тебя могут. Нет, точно не в этом городе он хотел бы бездельничать.

Пришел Максимилиан, сказал, что почты не было. Сел за стол, стал от хлеба куски ломать, бобов дождаться не мог. Проголодался. Кавалер попросил снова пива. А что ему еще было делать? Только ждать. Ждать писем и людей. А вот станут ли ждать те, по чью голову он приехал в город, он уверен не был. Скорее всего, они что-то предпримут, одним кольцом отравленным дело точно не кончится. Поэтому и кольчугу он надевал, и с оружием не расставался.

* * *

… После завтрака, что стал обедом, он и люди его снова проехались по городу и купили книгу, которую нашел монах. Волкову и самому хотелось нового, интересного чтения, а книга, хоть и стоила огромных денег, оказалась именно такой. Подлец библиотекарь, увидев их в своей лавке, сразу смекнул, что книга им нужна, и ни крейцера не уступил. Как Волков ни торговался с ним, остался непреклонен.

– У меня в Рютте за такие деньги шесть коров купить можно, – раздраженно бубнил Ёган.

– Так то коровы, а то книга! – философски замечал библиотекарь.

– Шесть! Шесть коров! – не унимался Ёган, перст к небу вздымал.

– Так ступайте, сударь, да купите коров, – меланхолично замечал торговец. – Коровы, видно, вам милее книг.

– Дать бы тебе по башке, – сжимал огромный мужицкий кулак бывший крестьянин.

– А сие уже не в рамках допустимой полемики, – говорил торговец и с опаской косился на кулак. – Так можно и в стражу попасть.

– Стражу… самого тебя надо в стражу, ты жулик, – поддержал Ёгана Сыч. – Вон морда какая хитрая. Чего в книжке твоей такого ценного, что аж целых полтора талера просишь?

– Господин монах, отчего у вас такие спутники злые и неразумные? Не хотите книгу брать, так не берите, а зачем же коров тут считать, кулаками грозиться, – искренне не понимал торговец.

Брат Ипполит делал жалостливое лицо и смотрел на кавалера, а тот хоть и злился, что мошенник не уступил ни монеты, но книгу купил, самому она была интересна.

Вернулись в покои, Ёган сходил за пивом и все сели за стол. Монах, светясь от радости, стал читать книгу и показывал в ней картинки, которые всем понравились. Там описывалось, как ловить разную нечисть, и гравюры к текстам просто изумительные.

И Волкову тоже было интересно, да что-то почувствовал он себя нехорошо. Монаху ничего говорить не стал, капель никаких не просил, просто встал да пошел, лег полежать.

И вдруг ногу стало ломить. Хотел перевернуться, лечь поудобней, чтобы ноге спокойно было, а тут так в плече кольнуло, словно иглой ткнули. Разозлился, с чего бы так, весь день все хорошо шло. Сел на кровати и позвал Ёгана, чтобы помог раздеться – сам ни в силах и ногу согнуть. А Ёган и говорит:

– Господин, да никак жар у вас. Огнем от вас пышет.

– Тогда скажи монаху, пусть отвар какой даст. – Волков уже сам понимал, что заболел.

Слуга ушел и тут же вернулся:

– Господин, там девка пришла, что давеча вы в трактире встретили, гнать ее?

– Гони, дай пять крейцеров и гони, – отвечал рыцарь, ему сейчас не до девок стало.

– С чего бы? Не заработала она. Только пришла.

– Дай, говорю, – настоял кавалер, – она свой договор исполнила.

Ёган ушел, что-то бурча, а Волков стал ждать монаха, хотел выпить настой и закрыть глаза, и чтобы утром проснулся, а все уже хорошо. И вскоре монах принес ему такой настой. И был он с сонными каплями, и почти сразу после него Волков заснул, хоть и чувствовал себя плохо.

Глава 26

Давно не видела Ульрика, чтобы Анхен улыбалась. У нее как камень с души упал, когда госпожа вышла из покоев матушки Кримхильды и была весела.

– Молодец ты, – сказала благочестивая Анхен и ладонью своею по щеке Ульрики провела, та даже успела руку подруги поцеловать. – Матушка наша довольна. Хромоногий корчится уже.

Но последние слова прекрасная Анхен говорила так, словно дело еще не доделано – самую малость, но еще осталось.

– Надобно еще что сделать? – спросила Ульрика.

– Надобно, надобно, – продолжала Анхен, внимательно глядя на подругу, – матушка говорит, что крепок хромоногий больно, другой какой так в три дня от послания нашего помер бы, а этот долго коптить будет. А нам ждать, пока издохнет пес, – опасно. Он так две недели пролежать сможет.

Ульрика все понимала:

– Дар нужен.

– Нужен, – продолжала Анхен, – принесем дар отцу и мужу нашему, так дело быстрее пойдет. Приготовь одежду поганую, к камням пойдем на место наше, сейчас же дар принесем. И трех дней не пройдет, как он сдохнет.

Ульрика согласно кивала:

– Сейчас одежду принесу и козла для дара приведу.

– Нет, – вдруг сказала Анхен, – козла маловато. Принесем отцу дар хороший, чтобы точно принял его.

Ульрика остановилась, не понимая, а Анхен изумила ее:

– Девку ту, что в подвале сидит, возьми.

– Девку? Эльзу? – все еще не понимала подруга.

– Да, она хорошим подношением будет, – отвечала благочестивая Анхен абсолютно спокойно.

Ульрика такого не помнила, не случалось еще ничего подобного, поэтому и не сразу поняла просьбу, но раз любовь ее повелевает, так не ей перечить. Девку – значит девку.

– Да, сердце мое, сейчас приготовлю все.

Пока Анхен раздевалась, Ульрика принесла в покои и бросила на пол хламиду, какие носят монашки. Одежда оказалась грязна, заскорузла, но Анхен надела ее, Ульрика ей помогала, а потом и сама облачилась в такую же.

И пошли они. В дому еще тихо было, темно, женщины спать легли, а они ни свечи, ни лампы не брали, не требовались они им. Спустились к подвалу, дверь отперли, позвали Эльзу, которая с трудом в кромешной тьме пришла на голос. Обрадовалась она, думала, что ей хоть воды дадут. Ничего не дали, и стояла она в темноте, как слепая, не понимая, что происходит. А ее разглядывали с ног до головы и, закончив, вынесли вердикт:

– Да, подойдет для дара. Пошли.

Эльза Фукс все еще ничего не видела, но кто-то крепко взял ее за руку и сказал:

– Ступеньки тут.

И повел по темным коридорам.

* * *

Весна весной, а вода в большой реке еще ледяная. Эльза поежилась от ветерка с реки, когда ее на улицу вывели, зато хоть видно что-то стало, на небе луна сияла. Теперь она рассмотрела тех, кто пришел за ней, и это были те женщины, которых она всегда боялась. Одеты в грязную одежду, лица строги.

– Куда мы? – спросила девушка.

Но злая Ульрика только толкала ее, подгоняя вперед, и никто ей не ответил. Они шли по бездорожью между больших валунов и крошеного камня. Ноги можно поломать тут. А Анхен словно и не замечала наваленных камней. Легка была ее походка, с камня на камень, с камня на камень. Эльза едва поспевала за ней, а если не поспевала, так Ульрика подгоняла ее в спину. Все, что понимала пленница, так это то, что ведут они ее к реке.

И вдруг камни кончились. Нет, не кончились, просто вышли женщины на ровное место – небольшую поляну в окружении камней. Анхен встала. Эльза тоже остановилась, огляделась, и стало ей еще хуже. Ветер не мог унести с этого места вонь, кругом гнило что-то, старое и страшное, а луна, хоть и слабо светила, но девушке стали видны кости, ребра, рога, копыта.

– Господи, зачем мы здесь? – она заплакала. – К чему вы меня привели сюда?

Анхен подошла к ней, взяла за подбородок, заглянула в глаза, смотрела и говорила ласково:

– Не бойся, бояться не надо. И не плачь – ни страх, ни плач ничего не изменят. Что суждено, то сбудется.

Пока она говорила, Ульрика уже скинула монашескую хламиду, стояла на ночном ветру голая. И Анхен тоже сбросила одежду. Не сговариваясь, они стали раздевать Эльзу.

– Господи, Господи, Господи, – причитал та и не сопротивлялась, но и не помогала себя раздеть, слезы катились из ее глаз. Она пошатывалась от страха.

– Хватит причитать, дура, – зло сказала Ульрика, и вдруг в руке у нее появился большой нож, которым она стала резать тесемки на корсете девушки.

А та как увидела нож, так еще пуще стала рыдать, потому что был он страшен, черен и грязен.

Эльза стала молиться:

– Патер ностер, куэ эс ин сеалес…

Но не успела она и второй строки начать, как пощечина остановила молитву, а потом и еще одна, и Анхен проговорила со злобой:

– Не смей, тварь, не смей. Еще одно слово, и велю Ульрике язык тебе вырезать. Плачь, ори, это можно. Но не молись тут.

Девушка уже была раздета догола. Ульрика схватила ее за волосы, потянула за них так, что у Эльзы голова запрокинулась к небу, и поставила ее на колени, а потом и на корточки, и продолжала крепко держать за волосы. Сама возвышалась над ней, словно верхом сесть хотела, в одной руке волосы, во второй нож страшный. Эльза уже от страха кричала во весь голос, замолкая на мгновение, чтобы перевести дух и попросить:

– Господи, не надо.

И снова орала, чувствуя ужас, но никто ее не слышал ночью.

Анхен словно ждала чего-то, глядела на нее удовлетворенно, а вот Ульрику этот ор злил, она шипела:

– Заткнись же ты, заткнись.

Но Эльза не унималась, снова и снова повторяла свое:

– Господи, не надо, Господи, не надо.

И снова начинала орать.

– Сердце мое, может, тронуть ее, невыносимо слушать, – предлагала Ульрика.

Но Анхен мотала головой:

– Нет, пусть не спит, хочу, чтобы господин наш слышал ее ужас.

И Эльза опять закричала.

Видно, тут господин услышал крики несчастной девушки, потому что теперь Анхен была довольна и сказала:

– Ладно, холодно, режь ее, сестра, только немного режь, чтобы не сразу сдохла, чтобы угасала медленно.

Эльза, услышав это, попыталась даже сопротивляться, хотела рукой горло свое закрыть, да Ульрика свирепо дернула ее за волосы и зашипела в ухо:

– А ну стой спокойно, не смей, псина, шевелиться.

И девушка обмякла, словно накрыла ее усталость. Ульрика тянула Эльзу за волосы, голова ее была запрокинута к небу. Эльза только всхлипывала. И ждала, когда все закончится. Ждала.

Ульрика подвела нож ей к подбородку, к горлу справа, приставила и умело дернула его на себя. Видно, не в первый раз, не зря тут останки зверья разного повсюду валялись.

Эльза даже не вскрикнула, почти и не больно было. Только струйка крови, совсем маленький фонтанчик брызнул. На землю и камни падали капельки, и в ночи казались они черными, а не красными, как спелая вишня.

И тут к ней подошла Анхен, опустилась на колени рядом и поднесла под струйку ладони, стала кровь собирать, а сама девушке в глаза смотрела, улыбалась ей и говорила:

– Счастлива быть ты должна, душонка твоя пропащая в дар господину нашему пойдет.

Эльза смотрела на свою кровь в ладонях этой красавицы, а потом и на нее саму, и глаза ее расширялись от ужаса, потому как за всю свою малую жизнь не видела она никого более страшного, чем эта женщина.

Анхен, как набрала полные ладони крови, встала во весь рост и принялась ее по грудям своим размазывать и по животу, по бедрам и лону, потом выгнулась, застыла, глаза закрыла и, чуть дрожа своим прекрасным телом, стала говорить:

– Господин наш, отец и муж наш, прими мзду нашу, кровь молодую и душу, и не откажи нам в желании нашем, прошу тебя, пусть сила твоя придет в послание мое, что отправила я козлищу хромоногому, что дочерей и жен твоих пришел казнить. Пусть чахнет он быстрее, чем старик, чем хворый ребенок. Пусть не встанет он больше с ложа своего. И пусть ходит и мочится под себя, и пусть корчится от боли бодрствуя, и пусть мечется от ужаса в беспамятстве. Да воля твоя над всем сущим встанет.

Пока она говорила, кровь лилась из горла девушки, и Анхен снова стала с ней рядом на колени, чтобы опять наполнить ладони.

А Эльза начала слабнуть, и кровь уже шла у нее изо рта. Ульрике приходилась силой держать голову ее, чтобы не падала она. Как ладони Анхен снова были полны крови, она подошла к своей подруге и стала омывать и ее, как себя омывала: и бедра, и живот, и все остальное. А как начала ей лоно мазать кровью, как пальцы Анхен плоти женской коснулись, так Ульрика бросила девушку, и нож о камни звякнул. Схватила она Анхен крепко и прижалась животом к животу, грудью к груди, и сделалось им от крови и близости сладко. Ульрика принялась целовать Анхен в губы и трогать ее грудь и лоно, но та засмеялась и отстранилась, сказала, ласково гладя кровавыми пальцами подругу по щеке:

– Холодно тут, пошли в дом.

Они быстро оделись, Ульрика подняла нож с земли, и, взявшись за руки, вернулись они к себе в покои, в постель.

Но прежде чем лечь с любимой подругой, Ульрика, во всем любившая порядок, заглянула в коморку к привратнику, который не спал еще, и сказала ему:

– Там, среди камней, девка какая-то померла, ты снеси ее в реку. Негоже, чтобы у дома валялась.

Привратник встал, поклонился в знак того, что понял.

А Ульрика поспешила в кровать, где ждала ее Анхен, которую все звали не иначе как благочестивой. Ульрика легла с ней, и кровь они с себя не смыли, хоть и засохла она уже.

Если бы где в другом месте убитая лежала, то и трудов бы для него больших не было. Скольких он уже на тачке к реке отвез, а в камнях там на тачке не проехать. Мертвого человека как тащить, попробуй-ка, хоть даже и девка молодая. Привратник нашел ящик простой, из прутьев сплетенный, и пошел в камни, а так как темень на улице была, взял лампу. Девку Михель Кнофф нашел там, где и положено. Лежала она голая, лицом вниз, в луже крови, в кругу камней, среди гнилых костей.

Лежит и лежит, кровь так кровь – его дело маленькое. Сказано девку в реку кинуть, значит, нужно кинуть. Он поставил лампу на камень, открыл ящик и стал грузить туда тело, а оно не холодное еще. И легкая она была, худенькая, но в ящик вся не залезла. Ноги торчали, да и ладно. Взял он за край ящика, решил дернуть его вверх и так потихоньку до реки волочь с камня на камень, поднатужился и… крякнул, и бросил ящик. Отшатнулся, схватился за поясницу, да другой рукой лампу задел, свалил ее, огонь погас. Стало совсем темно, только ветер да река блестит от луны. Мужик застыл: темень и боль нестерпимая в пояснице, вонь мертвого места и ноги девичьи белели, торча из ящика. И стало ему страшно, да так страшно, что лампы он искать не стал, заковылял, как мог быстро, к дому через камни, держась за спину.

* * *

Вокруг вдруг светло стало. Волков открыл глаза и ничего не мог понять. Свечи – ни одна не горит. За окном черная темень, а в покоях светло. Нет, не так, конечно, светло, как днем, но видно все. И казалось, стоит кто-то рядом. Кто стоит? Зачем стоит? Неясно. По привычке хотел потянуться к изголовью, на месте ли железо, мало ли… А не смог. Рука словно из свинца, не двинулась даже. И вторая тоже словно чужая, будто отлежал. А тот, кто стоит рядом, не уходит. Голову поднять и поглядеть нет сил, только глазами он мог по сторонам смотреть.

Так это сон! Конечно сон, что ж еще может быть? Дурной сон, и только. Надо чем-то пошевелить, и проснешься. В тяжких и дурных снах всегда так. Он снова пытается поднять руку… и тут на край кровати в ноги ему садится девочка. Голая, худая, кожа серая вся. И на него не смотрит, смотрит в стену и поет какую-то песню. Веселая была бы песня, умей она петь, а она не умеет. Не поет, а квакает странно, словно лягушка в тине. И оттого тяжко слушать ее.

– Хватит, – пытается сказать кавалер ей.

А получается как у дурака-побирушки, что у церкви побирается: «Ха-а-а…»

И все.

Девочка же словно услышала, повернулась лицом к нему, и он ее признал:

– Эльза.

Получилось только «Э-э-а-а…»

– Наконец-то, – квакает Эльза. – Наверное, потому, что я серая, вот вы сразу и не признали. А серая я от того, что убили меня. Не искали вы меня, вот меня и убили. Видите? – Она запрокидывает голову, показывает ему горло. И вставляет в дыру на горле грязный палец. – Перерезали. Оттого я и квакаю, а не говорю.

– Хэтэ-о?.. – спрашивает Волков.

– Кто? – догадывается Эльза. – Кто убил меня? – Она смеется, и смех ее ужасен и тяжек, теперь она еще и булькает при каждом звуке. – Так вы ж знаете, зачем спрашиваете?

Он молчит, и рад сказать бы что-нибудь, а что тут скажешь.

– Вот не нашли вы меня, – снова говорит девушка совсем без упрека, – теперь и сами за мной отправитесь. А я уж думала, что добрый хозяин у меня. А не получилось ничего. Ну так Бог судья вам.

Она опять запрокидывает голову и пальцами лезет в дырку на горле, изучает ее. Встает:

– Пора мне, пойду. Сейчас к вам она придет, я боюсь ее.

Волков напрягся, собрал в себе все силы только для того, чтобы спросить, кто придет, да все равно не получилось у него. А она удивилась его незнанию, словно услышала вопрос, и произнесла:

– Она за вами придет. Идет уже, слышу ее. И зря вы меня к себе не звали, я-то о вас думала. Прощайте.

И не стало девушки в комнате, будто и не было ее.

Ее не стало, а в комнате кто-то был. И этот кто-то казался тяжел и холоден. Сырой, как земля сыра бывает. Кавалер глазами вращал, пытался по сторонам смотреть, да все не видел никого. А голову ему не повернуть вовсе, так тяжела, словно каменная стала. Сопел он и дышал так, словно бежал долго; силился, но все ровно не мог никого увидеть. И когда выбился из сил, услышал, как тяжко заныла половица под чьей-то тяжелой ногой. Щекой правой он почувствовал холодный туман, и возникла над ним, нависая, белая фигура, и Волков сразу узнал ее. Стояла над ним благочестивая матушка Кримхильда, смотрела изучающе черными без зрачков глазами, растянула губы в улыбке.

А на ней не просто одежды, был на ней белый богатый саван. А еще фата на голове и венок из белых цветов, такой, какой надевают умершим девам непорочным, вот только цветы засохли давно. К чему старухе такой венок?

– Зачем пришла, ведьма? – спросил кавалер с трудом. – Рано еще. Я в девяти осадах выжил. Семь больших битв пережил. Из чумного города ушел. Я с твоей хозяйкой, со смертью, знакомец, она меня нигде покамест не брала.

Матушка Кримхильда стояла и молчала. Нависала над ним, не отводя черных глаз бездонных.

Тут кавалер силы обрел, вздохнул глубоко и сказал ей:

– Зачем же тебе венок девичий? Не носи его, старая тварь, ишь ты, чистою себя мнишь?

Она как будто обиделась, перестала улыбаться, рот свой открыла, а он полон жижи черной – не то крови гнилой, не то грязи, и капли той жижи стали капать на постель кавалеру да на руку ему.

Он и рад из-под капель руку убрать, но сил только на разговор хватит, на крик:

– Прочь пошла, прочь, говорю. И венок сними, ведьма.

А она не идет, лицо белое у нее под стать савану, а рот черный. И пальцами двумя, теми, что самые длинные, к нему тянется медленно. Не спешит, куда ей спешить?

– Сгинь ты, – сипит кавалер, дыша тяжко и глаз от пальцев не отводя, – сгинь, утро настанет, так приду к тебе, сожгу вместе с кроватью.

Но не боится она, так и тянется к нему двумя перстами, узловаты они, а на них ногти желтые, плоские и длинные, как у крота. Такими ногтями хорошо могильную землю рыть, легко. А он, где силы-то взял, руку поднял и схватил ее за саван, и говорил яростно, глядя ей в глаза:

– Венок, венок сними, тварь, не смей носить его, проклятущая!

И тут его лба перстами она коснулась. Словно железо в кожу вошло. И ожгло его угольями, глаза заломило, захотел он встать и кричать, меч взять и рубить старую, пока куски от нее падать не начнут, да вдруг в комнате темно сделалось и тихо. Ослабла рука, что саван сжимала, и упала на перину.

Тихо вокруг. Ночь. И кроме него, никого. Ни девушки, ни старухи. Ни шороха, ни света. А вот ломота в членах и жжение в глазах было.

Кавалер приподнялся на локте, и это ему непросто далось, позвал:

– Ёган, монах.

Никто не ответил ему. Да и кто бы ответил, все внизу спали в людской, а он не кричал, а шептал:

– Дьяволы! Монах, Ёган!

И снова никто его не услышал. Тогда надумал он встать, ноги с кровати спустил, сел кое-как, посидел, отдышался и решился.

Собрался с силами и встал. А во рту знакомый вкус железа и, на тебе, потекла кровь из носа. Он рукой ее стал вытирать и не устоял, повалился на кровать и после на пол. И встать уже не смог, так и остался на холодном полу без памяти.

* * *

Монах брат Ипполит, хоть и молод был, уже мнил себя знатоком в болезнях и врачеваниях. Он с детства помогал опытному врачу, тоже монаху, в одном тихом монастыре, и действительно многому научился к своим восемнадцати годам. Он прочел большую кучу медицинских книг, легко мог зашить рану или вправить кость, смешать сонное зелье или от болей и знал, как лечить множество разных болезней. А тут он был бессилен, даже не мог поставить диагноз.

Кавалера нашли утром на полу, залитом кровью. Ёган был перепуган до смерти, аж руки тряслись у бедолаги. Чуть не уронил господина, когда с Сычом, Максимилианом и братом Ипполитом укладывали его в постель. Сыч и сам был обескуражен, а мальчишка Максимилиан таращился на кровь вокруг, и видно было, что тоже расстроен. Потом все суетились бестолково. Грели воду, зачем-то рвали простыню на тряпки, бегали за едой – вдруг господин очнется и решит есть. Монах же принес стул, сел у кровати, смотрел и смотрел на кавалера, пытаясь понять, что за хворь с ним приключилась, отчего он не в себе. Трогал за руку и проверял, есть ли в жилах биение, ощупывал разные органы – читал о том, что печень от отравлений распухает. Но у кавалера печень была нормальная. Постоянно прикасался к голове, думая, что жар подскажет ему диагноз, но жара особо и не ощущалось: холера, тиф, чума отпадали. Ипполит опять склонялся к отравлению. Решили промывать господину чрево от яда. Намешали теплой воды с солью, стали вливать ее в Волкова. Тот хоть и находился без сознания, а воду пить не хотел. Намучились. Монах тогда стал пичкать его всеми, что были у него, лекарствами. А что он еще мог делать, когда на него все остальные смотрели с надеждой? С последней надеждой. Оно и понятно, времена-то непростые, кому охота остаться без господина. Никому. Вот и давай, брат Ипполит, выручай людей.

Он и старался, да знать бы, что делать. А он не знал, вот оттого и руки у него тряслись, и все видели это, и еще больше грустили. Особенно Ёган был расстроен. Глаза на мокром месте, мужик еще называется. Спрашивал, то и дело шмыгая носом:

– Неужто помрет? А? Помрет?

– Да заткнись ты уже, корова деревенская, – орал на него Сыч, – и без тебя тошно. Заладил, дурак: помрет, помрет. Дай монаху разобраться.

А Максимилиан вдруг взял тряпку и стал с пола кровь вытирать, хотя и не его это, не благородное вовсе дело. Кони и доспехи его, а тряпка половая – нет. А он тер и поглядывал на кавалера. Тот словно спит, только рот раскрыл и тяжко дышит.

Может, оттого, что мешали они все, Ипполит их из покоев и погнал, говорил:

– Полдень уже, есть идите.

– Пошли все, – командовал Сыч, – не будем мешать ученому человеку.

Монах же поел только к вечеру, сидел, от постели не отходил, ему даже пришлось принести еды в покои. Ипполит боялся, что как только он отойдет, кавалер в себя придет. А ему очень надобно было спросить, где боль и каковы чувства его. По-другому узнать, что у Волкова за болезнь, он уже и не чаял.

Кавалер только под вечер очнулся, но ничего про самочувствие монаху не сказал, а просил пить, и пил воду жадно. Ипполит погоревал, что лекарств в воду не подмешал никаких. Стал он потом тихо допрашивать господина, что, мол, и как у него да где болит. Но как воды господин выпил, так и снова в беспамятство впал, и монаху осталось только молиться.

Следующим днем пришел распорядитель Вацлав и вежлив не был. Видно, прознал, подлец, про болезнь господина и теперь грубо говорил со слугами его. К нему пошел брат Ипполит, не Ёгана же посылать и не Сыча. А Максимилиан заробел. Требовал Вацлав денег за два дня, немало просил, целых шесть талеров, иначе грозился звать стражу. Ипполит пошел советоваться с остальными, и решили денег дать, но немного, талер всего пока, а там, может, и господин поправится. С талером монах и пошел к Вацлаву, а тот как деньги увидел, стал зол, браниться начал и велел завтра все деньги принести, иначе обещал звать стражу и отвести всех в холодный дом, но талер забрал.

– Чего он лается, – говорил Сыч, – у нас только лошадей на сто талеров, неужто не расплатимся с ним. Да для господина пять талеров – это тьфу…

Хотел всех взбодрить Сыч, но Ёган тут опять стал всхлипывать. И Максимилиан грустен стал, а монах ушел в покои господина, даже не поев.

– Вот чего ты? – злился Сыч на Ёгана.

– Ничего, – бурчал тот. Отворачивался.

– Корова ты, – не унимался Фриц Ламме. – Дать бы тебе разок, дураку.

А Ёган и не отвечал, оттого Сыч еще больше досадовал:

– Вот дурак, а! Не помер еще господин, не помер.

– Не помер, – соглашался Ёган, – именно, что еще! Дышит через раз, губы синие. И монах его хвори не знает. А помрет – так что делать-то будем?

– Дурак ты, вот ты кто. – Сыч аж подпрыгивал со стула. – Сразу видно, деревенщина. Зря экселенц тебя в деревне подобрал. Помрет, помрет! Заладил, слабоумный! Да у него здоровья больше, чему у тебя и меня вместе взятых. Или ты не видел, что не берет его ничего. Сколько ран на твоей памяти у него было, и что? И ничего, здоровый, как хряк на ярмарке.

– То раньше было, – говорил Ёган вдруг спокойно, – а теперь никакой он не хряк, лежит, не ест второй день, в память не приходит.

Тут и Сыч загрустил, Максимилиан надеялся, что Фриц уж что-нибудь скажет Ёгану против, а тот голову повесил, сидел и скатерть гладил рукой, словно крошки стряхивал, каких не было. И потом заговорил уже невесело:

– Чего уж, у тебя, Ёган, деньга-то еще от Фёренбурга осталась, и ежели что с экселенцем случится… поедешь в свою глухомань, к детям. Будешь там в навозе ковыряться. А вот мне куда? Мне и вовсе некуда. Разве что с кистенем в артель к лихим людям да на большую дорогу, или тут останусь, тут я себе занятие точно сыщу.

Максимилиан тянул шею, чтобы не пропустить ни слова, внимательно слушая взрослых мужиков, которые уже жить без кавалера собирались. Он сам мог к отцу вернуться. Но разве этого он хотел?

Ёган встал и ушел куда-то, Сыч сидел чернее тучи, и юноше не хотелось быть тут, он тоже пошел коней посмотреть, хотя чего их смотреть – чищены, кормлены, поены, никто второй день их не седлал. Но оставаться с мрачным Сычом он не хотел.

* * *

На следующий день господину лучше не стало. Иногда он приходил в себя, просил воды. Оглядывался, словно не понимал, где он и с кем, и тут же снова проваливался к себе в темноту или сны. Монах рядом сидел, спал на стуле и видел, как с каждым часом меняется Волков. Щетина из него прет, как из здорового не росла, горло темное от нее уже стало, а щеки ввалились. Как не ввалиться, если не ест человек три дня. А еще у кавалера глаза до конца не закрывались, словно он чуть веки прикрыл подремать, и это был дурной знак. А еще в комнате стало мочой вонять. И хоть поменяли господину перину и все простыни, сухо все было, а запах не ушел. Не сказал монах никому, не стал тревожить, хотя знал сам с самых юных лет, когда еще врачеванию учился, что мочой воняет в покоях тех, кто уже отходит.

И полились у него слезы. Ему бы молиться, а он только рыдал. Остановиться не мог. Хорошо, что не было никого при этом, ведь он любил кавалера. Не так, как отца любят, а как старшего брата, того, кем гордиться можно, того, кому служить хочется. Ипполит любил в нем то, что в себе не находил. Его непреклонность, его смелость. Не знал Ипполит никого другого, за кем могли люди так идти. И вдруг на тебе, нет этого человека, а тот, что лежит тут, слаб, щетиной порос, рот открыт, губы серые. Дышит тяжко. Глаза как у пьяного, не открыты и не закрыты. Как тут не рыдать. Он и рыдал, только глаза кавалеру прикрыл, и все, больше ничего не мог сделать.

Ночь прошла, он и не заметил, а поутру опять Вацлав пришел, денег требовал. И теперь уже хотел восемь монет.

И опять ругался и грозился звать стражу, а потом и про коней вспомнил:

– Коли сегодня мне денег не заплатите, так коня у вас заберу. И ждать я не буду. До обеда деньгу несите.

Кошель у Волкова полон денег был, так то господина деньги. Сели они опять вчетвером решать, брать оттуда деньги или не брать. Решили взять, никуда не денешься, отнести распорядителю, а на завтра съехать от таких-то цен. И монах отнес восемь монет серебра Вацлаву. Тот еще ковырялся, мол, монеты старые, тертые, упрекал и говорил, что в долг больше кормить не станет ни их самих, ни коней. За все теперь деньгу брать вперед обещал.

* * *

Ночью душно стало Анхен, так что дышать невмоготу. Натопила печь прислужница дуреха, а на улице уже весна, ночи не холодные. Перину скинула, а все равно жарко. Пыталась заснуть, да не может, и поняла, что не в жаре дело. Последние дни радостна была, думала, что отвела беду. Но что-то тянуло ее сейчас, беспокойство родилось в душе. Она встала, Ульрика голову приподняла, так Анхен руку ей положила на лоб, и Ульрика на подушку пала. Госпожа благочестивая грязную одежду, хламиду монашескую, на себя накинула и босая из покоев вышла. Пошла на улицу, нет, к реке пошла, к камням ее тянуло.

А небо на востоке уже серело, туман от реки полз холодный. Она хоть и босая была, возвращаться не стала, не могла. Волновалась, а от чего, сама не понимала. Сначала шла, а потом и вовсе побежала, прыгая через камни. Не знала она, что волнует ее так, отчего бегом бежит, пока на месте не оказалась. А там и ясно ей все стало.

Увидела она ящик посреди, а из него торчали худые девичьи ноги. И что ей до девки той, но завыла почему-то благочестивая Анхен, словно ранили ее, разорвали ей нутро. Кинулась она в дом бегом, пламенея от злобы, и крикнула Ульрике, перепугав ее до смерти:

– Спишь, дура?!

– Душа моя, что с тобой? – Вскочила ее подруга, стала вещи хватать и одеваться. – Что стряслось?

– Девка дохлая лежит в камнях, даже в реку ее не кинули, – Анхен схватила Ульрику за космы и давай трепать, – чего добиваешься, пока люди ее сыщут, ждешь?

– Госпожа моя, душа моя, – Ульрика даже не пыталась сопротивляться, – велела я ее в реку бросить Михелю, он вроде пошел. Прости, что не проверила за ним.

Анхен бросилась из спальни, бегом летела, рывком открыла дверь в коморку привратнику, заорала:

– Велено тебе было девку в реку бросить, выполнил?

Привратник проснулся, вскочил, сна ни в одном глазу, как был в исподнем, полез под полати обувку и одежку брать, а Анхен орет:

– Отвечай, велено было или нет?

– Велено, госпожа, велено, – выдавливал из себя Михель. Он пытался штаны надеть и корчился от боли. – Не смог я, госпожа, спину прихватило так, что разогнуться не могу какой день.

Едва договорил он, как когти Анхен впились ему в лицо и поползли медленно вниз, да так, что кожа мужика под ними сворачивалась, кровь струями полилась по рукам госпожи в рукава, а она все не останавливалась. Привратник только глаза таращил и молчал, давился от боли и боялся звук издать – терпел, зная, что, заговори он, так еще хуже будет.

– Иди и кинь эту тухлую девку в реку, – сквозь зубы шипела благочестивая Анхен, – иначе сам там окажешься.

Тут Ульрика прибежала, стала руки госпожи разжимать и говорила успокаивающе:

– Сердце мое, сердце мое, брось, брось его, сдохнет же, где другого искать будем.

Анхен выпустила из когтей лицо Михеля Кноффа, и тот как был в исподнем одном, босой и с разорванной мордой, кинулся к реке, по дороге заливая все кровью, и про спину свою позабыл. Бежал он в ужасе, чтобы выполнить то, что пожелала добрая госпожа, правая рука матери Кримхильды благочестивая Анхен.

Глава 27

Каждый день Вацлав приходил просить денег, и два дня ему давали по три талера. Отказать не смели, уж больно грозен он стал с тех пор, как кавалер занедужил. Надо было съезжать, пока этот мошенник совсем не опустошил кошель господина, да монах боялся шевелить кавалера, так тот был плох. Брат Ипполит сидел у постели больного неотлучно, время от времени трогал жилу на руке, но она не билась, и тогда подносил ко рту Волкова зеркало, которое едва запотевало, самую малость. Дыхание не прервалось еще. Жив был кавалер.

Хотя у Ипполита уже не осталось надежд и думал он, что вернется в Деррингхофф, в монастырь, но пока дыхание господина оставляло на зеркальце след, он сидел и молился без конца.

А когда останавливался, то начинал думать, что ему придется о болезни кавалера и о том, что не вылечил его, сказать монастырскому лекарю, наставнику своему. Думал, что тот вслух не упрекнет его, только глядеть будет с укоризной. Как вспоминал об этом он, так снова начинал читать молитвы, уже, наверное, в двухсотый раз за день. А молитва вещь удивительная: когда говоришь ее без конца, то и боль уходит, что телесная, что душевная, и состояние такое настает, что выше всего человеческого становишься, словно взлетаешь надо всем, только как бы во сне.

Так и читал он свои молитвы и говорил про себя, и даже еще не коснулся еды, что принес ему Ёган, настолько увлечен был ими, как вдруг свет чуть померк, но не сильно, словно кто-то у окна стал. Он перестал молиться, прислушался. Да, кто-то шелестел легким чем-то. Шелком.

Монах поднял глаза и обомлел. В трех шагах от него стояла богатая госпожа. Плащ синий, мехом отороченный, на голове замысловатая шапочка. Лицо чистое, ни веснушки, ни прыща. А глаза знакомые. Он едва смог ее узнать.

– Агнес! – воскликнул молодой монах и кинулся к девочке. Схватил ее крепко, обнял так, что у нее шапочка едва не упала.

Агнес поджала губы, стойко терпя объятия Ипполита. Будь кто другой, так шикнула бы, осадила высокомерно. Может, даже и господину сказала бы за такую фамильярность слово, а вот монаха терпела. Он добр был с ней всегда и учил ее грамоте, цифре и языку пращуров. Она того не забывала.

Он наконец выпустил девушку из объятий и хотел было говорить с ней, да тут дверь открылась и в комнату, оглядываясь по-хозяйски, вошел Вацлав. Монах сразу скис. А распорядитель увидал Агнес, смерил ее взглядом с ног до головы и спросил с вызовом:

– Кто такая?

Та лишь глянула на него через плечо и бросила коротко:

– Вон пошел.

Ни злобы в ее словах не было, ни каких других чувств. Тут же она взгляд от него отвернула, словно больше и нет его в покоях. А Вацлав, спесивый все последние дни, пунцовым стал, а потом будто поломался пополам, согнулся в поклоне таком низком, что и невозможно кланяться так, и задом, не разгибая спины, пошел к двери. Дошел, не поднимая лица от пола, и дверь прикрыл так тихо, как возможно, чтобы не подумали, что хлопнул ею.

Монах стоял изумленный, а Агнес уже и не помнила про распорядителя, встала к монаху спиной и плащ расстегнула, он едва смог поймать его. Поправила шапочку свою у зеркала и подошла к постели. Глянула на кавалера, а потом на Ипполита с укоризной:

– Господина угробить решили?

Монах молчал.

– Отчего же не лечил? – она смотрела строго.

– Не знаю, что за хворь, – пролепетал он.

А она стала гладить кавалера по заросшей щетиной щеке так, словно жена она ему, и говорить при этом:

– Не волнуйтесь, господин мой, с вами я уже, тут. Если не яд это и не хворь неведомая, то найду я причину немощи вашей.

И отлегло от сердца у Ипполита. Снова он хотел кинуться к девушке, обнять, но та жестом остановила его:

– Хватит уже, монах. Иди, мне надобно одной с господином побыть.

Стала она его выпроваживать и дверь за ним закрыла на засов.

В комнате его встретили все: и Ёган, и Сыч, и Максимилиан.

– Дурень наш говорит, что Агнес приехала? Говорит, видел ее только что внизу, – с надеждой спросил Сыч, кивая на Ёгана.

– Приехала, – радостно сообщил монах. – Велела мне из покоев идти.

– А я сразу предлагал за Агнес послать! – чуть не крикнул Ёган.

– Чего? Чего ты говорил, кому ты говорил, когда? – бубнил Сыч.

– Ну, думал так, – отвечал Ёган, – сразу подумал о ней.

– Подумал он… Да ничего ты не думал, слезы коровьи тут ронял ходил.

– Помолчи ты, Сыч, – прервал его Максимилиан и добавил, обращаясь к монаху: – Что она сказала?

– Сказала уйти, сейчас будет думать, что с господином приключилось.

– Слава тебе, Господи, – Ёган перекрестился.

– Да тут как раз не Богу слава, – заметил Сыч.

– Уж и правда, помолчал бы ты, Сыч, – теперь монах его одернул.

– Да дурень он, болтает, не затыкается, – добавил Ёган радостно. – А еще всех других дураками называет.

– Да чего вы, я ж меж своих, – оправдывался Фриц Ламме. И тут же: – Интересно, а что она там делать будет?

– Все, идите отсюда вниз, и я с вами, – взял на себя смелость брат Ипполит. – Не станем ей мешать.

* * *

Агнес почему-то была очень рада и взволнованна. Села на постель рядом с кавалером, туфли скинула с ног, продолжала его гладить по щеке и приговаривала негромко:

– Вот, и не больно-то вы грозны теперь. Мечик ваш вас не охранил, не защитил. И броня ваша не защитила. Лежите тихо-тихо, дышите едва, помираете. И кто вас спасет? Монах, может, ваш? Нет, плачет он, да и все. Так кто? Ёган-деревенщина? Нет! Сыч? Нет, дураки они. Я могу, и без меня вам никуда. – Она вдруг лизнула его щеку, долго языком по ней вела и снова засмеялась: – Кислый весь, немытый. Давно, видно, лежите так.

И вновь лизнула его по щеке, а потом лоб, и стала лизать, как кошка котенка. Останавливалась на мгновение, забралась на постель, юбки подобрала и села на кавалера сверху, на грудь, нависла над ним и опять смеялась. Волосы ее по его лицу рассыпались, она их убрала, затем снова лизала все лицо, смеялась и приговаривала:

– Ну, так кто главный теперь, а? Кто кому господин? Я, я госпожа ваша, – она брала его пальцами за щеки, – а вы мой мед сладкий.

И теперь лизала ему глаза.

А потом вдруг остановилась, спрыгнула с постели и стала быстро снимать с себя одежду, лицо покраснело, сама стала дышать часто, словно торопилась. Разделась донага, волосы совсем освободила и полезла под перину к кавалеру. Легла рядом как жена, положила голову ему на плечо, стала рукой грудь его гладить и все ниже опускаться. И добралась наконец до того, к чему тянулась, и шептала ему в щеку:

– А что же, дуре беззубой можно, а мне нет? Чем она лучше, что зад у нее толще? А я умна зато. Она вам неверна, шлюха она, а я честная.

Крепкая девичья рука взяла его за чресла, подержала, не выпускала, а чресла были безжизненны. Но это девушку не смутило и не расстроило. Откинула она перину, стала рассматривать то, что в руке держала, и что был кавалер при смерти, ее не пугало. Она довольно жалась к нему всем телом, словно размазать себя по нему хотела, а потом вдруг вскочила и села ему на грудь, сдавила, словно жеребца, что без седла был, ногами, и стала ерзать по нему естеством своим женским и руками себе помогать. Зубы стиснула, дышать стала часто и ерзала, ерзала все быстрее, вперед и назад, и из стороны в сторону, словно усесться поудобней хотела, да места не могла правильного сыскать. Волосы с лица откидывала, грудь девичью свою сжимала до боли и так разбередила себя – аж задыхалась, а потом замерла, дышать позабыла, и судороги по телу покатились от живота по спине и груди. Одна за другой, одна за другой. И заскулила Агнес негромко, со всхлипом. Потом обмякла – устала. Сидела чуть покачиваясь, вся потная.

А он так и лежал без памяти, рот приоткрыт, серый, в щетине. Агнес вдруг, сама не зная зачем, волосы свои опять откинула, склонилась над лицом его и долго, длинно пустила слюну свою, плюнула, и прямо ему в приоткрытый рот. И стало ей так весело, что зашлась она тихим смехом, аж упала с него на перину и говорила, гладя его щетину:

– Ну и кто теперь кому господин? Кто? Кто госпожа сердца вашего, я или эта лошадь Брунхильда?

И снова смеялась так, как не смеялась она с детства, а может, и никогда вовсе.

Затем встала с кровати, подошла к зеркалу, стала себя голую разглядывать:

– Ну хоть так, не зря пять дней ехала. – И улыбалась себе, плела косу. – Ладно, господин мой, буду вас выручать опять, кто ж другой спасет вас. Уж не дура ваша Брунхильда.

Она стала ходить по комнате из угла в угол, словно знала или чувствовала что-то. Остановится – стоит, слушает. Принюхивалась, словно собака, голову вверх поднимая, на колени упала, нюхала ковер и вовсе на собаку стала похожа. Проползла вдоль стены, не поднимаясь с колен, задержалась в углу. Вынюхивала все что-то и наготой своей наслаждалась.

Нет, ничего не могла она найти, поднялась на ноги и еще раз оглядела комнату. Увидала сундук господина и обрадовалась. Там было то, что способно ей помочь. Сундук на хитрые замки заперт, но девушка знала, где ключи – в кошеле, вместе с его мечом на поясе, висевшем на изголовье кровати. Золото, золото, серебро, перстень! Каков красавец, ах, что за камень. Бывают же такие. Подошла к зеркалу снова полюбоваться, как такой перстень будет на руке смотреться. Нет, не по ней, даже на большой палец велик. Как жалко. Отнесла перстень на место. Взяв ключи, она отперла сундук и откинула крышку. Да, то, что нужно, на месте. Агнес протянула руку и с наслаждением погладила синий бархат.

Ее шар, ее стекло, он здесь. И злой господин теперь не сможет запретить ей глядеть в него.

Схватив синий мешок, она запрыгнула на кровать, вытряхнула шар, стала гладить его, как любимого зверька, и тут же с головой полетела в него, улыбаясь и подрагивая всем своим стройным телом. О Провидение, сколько тут всего интересного, весь мир был в нем, но сейчас ее интересовало только одно, вернее – только одна. Та, которая послала ее господину страшное послание.

Агнес быстро вертела шар в руках, ища то, что нужно, иногда встряхивала его, но все это длилось недолго. Вскоре оторвала взгляд от стекла, нежно положила шар на перину и слезла с кровати. Подошла к изголовью, просунула руку между стеной и кроватью и заулыбалась. Вытащила оттуда старую, черную иглу, засмеялась:

– Попалась.

Аккуратно положила ее на комод, стала быстро одеваться, затем спрятала шар в мешок, а мешок в сундук. Заперла его, положила ключи в кошель Волкова. Все. Оглядела покои, подошла к господину:

– А такой вы мне больше по сердцу.

Снова засмеялась, еще раз лизнула его в щеку и вышла.

Шла она скорым шагом через залу обеденную, где и богатые гости сидели, и люди Волкова. Все ее взглядами провожали. Прошла на кухню – туда, куда господа и носа не кажут, нашла самый большой очаг с самым ярым пламенем и, встав с огнем рядом, сломала иглу. Та разделилась легко, прогнившая была, неровная. Обломки Агнес кинула в огонь и с рук что-то невидимое стряхнула в огнь, сказала тихо:

– Все, что желала, пусть тебе воротится.

Улыбалась довольная и пошла с кухни прочь. Никто из поваров или поварят даже не глянул в ее сторону, словно не было ее на кухне. Пришла в залу, села за стол к людям Волкова, кивком головы поздоровалась и сказала:

– Господин проснется скоро, велите похлебку ему делать пожирнее, а ты, Ёган, воду готовь, грязен он так, словно слуги у него нет.

Монах поднялся радостный, снова думал обнять девушку, но та отстранилась и даже руку выставила от такого. Еще когда нет никого – ладно, а тут при людях не вздумай даже. Девок деревенских обнимай, они против не будут.

Но Ипполита это не огорчило. Все вскакивали и шли за ним в покои господина, но сначала ей кланялись. А она гордая, даже кивком головы не отвечала. Не ровня она им, чтобы Сычу да Ёгану кланяться.

А как убежали все наверх, девушка осталась одна, заметила настороженно смотрящего на нее распорядителя и поманила его пальцем. И спесивый распорядитель побежал к ней, на ходу поклоны кладя. Подбежал, встал и спросил:

– Изволите чего, молодая госпожа?

– Покои мне, лучшие, что есть.

– Будет исполнено, распоряжусь немедленно, – говорил Вацлав.

– И завтрак мне пусть подадут.

– Что пожелаете? Есть вырезка говяжья, с травами печенная. Барана режут уже, через час и седло будет, или котлетки на ребрах. Окорок, пироги…

– Паштет, и вина самого лучшего, – скромно сказала Агнес.

– Будет исполнено. – Вацлав уже думал бежать на кухню.

– И паштет не свиной, а гусиный или утиный, и не на жире, на масле оливковом чтобы был.

– Непременно, – кланялся Вацлав.

Агнес едва заметно улыбалась. Жизнь такая ей нравилась.

Глава 28

Анхен вся в делах была, с утра затеяла простыни смотреть после стирки. Бранила дур, баб приютных, ведь сколько говорила им, что простыни ветхи и стирать их нужно бережно, а они как стирка – так рвут их. Не напасешься на них простыней.

– На тюфяках спать будете, коровы.

Но бранила она их беззлобно, так как все благополучно у нее складывалось и ждала она хороших новостей со дня на день. А может, и сегодня весть придет, кто знает. И тут вдруг закашляла – ничего серьезного, подавилась как будто. Словно в горле встало что-то и не отходит. И стала кашлять и кашлять, а оно там все стоит. Не откашливается.

Бабы, что простыни разбирали и вешали сушить, заволновались:

– Госпожа, все ли с вами ладно?

А она рукой им машет, мол, вешайте простыни, а сама продолжает кашлять. Но они смотрят на нее, побросали работу, стоят, волнуются. А она кашлем зашлась, аж надрывается; сгибается, разгибается и дерет им себе горло, смотреть страшно. Бабы за Ульрикой побежали, а благочестивая Анхен завалилась на только что выжатые простыни и дергается, воздуха ей не хватает. Ей одна из баб попыталась воды дать – Анхен и хотела попить, да расплескала на себя всю воду и продолжала кашлем заходиться, прекрасное лицо пунцовым стало. Прибежала Ульрика перепуганная, подругу взяла за плечи, встряхнула, прижала к себе, а та все кашляла, и заговорила Ульрика тихо и настойчиво, словно ругала кого-то:

– Отойди, отойди, оставь горло ее, сними руку с него.

Шептала, а сама стала сестру прижимать к груди, как дитя, поглаживая ее по голове, и Анхен вдруг задышала, сразу отлегло, кашель на убыль пошел, а как смогла говорить благочестивая Анхен, зашептала подруге:

– Прахом все, прахом.

– Что прахом? – спрашивала та, волнуясь. – Говори же, сердце мое.

Ничего не ответила Анхен, зарыдала и прильнула к плечу Ульрики. Прижалась к ней крепко, как от беды спряталась. И остальные бабы, что были тут, тоже почувствовали недоброе, плакать стали, глаза передниками вытирали, так перепугала их старшая сестра.

* * *

Волков как будто и не лежал при смерти: поверить в такое было невозможно, но от болезни только худоба да усталость страшная остались. Сидел под вечер уже за столом в исподнем. Ел. Сам удивился, без памяти был столько дней, а очнулся – не болен, и чистый еще, как если бы мылся недавно, и одежда чиста. Только бриться нужно. За это он Ёгана хвалил, а слуга сказал, что мыть его помогали и Сыч, и монах, и даже Максимилиан немного – воду носил. Про Агнес ни слова, ведь она не участвовала – а что ждать от дурака деревенского? Впрочем, то, что это она его от лютой болезни спасла, кавалер и сам знал.

Костляв, небрит, волосы сальны, как у приказчика какого из тех, что в купальню не ходят. Ест ложкой похлебку из бобов с говядиной, хлеб не ломает на тарелке, кусает горбушку. Рубаха проста, как у мужика, исподнее тоже, босые ноги на дорогом ковре смотрятся нелепо. Разве так господин должен жить и есть? Солдафон он и есть солдафон, хоть графом его назначь. Все не так у него, как надобно.

Агнес, сидя за столом напротив, молча смотрит на него неодобрительно. Он взгляд ее поймал, но есть не перестал, ложку не бросил. Засмеялся:

– Голодна?

– Сыта. Благодарю вас, – отвечала она, показывая, что недовольна.

– Чего ты зла?

– Отчего же зла, не зла, устала с дороги.

– Устала? Да как же ты устала, раз не торопясь ехала? – говорит он с усмешкой, а сам ест.

Вот тебе и на, вот и благодарность. Агнес летела, возницу замордовала, понукала и понукала его, как мерина старого и ленивого. Все бока и зад в тарантасе отбила, спала невесть где, ела непонятно что, жизнь ему в который раз спасла, и тут на тебе. Не торопилась!

Девушка аж рот раскрыла от такого. Готова заорать была, Ёган даже нахмурился и сморщился, ожидая визга, да тут кавалер улыбнулся, ложку бросил:

– Ладно, ладно, шучу, молодец ты у меня. – Поманил рукой: – Иди сюда.

Надо было бы ей посидеть, подуться, показать, что не собака она, которая к хозяину бежит, как только тот поманит, да не выдержала: господин позвал к себе, разве усидишь. Раскраснелась и пошла вокруг стола, и ничего, что его холопы смотрят. Пусть смотрят.

Подошла к нему, он обнял ее за талию, прижал к себе, по спине погладил, притянул ее головку, поцеловал в щеку и висок и хвалил:

– Умница ты моя. Спасла опять.

И по голове ее гладил.

А не так, все не так, как надо, делал он. Не того она ждала. Будь на ее месте Брунхильда, так он ее бы за зад трогал, а не за спину. Или за грудь брал бы, прямо пред холопами, он не шибко стеснялся, мог девке грудь пятерней сдавить или даже через юбки за лобок ущипнуть, да так, что Брунхильда звала его похабником и смеялась, и краснела совсем не от стыда. А потом, гордая, уходила, господину кукиш показав.

Поцелуйчиков отцовских в щечку да в лобик, поглаживания спинки Агнес мало было. Но она постояла рядом, даже обняла его, виду не показав, что не так он ее гладит. Тут он ее по заду и похлопал, отправляя на свое место, но не так, опять не так. Так и дочь похлопать можно. А она что, ему дочь, что ли? Нет!

Волков снова стал есть свой солдатский харч, и ел его с удовольствием, а монах принес ему лекарство в стакане:

– Пейте.

– Что это? – заглянул в стакан кавалер.

– Зелье для силы, имбирь, солодка, еще кое-что, пейте. И с каких это пор вы стали у меня рецепты спрашивать? – говорил назидательно брат Ипполит.

– Все меня отчитывают, даже монах уже начал, – смеялся Волков, выпивая зелье.

И все, кто был в покоях, улыбались с ним. Все, кроме Агнес. Она по-прежнему была серьезна.

А кавалер как поел, так спать лег, и то ли от зелья монаха, то ли от слабости, до утра он уже не проснулся.

И Вацлав в этот день за деньгами не приходил. Только покои Агнес показал и, узнав, что она довольна ими осталась, исчез. Та и впрямь была довольна жильем. Кровать хороша, и ковер есть, и стол с посудой, и комод с подсвечником, и жаровня небольшая, и даже таз с кувшином медные, что приличной девушке очень кстати. И ваза ночная, чтобы по нужникам ночью не ходить, коли приспичит. Только вот прислуги у нее не было. Не самой же с горшком ходить и мыть его. Откуда такое только взялось у деревенской девочки? Об этом она с господином говорить думала, как только встанет он.

К вечеру она просила себе ужин, его подали ей в покои, и он оказался изыскан, а вино принесли в удивительно красивом высоком графине белого стекла, что прекрасно звенело, если слегка бить его ножом. Агнес ела опять паштет и баранье ребро, стучала по графину, и так весело ей было, что смеялась она, слушая, как он звенит.

Но после спать она не легла. Дождалась, что придет человек, уберет ужин и зажжет ей свечи. Как он ушел, села читать книгу, что нашла в комнате у господина. Такой книги у него раньше не было. Чтиво ей показалось интересным, но если бы кто видел ее, то сразу понял, что не книга держит ее ото сна, не ложится она спать потому, что ждет чего-то. Времени нужного ждала молодая госпожа, и как оно наступило, пошла она в покои Волкова. Ступала тихо, юбки подобрав. Максимилиан, что дежурил в его покоях, сразу отпер ей дверь, ни слова не спросил, так как она палец приложила к его губам. И словно сник он, хоть и говорить собирался. Сел на стул и словно задумался глубоко о чем-то сразу. А девушка прошла в спальню кавалера и, заперев засов, стала разоблачаться, не торопясь, по-хозяйски, словно жена пришла к законному супругу своему. Разделась догола, но под перины не прыгнула. Снова взяла с пояса ключи, отперла сундук, вытащила из мешка шар. Давно она скучала по нему, теперь вот он – в руках, села на постель с ним, смотри хоть до утра, пока глаза не заломит. И стала глядеть в него. И, как всегда, довольно ее лицо было, но не одних удовольствий искала девочка, не просто посмотреть в стекло хотела, а заодно и выяснить, кто ж господину ее такое послание сильное отправил, что он под ним и недели не протянул бы, не явись она. Знать девочка ее хотела, ее и искала в стекле. И нашла. Увидела глаза ее. Были те глаза необыкновенной красоты, таких глаз Агнес не видела никогда. И смотрели они строго, не зло и с любопытством – так, наверное, глядит старшая любящая сестра на младшую, вдруг нашкодившую.

Агнес не спряталась от прекрасных глаз, шар не убрала, а ответила взглядом смелым, неуступчивым. Дерзкой уже стала девочка, что еще недавно мыла столы в вонючем трактире далеко отсюда, в глубоком захолустье. Теперь она считала и чувствовала себя сильной – а почему нет, когда ей все удавалось, вот и господина спасла в который раз. Потому и не испугалась, смотрела с вызовом, а потом будто поняла что-то. Оторвалась от стекла, погладила шар рукой и спрятала его в мешок, а мешок в сундук, оделась быстро, обулась и, даже не глянув на спящего Волкова, вышла.

Максимилиан жег свечу, продолжая листать старую книгу брата Ипполита, и даже не взглянул в ее сторону, когда она прошла мимо, даже головы не поднял, когда дверь негромко за ней стукнула. Только пламя свечи качнулось, словно от сквозняка. Спроси кто у него, так он даже и на Святой Книге клялся бы, что никто вечером господина не посещал.

Агнес зашла к себе за плащом и тенью по лестнице вниз, в конюшню, где ее тоже никто не увидал. А оттуда на улицу. Хоть и темень была на дворе, и город чужой, шла она уверенно. Знала, куда шла.

* * *

Ни стучать, ни звонить не пришлось. Едва девушка приблизилась к двери, как та отворилась, словно ждали ее, шаг каждый слушали. На пороге стоял не привратник, а та самая, чьи прекрасные глаза Агнес только что в шаре видела. И была эта женщина так красива, что Агнес растерялась. А та держала лампу, улыбалась и говорила:

– Ну здравствуй, сестра, дозволь, взгляну на тебя, а то через стекло не рассмотрела.

Она осветила девушку, поднеся к ней огонь.

– Здравствуй, сестра, – отвечала Агнес, даже присела вежливо. Ждала терпеливо, пока благочестивая Анхен ее изучит.

– Ступай за мной, рада я, что ты пришла. Поговорим.

Они прошли в залу столовую, встали у стола, на него поставили лампу.

– Значит, это ты мой гостинец, что слала я мужику хромому, нашла?

– Значит, я, – отвечала Агнес, изображая из себя скромницу. Мол, и сама не знаю, как мне это удалось.

– И сколько лет тебе? Шестнадцати нет?

– Нет.

– А псу хромому зачем служишь? За серебро?

– Нет, серебра я бы и без него нашла.

– А, – догадалась Анхен и не поверила своей догадке, – люб он тебе, постель с ним делишь?

Агнес почему-то не ответила, хотя и знала, что сказать.

– Неужто постель? Да как же так, мужи тебе любы? Да и стар он для тебя. Ему уже тридцать три, наверное. И хром он. Что ж в нем тебе? Рост высокий да плечи широкие?

Агнес опять не ответила, растерялась, вдруг сомневаться стала. Но ей очень приятна красота Анхен была, глаз не отвести.

– Скажу тебе, сестра, что мужики истиной сладости дать не могут, берут женщин зло, пыжатся, пыхтят, да толку мало, только козлом смердят или псом невыносимо. – При словах этих Анхен подошла к девушке, положила руки ей на плечи. – А разве сестры не прекрасней мужиков?

И тут она поцеловала Агнес в губы, сладко и долго, и Агнес, чувствуя и губы, и язык прекрасной женщины, оторваться не могла, пока та сама не остановилась и не сказала ей:

– Ладно, возьму тебя к себе, будешь при мне, сейчас пойдем в постель, а после уже решим, что с твоим псом хромым делать.

При том она улыбалась, как госпожа ласковая, и гладила девочке щеку так, словно кошку ласкала.

И все бы прекрасно, да покоробил Агнес тон этой удивительно красивой женщины. Всего одна фраза, взгляд, жест – и перевернулось все. Говорила она с Агнес свысока, словно с младшей, и очарование сошло тут же. Никто не смел обращаться к Агнес в таком тоне, разве что господин. И не так уж он смердел, даже когда сапоги снимал. И он господин! Муж! Воин! Под его взглядом у других мужей колени гнулись, а тут ей указывает женщина, пусть и прекрасная, пусть и искусная, но искусство ее Агнес только что разгадала. Отчего же тогда у красавицы этой высокомерие в словах? И ответила она холодно, глядя на Анхен с достоинством:

– Недосуг мне.

– Что? Как же недосуг? – искренне удивилась прекрасная женщина, и в словах ее уже не было высокомерия, она стала Агнес за руку брать, к себе прижимать. – Куда же ты спешишь, ночь на дворе?

Но Агнес теперь уже не поворотить назад, не терпела она такого обращения, так как сама была высокомерна. А еще больше не переносила снисходительности к себе. Не кошка она, чтобы по щекам ее гладить рукой господской. Был у нее уже господин, и того она едва терпела, а уж баб точно не собиралась. И сказала Агнес красавице, что ждала ее ответа:

– Недосуг мне, да и тебе спешить надобно.

И вырвала у Анхен свою руку.

– Мне спешить? – растерянно удивлялась Анхен, и тон ее сделался уже не тот, что прежде. – Да куда?

– Да уж подальше отсюда, – спокойно отвечала Агнес. – Господин мой не по зубам тебе, он хоть, как ты говоришь, хром, стар и козлом смердит, а ты костром сама смердеть будешь скоро, коли не уедешь.

И встретились две пары серых глаз, и поняла женщина, что девочка не уступит ей ни в чем, что она ровня ей. И Анхен спросила:

– И когда же ехать мне?

– Утром поздно будет.

Да, девочка была ровней ей, Анхен так и думала теперь, глядя на Агнес.

А вот Агнес уже так не считала. Смотрела она в прекрасные глаза и млела от мысли, что гнется красавица, уступает, что она сильнее ее в главном, дух у нее был как железо. Господину под стать.

– Так ты думаешь, мне уезжать пора? – уже заискивающе спрашивала благочестивая Анхен.

– Прощай, сестра, – Агнес, холодно улыбаясь, пошла к выходу.

Анхен шла следом, лампу несла, поднимая повыше, чтобы гостье путь освещать, хотя прекрасно знала, что девушка в темноте видит не хуже ее. И рука с лампой дрожала.

Когда Агнес вышла на улицу, то радовалась, а если бы могла громко смеяться, смеялась бы, поднимала бы глаза к небу и хохотала так, как никогда прежде. Только не умела она это делать громко. Всю жизнь смех ее был тих, да и мало его было у нее в жизни. Ну и ладно. Все равно – никогда еще она не была так счастлива, теперь она знала, что сможет все. Все! Нет преград для счастья ее. Первый раз в жизни она чувствовала в себе силу. Такую силу, что не только Ёгана или Брунхильду согнет, а любого на колени поставит. И не было для этой маленькой девочки чувства прекраснее. И этот темный город ей очень нравился. Все самое лучшее, что случилось с ней, произошло тут.

Она почти бежала в гостиницу и не знала того, что в это же время к городу подходят измотанные пятью днями переходов добрые люди при хорошем железе, доспехе и обозе из трех телег. И было их сорок два вместе с двумя сержантами. А впереди них, на уставшем коне, едет старый воин, коего зовут Карл, а по отцу он Брюнхвальд. И спешит он по зову дружка своего, который сейчас спит в самых дорогих покоях, что можно снять в городе за деньги.

Глава 29

– Вставай, – будила Анхен Ульрику, вороша ее волосы нежно, – вставай, родная моя.

Та уже давно такой ласки не помнила и даже обрадовалась сначала, а потом огляделась, увидела, что ночь, и испугалась:

– Сердце мое, что случилось?

– Вставай, уезжаем мы.

– Что? Как? – переполошилась Ульрика, вскакивая на кровати. – Отец наш, заступись, сердце мое, отчего мы уезжаем?

– Жив пес хромоногий, и в силе он опять. – Очень неприятно было говорить это благочестивой Анхен, но пришлось, ведь и вправду силен муж, да так, что не одолеть его ей. А вот о том, что девчонка заносчивая была тут и не покорилась, Анхен никогда бы не созналась. Ей о том говорить стыдно, и она продолжила: – Вставай, дорогая, дел много.

– Сейчас едем? – все сидела на кровати Ульрика.

– Сейчас! – взвизгнула Анхен. Не было сил этой дуре все объяснять. – Вставай! Ночью едем, сейчас, утром поздно будет.

– Отец наш, а кто едет, что брать? – Наконец Ульрика спрыгнула с кровати, одеваться стала. Путалась в подолах, торопилась. – Постель брать? Кого вперед будить будем?

Анхен схватила ее за лицо и зашептала горячо, чтобы поняла глупая:

– Ни постели не повезем, ни посуду, только ценное. И оружие. И будить никого не станем, только Михеля, беги к нему и вели мерина в возок впрячь, нет, пусть двух впрягает, и в тот воз, на котором парусина надета. В нем поедем. И больше никому! Слышишь?

Напуганная Ульрика кивала, поправляя платье; хотела она спрашивать, много у нее вопросов было, но понимала, что не время их задавать.

Они разошлись, Ульрика побежала к привратнику. Тот, как увидал ее, так перепугался, морда-то еще не заросла от когтей благочестивой, но женщина его успокоила, сказала:

– Беги, двух лучших меринов впряги в большой воз – тот, что крыт парусиной, и поспешай, а то Анхен гневаться станет.

Мужик побежал, не хотел он снова видеть гнев благочестивой. А Ульрика поспешила на шум, на шаги, что по дому шелестели. За сестрой своей названой.

Нашла ее в покоях матушки Кримхильды. Сиделка спала с открытыми глазами – видно, Анхен тронула ее, сама же Анхен из-под кровати старухи тянула тяжеленный мешок. А вот матушка не спала, с интересом на них смотрела.

– Доброй ночи, матушка, – присела Ульрика.

– Помогай, – сказала Анхен, и Ульрика потянула мешок с ней вместе.

То было золото, целый мешок золота, а еще из-под кровати Анхен вытащила мешочек из бархата, раскрыла его, убедилась, что шар чистого хрусталя на месте, и сказала:

– Давай, берись, не подниму одна.

Женщины вцепились в края мешка, но оторвать его от пола не смогли, вырвался он из рук.

– Волоком потащим, – решила Анхен.

А Ульрика прежде, чем взять край мешка снова, спросила:

– А как мы матушку возьмем? Вдвоем не осилим, надобно еще кого звать.

Благочестивая Анхен лишь глянула на старуху:

– А к чему тебе она, пусть тут лежит.

– Что? – удивилась Ульрика. – Мы ее не берем?

– Хватай мешок, дура, – заорала Анхен. – Ну, потащили.

Они поволокли мешок к выходу. Уже на пороге Ульрика глянула на старуху и удивилась: та из-под чистого накрахмаленного чепца смотрела им вслед и улыбалась, глаза безумные, злые и улыбка зла. Словно радовалась, глядя на их суету. И еще злорадствовала. Был бы голос у нее, так смеялась бы вслед и проклятия кричала. Той улыбки, или, вернее, оскала злорадства, Ульрика не забыла до конца своих дней. А пока тянули они тяжеленный мешок с золотом по тихому коридору приюта для скорбных жен.

Закинуть его без участия привратника они бы не смогли, он же помогал им сесть на место возницы – хоть и удивлен был, но вопросов не задавал. Не знал он, что госпожа Анхен может таким возом управлять. А она, видно, могла. Села уверенно на козлы, вожжи взяла, кнутом поиграла умеючи. Но прежде, чем уехали они и он за ними ворота запер, Ульрика сбегала в покои свои и принесла страшный, черный от застарелой крови нож.

И когда она с оружием влезла в воз, то склонилась к сестре и зашептала ей на ухо:

– А сундук с серебром, что в подвале стоит, когда заберем?

– Никогда, неподъемный он, тут оставим. И втроем его не унесем, и даже вшестером. А по частям брать – так весь дом перебудим и время потеряем, нам до рассвета из города выехать надо, а перед тем еще дело сделать, – отвечала Анхен.

А меж тем привратник ворота распахнул, тогда они и уехали. Даже слова на прощание ему не кинули, спасибо не сказали. А он и рад был, закрыл за ними и пошел к себе, согнувшись от боли в пояснице, вспоминал мешок с деньгами и молился, чтобы эти бабы страшные не вернулись никогда.

– И куда мы теперь? – спросила Ульрика.

– Поместье я купила в прошлый год, – отвечала ей сестра, уверенно управляя возом, а для служанки это было новостью, – да вот только о том знает один человек, а знать об этом не должен никто.

– И кто это?

– Нотариус Петерс.

– К нему едем? – начинала понимать Ульрика, зачем им был нужен нож.

– К нему, – сухо ответила Анхен.

Женщины слезли с воза рядом с богатым домом, оправили платья, подошли к воротам. Анхен стала громко и настойчиво стучать. Для того нож в руку взяла, им стучала. С другой стороны не сразу, но зашаркали ноги, и злой грубый голос спросил:

– Кто тут, чего вам, спят господа?

Анхен набрала воздуха побольше и громко, очень четко выговаривая слова, сказала, делая паузы между ними:

– Отвори. Мне. Дверь.

Ульрика так не умела, и потому с восхищением смотрела на подругу.

– Дверь? – переспросили из-за ворот с удивлением будто.

– Немедля! – почти крикнула Анхен.

Тут же загремели засовы и со скрипом отворилась одна створка. Анхен мигом протиснулась в щель и сразу двумя пальцами ткнула сторожа в лоб, приказав ему:

– Стой тут, не шевелись. Жди, пока вернемся.

И огромный мужик, что был ростом на голову выше ее, покорно замер. А Ульрика прикрыла ворота, и пошли они в дом, и хоть темно было, шли уверенно. На второй этаж поднялись, миновав комнату с прислугой, сразу в спальню хозяев.

Там лишь одна маленькая лампа горела на комоде, а в огромной кровати спали муж, жена, а промеж них двое детей. Анхен подошла, заглянула мужу в лицо.

– Он это, Ульрика, тронь его, чтобы не шумел, – сказала она, готовя нож, проверяя пальцем, острый ли. Острый.

Ульрика тем временем подошла к мужу и ткнула пальцами его в лоб. Он охнул во сне и дернулся, и тут же Анхен повернула его голову лицом от детей, уперлась левой рукой ему в висок и начала деловито резать нотариусу горло. А мужик, хоть и тронут был, хоть и в беспамятстве, глаза стал таращить в ужасе. Может, силился проснуться, очнуться от сна кошмарного, стонать пытался, хрипеть, стал руки слабые поднимать, отстраняться, сучить ногами, мешать делу.

– Руки ему держи, – велела Анхен, и Ульрика стала руки его ловить, наваливаться на него и… смеяться. Приговаривала:

– Ишь, и ловкий же какой. Неуемный.

– Не смеши меня, дуреха, – одергивала Анхен, разрезая горло нотариусу.

Кровь заливала уже не только подушку, но и ее платье. Рукава так все в крови черной были. Брызги горячие и на Ульрику летели, и на перины, и даже на детей, что лежали рядом.

Один из детей, мальчик лет шести, очнулся, открыл глаза и стал с ужасом смотреть на то, как какие-то женщины делают страшное с его отцом, зашептал что-то матери, Ульрика увидела это и сказала ему с усмешкой и ласково:

– Молча лежи, коли не спишь, не смей рта раскрыть. А то и за тебя примемся.

Мальчик окостенел от ужаса. Отец его уже лежал мертв, свисая головой с кровати, горло располосовано, от уха до уха – дыра черная. А кругом кровь, как на бойне. Все ею залито. Анхен уже закончила дело, нож на перину бросила. Стояла и с рук кровь стряхивала, на мальчишку смотрела. И Ульрика отпустила руки нотариуса, тоже вся перепачкалась.

– Помыться бы, – сказала она.

– Из города выедем и помоемся, – отвечала Анхен, – пошли.

Ульрика с перины нож вязла, обошла кровать и вложила его в руку спящей женщины смеха ради. Та проснулась, испугалась, рот открыла кричать, но Ульрика в лоб ее пальцами ткнула и сказала строго:

– До утра спи и ножа из рук не выпускай.

И подруги пошли на выход веселые. А мальчишка даже смотреть им вслед не посмел. У ворот мужик огромный стоял, как оставили его. Анхен остановилась рядом с ним и, все еще вытирая руки о передник, сказала строго:

– За нами запри и спи до утра, а про нас забудь.

И пошла на улицу, даже лба его не касалась. Это умение опять восхитило Ульрику.

Сестры сели в возок и поехали на северный выезд. Мимо загулявших пьяниц, горланивших песни, и визжащих у кабаков девок, рвущих друг другу космы за неподеленного богатого мужичка, мимо тусклых огней в маленьких окнах.

Ульрика все боялась спросить, хоть вопросов у нее была куча, сидела молча. Анхен уверенно управляла лошадьми – хоть и темно было, знала, куда править. Вскоре перед ними встала городская стража, застава на выезде стояла. Молодой стражник оторвался от костра и звонко крикнул:

– До утра не велено из города выпускать. Спать езжайте.

– Убери рогатки, дурень, – сказала спокойно Анхен.

И негромко вроде сказала, а стражники все услышали, от костра вставали, по голосу, видно, признали, спешили колья и рогатки с дороги убрать. И еще кланялись вслед уезжающему в темноту возку.

Ехали они не спеша, и Анхен руку свою временами клала на спину Ульрике, и волосы гладила ей пальцами, липкими от засохшей крови. И от этого Ульрика готова была ехать хоть куда, лишь бы с ней. С любимой.

А как светать стало, Анхен на пустынной дороге коней остановила.

Спрыгнула с козел, пошла вниз, в туман, что от реки полз.

Надобно ей было по малой нужде. Села, а вокруг так тихо, только кони ногами перебирают да уздой звякают.

И когда дело свое почти закончила, камень увидала. Круглый, ровный и тяжелый. И позвала Ульрику:

– Родная, иди сюда, облегчись тоже. Светает уже, побыстрее поедем, останавливаться не будем.

Ульрику звать дважды не надо. Спрыгнула с воза, прибежала довольная, села, подобрав юбки, и что-то спросить собиралась. Да не успела, встала Анхен над ней и ударила по голове камнем тяжелым. Сильно ударила, на чепце служанки сразу пятно красное растеклось. Ульрика на колено припала, за голову схватилась, глаза на подругу подняла и спросила удивленно:

– Так за что же, Анхен?

– Не Анхен я боле, и о том, что была ей, знать не должно никому, – спокойно отвечала красавица.

– Я бы и не сказала никому. – Ульрика трогала пятно на чепце.

– Так на дыбе, если попы спросят, разве умолчишь?

И ударила с размаху сестру и подругу свою еще раз тяжким камнем. Та повалилась на землю, только рукой еще упиралась, чтобы совсем не упасть, а второй рукой надумала голову прикрыть и говорила при этом:

– Зря ты так, сердце мое, никто тебя любить не будет, как я.

Но Анхен отвела ее руку и стала бить ее камнем, приговаривая:

– Не первая ты, кто мне говорит это. Уж прости, родная. Дальше я сама.

Когда Ульрика уже лежала не шевелясь, красавица встала во весь рост, кинула в траву камень, плечи расправила свободно. Осмотрелась, сняла с себя передник – за ночь он много крови впитал – и кинула его в репейник. Спустилась к реке, у воды села, смыла кровь с рук и лица, с волос и пошла к возу. Не спешила, поглядывала, как солнце поднимается. Мимо Ульрики прошла, даже и не глянула на нее. Села, взмахнула кнутом и поехала к новой своей жизни. Не впервой уже.

И не боялась никого, хоть была одна на пустынной утренней дороге. Все, кого можно было опасаться, там, за спиной, остались, в прошлой жизни.

Глава 30

Не только Брюнхвальд пришел к Волкову и привел солдат, приехал к нему и барон фон Виттернауф. Только приехал он утром, а не ночью, как ротмистр, но сразу отыскал кавалера, почти одновременно с Карлом.

Они уселись за стол втроем, слуги из гостиницы были скоры и ловки, и Вацлав шмелем кружил тут же, старался угодить важным господам. Он и все остальные видели во дворе карету с гербом Его Высочества, на которой приехал барон, и отряд опытных солдат, что до вечера расположились во дворе гостиницы.

Карл и барон разглядывали Волкова с удивлением. Не таким они видели его еще совсем недавно. Кавалер был худ неимоверно, в ворот дорогого колета получилось бы две таких, как у него, шеи просунуть. Выстрижены волосы за правым ухом, и шрам от макушки до шеи, еще нитки не выдернули. Рука правая зашита. Только глаза все те же смотрят исподлобья, взгляд неуступчивый.

– Болели? – спросил Карл у Волкова. – Отчего худы так? Не понос ли?

– Не понос, хворь неведомая, – отвечал кавалер. И соврал потом: – Ничего, монах мой при мне был. – Он тут же полез в кошель, вытащил оттуда великолепный перстень, бросил его на стол набережно. – А этим меня отравить хотели.

Карл взял перстень, посмотрел драгоценность и передал ее барону, который с видом знатока осмотрел камень и оценил его:

– Что ж, они вас всерьез принимали, не скупились. Тридцать гульденов.

Волков знал наверняка, что перстень стоит дороже, но спорить не стал:

– Сначала купчишку с золотом прислали с извинениями. Я взял золото, извинения принял, так они мне целую делегацию отправили с этим перстнем.

– А как вы узнали, что он отравлен? – спросил Карл.

– Купец, что перстень держал, в перчатках был, вот я и попросил его снять их и перстенек примерить, а тот ни в какую, хоть убивай. А как прижали его, так и рассказал все.

– И кто же этот отравитель? – Фон Виттернауф смотрел в самую суть, не зря послом герцога служил.

– Бургомистр, – коротко ответил Волков, наблюдая за реакцией барона.

Тот ничего не сказал, покосился на Брюнхвальда и стал барабанить пальцами по столу. Слуги ставили тарелки, принесли первый пирог, графин с вином, а барон все стучал и стучал пальцами по столу и поправлял кружева на вороте, поглядывая то на кавалера, то на ротмистра.

А они молчали, ждали его слов. Волков не выдержал, заговорил:

– То, что мы ищем, было у одной бабенки, у ведьмы. Она опаивала купцов и грабила их. Если находила бумаги, то и убивала.

– Так возьмите ее, – оживился барон.

– Ее повесили на берегу реки.

– Кто?

– Думаю, тот, кто не хочет, чтобы мы тут все ворошили, а это бургомистр, начальник стражи, старуха содержательница приюта для беглых баб, ее помощница и еще пара ведьм, что заправляют бандами.

– Ведьмы, ведьмы, у вас кругом ведьмы, – вдруг раздраженно заговорил фон Виттернауф. – По сути, вы так ничего и не сделали.

– Сделал, – спокойно отвечал кавалер, – вашего Якоба Ферье опоила ведьма и разбойница Вильма и убила его, а то, что мы ищем, показывала другой ведьме, богатой и уважаемой Рябой Рутт.

– Так возьмите эту Рутт, – говорил барон все еще раздраженно. – И спросите у нее.

– У нее охрана, и куда мне ее взять, к себе в покои? Всех, кого я брал и держал в тюрьме, ваш бургомистр выпустил. Он сует палки в колеса. – Волков обвел стол с прекрасными кушаньями. – Мы сидим здесь и не знаем, а где-то тут может быть яд. Я не мог есть в одном месте, каждый день был в разных трактирах, но они все равно меня достали, не ядом, так хворью.

При этих словах ротмистр с бароном стали оглядывать кушанья.

– Да не волнуйтесь вы, всех нас они отравить не посмеют. Тем более с вами, барон, – продолжал Волков. – Но пока мы не возьмем бургомистра, дела не сделаем.

– Я не могу санкционировать его арест, – упрямо сказал фон Виттернауф.

– В таком случае я считаю свое дело свершенным, – произнес кавалер. – А вас, барон, прошу оплатить пятидневный марш людей ротмистра из Ланна в Хоккенхайм и обратно.

– Вы не понимаете! – заговорил барон. – Бургомистр – близкий друг обер-прокурора. У них общие дела, много общих дел. Он зарабатывает обер-прокурору деньги, понимаете? Обер-прокурор просто закроет дело, если в нем будет фигурировать его дружок.

– Не закроет, – спокойно отвечал кавалер. – Не закроет, если дело будет вести Святой трибунал.

– Что? – Барон вскочил так резво, что тяжелый стул отъехал. – Никаких попов, вы слышите, – он стал размахивать руками, – никаких попов!

– Сядьте, барон, сядьте, – все так же спокойно продолжал Волков, – я уже отписал святым отцам. Не знаю, какое они примут решение, но они уже получили письмо, я жду ответа.

– Какого дьявола вы творите? – кричал барон.

– Я рыцарь божий, я дьявола не творю, я его ищу. Сядьте вы наконец. Эй, человек, – он окликнул слугу, что принес жаркое, – придвинь барону стул.

Расторопный слуга тут же выполнил его просьбу, барон сел. А Волков продолжал:

– Сдается мне, что вещица, которую мы ищем, может стоить вам головы. Или должности, по крайней мере. Или опалы. Попы приедут или нет, но вещицу вам нужно сыскать, а мне нужно сжечь это осиное гнездо. У нас общие цели, барон. Так что к черту вашего обер-прокурора.

– К черту? Я бы рад слать его к черту, да вот только он родственник герцога, близкий родственник. Он его дядя. И вещица, как вы изволили выразиться, грозит не мне опалой, а всему герцогству большой войной. А у герцога нет денег, совсем нет, только долги. Мы двенадцать лет воевали, нам уже достаточно.

Ротмистр Карл Брюнхвальд сидел с кислой миной, игрался то вилкой, то красивым стаканом. Он и рад бы всего этого не слышать и быть вообще не тут, но был тут и все слышал, от того старый вояка вздыхал тяжело.

– Ну так давайте начнем дело, раз война вам не по карману, и попробуем сыскать эту важную вещь. Но поймите, пока те люди, что я вам перечислил, на свободе, найти ее будет непросто, – говорил кавалер. – Решайтесь, барон.

Барон был мрачен, видно, совсем не хотелось ему ссориться с дядей герцога.

– Обещайте, что попы, когда начнут инквизицию, ничего не узнают о нашем деле, – произнес он, глядя на Волкова.

– Приложу все силы, – отвечал тот.

– Хорошо, – нехотя произнес фон Виттернауф, – берите всех, кого считаете нужным.

– Вот и прекрасно, начнем сегодня же, – оживился кавалер. – Ротмистр, ваши люди готовы?

– Все готовы, кавалер, – заверил Брюнхвальд.

– Давайте уже есть, – барон как-то сник даже, будто готовился к несладкой участи, – с вечера ничего не ел.

– Давайте, кухня здесь прекрасная, – изображал из себя радушного хозяина Волков. – И вино как на юге.

Он не скрывал радости, очень уж хотел кавалер разворошить этот гнилой и жирный город.

Сыча за стол не позвали, он стоял рядом, но вина ему налили. Держа стакан в руке и осознавая всю важность момента, Фриц Ламме говорил, и делал это обдуманно и толково:

– Бургомистра брать днем нельзя, сразу шум по городу пойдет, идти за ним надо под утро. И тихо. Сразу вести в холодный дом. И тут же брать командира городской стражи. Стражникам и сержантам сказать, что теперь они подчиняются нам, а тех, кто не согласится, сразу в подвалы. Хорошо бы, – он покосился на барона, – если бы кто-то важный с утра в магистрат поехал и там объяснил депутатам и главам гильдий, что в городе происходит.

– Наверное, надо объявить, что это начался розыск по делам Святого трибунала, – добавил Волков, – так желающих бузить поменьше будет.

Барон знал, что это все ему говорится, но не отреагировал никак, ел пирог с голубями лениво, смотрел на Сыча. А тот продолжал:

– Потом Рутт брать, она в нашем деле главная теперь после смерти Вильмы. После старуху из приюта и ее подручную Анхен.

– Откуда вы взяли этого головореза? – спросил барон у кавалера.

– Прибился как-то, – отвечал тот. – Подлец и шельма, но полезен как никто другой.

Сыч, довольный такой лестной характеристикой, продолжал:

– А на дорогах, на выездах, их у нас тут три, нужно будет заставы нашими людьми укрепить с сержантами. Местная стража куплена-перекуплена, никого ловить не станут, только мзду с воров да ведьм будут брать и выпускать их. И главное – Рябую Рутт не упустить. На каждой заставе пару конных выставить, веревки хорошие достать – людишек вязать. Телеги и место в холодном доме подготовить – думаю, народа брать придется много.

Барон морщился от слов Сыча, как будто тот ему зубы рвал. Но он понимал, что все, о чем говорит этот крепкий мужик, – все по делу, все верно.

– Ладно, – барон махнул рукой. – Герцог с меня голову снимет, да делать нечего, делайте, как ваш головорез говорит. Встряхните этот город. – Он встал и погрозил Волкову пальцем: – Но найдите мне то, что нужно.

И, не прощаясь, пошел в свои покои, которые снял тут же.

– Слышали? – спросил кавалер. – Карл, покупайте лошадей и телеги, веревки купите, распределите сержантов по выездам, но никуда их до ночи не ставьте. Вы станете на выездах, мне дадите десять человек, бургомистра и лейтенанта, в стражу буду сам брать.

– Да, кавалер, – кивнул Брюнхвальд.

– А ты, Фриц Ламме, – он редко называл Сыча по имени, – не упусти мне Рутт. Не знаю, как ты ее выслеживать будешь, но доставь ее.

– Возьму коня, экселенц, и буду с ней рядом все время.

Волков рукой отломил большой кусок жаркого и протянул его Сычу:

– Иди поешь как следует.

Сыч любил хорошую еду, он был благодарен.

Глава 31

Переполох в доме начался задолго до рассвета. Множество слуг, жена с заспанными детьми, рыдающие домочадцы и приживалы создавали хаос. Выли, суетились, зажигали все огни. Солдаты Брюнхвальда, никогда не бывавшие в таких богатых и огромных домах, дивились всему, что видели. И коврам, и посуде серебряной, и свечам, что без счету жгут слуги.

А еще слуги таскали вещи так, словно господин переезжает куда-то.

– А дозволено ли мне будет взять посуду? – со взглядом бараньего смирения перед злой судьбой говорил господин фон Гевен, всесильный бургомистр города Хоккенхайм.

– Позже, говорю же вам, позже вам привезут, – Волков пытался быть суровым, но в покоях рыдала жена бургомистра, а его дети с ужасом смотрели на кавалера, и он говорил даже сострадательно, – берите теплую одежду и немного еды.

– А перину, – всхлипывала жена, – перину можно, там же не на чем спать ему будет. Господин рыцарь, дозвольте ему взять перину, там если и есть, то наверняка с клопами, пусть он возьмет свою.

– Да, да, хорошо, – нехотя согласился кавалер, – дозволено ему взять свою перину.

Слуги, сразу трое, кинулись за ней.

– Господин бургомистр, одевайтесь вы уже, – заговорил Волков, как только слуги скрылись.

Фон Гевен, все еще в ночной рубахе и колпаке, закричал:

– Езеф, платье неси и вели карету мне запрягать, не пешком же мне в тюрьму идти.

На памяти Волкова это был первый случай, когда кто-то едет в холодный дом в карете.

– Вы не забыли? – произнес кавалер.

– Про что? – спросил бургомистр.

– Я велел нести сюда вашу казну, я ее тоже арестовываю.

– Ах да, – вспомнил господин фон Гевен, – нести ничего не нужно. У меня все здесь.

Он поманил кавалера рукой, тот пошел за ним и у кровати увидал сундук, небольшой и крепкий. Достав из-под рубахи ключ, бургомистр передал его Волкову.

Тот присел, кряхтя и морщась от боли в ноге, отпер сундук и обомлел. Внутри до верха серебра, но между белыми монетами то и дело желтело золото. Деньги просто сваливали в кучу, даже не сортировали.

– И сколько здесь чего? – спросил Волков.

Бургомистр всхлипнул, отвел взгляд в сторону:

– Не знаю. Откуда мне знать…

– Так нужно все посчитать и составить опись.

– Так то не к спеху, я думаю, – говорил бургомистр тоскливым голосом.

– Ну, все равно это нужно будет сделать. Не сейчас, так позже.

– Делайте все, что нужно, но прошу вас, оставьте моей бедной жене и моим несчастным детям хоть сотню талеров на пропитание.

Волков удивленно поглядел на этого малахольного и понял, что деньги в этом доме давно не считали. Он зачерпнул пригоршню монет и высыпал ее на перину – жене и детям, и, чуть подумав, зачерпнул еще одну. Затем закрыл сундук, ключ спрятал к себе в кошель и позвал солдат:

– Несите вниз, пусть те, что на дверях стоят, караулят. Глаз чтобы не отрывали.

Два крепких солдата едва оторвали сундук от пола, потащили. А бургомистр, все еще не одетый, всхлипывая, просил:

– Добрый, добрый господин кавалер, дозволено ли мне будет написать всего одно письмо?

– Пока не оденетесь, не дозволяю.

– Езеф, – истерично взвизгнула жена бургомистра, – платье господина немедленно и письменный прибор.

* * *

… Старый комендант городского арсенала и тюрьмы Альбрехт был на месте, хотя солнце едва только стало подниматься. Он увидел бургомистра, которого вели солдаты, и не был удивлен.

– Хех, – сказал он, задорно дергая себя за седую бороду, – долетался, голубок.

– Не вздумайте его выпустить, – сказал кавалер, отводя коменданта в сторону.

– И чьим же именем его мне держать?

– Моим, – произнес Волков.

– А кто же вас уполномочил? – не отставал комендант.

– Герцог Карл фон Ребенрее.

– Герцог Карл? Ага, ага, – раздумывал старый вояка, все еще теребя бороду. – А бумага у вас есть какая-нибудь от нашего принца Карла?

– Рыцарского слова вам будет недостаточно?

– Отчего же, достаточно, конечно, достаточно, – радостно соглашался комендант. – Но только сегодня, а на завтра вы уж соорудите какую-нибудь бумагу из нашего магистрата. Иначе никак.

– Я что-нибудь придумаю, – обещал кавалер. – А пока приготовьте еще одну камеру, я приведу вам вашего лейтенанта.

– Лейтенанта? – спросил комендант. – Вайгеля?

– Да, его тоже арестуем.

– Нет, это вряд ли, его вам не арестовать, – задорно говорил комендант.

– Думаете… Полагаете, он хорош в бою и мы не возьмем его? – насторожился кавалер. – Думаете, его люди поддержат его?

– Нет, про то, каков он в бою, я не знаю. Но вот что он умнее некоторых, – комендант Альбрехт кивнул на стоящего в коридоре бургомистра, – это точно.

– Говорите уже вы, – болтливый старик начинал злить Волкова.

– Так сбежал уже лейтенант.

– Как сбежал? – опешил кавалер.

– А так и сбежал, домишко и прочее свое имущество заложил купчишкам-дуракам, сел на лодку – и фьють… Уплыл вместе с семьей.

– Уплыл? – только и оставалось спрашивать кавалеру.

– Неделю как, а может, и того раньше.

– Значит, теперь вы будете лейтенантом городской стражи, – пришел в себя Волков.

– Я? – настало время удивляться старому коменданту.

– Вы.

Старик заулыбался:

– Уж и не думал, что доживу. Жена у меня…

– Потом про жену расскажете, – прервал его Волков, – сейчас немедленно разошлите стражников, пусть соберут городской совет, и чтобы были в ратуше раньше, чем колокола на утреню ударят. Я жду там. А пока посадите этого, – он кивнул на бургомистра, – вместе с ним только одного слугу, не больше. И глаз с него не спускайте.

– Это я с радостью, – обещал комендант Альбрехт.

* * *

Еще не рассвело до конца, петухи орали по дворам, и хозяйки только шли в хлева на утреннюю дойку, а по главной дороге, что вела из города на север, с шумом и лихостью неслась роскошная карета. Лихой кучер впереди, на запятках двое молодцов мечутся из стороны в сторону от кочек и ухабов. А перед каретой на роскошном коне в великолепной сбруе летел адского вида форейтор. Плащ развевался за ним, шляпа с перьями, сам чернобород и одноглаз.

Стражники вскакивали, видно, знали форейтора и карету, хотели уже рогатки с дороги убирать, да тут из караулки вышел хмурый с утра ротмистр Брюнхвальд, а за ним четверо его солдат. Брюнхвальд жестом остановил стражников, те и замерли, колья с дороги не убирая.

А форейтор то ли сослепу, то ли от спеси глупой к рогаткам полетел и заорал:

– А ну прочь, псы, прочь с дороги.

Еще и меч из ножен потянул и поехал на стражников. Те врассыпную, а вот люди ротмистра бегать не привыкли, сразу за алебарды взялись. От глупости чернобородый форейтор на одного из них меч занес, да тут же получил от другого удар алебардой в бедро. А тот, на кого он замахнулся, ему правый бок проткнул. Форейтор пытался обороняться, ударил стражника по шлему и тем решил свою участь – солдаты дружно начали рубить дурака алебардами.

– Тихо, вы, демоны, – кричал перепуганный ротмистр, – коня, коня не раньте.

Конь был цел; один из солдат поймал его под уздцы, а вот форейтор упал наземь, заливаясь кровью, и тут же умер.

Карета остановилась, стала заворачивать назад, раскорячилась поперек дороги. Пока Брюнхвальд садился на своего коня, два молодца с запяток спрыгнули и кинулись бежать в проулок рядом. Кучер не бежал, и солдаты стянули его, поволокли к своему офицеру. В карете никого не оказалось.

– Чья карета? – спросил его Брюнхвальд.

– Госпожи Рутт, – отвечал кучер.

– А где она сама?

– Не могу знать, – мрачно буркнул кучер.

– Шкуру спущу, – обещал ротмистр.

– Да не знаю я, велено мне было ехать на север, а она с телегами еще куда-то подалась, сундуки повезла.

– Куда она их повезла? – Брюнхвальд тронул коня, и тот едва не наехал на кучера.

И тут на дороге появился верховой, он еще издали стал махать рукой и орать что-то.

– Кто это там? – не мог разобрать ротмистр.

– Так это человек кавалера, – сказал один из солдат, смахивая лопухом кровь с алебарды.

Теперь Брюнхвальд и сам признал Сыча. Тот подлетел и, не слезая с лошади, орал:

– Ротмистр, скорее, уйдет чертова ведьма.

– Где она? – кричал Брюнхвальд.

– На большой пирс сундуки повезла, уплыть думает.

Сыч, ротмистр, солдаты конные и пятеро в карете спешно поехали на пирс, но малость опоздали.

– Вон она, – орал Сыч, указывая на богатую женщину в пышном платье синего атласа, что стояла на палубе корабля и смотрела, как на набережную въезжает ее карета. – Ушла, ушла, ведьмища, Господи, кавалер с меня голову снимет.

– Хватит орать, – сказал ему Брюнхвальд, слезая с коня, и пошел, разминая ноги, к четырехвесельному баркасу с мужиком, что перебирал тут же сети.

Не спрашивая у того разрешения, полез в лодку и сказал мужику:

– Эй ты, догонишь ту баржу, получишь талер.

– А гребцы у вас есть? – спросил мужик, кидая сети на землю. – А то я один.

– Поехали, – крикнул Брюнхвальд, и солдаты полезли в баркас.

Один остался с лошадьми и каретой. Сыч подобрал со дна баркаса длинный, крепкий багор, побежал на нос лодки, стал орать уходящей барже и грозить кулаком:

– Эй вы, стойте, парус не ставь, говорю, догоню – замордую.

Но мужики на барже поднимали парус, хоть и косились на него.

– Замордую, – свирепел Сыч.

– Эй вы, стойте, – к нему подошел и Брюнхвальд, – стойте, а то хуже будет.

Но баржа, подняв небольшой парус, все быстрее на попутном ветре уходила по течению.

– Давай, ребята, навались, – командовал хозяин лодки и понимал, что гребцы из солдат так себе, – только вместе. И раз, и раз…

И баркас ускорился, но шел вовсе не за баржей, а поперек реки.

– Эй ты, – орал на мужика Сыч, – ты куда плывешь? Нам за ними.

– Не волнуйтесь, господин, – отвечал тот, – не уйдут, сейчас на быстрину выйдем и вмиг догоним, и парус им не поможет.

Брюнхвальд только погрозил ему пальцем, смотри, мол.

Вскоре баркас и вправду попал в быструю речную струю, солдаты приноровились к веслам, и они полетели. Кормчий на барже тоже повернул к быстрине, да куда там, пока она развернется. Баркас быстро догонял баржу и был все ближе и ближе, идя к ней наперерез из середины реки.

И видя это, две молодые бабы в хорошей одежде стали отпирать сундуки и кидать в воду что-то сверкающее на утреннем солнце.

– Чего они там? – щурился Брюнхвальд, стоя на носу баркаса сразу за Сычом.

– Деньги, – тот повернул к ротмистру изумленное лицо, – деньги в реку кидают.

– Деньги, – удивился ротмистр не меньше, чем Фриц Ламме, и, повернувшись к солдатам, крикнул: – Навались, ребята, навались!

А молодухи только и нагибались к сундукам, летели в реку и меховые шубы, и подсвечники из серебра, и посуда дорогая.

А вот Рутт, бабища злобная, не кидала ничего, стала на борт баржи, на самый край, носки над водой, взялась за веревку и неотрывно смотрела на приближающийся баркас. И шептала что-то сквозь зубы.

Но ни Сыча, ни Брюнхвальда не пугала, Сыч с недавних пор боялся господина своего больше, чем всех ведьм, вместе взятых, а ротмистр давно уже вообще слово «страх» позабыл.

Десять метров до баржи, восемь, пять, и вот Фриц Ламме уже багром за борт ее цепляет, тянет к себе и первый на борт лезет. Бабенки последние вещи кинуть не успели, бьет их Сыч на ходу, а сам к ведьме спешит, схватить ее. Чуть не дотянулся, рука уже почти юбок коснулась, да та крикнула яростно:

– Будьте вы прокляты, – и плашмя рухнула в воду.

– Ах ты ж, вот крыса, – орал Сыч раздосадованно и прыгнул бы, да плавать не умел. Смотрел, свесившись с борта.

Так бы и потонула Рябая Рутт, да слишком много на ней материй было. Платье атласное, да рубаха под ним, да юбки нижние. Вынырнула она как пробка из воды и плыла рядом с баржей, руками слегка перебирая, ждала, когда тряпье воды наберет. А Сыч с Брюнхвальдом с борта на нее смотрели, пока их мужик с баркаса не подвинул. Тот пришел и багром за юбку ведьму подтянул, сказал:

– А ну, подсобите, а то она в борт упирается.

На помощь ему пришли солдаты, цепляли бабу багром. Та орала благим матом, шипела, вырваться пыталась, да мужик-лодочник юбку крепко намотал и тянул наверх, пока солдаты не схватили ее за ногу и волосы и за одежду не втащили ее на палубу.

Уж как радовался Сыч, так и не передать, стал над Рябой Рутт и начал бить ее по мордасам кулаком, так мужиков не всех бьют. И бьет, и бьет, и приговаривает:

– Под монастырь подвести меня думала, а не вышло. Уже отдам тебя экселенцу, уж он тебя не помилует. Шибко ты нужна ему.

Ведьма молчала, терпела, сдалась, сидела на палубе в лужах воды, растрепанная и мокрая, и ничего не говорила. Сыч повалил ее на доски избитым лицом вниз, достал с пояса свою веревку, с которой не расставался, и стал ей руки крутить. Сам улыбался, счастлив был. Бабенки, что с ведьмой плыли, сидели у борта – выли от ужаса.

А солдаты Брюнхвальда собирали те деньги с палубы, что не долетали до борта. И блюдо серебряное нашли, и хороший отрез бархата. Все несли своему ротмистру, а баржа уже плыла к берегу.

Глава 32

Плитка на полу в ратуше была великолепной, сразу видно, делали большие мастера, а заказчики не скупились. Удивительные узоры, гладкость стекла – как по такой ходить грязными сапогами? А на стенах гобелены тончайшей работы и неимоверной цены с мельчайшими деталями, на них сражения и охота. И мебель полированная, везде резьба, даже большие стулья кажутся невесомыми, настолько они ажурны. И зала огромна, и окна. Да, богат город Хоккенхайм.

За столами, на стульях, сидят двадцать членов городского совета.

За ними стояли городские нобили, человек сто. Все поголовно в мехах, в золотых цепях, кружева из-под колетов по горлу торчат по последней моде, дорогие перья на беретах. Лица сумрачны, ничего хорошего не обещают.

И перед ними стоит рыцарь божий, хранитель веры, Иероним Фолькоф по прозвищу Инквизитор. Не один он, на шаг позади барон фон Виттернауф. И барон чувствует себя перед недобрыми нобилями плохо, а вот кавалер ничуть не робеет и говорит громко и твердо:

– Этой ночью я арестовал бургомистра города Хоккенхайма.

Ни слова, ни шепота, ни жеста или шелеста – нобили молчат, они и так про это знают.

– Хотел арестовать лейтенанта городской стражи, но он сбежал.

– Кто дал право вам, рыцарю из Ланна, арестовывать нашего бургомистра, чьим именем вы это творите? – холодно спросил голова городского совета, почтенный муж с седой бородой.

Сам говорить Волков не стал, глянул через плечо на барона, и тот сделал шаг вперед.

– Именем принца Карла, Карла Оттона Четвертого, герцога и курфюрста земли Ребенрее, – не очень уверенно отвечал барон.

– Мы выясним, так ли это, – с угрозой в голосе пообещал советник.

– Гнать их отсюда, – крикнул кто-то, – пусть обер-прокурор ведет дела, а не всякие бродяги из Ланна.

– Убирайтесь к себе в Ланн! Слышите, рыцарь!

– Все должно быть по закону!

Поднялся галдеж.

– Тихо, господа, тихо, – урезонивал кто-то земляков.

Барон коснулся рукава кавалера, опасливо похлопал его. А Волков только голову упрямо вперед наклонил и заорал:

– Обер-прокурор сие дело не решит, ваш бургомистр знался с ведьмами, и расследование будет вести Святой трибунал инквизиции. Я писал уже архиепископу Ланна, просил слать сюда святых отцов. И они выловят у вас здесь всех ведьм и тех, кто служил им и сатане.

– Не бывать тут попам из Ланна, – крикнул один из нобилей, и кавалер узнал его.

То был кузнец Тиссен. Волков поднял палец и, указывая на него, крикнул:

– Так и ты тут, ты меч у меня украл, вор.

– Собака, – орал кузнец, – не воровал я, я купил его! Зарезать его, пса ланнского!

– И барона тогда режьте, – крикнул Волков, вытаскивая меч. – Мятеж так мятеж. Только знайте, убьете вы рыцаря божьего и посланника герцога Ребенрее, архиепископ может вас и еретиками объявить, а как это случится, и двух недель не пройдет, как увидите вы на дороге ландскнехтов императора. Господин наш еретиков не жалует, особенно таких, как вы, богатых.

– И неизвестно, кого вы увидите раньше, – вдруг заговорил барон, – ландскнехтов императора или рыцарей герцога. Вам будет непросто, стен-то у вас нет!

На мгновение в ратуше повисла холодная, злая тишина, и Волков сразу воспользовался этим:

– Пока нет бургомистра, кто выполняет его долг?

– По городскому уложению, коли бургомистр болен или отсутствует, – нехотя сказал глава городского совета, – должность его ведет старший советник. То есть я.

– Вот и прекрасно, берите все в свои руки, казну и все дела, бургомистра вы долго не увидите, а командиром стражи я просил быть коменданта Альбрехта. Если думаете, что есть более достойный, скажите.

Он говорил это так, как будто вопрос уже решен, и, как ни странно, никто ему не возразил. Тогда он поклонился низко нобилям и совету и, подхватив барона под руку, пошел к выходу. Никто им вслед ничего не крикнул.

– Вы сумасшедший, Господи сохрани, а если они и вправду поднимут мятеж? – выговаривал Волкову барон. – Герцог с меня голову снимет, и поделом будет.

– Бросьте, это ж бюргеры, не посмеют. Вы правильно заметили, у них даже стен нет.

– Стен нет, но, когда сюда подходили еретики, они по щелчку пальцев выставили в поле две тысячи двести людей, из них двести арбалетчиков и сто человек с аркебузами. И еще четыре кулеврины. Нет, с меня точно герцог голову снимет.

– Тогда мы можем уехать, – вдруг предложил кавалер, внезапно вспомнив, что у него в покоях стоит целый сундук серебра, – просто соберемся и уедем.

– Нет, – твердо сказал барон, – сначала бумаги. Но подумайте, может быть, вы отпустите бургомистра.

Самоуправствовать в чужом городе – верный путь обозлить всех местных нобилей, в том приятного мало, да и опасно это. Может, и стоило выпустить бургомистра, но опять ему вспомнился сундук с серебром, который тогда пришлось бы вернуть.

– Нет, – твердо отвечал кавалер, – отпустим бургомистра – не найдем бумаг.

– Что ж, будь что будет, – философски согласился барон, и они сели на лошадей.

Барон глянул на профиль кавалера. Каменный, тяжелый, рубленый. Выбриты волосы от макушки до уха, там шрам некрасивый; из руки проколотой, которой вожжи сжимает, еще нитки торчат, но взгляд исподлобья непреклонный. Хоть и худой сам, не то что раньше, но сила и упрямство читаются в лице.

«Нет, этот не отступит, – думал барон, – кажется, зря я с ним связался».

И поехали к своей гостинице, и день только начинался.

У гостиницы увидели они богатую карету с четверкой коней и отличного вороного жеребца. Волков, в отличие от барона, сразу признал ту самую карету, на которой разъезжала Рябая Рутт. И Сыч стоял тут же, руки в боки, и цвел лицом – кавалер сразу понял, что его ждут хорошие новости. Сейчас он как никогда в них нуждался.

– Экселенц, – улыбался Сыч, подходя и забирая поводья у Волкова, когда тот слезал с лошади, – вы просили – Фриц Ламме сделал.

– Ну, хвались, – говорил Волков, – поймал ведьму?

– А то как же, поймал, вон она, – он указал рукой.

У забора, при двух солдатах, прямо на земле сидели три бабы со скрученными руками, все в хороших платьях. Двух молодых кавалер не знал, а одну с трудом, но вспомнил. Была она некогда красивой, а сейчас космы свисали на лицо, вся грязная, драная, видать, не добром шла, лицо отекло, синее. Сыч постарался.

За Волковым подошли барон, Ёган и Максимилиан. Кавалер даже нагнулся, чтобы в глаза бабе заглянуть, чтобы видела она, как он улыбается.

– И кто же эти дамы? – поинтересовался барон.

– Этих двух я не знаю, – говорил Волков, не отрывая глаз от Рутт, – а вот эта знаменитая госпожа Рутт. Рябая Рутт, бывшая шлюха и отравительница, а ныне самая большая разбойница в городе, по мелочи не брала, воровала баржами: купчишку и матросов со шкипером в реку, на дно, а баржу с товаром продает, делишки у нее хорошо шли.

– Отлично шли, – продолжил Сыч, потряхивая перед Волковым тряпкой, в которой звенело серебро. – На барже уплыть хотела, а как мы ее догонять стали, так эта сволочь целый сундук серебра в реку побросала. И меха еще, и разную посуду.

Кавалер взял тряпку, взвесил на руке, раскрыл ее, достал оттуда золотой гульден и кинул его Сычу, затем с улыбкой обнял его за плечи, как друга дорогого, и говорил:

– Не будь ты так полезен, повесил бы тебя.

– Да уж, повесьте его, шельмеца, господин, – посоветовал Ёган, косясь на золотую монету, что Сыч крутил в пальцах и Ёгану под нос совал.

– Так ты сам ее поймал, баржу по реке догонял? – уточнил кавалер.

– С ротмистром, один бы не смог: ведьма хитрая, карету в дорогу послала пустую, а сама на баржу прыгнула и поплыла. Насилу догнали, – рассказывал Сыч.

– Молодцы, – похвалил кавалер, а затем тихо обратился к барону: – Бумаги воровка Вильма ей носила. Теперь мы выясним, куда эта ведьма их дела.

А Рутт смотрела на кавалера так люто, что, будь взгляд оружием, разорвало бы кавалера как ядром. Но он пуглив не был, говорил ей с улыбкой:

– Ты свои взгляды страшные прибереги для святых отцов, их пугать будешь, а мне бояться по титулу не положено.

* * *

После тяжких дней в беспамятстве он постоянно хотел есть. Сел за стол, велел нести себе яйца, жаренные с луком и ветчиной. Пять штук. Пиво, хлеб. Барон сел есть рядом. Кавалер ерзал, не терпелось ему пойти и заняться ведьмой, и барон того ждал.

Пока еду не принесли, проходил мимо распорядитель Вацлав, кланялся чуть ли не до земли, а Ёган, что при хозяине был, зашептал ему на ухо:

– Сволочь, лыбится ходит, а как вы во хвори лежали без памяти, так тиранил нас каждый день, грозился стражу звать, коней у нас брать и выбросить нас отсюда.

– Отчего? – удивился кавалер.

– Денег требовал, и все вперед.

– Дали? – мрачнел кавалер. – Сколько?

– Не знаю, монах считался с ним.

Волков поманил Вацлава пальцем, и тот услужливо поспешил к нему.

– Слышал я, ты, пока я болен был, моих людей стражей пугал и деньги с них требовал.

– Не требовал, просил, – залепетал Вацлав, улыбаясь, – лишнего не брал, только по счетам. И то не все взял, не все.

– Лишнего не брал, значит? – переспросил кавалер тоном, от которого похолодело сердце у распорядителя.

– Никак не брал, – клялся он.

– Ступай, – сухо закончил разговор Волков, сурово глядя на Вацлава.

Тот, кланяясь, отошел.

Кавалеру принесли еду: огромную тарелку с большими яйцами с оранжевыми желтками и ветчиной, еще шкварчащей горячим жиром, и пиво. Он готов был есть, тянул к себе хлеб свежайший, ломал его с хрустом… И тут появился Брюнхвальд.

– Неплохо, – сказал ротмистр, глядя на тарелку, – а я с новым уловом.

– Спасибо вам, Карл, за ту ведьму, что у забора сидит. Она мне и нужна была.

– Я вам еще четырех привез, – улыбался Брюнхвальд. – Что вы с ними будете делать?

– Четырех? – Волков удивился, даже хлеб отложил.

– Вы говорили о тех ведьмах из приюта, так вот, четыре из них хотели из города выехать. Я и подумал, возьму их, а уж ведьмы они или нет, вы с попами решите.

– А как же вы прознали, что они из приюта?

– На всех платья, чепцы, передники одинаковые, думаю, оттуда они, но вы можете сами решить, их телегу я сюда пригнал.

Волков встал. Ветчина, яичница с луком, пиво, как бы есть ни хотелось, – все может подождать, коли необходимо. Барон, приступая к еде, еще раз глянул на Волкова и опять подумал: «Нет, этот точно не отступит».

* * *

Они с Брюнхвальдом вышли на двор. Там, на телеге, сидели бабы из приюта. Сидели тихо-тихо, не рыдали, косились изредка на разбитое лицо Рябой Рутт, которая была недалеко от них, и на страшных солдат. А как увидели Волкова, так слезли, приседали низко, склоняли голову и так и замерли.

– Куда ехали, – спросил он, разглядывая их, – кто велел?

– Никуда, добрый господин, – заговорила немолодая баба, – думали монастырь какой сыскать, туда и податься.

– Карл, вы стояли на северной дороге? – Волков обернулся к Брюнхвальду.

– Именно, – кивал тот.

– Значит, ехали вы на север, к еретикам, и там собирались вы монастырь искать?

– Да, добрый господин, – ни секунды не сомневаясь, говорила баба. Еще и башкой кивала.

Волкова аж перекосило от наглости такой, схватил он ее под чепцом за ухо и зло выговаривал:

– Что врешь-то, дура? Еретики все монастыри давно пограбили, монахов в реки кидали и вешали по сотне за раз, а монашек сначала брали, а потом тоже по деревьям развешивали голыми, дюжинами. Смотреть на то страшно было. Какой же монастырь ты на севере искала, а?

– Так не ведали мы, куда нам ехать, вот туда и поехали, – ничуть не смутилась баба.

– Кто дозволил вам ехать, кто разрешил брать телегу? – не отставал Волков и ухо ее не выпускал.

– А никто. Матушка Кримхильда одна осталась, что она бормочет, мы не различаем, а благочестивая Анхен и Ульрика исчезли. Нет их нигде. Вот мы и решили ехать.

– Нету Анхен? – удивился Волков, выпуская ухо бабы.

– Нету, нету, и Ульрики нету, – заговорили все бабы разом. – Уехали, большой воз забрали и ночью уехали.

– Карл, – заговорил Волков быстро, – всех баб к коменданту, поставьте при них двух ваших верных солдат, но чтоб не дурни были. А мне вы и еще шесть человек понадобитесь сейчас же.

– Едем в приют?

– Немедленно.

– А я думал позавтракать, – философски заметил Брюнхвальд.

– И я думал, – сказал Волков. – Максимилиан, коня. Сыч, Ёган, вы тоже со мной. Монах пусть будет в покоях.

Сыч, как всегда, был хитер. Едва привратник отворил им дверь, так он его наземь валил, коленом в грудь мужику уперся и давай его душить помаленьку:

– Говори где. И врать не смей – убью!

– Чего где? – сипел Михель Кнофф, тараща глаза перепуганно.

– Врать, говорю, не смей, – Фриц Ламме достал свой мерзкий нож и острие к скуле под глаз мужика подвел, придавил, – на лоскуты кожу порежу.

– В подвале, – сипит привратник.

– Всё в подвале? – спрашивает Сыч, ножа не убирая.

– Нет, не всё, золото они ночью вывезли.

– Кто и куда? – не отпускает привратника Сыч.

– Благочестивая Анхен и Ульрика собрались ночью, золото забрали и уехали, а куда – мне не сказали.

– Ладно, – немного подобрел Сыч, поднял с земли мужика, – пойдем-ка, покажешь, что осталось. И не думай бежать или хитрить, на кол посажу.

Все уже слезли с коней, стояли рядом, смотрели на все это действо и восхищались Сычом, Брюнхвальд даже головой восторженно мотнул. Пошли внутрь большого дома. Как ни хотелось ротмистру спуститься в подвал, но Волков послал его с людьми собирать всех баб, свести их в большую столовую и там держать под присмотром. Бабы, конечно, начали дружно выть и все спрашивали, куда их ведут, брать ли им вещи и можно ли хлеба с собой. Солдаты и сами не знали, сгоняли их куда велено. Пока Сыч и привратник искали свечи и лампы, кавалер пошел с Ёганом, Максимилианом и двумя солдатами в покои к благочестивой Кримхильде.

Старуху все бросили. Видно, как уехала Анхен, так и весь порядок в приюте рухнул. Та, о ком еще вчера говорили с придыханием, сейчас валялась на полу рядом с кроватью, чепец закрывал лицо, а рубаха ее была мокра.

Она не спала, тяжело дышала и смотрела на пришедших мужчин с ненавистью. Лицо ее страшное лицо кавалер узнал сразу, это она являлась к нему ночью. Волков склонился к ней:

– Я же говорил тебе, что приду за тобой. Говорил?

Старуха захрипела. Кавалер засмеялся и приказал:

– На перину ее положите и несите в столовую ко всем.

Старуху приволокли к рыдающим от страха бабам, бросили ее на стол. Тут пришел солдат и сообщил:

– Ваш человек уже в подвале, свечей и ламп у него в достатке, вас зовет.

Лестница в десять ступеней, низкий потолок, горы тряпья, а в середине Михель Кнофф и Фриц Ламме с лампами.

– Ну, – говорил кавалер, спускаясь вниз, – что тут?

– Кажется, экселенц, вы будете довольны.

Волков подошел и понял, что имел в виду Сыч. Перед ним стоял огромный кованый сундук.

– А ключи?

– Ключи были у благочестивой, – отвечал привратник. – Завсегда при ней.

– Такой сундук не сломать, – сказал Сыч, – нужно наверх тащить.

У сундука четыре ручки; четверо самых крепких солдат взялись за них и едва оторвали сундук от пола. Пришлось тащить волоком, а тряпье мешало. Необходимо было расчистить путь до лестницы, разбросать по сторонам эти кучи. Волков заметил, как один из солдат нашел вещь, которая ему, видно, приглянулась, и в свете лампы разглядывал ее вместо того, чтобы тащить сундук. Кавалер вырвал вещь из рук солдата, и тот сразу занялся делом, а Волков хотел было откинуть тряпку, да удивился, это оказался бархат, еще и мехом отороченный. Кавалер подошел к привратнику, который стоял в сторонке с подсвечником, и спросил у него:

– А что это за тряпье тут кругом?

– Одежа убиенных, – ответил тот.

– Что? Какая одежа? – не понял Волков.

– Убиенных, – не моргнув глазом повторил привратник.

Никто не прислушивался к их разговору: солдаты и Сыч были заняты сундуком, они нашли ломы и веревки и уже втягивали неподъемный сундук на крутую лестницу.

– Убиенных? Каких еще убиенных? – не понимал Волков.

– Купчишек.

– Купчишек?

– Ага, их, бедолаг, – в голосе привратника слышалось некое сожаление.

У Волкова даже вопросы пропали, нечего ему спросить было. Смотрел он в тупые, безвинно-коровьи глаза Михеля Кноффа и не находил слов, хотя за ними никогда в карман не лез.

Сундук приволокли с большими усилиями к нему в покои, открыть его оказалось непросто: петли внутренние, два замка. Старуху, баб и привратника Брюнхвальд повез в тюрьму. Коров и лошадей, что были в приюте, привели на двор гостиницы.

Волков зверски хотел есть, сел за стол, а перед ним, откинув ковер, чтоб не замарать, два кузнеца пытались открыть сундук. Покопались, ушли, обещали вернуться. Кавалер очень хотел заняться допросами, тем более что барон фон Виттернауф уже присылал человека с вопросом. Знать он хотел, когда они пойдут допрашивать ведьму Рутт насчет искомого. Волков говорил, что скоро, но о какой там ведьме может идти речь, когда перед тобой такое богатство. Он не доел еще, когда вернулись кузнецы. Что-то поковыряв, подпилив и снова поковыряв, они заулыбались и, чем-то щелкнув в сундуке, сказали:

– Сделано, господин.

Хотели поднять крышку, но Волков крикнул:

– Нет, не надо. Сколько вы хотите за работу?

– Работа сия знаний требовала и умений, – говорили кузнецы. – Думаем, что достойно будет полтора талера. А мы вам еще и ключи к нему сделаем.

Кавалер без разговоров кинул на скатерть три талера.

Кузнецы кланялись, забрали деньги и ушли. Сыч, монах и Ёган полагали, что Волков встанет и пойдет к сундуку смотреть, что там, но он неспешно ел тонко нарезанный острый старый сыр, допивал каплю вина из стакана и раздражал своих людей непонятным бездействием. Хорошо, что скоро вернулся Брюнхвальд. И тогда Волков попросил:

– Ротмистр, окажите любезность, посмотрите, что там в сундуке?

– А вы еще не глядели? – удивился Брюнхвальд. – Что ж, – он открыл тяжелую крышку.

Все: и Ёган, и Сыч, и монах – через его плечи заглянули внутрь, и по их лицам кавалер понял, что там именно то, о чем он думал.

– Тут хватит, чтобы собрать хорошую баталию, кавалер, – произнес Брюнхвальд. – И начать с кем-нибудь войну.

– Возьмите своим людям довольствие на два месяца, Карл, – произнес Волков без всякого пафоса, чуть подумал и добавил: – Возьмите двойное довольствие. Работы будет много.

– О, мои люди теперь доппельзольднеры. Порадую их. – Ротмистр тут же встал на колено возле сундука и принялся отсчитывать из него деньги.

– И себе возьмите сверх вашей офицерской порции.

Брюнхвальд остановился и уставился на кавалера удивленно:

– Сколько же мне взять?

– А сколько вам нужно?

– Много, – заявил ротмистр смело, – сто монет.

– Берите двести, – говорил кавалер, даже не взглянув на ротмистра. – И садитесь есть, у нас еще много дел.

Быстро отсчитав монеты, Карл Брюнхвальд сложил их в тряпку, связал ее узелком и, возбужденный, сел за стол. Начал брать себе еду, класть в тарелку, но есть не мог, то и дело поглядывал на узелок с серебром и наконец заговорил, забыв поблагодарить от свалившегося счастья:

– Думаете, это они так оставят?

– Что? – не понял Волков.

– Думаете, они оставят вам эти богатства?

Кавалер поглядел на ротмистра чуть озадаченно.

– По всему городу уже идет слух, что вы приволокли огромный сундук и что у бургомистра еще один отобрали.

– Да, да… И что вы предлагаете? Забрать серебро и уехать?

– Такое мог бы один вор предложить другому, – чуть заносчиво произнес Брюнхвальд.

– Так о чем вы тогда? – насторожился Волков.

– В четырех часах пути пешего отряда, отсюда на восток, стоит большое село, – начал ротмистр.

– И?

– Я там встал на привал поесть немного, люди уже еле шли, и там же стоял отряд. Человек сто двадцать. Без гроша, ругались за фураж для обозных лошадей с местными мужиками. Я поговорил с их офицером, его звали Бертье.

– Он из-за реки, с запада?

– Да, но он истинно верующий человек, сказал, что денег у них совсем нет и они ждут, что император или герцог с наступлением весны начнет собирать людей для новой кампании. Я дал ему два талера, и он мне повторял «спасибо», пока я не ушел оттуда.

– И что, хороши те люди? – спросил Волков.

– Кавалеристов среди них не видел, – вспоминал ротмистр, – тридцать человек, неплохи, добрые стеганки и доспех неплох – справные мужи, такие, как у меня, остальные хуже и вовсе не сброд. Но среди них человек двадцать арбалетчиков, и в обозной телеге я приметил стволы аркебуз, семь штук.

Кавалер молчал, и Брюнхвальд продолжал:

– Если вы так легко дали мне двести монет, может, предложим им сотню, чтобы чувствовать себя спокойно.

– Немедленно отправьте к этому Бертье человека. Верхом. Обещайте им сто монет, пусть идут сюда. Ёган! Бумагу, чернила! – приказал кавалер.

А сам вспоминал, как раздражены остались городские нобили его действиями и гнусным самоуправством. А теперь еще весь город говорит, что у него и сундуки с серебром в покоях. Разве это не повод собрать мятеж? Да и не мятеж это будет, а восстановление справедливости. И он понял, что попы из трибунала и солдаты ему бы сейчас совсем не помешали. Чуть подумав, кавалер решил написать настоятелю монастыря Святых вод Ердана и по совместительству казначею архиепископа Ланна, святому отцу брату Иллариону, с просьбой как можно скорее прислать сюда трибунал инквизиции, так как здесь просто гнездо мерзких жен и власти потакают им.

Он быстро написал два письма и, пока ротмистр обедал, пошел на двор, где увидел Агнес, разглядывающую великолепную карету Рябой Рутт. Девочка была хмура, как будто не выспалась, руки платок комкают раздраженно. И когда Волков подошел к ней, спросила, не здороваясь, не присев вежливо:

– Чья это карета?

– Пока непонятно, – отвечал кавалер и положил ей руку на плечо. – В городе все непросто.

Она подняла на него глаза, затем покосилась на руку, что лежала на ее плече, и сказала холодно и высокомерно:

– Тут одни крысы в норах, ворону они не противники. Идите своей дорогой, мой господин.

Волков молча смотрел на нее, а она продолжила:

– А карета – моя!

Волков руку с ее плеча убрал, не ответил ничего и пошел прочь, ухмыльнувшись, уж больно нагло она требовала карету, хотя, может быть, и заслуживала ее. А она смотрела ему вслед, губы поджала зло.

Глава 33

Теперь он не мог оставить свои покои без присмотра, когда в них такие горы серебра, и решил, что Ёган и Максимилиан будут их неотлучно сторожить. Сыча и монаха взял с собой, с ними поехал в тюрьму. Барон, как преданная собака, ходил за ним по гостинице с одним и тем же вопросом:

– Когда же вы спросите у Рябой Рутт про документы?

Теперь ничего не мешало сделать это, но комендант Альбрехт, противный старикан, стал просить у него бумаги на всех, кого он ему в тюрьму привез, чтобы всех записывать в тюремную книгу по именам. Хорошо, что Волков монаха взял с собой; начали баб из приюта спрашивать, затем Рутт и ее бабенок, все записывали, время потеряли кучу. Но комендант, а теперь еще и лейтенант городской стражи, не унимался. Вздумал требовать денег на содержание задержанных, так как магистрат на это дело не дает даже медной монеты. Волков удивлен не был, дал талер на бобы и хлеб, оставив монаха коменданту для писания бумаг, а сам наконец пошел в прекрасно оборудованную залу «для бесед», где Сыч уже с удовольствием разглядывал разные приспособления, которые заблудшему и неразумному помогли бы найти путь к истине. Но не успели они позвать ведьму, как пришел человек от барона:

– Господин барон просит господина кавалера быть в гостинице. Немедля.

Пришедший был взволнован, видно, ему передалось волнение хозяина.

– Что еще случилось? – недовольно спросил Волков.

Чуть понизив голос, человек барона сказал с заметной долей трагизма в голосе:

– Обер-прокурор прибыли.

– Ну вот, – произнес кавалер, – теперь уже и не сбежать.

Он засмеялся, на удивление присутствующих, встал и поехал в гостиницу.

Родовое имя герцогов из Ребенрее было Сольмс. Вильгельм Георг Сольмс, граф Вильбург фон Ребенрее был родным и единственным дядей принца Карла, герцога и курфюрста Ребенрее.

И, конечно же, он был доверенным лицом герцога. Другому такую должность не доверят. Этот славный муж уже пересек линию полувека своего существования, он все уже видел и пробовал, но излишествами себя не отягощал. В хороших покоях, но не таких, как у Волкова, он сидел в кресле. Под шубой его была видна золотая цепь богатой работы с гербом дома Ребенрее. Лицо тяжелое, с бородой, глаза холоднее свинца.

Барон был тут же, стоял у окна. На Волкова не глянул даже, делал вид, что его тут нет. Кавалер сразу понял: ему придется говорить одному. Хорошо, что он надел с утра не колет и шоссы с туфлями, а стеганку и штаны с сапогами и выглядел так, как и подобает выглядеть рыцарю божьему.

Кавалер низко поклонился:

– Кавалер Фолькоф, хранитель веры и рыцарь божий.

Но не был удостоен даже кивка. Обер-прокурор сразу начал:

– Кто дал вам право и чьим именем вы совершаете поступки свои? Отчего чините беззаконие и разбои?

Волков догадался, что говорить о деле барона сейчас не нужно, иначе тот с испугу замашет руками и начнет убеждать обер-прокурора, что он тут ни при чем. И потому просто сказал:

– Разбоев я не чиню и беззаконие не делаю. Я рыцарь божий и все делаю по велению Господа.

– Честных людей в застенки кидаете? Имущество их грабите? От имени Господа все?

– От имени Господа, – твердо отвечал Волков. Как он благодарил небо, что с утра оделся так просто и скромно. – Все, кто невиновен, будут отпущены, а виновные понесут наказание.

– А уж не вы ли судьей будете? – повысил голос граф Вильбург. – Может, герцог наш наделил вас правом судить у себя в землях, так откройтесь, скажите мне об этом. Мне по должности сие знать полагается.

– Герцог не наделял меня правом судить, – спокойно отвечал Волков. – Я судить и не буду.

– Так отчего вы взяли на себя обязанности стража, кто разрешил вам хватать достойных людей и кидать их в тюрьму? Кто вас вообще сюда звал? – все сильнее злился граф.

– Я был тут проездом. В гостинце «Безногий пес» на меня напали, почти ослепили и пытались убить. Это была ведьма Вильма и ее банда, они украли мой меч, – кавалер положил руку на эфес, – который прошел со мной много битв. Он был дорог для меня, потому я решил найти его и занялся этим, как только выздоровел. И ужаснулся тому, что тут творится.

– Не вам судить! Не вам! – закричал граф. Он даже встал из кресла. – Нашли свой меч, так убирайтесь вон из нашей земли.

– Я бы так и поступил, не будь тут столько ведьм! – холодно произнес кавалер. – И ведьмам потворствовала власть местная.

– Не вам судить! – крикнул обер-прокурор. – Не вам!

– Не мне, – согласился Волков. – Судить их будет Святой трибунал инквизиции. Я уже отписал в Ланн архиепископу, просил прислать сюда трибунал, ибо подлых жен здесь безмерно.

– Не бывать тут попам из Ланна, – холодно говорил обер-прокурор, – не бывать!

– Так кто же воспрепятствует Святой инквизиции? – спокойно спросил Волков, глядя на графа исподлобья. – Разве что еретик какой?

Вильгельм Георг Сольмс, граф Вильбург фон Ребенрее и обер-прокурор герцога подошел к Волкову так близко, что тот запах его духов чувствовал, и произнес:

– Завтра утром в ратуше, после заутрени, при мне и городском совете вы представите неопровержимые доказательства вашим словам, слышите? Неопровержимые доказательства бесчинства подлых жен в городе и связи с ними городского головы. Иначе я велю вас арестовать и препроводить в город Фёренбург, который вы ограбили в прошлом году.

– Я не грабил Фёренбург, я убил там Левенбаха и тридцать его людей из еретиков. Я спас от поругания священную раку. Я сжег там чернокнижника и упокоил десятки мертвых, – отвечал Волков.

– Если завтра вы не убедите меня и городской совет Хоккенхайма в том, что бургомистр и ведьмы знались, вы обо всех своих подвигах расскажете судьям Фёренбурга, – ехидно отвечал обер-прокурор. – А пока вам и вашим людям я запрещаю покидать город.

Волков поклонился и вышел из покоев, и тут же в коридоре его догнал молодой и, видимо, знатный человек из людей графа, он остановил кавалера и сказал достаточно высокомерно:

– Кавалер, граф просит вас освободить для них ваши покои. Они всегда живут в них, когда приезжают в Хоккенхайм.

Будь этот человек не так заносчив, Волков не стал бы задираться, но тон покоробил его, и он ответил:

– Так отчего граф сам не просил, – еще и на «ты» обращаясь к посланцу графа, – а тебя прислал. Пусть сам мне о том скажет, и тогда я уступлю ему свои покои.

Молодой человек побледнел и хотел что-то возразить, но Волков перебил его:

– Ступай, скажи своему господину.

Повернулся и пошел, но ушел недалеко, еще на лестнице его догнал барон фон Виттернауф, схватил за рукав стеганки, заговорил быстро и взволнованно:

– Отчего же вы были так дерзки с графом, безумец?

– А почему вы меня ни словом не поддержали? – задал барону вопрос Волков.

– Так что же я мог сказать?

– А то, что я действую в городе не своею волею, а вашей! Вашей, и вы говорили мне, что на то есть санкция герцога, а как приехал обер-прокурор, так санкции герцога вроде и нет уже. Как так, барон?

– Обер-прокурор не должен знать, что мы тут ищем, – отвечал барон, стараясь говорить тише, чтобы их не слышали. – Не нужно ему знать про это.

– Между прочим, барон, в городе Фёренбурге за меня назначена награда, и там меня грозятся четвертовать, – зло говорил Волков.

– Я не допущу этого, – обещал барон.

– Да уж, не допустите. И вообще мне кажется, барон, что только вы заинтересованы в тех бумагах, которые мы тут ищем, и что в них какая-то ваша оплошность, о которой герцог еще не знает. Так это?

– Нет-нет, герцог знает об этих бумагах, он в курсе всех наших дел.

– Хорошо, если так, – сухо сказал кавалер, глядя ему в глаза, – уж очень мне не хочется ехать в Фёренбург.

– Вы только найдите доказательства для обер-прокурора. Найдете? – Барон шел рядом с Волковым, забегал вперед и заглядывал ему в лицо, с надеждой повторяя: – Найдете?

– А что, у меня есть другой путь? – Кавалер остановился. – Думаю, что нет. Сдается мне, что в этом деле я могу рассчитывать только на себя.

– Нет-нет, герцог вам поможет. Герцог вам поможет.

Кавалер даже не глянул на него, сел на коня и поехал в тюрьму.

Помещение для «бесед» оказалось новым, как и сама тюрьма. Здесь все было заставлено замысловатыми устройствами, которые помогли бы человеку говорить без лукавства и хитрости. Некоторые из них Волков в деле даже и представить не мог, так затейливы были они, но все без исключения страшны и зловещи.

Кавалер сел за стол, рядом расположился брат Ипполит, положив перед собой кипу бумаг и чернила с перьями. Тут же был Сыч, стояли напротив и местные палачи, люди видных физических достоинств и большого опыта. Все ждали, когда кавалер начнет, а он не начинал, молчал. Ему стоило как следует подумать.

Дела его были непросты. Думать или бежать, прихватив сундуки. За реку или к еретикам. В сундуках денег море, тысяч десять, а то и больше, все пятнадцать. Они бы с Брюнхвальдом могли попробовать уйти, сесть на баржу и уплыть, если, конечно, ротмистр с его непомерной гордостью согласился бы на это. Или остаться тут, рискуя поехать завтра же в Фёренбург в кандалах, и доказать городскому совету, что бургомистр был в сговоре с ведьмами. Но как это сделать?

– Ну что, экселенц, – пританцовывал от нетерпения Сыч. – С кого начнем, с ведьмы?

Волков глянул на него и ничего не ответил, опять погрузился в размышления.

– Или, может, сразу с бургомистра? – не отставал от него Фриц Ламме.

Кавалер вдруг стал барабанить пальцами по столу, выбивая команду «стой, пики вперед, упереть в ногу». Он принял решение и сказал:

– Нет, ни с ведьмы и ни с бургомистра.

– А с кого же? – спросил Сыч, не понимая.

Глава 34

Волков уже сбился со счета, может, воскресенье на дворе. Людей на площади было как на утро после мессы. Не расходились, ждали чего-то. Может, слухи какие пошли или увидели дорогую карету обер-прокурора возле ратуши, но добраться его отряду и двум телегам ко входу в ратушу было нелегко. Народ обсуждал его людей и самого кавалера:

– Вон он какой.

– Ага, гордый.

– Это он бургомистра поймал?

– Он, он, и не забоялся же.

– А кто ж он такой?

– Говорят, рыцарь божий с Ланна.

– Ехал бы он отсюда в свой Ланн лучше, чего он тут рыщет.

– А вояка, видать, грозный, не чета нашим пузотрясам.

Все это Волков слышал. Пытался через шлем разобрать, что говорят, и не понимал, на его стороне люди или нет. Он бросал хмурые взгляды на толпу и был доволен тем, что видел в глазах людей. Кавалер правильно сделал, что надел самую свою старую одежду. На нем была стеганка с изрезанными и заляпанными кровью рукавами, в которой он был в «Безногом псе», старые сапоги, до белизны стертые на сгибах шпорами и стременами, и видавшая виды бригантина. Зато шлем, поножи и наручи его сияли на солнце так, что смотреть больно. Он специально надел доспех не для боя, а для вида, сам был небрит и строг. За ним Максимилиан в колете его цветов и с черным вороном на груди вез штандарт кавалера, следом ехал Брюнхвальд, после две телеги, накрытые рогожей, и в конце шли солдаты.

Люди расступались, пропуская их к ратуше. Максимилиан спрыгнул первый, передал штандарт отцу, а сам помог кавалеру слезть с коня. Волков размялся, словно ехал много часов. Признаться, он волновался, но оттягивать дело не собирался. Дал знак, и все началось.

Первым в ратушу пошел Ёган, неся пред собой красивый тяжелый стул. За ним хромал кавалер, потом Максимилиан, но без штандарта. Люди Карла Брюнхвальда освободили вход от зевак, сам же ротмистр остановился в проходе.

Ёган вынес стул на середину залы, поставил его и встал рядом.

Крестьянский мужик робел малость перед сотней разодетых в меха, береты и шляпы с перьями важных городских господ, стоящих напротив него за спинками стульев, на которых восседали советники и сам обер-прокурор, но робел он совсем немного. Раньше Ёган, может, даже помер бы от страху, кабы такая куча важных господ смотрела на него нехорошо, но теперь он просто слегка побаивался, потому что был уверен – придет сейчас его господин и урезонит всех этих богачей. Да, его господин не лыком шит, в этом Ёган не сомневался.

А его господин уже шел, хромая и звякая шпорами, по драгоценным плиткам пола ратуши. Остановился у стула, снял шлем и низко поклонился господам, после начал:

– Да храни вас Бог, господа городские нобили, и вас, господин граф, – тут он увидел и барона фон Виттернауфа.

«Ах ты, мерзавец, – про себя подумал кавалер, понимая, что теперь он совсем один, – ну что ж, чем меньше союзников, тем больше добыча».

Он помолчал мгновение и продолжил:

– Господин обер-прокурор вчера просил дать обоснования моим действиям…

– Вашим беззакониям! – крикнул один из присутствующих господ, и остальные ободряющим гулом поддержали его.

Волков повысил голос и снова заговорил:

– Господин обер-прокурор вчера просил обосновать мои действия и представить доказательства преступлений, что творились в городе.

– Ничего здесь не творилось, – снова кричал кто-то, – мы тут жили, и все было прекрасно, пока ты не появился.

– Убирайся отсюда, пес ланнский.

И снова волна неодобрительного гула покатилась по залу.

– Мы, земля Ребенрее, имеем свои законы и правителей, уезжайте в свой Ланн.

Ни председатель городского совета, что сидел по правую руку от обер-прокурора, ни он сам не останавливали крикунов. И тот и другой смотрели на Волкова мрачно и спокойно, с едва заметной тонкой усмешкой, как на уже осужденного, который вздумал еще потрепыхаться.

Волков понял, что эти крики не остановить, они часть игры. И тогда он просто сел на стул, который принес Ёган, и стал ждать, пока крикуны не угомонятся.

– Каков наглец! – кричали нобили.

– Ваше поведение вызывающе!

– Вы сели перед городским советом и обер-прокурором без разрешения.

Волков продолжал сидеть и молчал, он был спокоен, а Ёган стоял ни жив ни мертв от страха.

– Вы проявляете неуважение! – кричали городские господа.

– Вы нежеланный гость в нашем городе!

Наконец обер-прокурору это все надоело, он что-то шепнул председателю, и тот поднял руку, крики стихли, а председатель произнес:

– Господа, давайте дадим этому… господину высказаться. Нам всем интересно, как низко мы пали в бездну беззакония. Говорите, кавалер.

Его слова снова вызвали неодобрительный гул, но Волков понял, что теперь сможет сказать то, что хотел. Он назло городским господам, да и самому обер-прокурору не встал со стула, а только поднял вверх руку, давая знак ротмистру. Брюнхвальд тоже поднял руку, и тут же в ратушу вошли солдаты, и несли они кипы одежды. Одежда была старой, рваной, гнилой и ветхой. Там были сапоги и плащи, колеты расшитые и нижнее белье – все то, что носят или носили люди. Солдаты стали раскладывать вещи, бросали кучами прямо перед столами, за которыми восседал городской совет.

– Что это?

– Что это за хлам?

– Здесь не помойка, – снова кричали нобили.

Но другие с интересом разглядывали старую истлевшую одежду и смотрели на Волкова, ожидая разъяснений. Наконец все вещи были рассыпаны перед столами, солдаты ушли и кавалер произнес:

– Думаете, что это, господа? К чему это тут?

– Говорите уже, нет времени у нас!

– Хорошо, скажу. – Волков так и не встал со стула. – Это одежда убитых в вашем городе купцов.

Смех, недоверие, ропот:

– Чушь!

– Кто вам поверит?

– Где вы ее взяли?

– Взял я ее в подвале приюта для скорбных жен, настоятельницей коего была благочестивая матушка Кримхильда, а ее помощницей там была благочестивая Анхен. Надеюсь, все знали этих женщин?

– Вранье!

– Нет, не вранье! – улыбался Волков, понимая, что зря ему дали говорить, теперь он был уверен в себе. – Со мной было два десятка человек, все покажут, что нашли все это мы там.

– Да мало ли что могло храниться в подвале! – не верил председатель. – Откуда взяли вы, что сия одежда убитых людей?

Кавалер был готов к этому вопросу, он опять поднял руку и, повернувшись, кивнул ротмистру Брюнхвальду, все еще стоявшему у входа. Тот тоже сделал знак. Тут же в проходе появился закованный в кандалы человек. Звякая по полу цепями, кланяясь на каждом шагу и озираясь, в залу вошел Михель Кнофф, привратник приюта для скорбных жен. За ним, ведя его как пса на веревке, шел Фриц Ламме. Сыч вывел привратника перед столами, туда, где сидели городские советники.

– Перед тобой городской совет города Хоккенхайма и сам обер-прокурор земли Ребенрее, – начал Волков. – Говори без хитрости и лукавства, как будешь говорить перед Богом.

Привратник молча кивал, соглашался.

– Скажи, как нарекли тебя отец с матерью.

– Нарекли меня Михелем, в честь святого Михеля, я в тот день родился, а фамилия моя Кнофф, – отвечал привратник, поворачиваясь к Волкову.

– Не мне, не мне говори, господам говори, – произнес кавалер.

– Нарекли меня Михелем, я в тот…

– Хватит, хватит, мы поняли, – раздраженно прервал его председатель. – Где ты работал?

Многие из присутствующих знали его, он не раз отворял им двери.

– Я работал в приюте матушки Кримхильды истопником, конюхом и привратником.

– Скажи, давно ли? – уточнил Волков.

– Двадцать лет, – привратник снова поворачивался к кавалеру.

– Господам, говори господам, – морщился кавалер. – Я тебя всю ночь слушал, довольно с меня уже.

– Двадцать лет, – повторил Михель для господ.

– А что это такое? – спрашивал его председатель, обводя рукой кипы полуистлевших одежд.

– Это одежда убиенных купцов, – глазом не моргнув, сказал привратник.

Снова пошел по залу ропот, но то был ропот удивления, теперь он не пугал Ёгана. Он покосился на своего господина и еще больше уверился в нем – тот сидел спокойный, как будто дома у себя, в Ланне, за столом ждал обеда.

– Откуда ты знаешь, что это одежда убиенных купцов? – продолжал председатель.

– Так знаю, и все, – удивлялся такому вопросу Михель Кнофф.

– Расскажи, как убили первого купца, – сказал Волков. – Давно это было?

– Так двадцать лет назад! Когда благочестивая Анхен в дом матушки Кримхильды пришла и приюта еще не было, старый дом еще был, а меня взяли вроде как сторожем.

– Кто тебя взял? – уточнил Волков.

– Так она и взяла, Анхен. Она тогда еще девкой блудной работала. Но такая бойкая была, стала у матушки Кримхильды вроде как помощницей, начала всем заправлять. И по дому стала смотреть, и за другими бабенками, и по…

– Хватит, говори, как купца первого убили? – прервал его кавалер.

Михель повернулся к нему, поклонился и хотел продолжить.

– Господам рассказывай, не мне, туда говори.

Михель опять поклонился.

– И вот как-то привезла Рутт одного купца. Совсем молодой был. На телеге привезла. Он лыка не вязал, такой пьяный. А мне говорят, неси его в реку. Ну я и отнес. Долго ли, река-то в пятидесяти шагах с горки. Невелика работа, купчишка-то тоненький был совсем.

Снова ропот в зале.

– И ты кинул его в реку? – уточнил председатель.

– Раздел, в лодку положил, отвез на середку и кинул.

– Он жив был?

– А не ведаю, мертв или спал, я его в реку кинул, он и утоп камнем.

– Одежду зачем снял? – спросил Волков.

– Одежду? – Привратник снова поворотился к нему.

– Господам говори, болван! – заорал Волков. – Господам!

– Так одежда-то хорошая у него была, справная, я и подумал: зачем ее в реку-то кидать, полежит малость, да продам. Привез ее и в подвал кинул.

– И что, это вся одежда тех людей, что ты в реке топил? – удивлялся председатель.

– Нет, не всех, не всех, с некоторых одежу я не брал, рваная или в крови – так не брал, а зачем. Только справную брал.

В зале повисла тишина.

– И сколько же ты утопил людей? – вдруг спросил его обер-прокурор.

– Так сколько велели – столько и утопил, – даже глазом не моргнув, говорил привратник. – Может, пятьдесят, может, и сто, разве за двадцать лет всех упомнишь.

– Я записал всех, кого он мог вспомнить, дела я передам для суда, – сказал Волков.

– Быть такого не может! – воскликнул председатель городского совета.

– Может, – осмелился не согласиться с ним кавалер, – благочестивая Анхен в городе купцов бить до смерти не велела. Только зельем велела поить и обирать. А коли у купца какие бумаги были, векселя или закладные с расписками, так его было велено в приют везти. А там уже решали, что с ним делать. Коли бумаги оказывались ценны, так купчишку в реку, чтобы осталось время бумаги те оприходовать.

– Откуда вы это знаете? – с раздражением спросил обер-прокурор. – Неужто сами видели?

Волков кивнул Сычу, тот пошел на улицу, а кавалер откинулся на спинку стула. Он устал немного, всю ночь не смыкал глаз, спрашивал и записывал, вернее, писал монах, но все равно утомился он побольше брата Ипполита. И все у него было запротоколировано. Теперь он не сомневался в успехе. Все терпеливо ждали, когда вернется Сыч. И он вернулся, и привел с собой одну из баб, что взяли в приюте.

– Говори господам, кто ты, – сказал ей Волков.

Женщина низко присела, она была немолода, и одежда ее выглядела неплохо.

– Я Вильгельмина Руннерстаф. Жила в приюте при матушке Кримхильде.

– Ты грамотна? – вел допрос Волков.

– Да, я грамотна.

– Чем ты занималась в приюте?

– Письмами и бумагами.

– Видела ли ты ценные бумаги, векселя, расписки?

– Да, все время видела. Также видела торговые обязательства и договора на имя разных людей.

– Откуда их брали? Откуда были эти бумаги? Чьи они были? – спрашивал кавалер.

Женщина покосилась на Волкова, несколько мгновений молчала, а потом сказала:

– Этого я не знаю.

– Не знаешь? – с угрозой спросил Волков. – Ну конечно, ладно, об этом тебя еще спросят. Говори, что ты делала с ценными бумагами?

– Отвозила их в Вейден.

– Зачем, кому?

– В торговый дом Лоренца или в банк Кримони, там бумаги смотрели нотариусы, и если они им нравились, они их забирали, и купцы дома или банкир выписывали векселя на имя матушки Кримхильды или даже просто на приют. Я привозила векселя сюда и отдавал благочестивой Анхен.

Вопросов у Волкова больше не было, а у городского совета больше не было слов. Все молчали.

Кавалер сидел и вертел головой, разминая шею.

И тут задал вопрос обер-прокурор:

– А зачем вы арестовали бургомистра? Он-то к убийствам какое отношение имеет?

– Привратник, – сказал Волков, – ответь господину обер-прокурору, сколько раз ты носил деньги бургомистру фон Гевену?

– Да много раз. Разве все упомнишь.

– Когда был первый раз?

– Давным-давно, он тогда фон Гевеном и бургомистром еще не стал, секретарем каким-то был. Ходил к благочестивой Анхен, давала она ему. Тогда и приюта еще не было, бабенки в кроватях по две спали, так они в сарае на дровах миловались. А иногда она слала меня к нему с монетой и запиской, он бумаги ей какие-то делал, я ходил туда-сюда. А она потом давала денег больше. А он уже в городском совете был. Иногда давала целый кошель. Я носил, как велели.

Тут в зале раздался премерзкий звук, так тяжелый стул скрежещет по дорогой плитке, если его резко двинуть.

Волков обернулся на звук – это обер-прокурор встал и уходит: люди его, небрежно распихивая городских нобилей, расчищали ему дорогу.

Кавалер с удовольствием глядел на эту картину, откинувшись на спинку стула. Теперь он наверняка знал, что не едет в Фёренбург. А еще знал, что в покоях его стоят два сундука с серебром, и один из них огромен.

А привратник Михель Кнофф все еще что-то бубнил про кошельки и даже мешки с серебром, которые он носил бургомистру.

Глава 35

Он вышел из ратуши на улицу почти счастливый. Солнце заливало большую площадь, а там стояли толпы людей, чего-то ждали, снова стали его разглядывать. Крикнул им:

– Люди, отчего же вы не работаете?

– Так воскресенье сегодня, – наперебой отвечали ему и мужики, и бабы, а дети смеялись его непонятливости.

– Ах, воскресенье, – говорил Волков, садясь на лошадь, – что ж, тогда можно и отдохнуть.

– Эй, рыцарь, а вы кто? – слышалось из толпы.

– Кто я? Спаситель ваш, – говорил он и смеялся.

И люди тоже смеялись. Надсмехались над ним и зло шутили, но он их не слушал. Он не спал всю ночь, он почти ничего не ел и теперь собирался как следует трапезничать, а затем лечь спать.

Так и поехали он и все его люди обратно на постоялый двор, и ехали они гордо. Хоть было и безветренно, но Максимилиан чуть наклонял древко, чтобы все видели штандарт кавалера и запомнили его.

Во дворе еще с коня Волков не слез, тут же к нему подошли местные стражники, среди которых был знакомый ему сержант Гарденберг, и привели странного мужика в самом что ни на есть простом платье. Вот только руки его были не мужицкие, да еще и кончики пальцев правой руки так черны, что не отмыть. Сам он был рыж, немолод и подслеповато щурился, пытаясь разглядеть кавалера.

– Господин, вот, поймали, бежать хотел, – говорил Гарденберг, подводя мужика к Волкову. – Думали, может, вам сгодится.

– А кто ж это такой и зачем он мне? – Волков спешился, бросил повод Максимилиану, стал разглядывать мужика пристально.

– Это секретарь Вилли, он у госпожи Рутт служил, – сказал сержант.

Больше Волков его не слышал, он уставился на рыжего мужичка:

– Ну, не врет сержант? Ты на Рябую Рутт работал?

– Я Вильгельм Филлерман, я служил секретарем у госпожи Рутт, – отвечал мужичок, все еще подслеповато жмурясь.

Тихий такой был, спокойный, безобидный.

– Отчего же ты в платье мужицком?

– Думал уехать, – отвечал Вилли Филлерман.

– Да не получилось, – почти сочувственно произнес Волков.

– Не получилось.

– В тюрьму его, – в голосе кавалера уже не было намека на сочувствие, – держать крепко, к Рутт не сажать.

При этом он достал из кошеля два талера и протянул сержанту:

– Молодец, если еще кого увидишь из разбойниц, из баб, что в приюте были, и всех воров, что с ними промышляли, тоже бери, награда будет.

– Вот спасибо, господин, – радовались стражники, – теперь будем брать их.

Не успел Волков помыться и сесть за стол, предвкушая завтрак и обед одновременно, как пришел Брюнхвальд и сказал:

– Добрые люди, которым я писал письмо, пришли. Спрашивают, когда вы изволите принять их?

– Пришли, значит? – произнес Волков без тени удовольствия.

– Пришли. Я думал, у них один офицер, оказалось, их двое.

Теперь кавалеру они были не нужны, сейчас уже все решилось. Но отказываться и гнать людей прочь он не мог. Он их звал сюда, и значит, он заплатит им, хоть немного, но заплатит. Тем более что в покоях его стояли два сундука с серебром.

– Зовите их к столу, Карл, посмотрим, кто такие.

* * *

Прижимистый и небогатый Брюнхвальд на фоне этих двух офицеров выглядел герцогом. Гаэтан Бертье оказался молод, не больше тридцати, невысок, но крепок, волосы до плеч. Если бы не рваная одежда и давно изношенные сапоги, можно было считать его щеголем. А вот Арсибальдусу Ронэ перевалило уже за сорок, спокойный и рассудительный, он носил недорогую и крепкую одежду, дыры на его сапогах были тщательно зашиты, сам он выбрит. Волков по-прежнему ходил в стеганке нараспашку и старых сапогах, вот только перстень он надел драгоценный, которым его отравить пытались. Еще утром надел, перед представлением в ратуше, да так и не снял. Он получал удовольствие, когда во время рукопожатия прибывшие офицеры с интересом разглядывали драгоценность.

Ему понравилось в них то, что ни один из них не мнил себя капитаном, представились оба как ротмистры.

Они говорили с акцентом, но правильно, низко кланялись ему, на что кавалер отвечал кивком головы, с удовольствием осознавая себя важным человеком. Но потом он снизошел – жал им руки, приглашал к отличному столу.

Брюнхвальд уже привык к кухне гостиницы, а вот господа офицеры смотрели на богатый стол с удивлением и даже с недоверием, думая, что вряд ли их позовут к нему. Но Волков позвал: быть щедрым вельможей так приятно, да и как он мог поступить иначе, ведь это люди его мира, братья солдаты. И о чем же могли говорить они, усевшись за стол? Да все о том же, как и всегда.

– Первый ряд у нас неплох, – говорил Бертье, скромно накладывая себе в тарелку жареную ветчину с горохом. – Двадцать два человека с доспехом на три четверти и еще десять человек с хорошей половиной доспеха.

– С кольчугами, – добавлял Ронэ.

– Да-да, с кольчугами, – продолжал Бертье. – И все остальные наши люди хороши, без кирас и шлемов нет никого.

– Только арбалетчики и стрелки из аркебуз, – снова вставил Арсибальдус Ронэ.

– А сколько у вас арбалетов, – спрашивал Волков.

– Арбалетов двадцать два, шестнадцать пик и двенадцать крепких алебард, – говорил Ронэ.

– А аркебуз девять.

– А порох у вас новый или старый?

– Пороха у нас никакого, – вздохнул молодой Бертье.

Волков не стал спрашивать у них, где и с кем они воевали. Если эти господа воевали здесь с еретиками, то, скорее всего, они воевали с ним плечом к плечу. А если они воевали в южных войнах, то, наверное, эти старые солдаты были на стороне короля, и Волков мог видеть их по ту сторону пик и алебард.

Брюнхвальд и сами господа офицеры, видно, тоже это понимали, поэтому разговоры о войне не затевали. Зато вино, хорошее вино, они обсуждали рьяно, так же как и пили его, и вскоре речь за столом стала непринужденной, и товарищеская атмосфера, атмосфера уважающих друг друга людей, знающих свое дело, воцарилась в комнате, и все эти люди Волкову нравились. Это были его люди, его мир. Кавалер чувствовал себя отлично, хоть и не спал уже больше полутора суток. Они пили, ели и рассказывали друг другу анекдоты про полководцев, у которых служили, и забавные случаи с ними. Молодой Бертье оказался смешливым малым с заразительным смехом, так что хохот то и дело оглашал покои.

И Максимилиан, и Ёган с удивлением смотрели на кавалера, таким веселым они его никогда не видели. А Сыч после некоторых раздумий констатировал на малом совещании специалистов по настроению кавалера, что проходило за дверью покоев:

– Ржет как конь, видать, надрался экселенц.

Ни слуга, ни оруженосец с ним спорить не стали, согласившись с его выводом.

Так бы славно все и шло, не доложи Ёган, что господин барон фон Виттернауф просит его принять. Барон пришел, и Волков хоть и без особой радости, но вежливо пригласил его к столу, а тот галантно отказался и просил кавалера выйти с ним на пару слов. Кавалер вздохнул, он знал, что это будут за слова, но вышел. И не ошибся.

– Дело стоит, – тихо говорил барон, – вы извините, кавалер, что отрываю вас от обеда, но дело стоит.

– Хотел бы вам напомнить, – сухо и даже с раздражением отвечал Волков, – что вместо того, чтобы искать ваши документы, я всю ночь добывал доказательства правоты моих действий.

– Вы справились блестяще!

– Зато вы были не на высоте! Мне там, в ратуше, казалось, что вы совсем не на моей стороне. Я выполнял там вашу работу.

– Да-да, так и должно было выглядеть, но вы все сделали отлично, и теперь нужно завершить то, из-за чего мы все это устроили. Ведьма… Рутт, кажется, у вас в руках? Так ведь?

– И Рябая Рутт, и ее секретарь в тюрьме, – сказал Волков.

– Значит, нужно их допросить, вы ведь полагаете, что документы были у них?

– Думаю, что были.

– Так займитесь этим.

– Займусь, как только высплюсь, – холодно сказал кавалер.

– Да, конечно-конечно. Отдохните и выясните, где бумаги. Кстати, а что это за люди у вас там?

– Офицеры.

– Это их солдаты во дворе таверны?

– Да, их. И ротмистра Брюнхвальда.

– Знаете, – барон помялся, выбирая слова, – надо бы убрать солдатню отсюда. Понимаете, тут живут благородные люди и крупные купцы. Обер-прокурор живет, и ни к чему здесь вся эта казарма. Распорядитесь освободить двор.

Волков смотрел на него исподлобья.

– Граф был недоволен, его карета въехать не могла, – как бы извиняясь, говорил барон. – Слишком много карет и людей на дворе.

– Я распоряжусь, – обещал кавалер.

Хорошее настроение закончилось, и все это поняли по лицу Волкова, когда он вернулся в свои покои, заговорив сухо и по-деловому:

– Господа, сейчас я погляжу ваших людей, постройте их. Если меня они устроят, я возьму их на полное довольствие, на месяц. Помимо того, выплачу вам месячное содержание – сто талеров. Больше не просите, больше не могу. Воевать, надеюсь, не придется, будете моей охраной. Если согласны – ротмистр Брюнхвальд составит контракт.

Офицеры переглянулись. Конечно, денежное содержание было смехотворным, но, видимо, выбора у них не имелось.

– А фураж, дрова, постой? Где мы будем стоять? – уточнил Арсибальдус Ронэ.

– Полное довольствие, – повторил Волков, еще раз глянул на их одежду и добавил: – Включая расходы на новое обмундирование.

Они опять переглянулись, повздыхали, и Ронэ сказал:

– Мы согласны.

– Карл, пишите контракт, включите туда добрую обувь и одежду, а вы, господа, пойдемте, покажете своих людей.

– Да, кавалер, – Карл Брюнхвальд встал и едва заметно поклонился.

Офицеры тоже встали и вылезали из-за стола.

На дворе гостиницы всех посмотреть было невозможно, строились на улице. Волков оглядел солдат быстро и сказал Брюнхвальду негромко:

– Карл, купите всем башмаки. Сержантам сапоги, офицерам хорошие сапоги. И одежду. И пусть пьют пиво. Каждый день пусть пьют пиво. Деньги я вам выдам. Двести монет на все должно хватить.

– Да, кавалер.

– И еще уберите их отсюда. Своих людей тоже, обер-прокурору не понравилось столько солдат во дворе.

– Я все сделаю, кавалер, – кивал Брюнхвальд.

Узнав, что им купят обувь и одежду, солдаты прямо на улице стали его славить, немного пугая прохожих и возниц. Волков морщился и махал на солдат рукой, чтобы не орали, но, конечно, это оказалось приятно.

Хорошо быть богатым и важным вельможей.

* * *

Барон, как дурная собака, не отставал от него, так и ходил следом, то и дело напоминая, что нужно допросить Рутт. На улицу вышел вместе с Волковым, издали смотрел солдат Бертье и Ронэ.

А как они ушли – так снова принялся за свое.

Волков уже злился на него, он и сам собирался ехать в тюрьму, да тут пришел важный посыльный. Как только кавалер увидел его – сразу понял, что это к нему. Так и вышло. Посыльный сообщил кавалеру, что господа из совета просят его быть немедля в ратуше для совещания. Барон видел и слышал это. Стал, руки на груди сложил, хмурился. А Волков взял Максимилиана, шесть солдат Брюнхвальда и поехал в ратушу, на ходу гадая, чего от него хотят советники.

Его усадили за стол и начали советоваться. Первый раз в жизни он сидел и решал важные вопросы. Господа хотели знать, за чей счет будут содержаться арестованные: городской совет считал, что если это дело инквизиции, то пусть инквизиция и платит. Волков объяснял им, что за пленников, палачей и сами казни платить будут светские власти, а вот имущество осужденных трибуналом заберет себе инквизиция. Услыхав такое, советники огорчились, но спорить не стали, начали утверждать содержание для задержанных и изводить Волкова бесконечными вопросами. Для него, человека, который не спал ночь, это было пыткой, но он терпел и битый час говорил с городским советом, слушая бесконечные прения советников.

И так до ужина. Кое-как к вечеру совет утвердил расходы – видно, сами советники проголодались и хотели разойтись по домам. Глава городского совета обещал Волкову, что и по другим статьям расходов по делу его обязательно пригласят.

Он поехал в гостиницу, хотел есть и спать, а сам думал, что нужно написать еще одно письмо святым отцам, снова просить их приехать, а то смешно получалось: он без отцов церкви сам уже почти начал инквизицию. Так его и самозванцем могли объявить.

Зря он надеялся лечь спать. Барон пришел к нему и без приглашения сел к столу, когда он ужинал. Сидел молча с немым укором, пил вино. Очень, очень хотел Иероним Фолькоф, рыцарь божий и хранитель веры, послать к дьяволу фон Виттернауфа, который сильно на то напрашивался, но барон, видя, что Волков велел убрать тарелку, заговорил:

– Вижу, друг мой, вижу, что вы уже из сил выбиваетесь. Вижу, что сделали вы очень много, невероятно много, другой бы кто и вполовину не смог бы. – Говорил он горячо, убедительно, недаром дипломатом служил. – Но давайте сделаем последний шаг, сегодня закончим дело, и утром я буду писать герцогу, что дом Ребенрее вне опасности и спаситель его – вы. И заслуживаете самой большой награды.

Ну как тут было устоять. Спасти дом Ребенрее! Большая награда! Не зря дипломат свой хлеб ел. И Волков согласился. И что солдату ночь не спать? Бывало такое не раз, придет позже и ляжет.

Глава 36

Ведьму было не узнать. Еще пару дней назад сидела у забора с перекошенным распухшим лицом стараниями Сыча, космы грязные, платье мокро, грязно, рвано, смотрела со злобой лютой, и тут на тебе, куда все делось. И волосы собраны, на лице ни синяка, ни отека, свежа, хотя ночь на дворе, улыбчива, красива. И платье вроде как подлатала.

– Она ли это? – спросил барон удивленно у Волкова.

Тот в свою очередь глянул на Сыча.

– Вроде она, – отвечал Сыч, сам не понимая такой явной перемены.

– Ты ведьма, что зовут Рябой Рутт? – холодно спросил Волков, усаживаясь за стол.

– Зовут меня Рутт, – спокойно и даже мягко отвечала женщина. – Да вот только не ведьма я никакая. Как женщина в купеческом деле преуспела, так ее сразу в ведьмы писать?

– Врать будешь, палач с тебя шкуру спустит, – устало произнес кавалер. – Монах, каждое слово ее пиши, хитра тварь, сразу видно. А тебя предупреждаю: все, что скажешь, проверено будет дыбой и кнутом, и словами товарок твоих, что с тобой взяли. Лучше не запирайся, честно все говори, так палачу работы меньше будет.

– Как на духу все говорить буду, – спокойно продолжала Рутт.

– Ты ли та Рутт, что жила в приюте для скорбных жен, шлюха и воровка, отравительница купцов, которую раньше звали Рябая Рутт?

– Да, это я, все про меня говорите, – произнесла женщина. – И шлюхой была, и воровкой, и пьяных обирала. А бывало, что с зельем переборщу, так купчишка и Богу душу отдаст. Приходилось его к реке везти.

Это сразу обескуражило кавалера, думал, она запираться да юлить начнет, а тут на тебе.

– Сама себе головой была или кто тобой верховодил? – неуверенно спросил Волков.

– Сама себе, но долю носила матушке, чтобы от неудач берегла.

– Старухе Кримхильде?

– Ей. Отдавала Анхен серебро, а уж та сама решала, что и куда.

– Много людей обворовала? Много сгубила?

– Да разве всех за все годы упомнишь; много их было, господин, много.

– Говори всех, кого вспомнишь, – произнес кавалер, чувствуя, что сил у него на всю ночь не хватит, – говори про тех, кого убила.

Стало тихо, все слушали, что скажет женщина.

Барон ерзал от нетерпения рядом с Волковым на лавке, не это интересовало его, не это. Какие там еще убиенные купчишки? Про бумаги спрашивать нужно, про бумаги, но в допрос он не лез, понимал, должен вести его человек сведущий.

А ведьма, ласковая и добрая, заговорила голосом ангельским, негромко сначала, словно нашептывала, и стала перечислять имена какие-то, одно за другим, и что-то еще. И повисшая тишина стала волшебной, как в лесу летом. А Рутт говорила и говорила, все еще тихо, неспешно и хорошо, но после каждой фразы чуть прибавляя голоса, и как будто ручей зажурчал прямо здесь, меж железа пыточного. Каждым своим словом она успокаивала, убаюкивала. Шептала издалека. И так благостно стало ему, что Волков уже и слов не разбирал, сидел, глаза тер да на монаха надеялся, что тот все за ней запишет. Думал, не заснуть бы. И вдруг среди журчания и сладких перекатов, как камень среди ручья, прозвучали слова иные, твердые, рьяные:

– А ну-ка, вели, господин, мне дверь отпереть, не нужна я вам более, все уже рассказала, и вели стражникам на улицу меня выпустить, пойду я, пора мне.

Сам Волков понял, что не ему она это говорит. Не ему, да и ладно. Может, его и не касаемо, ему-то поспать бы. Стал он на монаха смотреть, что по левую от него руку сидел и все морщил нос да тер глаза свои усталые. А вот барон встал зачем-то, вылез из-за стола, и Сыч пошел и постучал, крича, чтобы стражник отпер дверь.

Уже лязгал засов и стражник что-то спрашивал у Сыча, а Рутт стояла рядом с дверью, готовая выйти, и только тут до Волкова дошло, как будто издали, только в этот момент вопросы в нем проснулись. Как это выйти? Куда она? Кто дозволил?

Кавалер вскочил, словно спросонья, и заорал стражнику, который был уже готов выпустить бабу:

– Не сметь!

Все, кто находился в пыточном зале, вздрогнули, даже сама Рутт, и стали на Волкова глядеть удивленно, как если бы он пробудил их от сна.

– Закрой дверь, – орал Волков стражнику.

Тот сразу бухнул тяжелой дверью.

И тут ведьму перекосило всю. Злобой лютой от нее и жаром, как от печки, повеяло:

– Да чтоб ты сдох, – завизжала она, тараща бешеные глаза на кавалера. – Вошь ты ненасытная, за кровью сюда приехал. Все рушить сюда приехал. Сдохнешь, сдохнешь скоро! Вошь, вошь поганая!

Но теперь Волков уже не спал:

– Сыч, одежду с нее долой, на дыбу. Максимилиан, помоги ему. И без жалости с ней.

Он сел и глянул на присевшего рядом барона. Тот был ошарашен, чуть покачивался и шептал, косясь на Волкова:

– Господи, что же это было, Господи? – И все замолчать не мог, не мог успокоиться. – Да что же это было?

– Ведьма это была, – отвечал кавалер устало и обыденно, – обычная ведьма.

А на полу извивалась и визжала, каталась в грязи и пыталась уползти под лавки госпожа Рутт.

Сыч и Максимилиан – даже мальчишка был в ярости – пришли в себя и безжалостно били ее и рвали на ней одежду, а она норовила высвободиться от их рук, лягнуть, укусить и непрестанно выла и визжала. И была это уже не та госпожа Рутт, что с купцами и банкирами знается, а валялась и билась на полу кабацкая девка, воровка и отравительница Рябая Рутт.

Монах и барон смотрели на все это с ужасом, а Волков сидел и думал, что устал он от крика и шума, но до утра ему все одно спать не лечь.

Наконец ведьма из сил выбилась, стреножили ее, скрутили, хотели на дыбу повесить, да Волков жестом велел ее к себе волочь поближе. Как подволокли и бросили перед столом, Волков сказал:

– Монах, Сыч, Максимилиан, ступайте, за дверью ждите.

Не сказав ни слова, все трое быстро ушли.

А кавалер начал:

– Вильма тебе бумаги и письма в кожаной сумке приносила. Где они?

А Рутт сидела на каменном полу голая и с выкрученными руками, тяжко дышала еще от недавней возни и глядела на него с удивлением:

– Ах вот что ты ищешь, значит, из-за них все?

– Где бумаги, – крикнул барон, – говори!

Но ведьма на него даже не посмотрела, так и таращилась на Волкова.

– Скажу – отпустишь? – спросила она с вызовом.

– Кожу сожгу каленым железом, с ног начну, – спокойно обещал кавалер. – Не сегодня, так завтра скажешь или послезавтра.

– Вильма, тварь, – зло сказала Рутт как бы самой себе, – надо же, как подвела всех, потаскуха тупая, чтоб твои глаза бесы жрали.

– Ее глаза уже черви жрут, – продолжал Волков, – ты о своих глазах думай. Отвечай, где бумаги.

– Нету их, – зло крикнула баба, – нету. Принесла эта шалава их, да только прока от них не было, вернули их мы ей обратно.

– «Мы»? Кто это «мы»? – спросил кавалер, уже понимая, что она говорит про своего секретаря Вилли.

– «Мы» – это я и секретарь мой, – отвечала Рутт.

Барон аж подскочил, не думал он, что еще один человек про бумаги знает, уставился на Волкова, ожидая его реакции, да кавалер и ухом не повел, не взглянул на барона даже и продолжил:

– Кому вы носили бумаги еще?

Барон опять ерзал на лавке, а Рутт замолчала.

– Ну, не тяни, – устало говорил кавалер. – Все равно скажешь, а от того, что тянешь, я только злее буду.

– Жиду Винхелю, – наконец произнесла она.

– И что вам сказал жид Винхель?

– Как увидел эти бумаги, так руками замахал, сказал, что знать о них ничего не хочет.

Волков закрыл глаза, сидел, вертел головой, разминая шею. Господи, как хорошо было бы откинуться сейчас на спинку, да у лавок нет спинок. А барона будто разжигает, начал он было Волкову в ухо шептать:

– Надо взять ее секретаря и…

– Барон, – прервал его Волков, – не шепчите в ее присутствии ничего, мне кажется, что она все слышит. Слух у них лучше, чем у крыс.

Барон осекся на полуслове, замолчал, стал коситься то на ведьму, то на Волкова. Теперь он еще больше уважал кавалера. Фон Виттернауф не знал, что об этом удивительном слухе, как и о кошачьем ночном зрении, Волкову прочел монах в своей книге в разделе про ведьм.

– А почему Вильма принесла бумаги тебе, – вдруг спросил он у ведьмы, – почему старухе и Анхен не отнесла?

– Анхен взяла бы четыре доли из пяти, – отвечала Рутт нехотя, – она всегда так брала за бумаги, а я только половину, поэтому сестры ко мне ходили.

– Сестры? – встрепенулся кавалер. – Кого ты называешь сестрами?

Ведьма глядела на него с ненавистью и ничего не отвечала.

– Если хоть слово соврала, приду и шкуру спущу, – сказал Волков, вставая из-за стола. – Монах, Сыч, тут останетесь, с ней. Откроет рот, говорить начнет, Сыч – придуши ее. Не церемонься. Максимилиан и вы, господин барон, пойдемте со мной.

Узнав у стражи, где сидит секретарь Вилли, они пришли к нему. Этот человек спокойно спал и теперь щурился от слабого огня лампы. Казалось, он вовсе не был удивлен ночным визитом.

– Вильма приносила тебе документы в кожаной сумке, – без предисловий начал Волков. – Куда дел?

– Были документы, – сразу согласился секретарь, – одиннадцать писем от…

– Не нужно. Молчите, – прервал его барон. – Слышите, молчите!

– Да-да.

– Куда дел? – повторил вопрос кавалер.

– Носил их Винхелю.

– Кто он?

– Жид, банкир из дома Хиршей.

– И что он?

– Ничего, как имена в бумагах увидел, так мне тотчас вернул, даже читать не стал, – спокойно рассказывал секретарь Вилли.

– Ну и куда потом вы их дели?

– Никуда, Рутт хотела еще другим людям показать, а я как знал, говорю ей: госпожа, не стоит с ними связываться, больно опасные бумаги.

– Куда потом их дели?

– Вернули Вильме, сказали, чтобы сожгла.

– И что? Сожгла? – задал Волков последний вопрос.

– Я сам того не видел, но думаю, что я ее напугал, думаю, что она послушала меня, – отвечал секретарь Вилли.

Больше вопросов не было. Волков пошел из камеры, следом вышли Максимилиан и барон.

Фон Виттернауф поймал его за локоть, остановил прямо в темноте коридора, жестом показал Максимилиану идти одному, а сам зашептал:

– Что вы собираетесь делать дальше?

– А что тут еще можно сделать? Будем молить Бога, чтобы Вильма сожгла бумаги. В любом случае нам их не сыскать.

– Я не про бумаги, – как-то зловеще сказал барон. – С ними все ясно.

– А про что? – не понимал кавалер.

– Что будет с ведьмой и секретарем?

– Инквизиция ими займется, – пожал плечами Волков.

– Да вы с ума сошли? – зашипел барон. – Даже не думайте, что это возможно. Ни в коем случае вы не должны допустить, чтобы они попали в руки попов из Ланна. Ни в коем случае.

– И что же вы хотите, барон? – холодно спросил Волков.

– Вы сами знаете, – сухо ответил фон Виттернауф. – Дело должно быть решено сегодня же. Сейчас.

Волков молчал, а барон все еще держал его локоть. Не выпускал, ожидая решения рыцаря.

– Хорошо, – наконец произнес Волков. – Решим сейчас же.

Они пошли по коридору до пыточной комнаты, стражник отворил им тяжелую дверь. И как только они вошли, Рутт подняла на них глаза и с усмешкой спросила:

– Убить меня решили, ублюдки? Ни суда, ни попов не будет?

В пыточной стало тихо, все смотрели на кавалера, и он показал Сычу жест, обозначающий удушение.

Палач понимающе кивнул, стал с пояса снимать свой кистень.

– Ублюдки, – завизжала ведьма, – ублюдки, прокляты будьте!

Она орала так громко, что во всей тюрьме, наверное, было слышно. Волков поморщился от такого шума, у него опять начинала болеть голова, а ведьма не унималась:

– Что б ваши дети гнилыми рождались…

Тут уже Сыч накинул ей на горло веревку, в петлю просунул рукоять кистеня и стал вертеть его, затягивать петлю. Ведьма перестала орать, засипела, успела вздохнуть последний раз и замолкла, выпучив глаза. Сидела, таращилась на барона с ненавистью, а Сыч держал и держал рукоять кистеня у нее на затылке, пока она не обмякла. Он снял веревку с ее горла, и ведьма повалилась на пол, замерла на холодном полу в неудобной позе.

Все чего-то ждали, вернее, ждали решения Волкова, а он сидел за столом, баловался, проводя пальцами над огоньком лампы. Наконец он прекратил играть с огнем, взглянул на ведьму, что валялась на полу:

– Сыч, проверь. А то будет, как в Рютте.

Сыч достал из-за пояса свой мерзкий нож, подошел к ней, и тут ведьма встрепенулась, снова заорала:

– Твари, дерьмо, дерьмо вы!

Она попыталась лягнуть Сыча, уползти, но он поймал ее за волосы, подтянул к себе и воткнул с хрустом ей нож прямо промеж грудей. Удар был сильный, нож вошел в грудину по рукоятку, и тут же Рябая Рутт затихла. Фриц Ламме вытащил нож, стал вытирать его о рваную одежду ведьмы.

– Теперь, кажется, все, – кавалер, вставая из-за стола, разглядывал черную лужу, что растекалась под ведьмой. – Монах, прочитай какую-нибудь молитву, Максимилиан и Сыч, за мной.

Барон все еще удивленно смотрел на труп, наверное, ожидая очередного воскрешения.

– Пойдемте, барон, – сказал Волков, – она больше не оживет.

Перед тем как войти в камеру, где сидел секретарь Вилли, кавалер что-то шепнул Сычу. Тот понимающе кивнул и глянул на Максимилиана, затем все они вошли внутрь.

Секретарь не спал.

– Я же вроде все сказал, – прошептал тот, прежде чем Фриц Ламме накинул ему на горло веревку.

Он придушил секретаря, но не убивал его: Вилли вцепился в веревку пальцами и держал ее. Кое-как дышал, хотя лицо его побагровело, даже пытался что-то сказать.

Волков достал из сапога стилет, протянул его Максимилиану и произнес:

– Кажется, вам по душе воинское ремесло?

– Что? – не понял юноша.

Он растерянно глядел на оружие, потом на кавалера и снова на оружие.

– Ну? Так вы сделаете это? – спросил Волков, все еще держа стилет перед оруженосцем.

Юноша взял у него стилет и теперь смотрел на Вилли. Сыч держал его крепко, лицо секретаря уже было багровым, но он все еще был жив и таращился на оружие у Максимилиана в руке, сипел, пытаясь что-то сказать.

– Ну, чего вы тянете, – спросил Волков, – или вам все это нравится?

Максимилиан взглянул на него и, собравшись с духом, шагнул к секретарю и воткнул ему оружие в живот. Струйка почти черной крови лизнула руку юноши, он тут же инстинктивно вытащил стилет из тела и выронил его на пол, отшатнулся и повернулся к кавалеру.

Тот смотрел на него неодобрительно и спрашивал:

– Вы его пытаете или убиваете?

Юноша молчал ошарашенно, будучи не в силах говорить, а Волков постучал себя пальцем по груди и произнес, показывая место:

– Бейте в сердце и не попадите в грудную кость. На оружии нет гарды, соскользнет рука, и вы ее себе располосуете.

Максимилиан кивнул головой, вздохнул и поднял с пола оружие. Подойдя к секретарю, который все еще шипел и сипел, снова вонзил в него стилет. Жало вышло из спины секретаря, даже чуть кольнуло Сыча в ляжку. На сей раз удар был более точен. Кровь залила юноше руку, но он не выпустил оружия и поглядел на Волкова, ища одобрения. Вилли тут же помер, обмяк. Сыч отпустил веревку, и секретарь сполз на пол, а Максимилиан успел вытащить стилет. Волков даже при тусклом свете лампы видел, как молодой человек бледен, как странно блуждают его глаза, как не хотят они глядеть в сторону мертвеца.

«Что ж, мальчик, ты, кажется, хотел быть воином, – со злорадством думал Волков. – Добро пожаловать в корпорацию. Это неприятно, а как ты мечтал? Как ты будешь добивать раненых и пленных еретиков? Или, может, отпустишь их?»

Максимилиан протянул ему оружие. Кавалер не стал ему выговаривать за то, что стилет был весь липкий от крови, вытер его сам об мертвеца, а затем отмыл остатками воды, что была в кувшине у кровати. Он совсем не торопился, хотя чувствовал, знал, что и Максимилиану, и барону, и даже Сычу хочется уйти отсюда побыстрее. Нет уж, постойте рядом с трупом. Стойте тут и ты, заказчик, и вы, убийцы, пока я отмою свой стилет. Они все стояли молча, ждали его.

Наконец он спрятал чистое оружие себе в сапог и пошел к выходу.

Там, в коридоре, когда монах уже вышел из пыточного зала, Волков нашел начальника караула и сказал:

– Ведьма Рутт и ее секретарь пытались убить барона, пришлось их успокоить. Похорони их, – он протянул стражнику талер, – и чтобы ни могил, ни надгробий, чтобы все тихо было. Понял?

– А в реку можно их? – спросил понятливый начальник стражи.

– Да, в реку можно.

Волков пошел на улицу, думая, что у барона хватит ума больше не лезть к нему хотя бы сегодня, но тот не унимался, догнал его и заговорил, как всегда вкрадчиво и убедительно:

– Как я рад, что встретил вас. Даже не знаю, кто бы еще мог все это сделать.

Кавалер сразу понял, что это только начало, барон снова хватал его за рукав, а у него уже не было сил даже просто вырвать руку.

– Но нужно завершить дело, нужно сделать последний шаг, слышите, кавалер?

– Чувствую, дело не завершится, пока я не зарежу вас, – холодно сказал Волков.

– Нет, дело завершится только на банкире, – барон его даже остановил, зашептал возбужденно, – банкир последний, кто видел бумаги.

– Идите к дьяволу, барон, – ответил Волков, даже не скрывая раздражения.

– Подождите, кавалер!

– К дьяволу, я сказал. – На сей раз Волков вырвался из цепких пальцев барона и пошел к лошадям.

– Дело надо завершить. Понимаете?

– Наймите убийц, в этом гнилом городе это будет несложно.

– Я уже подумал об этом, но я не знаю тут надежных людей, – барон все шел и шел рядом, – а если дело сорвется и банкир сбежит, что тогда делать?

– Не знаю, я по вашей прихоти уже казнил без суда двух человек. И хоть людишки были дрянь, но мне это успело наскучить. Ищите убийц.

Волков уж вставил ногу в стремя, когда барон опять его схватил за рукав:

– Кавалер, – он задумался на мгновение, – у меня есть двадцать два гульдена золота. Больше нет, это последние. Я вам их отдам вперед дела. И как только вы все сделаете, я клянусь, что сразу напишу герцогу, сразу же! И буду представлять вас как нашего с ним спасителя. Буду писать о вас в самых прелюбезных формах. Вы узнаете, насколько герцог может быть благодарен. Вы удивитесь его щедрости.

Волков залез в седло. Двадцать два гульдена – не отмахнешься. Деньги немалые, даже когда полные серебра сундуки стоят у тебя в покоях. У него, в сундуке бургомистра, среди серебра то и дело мелькали золотые. Там явно их было больше. Но двадцать две желтые монеты… Да еще расположение герцога… А Сыч все сделает за три…

«Вы удивитесь его щедрости».

И расположение герцога…

«Вы удивитесь его щедрости».

Может быть, даже земля с мужиками…

Он смотрел сверху вниз на барона и молчал. Хоть и начинало светать уже на востоке, Волков почти не различал его лица.

– Кавалер, – не отставал барон, – герцог будет вам благодарен, благодарен как спасителю.

– Хорошо, – наконец согласился кавалер, не выдержав уговоров и посулов старого дипломата, – я займусь банкиром. И очень надеюсь, что герцог действительно удивит меня своей щедростью.

Тут на коней сели и Максимилиан, и Сыч, монах залез в телегу, а барон поспешил к своей карете, все стали съезжать из тюремного двора и не видели, как в предрассветной мгле стражники грузят в телегу два завернутых в дерюгу трупа. Все хотели спать, все торопились.

А Хоккенхайм просыпался потихоньку, вставал с кроватей и перин городской люд, вставал под петушиные крики и мычание недоеных коров. И все здесь было на своих местах.

Глава 37

Приходил посыльный из городского совета, но Ёган не пустил его, сказав, что господин провел на ногах два дня, теперь спит и когда встанет, только Богу известно. Сыч тоже отсыпался, а вот брат Ипполит и Максимилиан к обеду уже встали. Оруженосец успел забыть о ночном деле и был в хорошем расположении духа, шел наверх в покои господина, чтобы поговорить с Ёганом о разных мелких делах, и в коридоре столкнулся с госпожой Агнес. Нос к носу. Юноша поклонился ей и сделал шаг в сторону, пропуская девушку, а та не пошла, встала и стояла, на него смотрела странно. Он тогда сделал еще шаг в сторону, чтобы обойти ее в узком коридоре, но она будто специально шагнула в ту же сторону и снова оказалась на его пути. Играла с ним, видимо. Он улыбнулся вежливо и шагнул в другую сторону, надеясь проскочить, играть с этой странной девушкой он вовсе не хотел, но Агнес опять преградила ему дорогу.

Максимилиан остановился, поклонился и, все еще улыбаясь, спросил:

– Угодно ли что-нибудь молодой госпоже?

– А может, и угодно, – загадочно ответила она, но дорогу ему не освободила.

– Могу ли я помочь чем?

– Можешь-можешь, – сказала она и пояснила: – Господин мне карету подарил, а кучера не подарил. Хочу, чтобы ты кучером моим был.

Максимилиан изумился, на секунду задумался, как бы повежливее отказаться, и промолвил с полупоклоном:

– Лестно мне предложение ваше, молодая госпожа, но путь я себе выбрал воинский и служу уже господину кавалеру оруженосцем, так и желаю служить впредь.

– Да? Желаешь? – нагло спросила девушка и даже прищурилась. – А не погонит ли тебя наш господин, как узнает, что ты его чуть жизни не лишил?

– Я? Как? Да когда же такое было? – искренне удивился Максимилиан.

– Когда? – едко улыбалась Агнес. – Когда девок блудных к нему в покои приводил. Вот когда!

– Девок? – озадаченно переспросил он.

– Да, девок блудных. А девки те и не девки кабацкие были, а ведьмы, и господину нашему проклятие оставили, да такое сильное, что другой и помер бы через три дня. Скажи мне спасибо, я спасла его. Я!

Максимилиан удивленно и перепуганно молчал, а Агнес продолжала, придвинувшись к нему так, что к стене едва его не придавила, шептала ему зло прямо в лицо:

– Кучером моим быть не хочешь, так служанкой моей будешь, подъюбники да чулки стирать мне станешь и горшок выносить поутру, и волосы мне чесать со сна. А иначе скажу господину, что это ты ведьм привел и его чуть не извел.

Юноша прижался к стене, стоял перепуганный, рот раскрыл, а сказать ничего не мог в ответ. Агнес ему в рот палец засунула и засмеялась. Он головой дернул, чтобы от пальца того освободиться, а она вдруг отступила на шаг и сказала спокойно и ласково:

– Ты уж подумай, кем быть желаешь? А госпожой я доброй буду.

Погладила его по щеке и пошла по коридору в свои покои. Улыбалась. А Максимилиан так и стоял у стены, смотрел ей вслед и ждал, когда уйдет.

После обеда из городского совета пришел уже не посыльный, а лично секретарь казначейства города. Просил Ёгана господина будить, потому как дела не терпят. Волков встал, как будто и не спал, хмурый, злой. Секретарь принес ему бумаги на подпись.

– С чего бы мне ваши бумаги подписывать? – бубнил кавалер раздраженно.

А секретарь говорил ему спокойно, объясняя бумаги:

– Городской совет без вашей визы велел сметы на содержание арестованных не приходовать. Содержание стражи и кухарки. Пиво, дрова, горох, хлеб, палачи. Все тут. Вы ж у нас теперь от инквизиции, так дайте визу на расход городской казны в пользу Святой Матери церкви.

Волков уже перо взял и остановился. Вот так-то. Поглядел на писаря, перо отложил. Уж чего ему точно не хотелось, так это самозванцем прослыть, ведь Церковь его не уполномочивала ни расследования вести, ни тем более финансовые бумаги подписывать. Он просмотрел четыре листа, что принес ему секретарь, все сплошь цифры, и сказал:

– Проверить мне нужно и посчитать. Сейчас подписывать не буду.

– Хорошо, – неожиданно согласился секретарь, – до завтра дело терпит.

И ушел.

Волков позвал монаха, стали они бумаги смотреть. Тут пришла Агнес, без спроса села за стол напротив кавалера и ждала, пока он с ней заговорит. А он даже не глядел в ее сторону, не до нее ему было. Уставился в бумаги и думал, не заплатить ли за все самому деньги, лишь бы не подписывать эти чертовы счета.

А девушка сидит, и ей неймется. Заговорила наконец:

– Господин мой.

– Ну?

– Служанка мне нужна.

– Найми, – он достал монету, кинул ее на скатерть. – За месяц ей плата.

– Талер? – удивилась Агнес, тем не менее забирая монету. – Так кого я на талер найму? Разве что дуру деревенскую.

– Так и хорошо, – ответил Волков, не отрываясь от бумаг, – на кой черт тебе городские, непроворные они и жадные. Нанимай деревенскую. Постирать и деревенская сможет.

– Так зачем мне деревенщина, с которой и словом не перекинуться, – обозлилась Агнес, – мне нужна хорошая служанка. Мне с ней не коров доить, мне грамотная требуется.

Волков, чтобы не длить этот спор, кинул ей еще одну монету.

– Так и этого мало, – не отставала девушка. – Хорошую служанку только за талер в неделю сыскать можно.

– Нет, – закончил разговор кавалер.

– И конюх мне нужен, – наглела Агнес. – Пусть Максимилиан мне конюхом будет.

Максимилиан тут же находился, обомлел, аж в лице изменился и с надеждой глядел на кавалера.

– Нет, он мой оруженосец. Ёган будет конюхом.

– Да не нужен мне этот дурень деревенский, – почти крикнула Агнес. – Максимилиан пусть!

– Ёган будет, – невозмутимо сказал Волков. – Все, ступай к себе.

И снова он уткнулся в бумагу, что подсунул ему с пояснениями монах.

Но Агнес не пошла, сидела напротив него и взглядом сверлила насквозь. И, видно, почувствовал этот взгляд кавалер, поднял на нее глаза, но она свои не отвела, словно в гляделки с ним играла. И тогда он спросил, даже не повысив голоса, но так, что всем в комнате похолодало:

– Я велел тебе идти прочь! Глухая?

И взгляда его Агнес не выдержала, посидела чуть и вскочила, быстро пошла из покоев в коридор, шурша платьем, раскраснелась вся, злая.

Кавалер снова уставился в бумаги, а брат Ипполит, Ёган и Максимилиан переглядывались меж собой, облегченно вздыхали и радовались тому, что хоть господин эту маленькую злобную бабу урезонить может. Хотя бы он.

– А где Сыч? – спросил Волков, откладывая бумаги. Он так и не принял решения по ним, суммы в счетах были немаленькие.

– Спит в людской еще, – ответил ему Максимилиан.

– Спит? Господину не до сна, а он спит. Будите его, дело есть.

Когда заспанный и хмурый Сыч пришел, Волков сказал ему:

– Найди дом банкира Винхеля. Присмотрись к нему, как стемнеет, пойдем его брать. Отведем его в тюрьму…

– Понял, – сказал Фриц Ламме.

– А потом нужно будет с ним вопрос решить, – добавил Волков тихо.

– Решить? – не понял Сыч.

– Решить, – многозначительно повторил кавалер. – Мне барон всю голову проклевал, этот банкир должен замолчать навсегда, но так, чтобы никто и ничего не подумал.

– А, так вот вы о чем? – тихо догадался Фриц Ламме.

– Получишь три золотых, думай, как все сделать.

– Уж я подумаю за три золотых-то, – обещал Сыч, уходя.

Он сел обедать, вернее ужинать, когда пришел стражник от коменданта Альбрехта и сказал, что мест в тюрьме больше нет. Если они еще будут столько хватать всякого ворья, то придется им сидеть на голове друг у друга.

– А кто ж их хватает? – удивился Волков. – Мы уже не хватаем.

– Да как же вы не хватаете, – в свою очередь удивлялся стражник, – если только за сегодня вам приволокли двадцать шесть человек.

– Какие еще двадцать шесть человек? Ты рехнулся?

– Как же, господин? Я ж не придумываю все это, меня к вам комендант послал! – бубнил стражник обиженно.

Кавалеру стало не до обеда, велел коня седлать. Тут Брюнхвальд подошел, и они вдвоем поехали в тюрьму. Выяснять.

* * *

– Камеры, господа хорошие, у меня битком, – сразу начал бодрый комендант Альбрехт, – раньше кто по одному сидел, теперь по пять. Гороху для них нет, хлеба тоже. Пиво я уже водой заменил, и если они у вас животами начнут маяться, так не взыщите.

– Так откуда их столько, кто их сюда ведет? – недоумевал Волков.

– Да как же так, господин кавалер, – в свою очередь недоумевал комендант, – вы же стражникам нашим дали денег за поимку секретаря Рябой Рутт, сами и сказали им других ловить, вот они и стараются.

– Не помню я, чтобы говорил им других ловить.

– А они все одно стараются. Двух бабенок свирепых поймали уже, и Веселую Рози схватили, и Монашку Клару. И еще других, тех, что помельче. Все уже тут сидят. Что ж делать с ними прикажете? Выпустить?

– Ну а что еще? – нерешительно говорил Волков. – Кормить мне всю эту ораву? Да и не имею я права хватать всех.

– Жаль, жаль, – произнес комендант с заметным разочарованием. – Тут и конокрады есть, и воры, и другие темные людишки, жаль выпускать их. – Он продолжил мечтательно: – На баржу бы их, да на середину реки…

– Можно и на баржу, – вдруг сказал Брюнхвальд, – там и держать, если деньги есть, а я бы охрану крепкую поставил, никто не убежал бы. И судили бы их понемногу.

– А сколько это стоить будет, не подумали? – спросил его Волков.

– А про это уже не мне думать, а вам, – сразу ответил ротмистр.

– Да уж, мне, – сказал кавалер, недовольно глядя на него.

А к чему все это ему? Да ни к чему! Зачем он этот мерзкий город от ворья будет чистить, если за это ему и спасибо не скажут, да еще и за свой счет!

– Ну так что, выпускать сволочей? – не успокаивался Альбрехт.

– Ищите баржу, Карл, – сказал Волков, сам не зная зачем, – а вы, комендант, скажите своим стражникам, что за всех я платить буду. Всякую мелочь да простых шлюх пусть не хватают, только за крупную рыбу платить буду.

– Обязательно скажу, – заверил комендант.

– Карл, на баржу берите только сброд, всех баб из приюта оставьте тут. Им с палачами говорить придется.

– Да, кавалер.

И Волков поехал в гостиницу, чтобы наконец пообедать, вернее, уже поужинать, а Брюнхвальд стал искать на пирсах пустую баржу.

Вечером, хоть и спать хотелось, кавалер не ложился, сидел над бумагами, что из городского совета принесли, пока снизу не пришел Сыч и не сказал:

– Брюнхвальд пришел, с ним пять человек. Банкир дома. Можем идти брать его.

Пришло время решить последний вопрос. Он очень надеялся, что это на самом деле будет последний вопрос.

– Максимилиан, кони? – спросил Волков, отодвигая бумаги.

– Под седлами, кавалер, – отвечал юноша.

– Поехали.

Как ни странно, дверь им отворили сразу, даже пугать никого не пришлось. Открыла нестарая еще бабенка, не в чепце, как положено, а в обычном платке. Сыч ее схватил, обнял за шею крепко, прижал голову к груди и заговорил негромко:

– Орать не думай, говори – где хозяин.

А сам перепуганную бабу еще и за грудь хватал.

Баба что-то лепетала ему, от страха чуть живая, а в дверь уже входили, цепляясь за косяки алебардами, солдаты Брюнхвальда.

В доме сразу вой, переполох, крики. Дети заскулили, прислуга металась бестолково. Один из слуг думал в дверь выскочить, так солдаты его угомонили беспощадно. У двери упал, лицо в крови. Не велено никого выпускать было.

Волков шел предпоследним, за ним Максимилиан. Сыч кавалера наверх позвал, уже зная, куда идти. Тот пошел по лестнице, ступеньки высокие, хромал заметно, за перила держался, как старик, и все это на людях, оттого обозлился. На втором этаже кабинет был, там банкира и нашли, за столом сидел в ночном уже виде и перепуган был.

Кавалер Сыча из кабинета выпроводил и больше никого не пустил. Не спрашивая разрешения и не здороваясь, сел в кресло напротив хозяина и при свете свечей стал банкира рассматривать. Совсем нестарый, на голове шапочка ночная с тесемками. Сидит, на Волкова смотрит, кулаки сжимает и разжимает от страха. Наконец не выдерживает:

– За мной пришли?

Волкову неприятно все это, никакого зла к этому человеку он не испытывает, хотя всегда не любил это племя, этих богоубийц. Впрочем, какая ему разница, нужно было сделать дело, о котором его так просил барон, и все.

– За тобой, – сухо отвечает он. – Ты Винхель?

– Да, Винхель. Вы же из инквизиции? О вас все только и говорят в городе. Вы рыцарь божий?

– Да, – Волков подумал, что надо бы побыстрее заканчивать этот разговор. – Собирайся.

– Люди племени моего из инквизиции возвращаются редко, – говорит молодой банкир, говорит спокойно вроде, а у самого пальцы по столу бродят, ни секунды им покоя нет, боится – издали видно.

– По делам вашим вам и воздастся! – отвечал кавалер меланхолично, он и сам не знал, чего он тут высиживает, сказал бы Брюнхвальду, так его солдаты этого жида бы уже по лестнице за ноги тащили. Волков вздохнул и продолжил: – И не лги мне, что притесняют вас за племя ваше, Святой трибунал занимается только ересью среди паствы своей и ведьмами. А жидов за то, что они жиды, трибунал никогда не брал.

– Значит, вы пришли за мной… – Он замолчал.

– Ты сам знаешь, почему я здесь. – Кавалер встал из кресла, нужно было заканчивать. – Собирайся.

Банкир вскочил и заговорил быстро:

– Это все из-за этих бумаг, этих проклятых бумаг. Ведь так?

– Нет, – произнес кавалер, разглядывая свой прекрасный перстень. – Нет, это все из-за того, что с ведьмой знался, серебра хотел нажить, а ведьмино серебро всегда боком выйдет, всегда.

– Я даже не читал их! Слышите, я не стал их читать! Как увидел имена в письмах, так не стал читать дальше, – говорил банкир взволнованно.

– Об этом ты расскажешь святым отцам. – Волков понимал, что никаких святых отцов жид не увидит.

Он вскочил, обежал стол, схватил с него тяжелую шкатулку и раскрыл ее, показывая Волкову содержимое:

– Здесь сто шестьдесят талеров. Сто шестьдесят два. Я дам вам еще, отпустите ради… Я дам вам еще двести, нет, триста монет. Прошу вас. Отпустите. У меня дети.

– Хватит, болван, – зло сказал кавалер, – я здесь не за серебром. Дети у него. Когда мужиков обираешь, чертов ты ростовщик, ты об их детях думаешь?

– Я никогда, слышите, никогда не давал мужикам денег в рост, только купцам да другим банкирам, я не плохой человек, поверьте. Я больше меняю деньги и веду векселя дома нашего на предъявителя. В рост денег редко даю. Я не плохой человек, – он поставил шкатулку на стол, схватил Волкова за руку, да так крепко, как и подумать на этого заморыша нельзя было. – Я не плохой человек. Слышите?

– Да отстань ты, – кавалер вырвал руку и оттолкнул банкира, – собирайся, говорю. А будешь упрямиться, так солдат позову, поволокут с позором.

– Послушайте, вы думаете, я плохой человек, – продолжал банкир почти в горячке и снова хватал Волкова за руки, – но я не плохой! Думаете, я с госпожой Рутт по своей воле дела вел, нет! Никогда! Мне от нее дышать невозможно было. В одной комнате с ней задыхался я. А отказать ей и вовсе не мог, да никто не мог ей перечить. Разве были такие в городе, спросите хоть у кого. Она же страшная, только поглядит на тебя, сразу пальцы холодеют.

Он вдруг выпустил Волкова, схватил со стола большую книгу, быстро листал, совал ее кавалеру в лицо и говорил:

– Вот, глядите, вот! Жертвовал я двенадцать монет на приют для скорбных жен, а вот, – он опять листал страницы, – вот, покрыл крышу собора Святой Елены, она старая была – сорок семь талеров. Спросите настоятеля отца Томаса, он мне до сих пор благодарен. А вот, смотрите, каждый год даю на богадельню для стариков, по девять талеров каждый год, отец Отий и монахини – все свидетели, спросите у них, послушайте, я не плохой человек, а вот…

– Хватит, – прервал его кавалер и стал из ларца выгребать деньги, – до утра уезжай из города. Увидят тебя тут – зарежут. Даже до тюрьмы не довезут. Вопрос этот решен.

Денег в ларце было много, а кошель у кавалера и так был полон, много монет не влезло, тогда Волков стянул с головы жида его шапочку и остальные деньги вытряс из шкатулки в нее.

– Ты из дома Хиршей? – спросил он банкира.

– Да, добрый господин, – отвечал банкир. – Мой дядя…

– Если не пришлешь мне триста монет, – перебил его Волков, – найду первого из Хиршей и отниму у него, скажу, что ты должен.

– Нет, нет, не волнуйтесь, в течение недели я все вам пришлю.

– И запомни, я не шучу, если тебя утром заметят в городе – тебе конец.

Кавалер пошел на выход, а банкир семенил рядом и все что-то бубнил, рассказывая, что он не плохой человек, и благодарил рыцаря.

На выходе из кабинета, где его ждали Брюнхвальд, Максимилиан и Сыч, он остановился и сказал им:

– Это не тот, тот уехал уже. Едем к себе.

И протянул узелок с серебром Максимилиану, чтобы тот нес.

Не тот так не тот. Ротмистру и Максимилиану, взявшему тяжелую шапочку, было все равно, а вот Сыч расстроился.

– Эх, – вслух грустил он, – три гульдена за плевое дело. Не срослось.

Волков покосился на него и стал спускаться по лестнице с высокими ступеньками.

Он думал, что сказать барону, а еще не мог сам себя понять, зачем он этого жида не стал брать, отпустил он его уж точно не за деньги.

Глава 38

Никогда в жизни Волков не радовался так появлению попов, как в тот день. Когда Ёган пришел снизу и сказал, что во дворе встретил знакомых отцов из Ланна, тут же кавалер кинулся к ним.

И был рад неимоверно, когда увидал внизу дюжину монахов на трех телегах и среди них отца Николаса. Того самого, с кем недавно был в городе Альке, где выявили навет.

Монах был не спесив и тоже радовался кавалеру. Они обнялись как старые друзья.

– Рад я, что вы приехали. Рад, что аббат и архиепископ вас благословили, – говорил Волков.

– Как получили ваше письмо, так сразу засобирались, думаем, уж кавалер врать не будет. Ведьмы будут.

– Будут, будут, – обещал кавалер, – у меня целая тюрьма этими бабами набита, вам на неделю хватит. Как хорошо, что аббат вас отпустил.

– А он нас не отпустил, – с улыбкой сообщил брат Николас и добавил заговорщицки: – Он тут, с нами приехал, ждет вас.

– Приехал? – удивился кавалер. – Сам казначей его Высокопреосвященства тут?

– Тут, тут, – кивал брат Николас, – а как же ему не приехать, если о вас и ваших делах только и разговоров в Ланне.

– Откуда ж про мои дела в Ланне знают? – удивился Волков.

– Уж не волнуйтесь – знают, – многозначительно сообщил монах, – и следят с интересом. Архиепископ обо всем знает и нас лично в дорогу благословил.

– А где же аббат?

– Пошел покои себе и нам смотреть, – сообщил брат Николас.

Волков сразу его заметил и удивился.

Обычно казначей его Высокопреосвященства был одет в грубую монашескую одежду и старые стоптанные сандалии, носил деревянный крест на груди, а тут он стоял и говорил с распорядителем Вацлавом в большой обеденной зале. Был он в великолепной одежде алого шелка, пояс пурпурный широкий, широкополая шляпа, золотые перстни и распятие – не иначе как простой аббат сан имел кардинальский. Вацлав перед ним стоял полусогнувшись. А как увидел брат Илларион Волкова, так руки ему протянул, заулыбался.

Кавалер руки ему целовал обе, а потом и сам аббат кавалера расцеловал как друга старого и приговаривал:

– А вот и герой наш любезный. Наш Аякс бесстрашный.

– Вы ищете покои для себя, – произнес Волков, – я могу уступить вам свои, они здесь лучшие.

– Что вы, сын мой, что вы, – махал руками аббат, – королям да князьям мирским здесь стоять по карману. А мне и братии моей то большая обуза и грех. Нет, я себе сыщу приют у отцов местных, – он понизил голос и улыбался, – бесплатно побуду, местные отцы богаты, приютят авось. А братьев помещу в местный монастырь, там им и постель дадут, и стол, нечего деньги на ветер кидать.

«Да, – думал Волков, – с этим монахом не забалуешь! Уж этот жареных поросят есть не станет, не отец Иона покойный».

– Но то после, – продолжал брат Илларион, – а сейчас у меня к вам разговор, и такой, что лучше бы нас никто не слышал больше.

Это кавалеру сразу не понравилось, и как оказалось, предчувствие его не обмануло.

Волков и брат Илларион уселись в покоях Волкова за стол, Ёган принес им вина, и пока монах удивленно оглядывал окружающую его роскошь, кавалер все пытался угадать, о чем пойдет речь. Долго ему терзаться не пришлось, казначей его Высокопреосвященства отпил вина, поболтал его в стакане, поглядел через него на свет и сказал:

– А неплохо живут рыцари божьи. – Еще чуть помолчал и начал: – Вы как уехали из Ланна, так и хорошо вам, а нунций папский нашего сеньора изводит ежедневно. Видит он в вас угрозу Матери Церкви, о чем и говорит непрестанно. Говорит, что вы грабитель храмов, хуже, чем еретики. Да еще требует вернуть раку, что вы из кафедрального собора Фёренбурга увезли. Извел уже архиепископа своими стенаниями и укорами. Требует вас изловить. И наказать примерно.

Да, приятного в словах аббата было мало. И кавалер продолжал слушать.

– Да только знаем мы, что это все вздор, – продолжал брат Илларион, – не за тем он у нас сидит всю зиму. Хочет он папскую десятину, говорит, что мы Святому Престолу с прошлого лета не шлем серебра. – Аббат чуть придвинулся и усмехнулся лукаво: – И то верно, не шлем. Потому как нету и до лета не будет.

Волков начинал понимать, куда клонит казначей архиепископа, но все еще не догадывался, чем это закончится для него. Он думал, что речь пойдет об имуществе ведьм и всех, кто с ними знался, а оказалось еще хуже.

– Думаете: а что же от меня нужно этому монаху? – смеялся брат Илларион. – Я скажу вам. Божьим промыслом известно стало нам, что у бургомистра вы изъяли сундук серебра. И то малый сундук, а в приюте для женщин так и вовсе большой нашли. Все себе взяли.

Волков опешил, едва сил хватило, чтобы рта как дураку не раскрыть, но вот не ерзать на стуле и не теребить стакан он не мог, а монах видел все да усмехался:

– Полноте вам. Вы же умный человек и понимали, что вам его не оставят. То не ваше, обер-прокурор да казначеи герцога все одно забрали бы все у вас. А так Матерь наша Церковь себе в помощь возьмет.

Все это было говорено так, словно и не просит монах ни о чем, а просто объясняет, почему серебро забирает. Сказано тебе, деньги не твои, а церкви, и смирись на том. Вот и все.

Волков помрачнел, а брат Илларион продолжал, говорил так, словно дело уже решено:

– Серебро посчитаем, если не хватит – все одно отвезем нунцию, авось угомонится, не так рьян будет. Остальное возьмем с имущества ведьм, надобно ему, алчному, тридцать тысяч собрать, и тогда дело ваше будет закрыто. А как нунций уедет, в город Фёренбург синьор наш пошлет своего человека, там епископская кафедра свободна. Без нунция оспаривать нашу кандидатуру некому будет. А как там наш епископ станет, так и решит он ваш вопрос.

Спорить было бессмысленно. Кавалер только и сказал:

– У меня сто шестьдесят шесть человек на содержании, не считая моих людей.

– Так возьмете сто талеров, – милостиво согласился казначей Его Высокопреосвященства.

– Сто шестьдесят шесть человек, среди них три офицера и восемь сержантов, – требовательно выговаривал Волков. – Триста монет мне на месяц нужно.

– И двухсот довольно будет, – твердо отвечал аббат. – Скажите, чтобы умерили алчность.

Так сказал, что и не поспоришь с ним.

– Хотите взглянуть на серебро? – спросил Волков, уже попрощавшись с ним.

– Всю жизнь на него гляжу, – отвечал монах-кардинал, вставая, – век бы его не видеть. Я братьев своих пришлю, пусть они смотрят.

Шестеро пришедших монахов были ловки на удивление. Тут же, в покоях, рассыпали серебро на большие рогожи, раскидали монеты мелкие к мелким, большие к большим, старые в отдельную кучу. Считали его проворно, в мешки складывали, сургучом запечатывали. Ёган, Сыч и Волков оглянуться не успели, как все уже посчитано было, сложено, веревками обвязано, сургучом залито. Монахи кланялись и ушли, даже сундуки не оставили, с собой уволокли.

– Какие же проворные до денег люди! – восхищался Ёган.

– Попы, одно слово, – вздыхал Сыч. – По проворству до денег они даже проворнее менял будут.

А последний монах, старший среди них, выложил перед Волковым кошель с деньгами и бумагу, просил расписаться. Оказалось, что это расписка о получении двух сотен талеров. Кавалер мрачнее тучи был, ставя подпись. Смешно, с него требовали расписку за то, что он получил жалкую часть из денег, которые он уже считал своими.

– А сколько же всего денег было? – спросил он у монаха, который прятал расписку в кожаную сумку для бумаг.

– Двенадцать тысяч шестьсот сорок два талера разными монетами, – сообщил тот. И ушел.

Кавалер же погрузился в траур. Пришел в себя и заорал:

– Ёган, а ну зови монаха нашего.

Ёган бегом кинулся из покоев, и вскоре перепуганный брат Ипполит стоял перед кавалером.

– Ты кому-нибудь пишешь? – Волков едва разжимал зубы от злости.

– Письма? – спросил юный монах.

– Письма.

– Только настоятелю Деррингхофского монастыря. Отец Матвей духовник мой. И как…

– Про деньги ему писал?

– Про деньги? – удивился брат Ипполит.

– Про деньги, про серебро.

– Нет, а зачем же?

– Не писал? – злился Волков. – Точно?

– Душой своей бессмертной клянусь, и не надобно отцу Матвею про то знать, не интересно ему, – убеждал кавалера монах.

– Ступай, – сказал Волков.

– Господин, – не ушел брат Ипполит, – бумаги, те, что из казначейства города прислали, их подписать нужно.

Он выложил счета, которые вчера Волков подписывать побоялся. Теперь, после приезда трибунала, он уже не был самозванцем. Еще раз просмотрев счета и подписав их, произнес:

– Этого всего мало будет, пусть городской совет еще денег дает, у нас теперь не только в тюрьме людишки сидят, но и на барже. Всех кормить нужно, всем палачи нужны.

Монах сел писать бумагу, а кавалер сидел рядом, все еще мрачный, и думал о том, как попы узнали про его деньги. А тут его Ёган позвал:

– Господин, идите поглядеть, тут нашел я кое-что.

– Не до тебя, – холодно сказал Волков.

– Да идите, взгляните, – настаивал Ёган. – Авось получшеет вам.

Удивленный такой настойчивостью слуги, Волков встал и пошел в свою спальню, куда звали его. Там Ёган откинул верхнюю перину, а затем и нижнюю, а под ней, на досках кровати… валялись золотые монеты, много монет.

Волков уставился с немым вопросом на слугу: откуда?

– Так вы мне велели деньги сторожить – думаете, легко было сидеть целыми днями? Тут от безделья с ума сойти можно было, дай, думаю, деньги посмотрю. Открыл и вижу: среди серебра нет-нет да и попадется золотой, вот я и стал их выбирать. Все выбрал. Сюда кидал. Как знал.

– И сколько здесь?

– Семьдесят одна, да все монеты разные. Все с разными королями.

Волков обнял за плечи слугу, заулыбался, от сердца печаль сразу ушла:

– Возьми себе две, нет, три бери, любые. Молодец ты.

Ёган тут же стал себе монеты выбирать, и приглянулись ему огромные дублоны, но кавалеру было их не жаль, сам же сказал любые брать. А уж как Ёган был счастлив! Он уже видел злую морду Сыча, когда он ему такую знатную деньгу покажет.

Кавалер договорился с братом Николасом и братом Иоганном начать дело сразу же после завтрака. Показать им тюрьму, залу для бесед и ввести их в курс дела. А также познакомиться с третьим монахом, входившим в трибунал. Звали его брат Марк.

Но как только он сел завтракать, так пришел барон фон Виттернауф и, не здороваясь, заговорил:

– Решили вы вопрос?

– Нет, – Волков отложил вилку, всем видом давая барону понять, что он не вовремя, – бежал он.

– Бежал? – переполошился барон. – Да куда же? Как?

– Бежал, не застал я его.

Барон без приглашения сел на стул напротив кавалера и зашептал, склоняясь над столом:

– Искать надобно. Найдите его.

– Попробую, – врал Волков, – он из Хиршей, где-нибудь да объявится.

– Ищите, денег на то не жалейте.

Кавалер поморщился, вопрос денег в это утро с ним было лучше не поднимать, но барон этого не знал.

– Хорошо, только вот что я скажу вам: раз он сбежал, значит, испугался, а раз испугался, значит, знает за собой грех и молчать будет.

Барон на мгновение задумался, а потом покачал головой, не соглашаясь:

– На волю случая полагаться нельзя: бумаг не нашли, так хоть тех, кто их видел, надобно успокоить. Нужно начать розыск банкира.

– Вы позволите мне хотя бы позавтракать? – не без едкой доли спорил кавалер.

– Ах да, конечно-конечно, – барон встал, – но пообещайте мне, что найдете его.

– Обещаю, что поищу, – заверил его Волков.

Не собирался он искать, разве только банкир обещанных денег не пошлет. Уж за триста монет кавалер не поленился бы. А сейчас его больше интересовал трибунал, и в частности матушка Кримхильда. Он прекрасно помнил, как она являлась к нему в тяжких видениях, во хвори его, и теперь хотел ей об этом напомнить при помощи палачей. Ведь он обещал ей.

После завтрака Волков поспешил в тюрьму, чтобы заняться уже делом.

Глава 39

Дни пошли быстро, уже в полдень на улице становилось жарко и дрова братьям инквизиторам не требовались, и в зале для допросов нехолодно было. А братья свое дело знали, только новенький брат Марк оказался не сведущ, но очень старателен. Брат Николас почти безошибочно отвел ведьм от простых дурных баб, и допрашивали их по-разному. Ведьмы-разбойницы, а их было трое, оказались крепки и запирались во всем, ни в чем не соглашались. Уж их спрашивали по-строгому, даже палачи от них уставали. Выли они, умоляли, но все одно не раскаивались. Да на то и нужды не было, разбойники, что в их шайках состояли, говорили за них. Ничего не таили, надеялись, что за то им поблажка будет.

А одна из ведьм, Веселая Рози, так песни пела, когда ей на дыбе кнутом спину рвали. И как ее ни ломали, как ни жгли, ничего не говорила, так была чертовка хороша собой и весела, что к ней злобы даже монахи не испытывали. Но разбойник Фейбель, старый и кривой бандит, у которого руки по локоть в крови, подручный ее, сообщал, что она только за этот год пятерых людей извела. Трех купчишек и мать с малым дитем. Купчишек травила злым зельем, от которого тех судорогами выворачивало, а она смелась над тем и называла это танцами, а купчишек – танцорами. А мать с дитем велела зимой в холодной реке утопить, чтобы себе их ферму забрать, так как бумаги на ферму нашла. И забрала.

Рози только хохотала в ответ на его слова и звала его брехуном и дурнем. Волков и даже монахи только диву давались, что нет у нее ни страха, ни раскаяния, так еще хуже того случилось. В один день пришли за ней, а ее не было. И не оказалось стражника одного ночного. Сбежали. Уж очень была бабенка хороша собой, видно, стражник и не устоял. Волков после того коменданту выговаривал. Тот обещал караул удвоить и запретить пиво пить по ночам. Думали искать, да где там, бабенка уплыла, наверное, деньга-то у нее имелась, а стражник, может, уже и в реке был, а может, и с ней куда поплыл. Кто ж знает.

Теперь день Волкова начинался с того, что к нему утром приходили секретарь городского казначейства, комендант Альбрехт и ротмистр Брюнхвальд. Они согласовывали списки всех взятых людишек, а тех благодаря стараниям стражников становилось все больше. Так много, что ротмистр говорил, что скоро места и на барже для них не останется. По спискам этим утверждались расходы, счета, и кавалер эти счета подписывал. Потом он шел в тюрьму и там с монахами вел дознания. Инквизицию! Обедал и снова дознавался. Многие из баб ведьмами не были. Кто просто от мужа сбежал, кто мужа до смерти извел, а нашлись и такие, что мужа извели вместе с детьми. Разные были жены.

А в один день пришел человек от брата Иллариона, казначей Его Высокопреосвященства, просил прибыть после утренней молитвы в ратушу, и в виде торжественном. Что ж, аббат просит – значит, кавалер будет. Волков приехал со своими людьми, все в лучших платьях.

А случилось вот что: поняв, что большой суд неизбежен, Вильгельм Георг Сольмс граф Вильбург и обер-прокурор Его Высочества герцога Ребенрее вызвал из столицы главного казначея земли Ребенрее, судей и следователей. Их приехал целый обоз. А вызвал их для того, чтобы решить, как проводить суд. Подсудимых и арестованных собралось очень много, и имущество их было огромно. Очень не хотел обер-прокурор, да и сам герцог, чтобы всех их судил Святой трибунал инквизиции, тогда все имущество осужденных перейдет Церкви. Нет, нет, нет! Никак такого допустить не мог обер-прокурор. Даже и представить он себе не мог тех слов, что ему скажет герцог, случись такое. Поэтому он звал брата Иллариона на консилиум, ведь не зря сюда в город приехал сам казначей архиепископа Ланна.

В большом зале ратуши поставили столы. С одной стороны сели сам обер-прокурор, казначей герцога и люди его, судьи герцога и судьи города, глава городского совета и городской казначей, там же были нотариусы и юристы. С другой стороны – святые отцы и братья. Во главе, в кардинальском алом облачении и большой шляпе, брат Илларион, аббат и казначей архиепископа Ланна. Волков сидел с монахами.

Сошлись коршуны. Умнейшие люди герцога и хитрейшие люди архиепископа.

И как только нотариус начал читать список имущества бургомистра, так Волков понял, что по-другому и быть не могло.

– В имущество его входят, – бубнил городской нотариус, – конезавод в шесть тысяч десятин земли выпасов, лугов и покосов.

Шесть тысяч десяти! Кавалер и представить не мог, сколько это, и за день не объехать. Может, и за два не объехать.

– Ежегодный прирост поголовья двести пятьдесят – триста голов лошадей строевых.

Да, это не шутки. Целый полк хороших лошадей – это не крестьянский дешевый конек. Самый худший из строевых коней стоит от тридцати монет. Волков с удивлением представлял, сколько денег в год приносил такой конезавод.

– Двенадцать ферм, и к ним пять тысяч двести десятин земли, – продолжал нотариус. – Четыре мельницы, кузня в городе, сыроварня, две пивоварни в городе, пристань, три постоялых двора и гостиница, две баржи, шесть доходных домов. Поместье с охотничьим домом с лесом на две тысячи десятин. И всего другого имущества на предварительную сумму, – тут нотариус сделал многозначительную паузу, чтобы все поняли, – восемьсот десять тысяч серебряных талеров земли Ребенрее.

Шепот волной прошел по рядам знатных и влиятельных людей. Даже для них сумма была огромна. И это имущество только самого бургомистра. А еще имущество его правой руки, купца Аппеля сбежавшего, и тоже сбежавшего лейтенанта Вайгеля, главы городской стражи, а еще приют, дома и имущество ведьм и разбойников.

Волков глядел на людей герцога и людей архиепископа, на их решительные лица и понимал, что грядет не битва. Грядет тяжелая, изнурительная война, и ему тут отводится важная роль. Деньги на кону были уж очень большие.

Так оно и вышло. Вместо интересного дела, расследования преступлений и допросов он целыми днями сидел в ратуше и слушал заунывные прения монахов и юристов. Но даже дремать ему не давали, то и дело к нему обращались, и вопрос был один и тот же. Кого он считает ведьмой и кого он считает приспешником ведьм. И Волков отвечал честно, иногда даже не так, как ожидал от него брат Илларион. И его честность никак не была ему на руку. Аббат иногда смотрел на него с укоризной, а обер-прокурор так и вовсе с неприязнью.

В процессе дебатов один из судей заметил, что у него есть сведения, будто рыцарь божий забрал себе сундуки с серебром из дома бургомистра и из приюта для женщин, и поэтому ему нельзя доверять безоговорочно. Все это Волкову предсказывал брат Илларион, и он же на эти упреки сказал:

– Деньги те рыцарь не утаил, а передал Святой Матери Церкви, и она с благодарностью их приняла.

После этого неприязнь обер-прокурора к нему заметно усилилась.

Как только кавалер начинал говорить, так тот морщился, словно перед ним был последний лжец.

Но Волкова это не смущало, он и дальше говорил все, что думал.

Так продолжалось почти две недели, кавалер приезжал в ратушу каждое утро, сидел там до обеда, потом сидел там до вечера. Как ни упирались монахи, но обер-прокурору они уступили большую часть пойманных. Договорились они с братом Илларионом, как будут делить имущество воров, конокрадов, ведьм и разбойников.

И так тому все обрадовались, что городской совет решил для всех господ, что участвовали в консилиуме, устроить пир. Так и поступили. Все городские нобили с женами и дочерями были тоже приглашены. Для того в ратуше поставили столы и даже разрешили простым горожанам заходить и смотреть, как там все будет.

С радостью эту весть восприняли хозяева харчевен, скотобоен, мясники и пивовары, пекари и торговцы вином. Пир начался в обед, в воскресенье. Приглашенных насчитывалось сто пятьдесят шесть человек, все люди знатные и уважаемые.

Во главе стола сидел граф Вильбург, обер-прокурор герцога, по левую руку от него Первый судья земли Ребенрее. Справа от графа восседал аббат Илларион, казначей Его Высокопреосвященства архиепископа Ланна и кардинал Святой Матери Церкви. А вот еще правее, ближайший к нему, сидел в прошлом простой солдат, а ныне рыцарь божий и хранитель веры, прежде Ярослав Волков, а ныне Иероним Фолькоф по прозвищу Инквизитор.

Сидел он спокойно и с достоинством, ловил на себе взгляды незамужних дам, но не отвечал им ни кивком, ни кубком, ни улыбкой. И не от спеси или высокомерия. Не до молодых дам ему было сейчас. Рождалось в нем странное чувство. Сидел он так, словно привык к такому месту с детства, как будто по праву рождения здесь находился. И никто в этом зале не усомнился в том, что достоин он сидеть по правую руку кардинала. Только он сам. Сам не мог поверить, что сидит здесь, что поднимает тосты за графа и кардинала, и за присутствующего тут барона фон Виттернауфа, за городского голову и первого судью земли. И вслед за ним поднимают свои стаканы и бокалы первые нобили города, и словам его кивают, и хлопают в ладоши.

Кто бы подумать мог, что четырнадцатилетний мальчишка, который от нищеты пошел в солдаты, через двадцать лет окажется на этом месте. Да никто, кроме самого мальчишки. Тогда он верил, что такое может быть. И вот сказка, кажется, сбылась.

Столы заставлены были удивительными кушаньями, которые кавалер почти не ел. Виночерпии разливали господам изысканные вина, которые он почти не пил. Ни еда, ни вино ему сейчас были не нужны. Ему достаточно казалось просто сидеть тут в странном полусне и видеть все это. И понимать, что это все не сон и не сказка, и место за этим великолепным столом он заслужил по праву. Что это его место. И от этого голова его кружилась больше, чем от вина любого, и сердце его волновалось больше, чем от взглядов знатных красавиц.

Акробаты сменяли певцов, борцы – жонглеров и глотателей огня. Музыка не стихала ни на минуту. Разговоры, взрывы смеха, шум. Появился распорядитель, объявил танцы. Многие стали искать себе пару, а он так и не взглянул ни на одну из юных дам и вскоре ушел к себе в гостиницу.

И завершением этого приятного дня стало то, что в гостинице его встретил человек и с поклоном спросил:

– Вы ли будете рыцарем божьим, коего зовут Иероним Фолькоф?

– Я. Что вы хотели?

– Велено мне передать вам, – незнакомец протянул ему тяжелую сумку и сказал: – От честного человека – честному человеку.

Волков заглянул в нее. Сумка была полна серебра. Кавалер ответил:

– Передайте честному человеку, что мне приятны люди, что держат слово.

На том они и раскланялись.

Он поднялся к себе, лег спать и уснул сразу.

А монахи и мирские судьи вместе с палачами времени зря не тратили, дело у них спорилось. Пока большие люди решали, как будут делить имущество ведьм и воров городских, они дыбой, кнутами, каленым железом, а где и словом добрым уговорили почти всех ведьм раскаяться. И не только ведьм, но и мужененавистниц, воров и разбойников. А на тех, что не желали каяться, давали показания те, что уже сознались, и от их признаний уже ничего не зависело.

И всего упрямствующих осталось две. Монашка Клара, жестокая и сумасшедшая, так сломлена и не была, а на все призывы покаяться только плевала в святых отцов и говорила, что Матерь Божья каяться ей не велит. Ей вырвали ногти на всех пальцах, на дыбе выломали руки в суставах, кнутом распороли всю кожу на спине, кости в ногах переломали ей чулками из сыромятной кожи, а каждое ребро ей прижгли дважды раскаленным железом, но ничего не смогло ее сломить. Разбойники на нее говорили, что она сама пытала жен на глазах мужей, чтобы те принесли ей денег, и убивала женщин, если денег было мало. И при том молилась за спасение душ убитых женщин вместе с рыдающими мужьями, а потом требовала и мужей убить, убить жестоко. А тела, как водилось, таскали в реку Марту.

В городе едва ли кого боялись больше, чем безумную Монашку Клару. Один старый разбойник, что был с ней смолоду, на дыбе сказал, что она извела четыре, а то и пять дюжин людей. И бабы, и дети среди них были. Но Клара так ни в чем и не призналась. Когда железом ее жгли, орала так, что в глазах у нее сосуды лопались, а как только боль утихала, снова бесилась, плевалась, снова Матерь Божью в свидетели брала, что не совершала греха никакого.

А еще ни в чем не созналась сама старая Кримхильда. Никакие палачи ее взять не могли, даже самые искусные. Только кряхтела старуха да выла изредка, и никто из бабенок, что были с ней в приюте, про нее ничего сказать не смогли. Лишь то, что святая она, твердили, а в чем святость ее, и сами не знали. Говорили: нам так благочестивая Анхен сказывала.

Святые отцы не имели представления, что с матушкой им делать, и написали письмо настоятельнице Ордена святой Евгении благочестивой Тильде с вопросом, кем им считать старуху, что содержала приют, праведной или неправедной. И получили ответ удивительный.

Благочестивая Тильда, настоятельница монастыря Святой Евгении и патронесса того же ордена, сказывала, что ни на прецепторию, ни на монастырь, ни на приют с именем Святой Евгении она благословения не давала и что это самозванцы. И просила святых отцов поступать с ними строго. Дабы в назидание.

Отец Николас чесал голову, читая ответ вслух, а потом с удивлением смотрел на отцов Марка и Иоганна и говорил:

– Экую крысиную нору разворошил наш рыцарь божий!

– Истинно, истинно, – соглашались с ним святые отцы. – Адская нора.

Сатанинское место. Ничего святого.

И постановили они после, что старуха Кримхильда есть главная среди местных ведьм, но на всякий случай решили узнать мнение кавалера. Волков, вспомнив видения свои, не сомневаясь ни мгновения, сказал:

– Ведьма она презлая. Едва до смерти меня не довела.

После того сели отцы писать приговор. Более сомнений у них ни в чем не было.

Глава 40

Волков думал, что зря выкинул деньги, наняв сто двадцать солдат офицеров Бертье и Ронэ. Хоть те деньги были не его, а из отобранных у него сундуков, все равно жалел, думая, что лучше бы себе серебро оставил.

Но как только городской суд огласил дату казней и ее утвердил Святой трибунал инквизиции, так кавалер сразу понял, что людей у него очень мало, ведь суд и трибунал возложили на него заботу о порядке в городе, и задание это оказалось нелегким, хотя ему в подчинение передали и городскую стражу, и Волков очень рассчитывал на коменданта Альбрехта.

За два дня до назначенного срока в город начали съезжаться люди со всех окрестных сел и деревень, приплывали из-за реки целыми баржами. Даже в баснословно дорогой гостинице «Георг Четвертый» все места оказались заняты. Вечером кавалер проходил через обеденную залу, так там не осталось ни одного свободного стола, вся окрестная знать тоже съехалась поглядеть на ведьм.

На площади перед ратушей стучали и стучали молотки до самой ночи, возводились эшафоты, телеги везли доски и брус. Народ уже приходил поглазеть. Напротив эшафотов для важных людей ставилась ложа в три ряда, и в первом ряду ее были не лавки, а мягкие дорогие кресла. Волков на ночь поставил там охрану. Мало ли.

А за день до казни и вовсе началось столпотворение. Работы в городе прекратились, словно ярмарка пришла или праздник начался. Телегам по городу проехать стало невозможно, людям не протолкнуться. Булочники и пирожники выставляли лотки прямо на улицу, просили за свой товар двойную цену. Но и жирные булки на сливочном масле, и пироги быстро расходились.

Колбасы, сыры – все торговалось, даже вопреки законам города, прямо на мостовых. И стража торговцев не гоняла. Праздник.

Но больше всего доставляли проблем пивовары, и местные, и приезжие, что прибывали на больших тяжелых возах, заставленных бочками, и прямо оттуда торговавшие пивом. Вокруг них собирались толпы, и пили пиво тут же, кто из чего мог. Волков думал было разогнать их, но комендант Альбрехт посоветовал ему не делать этого:

– Пусть тут пьют, иначе в переулки пойдут, и тогда там все просто остановится. И драки начнутся.

Пили приезжие деревенские мужики и городские тоже, бабы и даже дети. На улицах резко запахло мочой, нечистотами. И немудрено, столько тут народу приехало. Ночью перед казнью люди жгли костры, спали прямо на улице, в телегах да на земле и на соломе, чтобы поутру занять лучшие места.

А Волкову в эту ночь и вовсе поспать не удалось. Всех арестованных и осужденных, а их было полторы сотни человек, требовалось накормить, всем дать причаститься, рассортировать. Он ездил туда-сюда между баржой и тюрьмой. Многие отказывались есть, а сыскались и такие, что кидались на попов драться.

Он надеялся все-таки лечь и поспать хоть немного, но причащались все очень долго. Все просили отпустить им грехи, хотели исповедоваться, хотя не всем были вынесены смертные приговоры. Так и проговорили попы с несчастными почти до рассвета.

А на рассвете на площадь, к тюрьме, приехали большие возы. Пришли стражники, те, что не в дежурствах, трубачи, барабанщики, герольды.

Ведьм и тех, кого палачи уж слишком изломали, стали носить в телеги. Старуха Кримхильда и Монашка Клара вовсе шевелиться не могли, и с ними еще были две такие же упрямицы. Остальным ведьмам, тем, что покаялись, надели на головы бумажные колпаки с краткими молитвами на них. Поставили их в телеги стоя, чтобы все видели раскаявшихся, и когда все было готово, комендант велел начинать. Один служка из ближайшей церкви побежал прытко на колокольню, ударил в колокола. И тут же с соседних церквей понесся звон по городу, и едва солнце тронуло крыши домов городских, весь город уже переливался им от края до края.

– Ну, с Богом. Кавалер, велите начать? – спросил комендант.

– Начинайте, – сказал Волков.

Тут же, перебивая колокольный звон, заревели трубы, за ними застучали барабаны. Люди, заспанные и едва умывшиеся, выскакивали на улицы, ели что-то на ходу, обувались на бегу. Спешили, боялись пропустить интересное.

Телеги поехали, и бабы, что стояли в них, как по команде начали выть. Хотели садиться, но палачи, что были с ними, того не допускали, грубо ставили их снова на ноги и запрещали колпаки снимать. Остальные бабы и мужики, что в телеги не попали, шли следом, тоже рыдали. Даже лютые разбойники. Чувствовали, что расплата за все сделанное близка.

По сторонам от преступников шли стражники, отпихивая зевак, впереди – солдаты Брюнхвальда с сержантом дорогу расчищали, с ними же шли трубачи и барабанщики, а Волков с Максимилианом при штандарте, Сычом, Ёганом и четырьмя солдатами замыкали шествие.

Людей с каждым шагом становилось все больше, и кавалер чувствовал на себе их взгляды. Не только ведьмы народ интересовали. Да еще и Максимилиан покрикивал на тех, кто лез слишком близко:

– Прочь с дороги. Дорогу кавалеру Фолькофу, Инквизитору.

И его слушались, глазели на Волкова со страхом и восторгом.

А барабаны били, колокола звенели, трубы ревели. Город уже проснулся и готовился к празднику.

* * *

Брюнхвальд со своей колонной осужденных, тех, что сидели в барже, пропустил Волкова и пошел следом. Главная площадь с эшафотом и виселицами была уже рядом, как и столпотворение: людей пришлось буквально выталкивать, чтобы туда войти. Выгоняли торговцев, и даже телегу пивовара убрали, что стоял тут уже с вечера. Только тогда всех осужденных ввели на площадь, а все остальное место, где солдаты не держали периметр, заполонило людское море.

У окон соседних домов расположились местные и приезжие богачи, а самые ловкие из простых лезли на крыши, то и дело роняя на людей внизу черепицу.

Волков слез с коня. Сыч, Ёган и Максимилиан остались внизу, а он поднялся в ложу, которая находилась на уровне эшафота. Господа должны все хорошо видеть. Ряды с лавками уже были заняты нобилями города, он этим людям кланялся.

А вот кресла до сих пор пустовали, самые главные люди еще не прибыли. Волков не стал садиться, смотрел сверху на все, что происходило внизу.

А там, сдерживаемое алебардами, колыхалось шумное людское море, желающее скорее увидеть начало действия.

И он стоял над ним, понимая, что это море образовалось из-за него и вообще все, что тут происходит, происходит только благодаря ему. И это было приятно. И это понимали все те, кто тут собрался. Все те, кто видел его над площадью. Это оказалось и вовсе наслаждением.

Наконец, расталкивая людей, появились и те, кого все ждали. Сначала обер-прокурор, судья и казначей земли Ребенрее, за ними глава городского совета, городской казначей и городской судья – все они поднимались в ложу. Волков им кланялся, они ему тоже. Даже обер-прокурор нехотя кивнул ему. Тут же приехали и отцы из Святого трибунала. Волков помогал им подняться, провожал к креслам, и там отцы Николас, Иоганн и Марк усаживались среди нобилей.

И только после всех этих господ на площади появились главные лица духовные. То был казначей архиепископа Ланна, аббат, брат Илларион. И епископ города Хоккенхайма, благочестивый отец Еремия. Они ехали через толпу на мулах, духовным лицам роскошь дорогих коней не к лицу.

Кроме мулов, никакой другой смиренной скромности в них не было. Отец Илларион облачился в великолепный пурпур кардинала, огромную шляпу, весь в золоте. Епископ также был богато одет, словно на праздничной литургии, крест из золота с зелеными камнями сверкал на солнце.

Волков встретил их у ступенек, брал за руки, помогая взойти в ложу, потом эти руки целовал обоим попам.

Господа, что уже сидели в креслах, вставали и тоже целовали отцам руки. И обер-прокурору некуда было деться, тоже целовал.

Затем святые отцы садились, при этом место по правую руку от себя брат Илларион придержал для Волкова. Инквизитор, прежде чем сесть, подошел к краю ложи и махнул рукой Брюнхвальду:

– Начинайте.

Заревели трубы, и герольды стали требовать тишины. Не сразу, но над площадью замолкли людские голоса. На эшафот взошел главный герольд города и громко, так, что слышно было всем, стал читать приговоры. Сначала приговор трибунала с перечнем всех имен и обвинений, а потом и приговор городского суда. Читал он хорошо, громко и четко, слышно было каждое слово. Волков удивился, так как герольд читал долго, но даже под конец не охрип и не сбавил голоса.

И дело началось. Герольд выкрикивал имена и приговоры. Сначала шли самые мелкие преступники и легкие проступки. То были воры, скупщики краденого, трактирные игроки и мошенники. Всех их хватали стражники в надежде, что Волков за них заплатит, а кавалер не оправдал их надежд, но отпускать воров не стали. И таких насчитывалось больше половины от всех.

Солдаты гнали тех, кого объявил герольд, на эшафот, там палачи вязали их к столбам и начинали обрабатывать кнутом, быстро и безжалостно. Тут же в жаровнях калилось железо.

Народ радовался. Люди не собирались скрывать того, что довольны, все жаждали справедливости. Когда кто-то из осужденных кричал от сильного удара, народ отзывался волной радостного шума и свистом, мол, поделом. Жил не тужил, так получай теперь.

А уж как они веселились, когда некоторых из осужденных стали прижигать клеймом. Тут почти никто из бедолаг не мог сдержать крика от ужасной боли, и эти крики людей забавляли, они тут же пытались их повторить, да так, чтобы посмешнее было, кривлялись над несчастными. Толпа смеялась от души. Иногда так ловко у кривляк выходило, что даже палачи на эшафоте хохотали. И господа в ложе улыбались милостиво, им тоже нравились шутки черни.

Вскоре всех тех, кто был легко наказан, отпустили, и с палачами остались на эшафоте лишь два вора, что уже раньше осуждены бывали. Гарольд зачитал, что люди сии злы и в злодеяниях не раскаялись, хоть были уже судимы за воровство, да так ворами и остались, посему добрые судьи города Хоккенхайма решили образумить их отсечением рук. У обоих правой, коими они воровство делали. Тут же мощный палач быстро топором отрубил им руки по локоть. И пока его один помощник прижигал ворам раны, второй отрубленные руки поднял и показал другим ворам в назидание и ради шутки кинул их в толпу, в разные стороны.

Людское море колыхнулось, визг и хохот понеслись над площадью. А мальчишки, что половчее, уже бегали с этими руками и чернь ими пугали. Девки визжали, и всем было весело. Господа в ложе опять улыбались, и даже брат Илларион с епископом, а казначей Его Высокопреосвященства говорил главному священнику города:

– Какие у вас веселые палачи!

– Да, – соглашался епископ не без гордости за свой город, – палачи у нас затейники.

И действие продолжилось. Дальше герольд объявил злых людей, чьи преступления достойны более тяжкой кары. Тут шли уже конокрады, разбойники, душегубы. И ведьмы молодые из тех, что раскаялись. И кому присудили смерть легкую через веревку.

И тут случился казус странный. Молодая, в разодранной нижней рубахе, почти нагая и красивая ведьма закричала весело и звонко:

– Молодой господин, вы что ж меня от смерти не избавили, вы же из важных господ, я ж вас любила. Неужто вам не хорошо со мной было?

Люди слышали ее крик, искали, с кем она говорит, но ее уже тянули палачи к виселице. А она не унималась:

– А вы мне милы были, что ж вы меня не отыскали? Может, я не тут была бы, а с вами! Уж я бы вас любила, я бы ласкала.

И так хорошо ее крик слышно было, что вся площадь высматривала того, кто ведьму от веревки не уберег.

А человек тот сидел на коне у подножия ложи и держал штандарт своего господина, сине-белый с черным вороном. И от стыда и ужаса голову опустил, смотрел коню на холку. Провалиться был готов, да не проваливался. Ждал, что вот-вот да его и спросит кто-нибудь: отчего тебя ведьма окликает. А ему и нечего ответить. Узнал Максимилиан эту девку красивую, узнал и глаза прятал, боялся встретиться с ней взглядом. Мечтал, чтобы быстрее ее повесили, чтобы все кончилось.

И, слава богу, палач ей уже на шею петлю надел, не успела она больше ничего крикнуть. Два крепких молодца за веревку потянули, налегли, и полетела красавица к небу, под перекладину, едва рубаха на ней удержалась рваная.

А виселицу то ли от жадности, то ли от глупости поставили узкую. Высокую, крепкую, но узкую. На трех висельников. А вешать требовалось тридцать шесть человек. Вот и ломали головы палачи, как всех быстрее повесить. Вешали поплотнее друг к другу, так плотно, что висельники касались друг друга. Иногда тот, кого только что подняли, за уже висевших руками цеплялся в нелепой предсмертной надеже спастись, но плачи это пресекали. Чтобы дело веселее шло, чтобы мерли казнимые быстрее, крупный палач вис у повешенных на ногах и еще поддергивал их книзу, чтобы шея хрустнула, чтобы скорее освободить виселицу. Некогда палачам было ждать, работы много, ведь герольд уже читал новые имена для вешания, чтобы людишки не томились в ожидании смерти. Народ подбадривал крепыша палача, предлагал помощь. И снова было весело на площади.

Еще не всех повесили, а уже герольд выкрикивал новые имена и говорил, что эти и вовсе злы были люди. Душегубы. Отравительницы и мужеубийцы, детоубийцы. И им уже не петля светила, а кое-что похуже. Шестерых баб, одна из которых вовсе не из приюта была, а жена какого-то нотариуса, укладывали на доски, плотно привязывали, на них клали другие доски, а на те доски стали носить мешки с песком и свинцовые гири. И носили, пока у баб у тех лица не синели, и они едва вздохнуть могли. Дальше груз не ставили, так оставляли лежать. Умирать медленно и натужно, каждый вздох с трудом переживая и с каждым выдохом к смерти приближаясь. Смерть эта тяжкой была. Лежали они иной раз так и полдня. Мужеубийц и баб, что детей своих умертвили, не миловали.

Дальше шли отравительницы и те злые бабы, что зелья варили, таких было пять. Отравители – худшие преступники, и за дело такое смерть еще более тяжкая, чем за простое убийство. Отравителей в кипятке варят, но трибунал был милостив, святые отцы добры. Заменили кипяток на простое утопление. Привезли кадку большую на четыреста ведер, поставили под эшафотом, и прямо с него палачи связанных баб в кадку головой вниз кидали. Держали за ноги, ждали. Как бабенка затихала, так ее вытаскивали и прямо на край эшафота, словно тряпку на гвоздь, вешали, чтобы всем видно было, чтобы никто не усомнился в смерти, а другую брали и кидали в воду. И так, пока всех не потопили.

За ними шли шесть самых злых, самых свирепых разбойников. Те, что у Рябой Рутт и у Монашки Клары в первых подручных хаживали, на ком крови непомерно было. Уж им на ласку уповать не пристало, их приговор суров оказался. Отсечение рук и ног и повешение за шею до смерти. И они, почти все седые и матерые, не плакали.

Бахвалились, пренебрежение показывали. Кричали, что жили они вольно и умрут весело. Так и не испугали их палачи. Орали они, когда руки и ноги им рубили, но только один зарыдал и пощады попросил, и удалью такой только разозлили они людей на площади.

– Кусками его руби, как телятину, – кричали зеваки палачам, – пусть не бахвалится, упырь!

Руки и ноги им отрубали до локтей и колен, а чтобы кровью не исходили, специальный палач им тут же раны угольями из жаровни прижигал. Потом обрубленных этих людей тащили по лужам крови, что на эшафоте были, по лестнице и земле до виселицы, и там вешали. Только один из них до петли не дожил, помер еще на эшафоте, но и его повесили, раз приговор таков был.

Теперь герольд снова читал имена. Настала очередь шести баб из приюта. Все были молоды, но грехов больших за ними не нашлось. Все признались в нелюбви к мужам. Всех их по приговору решено было отправить в строгий монастырь на постриг и покаяние до конца дней.

А дальше на эшафот возвели самого бургомистра. Но вели его по добру, и даже один палач его под руку держал, так ему дурно от крови стало. Был бургомистр в белой рубахе до пят, на голове колпак бумажный с молитвами, сам бледен не меньше рубахи своей. Встал на колени в лужу крови, с ним по бокам два палача, и герольд стал читать ему приговор. Сказал, что суд города Хоккенхайма и Святой трибунал инквизиции постановили, что хоть бургомистр и вор, с ведьмами водился и знался с ними в похоти, но делал он все это от колдовства, что на него наложено было. А так как нет человека, что перед колдовством устоять может, в том и святые отцы свидетели, то бургомистра смертию не казнить, а взять его имущество. В том ему и кара будет.

Волков удивленно поглядел на аббата. Тот, видно, знал о таком приговоре и, даже не глянув на кавалера, отвечал:

– Уж очень хлопотал за него граф. Видно, не все сундуки вы у него забрали.

– Видно, не все, – невесело согласился Волков.

Не один он остался недоволен приговором, толпа улюлюкала и свистела, пока бургомистр кланялся с эшафота во все стороны, но особенно ложе с господами. С эшафота шел он, морщась и кривясь, потому что к ногам его подолом, пропитанным кровью, липла рубаха.

После привели привратника приюта Михеля Кноффа, его объявили как верного пса самых злых ведьм: самой старухи Кримхильды и ее подручных Анхен, Рябой Рутт и Монашки Клары. Сказывал герольд, что извел он людей без меры, сам не помнит, сколько народа в реку кинул.

Народ притих, смотрел и дивился. Не понимал, как такой плюгавый и потасканный мужичок таким лютым был. И ему, как самому большому из всех душегубов, казнь назначили тяжкую. На эшафот подняли колесо. Положили его на плаху в удобное место, чтобы крепко держалось. Михеля Кноффа разложили на колесе и члены его привязали к нему накрепко. Палач, что старшим был, взял прут железный в два пальца толщиной и тем прутом под крики людей стал привратнику ломать одну за другой кости в руках и ногах. Как тот орал, сначала громко да звонко, просил у людей прощения и милости, а следом и хрипеть стал, не крик у него из горла шел, а вой со стоном. Но пока палач кости его в крошево не раздробил, не останавливался.

А когда стих адский привратник, лежал и только дышал тяжко, так сняли его с колеса палачи. Понесли к виселице, а он как тряпка, только хрипел страшно. Так ему место освободили, двух четвертованных на землю кинули, а его на их место повесили. Но не за шею, чтобы быстрее отмучился, а за живот, чтобы не помирал сразу. Так и висел он тряпкой, руки и ноги словно веревки бесполезные, так и хрипел. Местные потом говорили, что он до утра живой был, на заре только преставился.

Наконец солдаты стали освобождать от зевак место, где в мостовую были вбиты три столба. На площади появилась большая телега, груженная хворостом. Ловкие работники стали у тех столбов сбрасывать вязанки и укладывать аккуратно. Из телеги вытащили старуху Кримхильду. Она и раньше сама не ходила, а теперь ее, измученную, и вовсе носить нужно было. Старая ведьма делала вид, что ума совсем лишилась. Пока несли ее, гыкала мерзко, не то икотой давилась, не то вытошнить пыталась, да вот не верил ей никто. Все вокруг теперь знали, что не святая она никакая, а самая страшная из ведьм. Только проклятия ей кричали. Стоять она не могла, ее с ног вязать к столбу стали. За ней также несли и Монашку Клару. А эта бесноватая хоть вся и перебита палачами, а дух у нее сломлен не был. Извивалась, кошкой шипела, проклинала всех, кого видела, и орала сипло из последних сил. Ее привязали, хотели колпак на голову надеть, а она его сбрасывала. Лаялась последними словами, богохульничала. Ей поп распятие принес, просил раскаяться, так она в распятие плюнула и кричала:

– Ничтожен твой бог, глуп он, глуп. И мать его шлюха. Пшел, пшел от меня, пес церковный. Моча – слова твои.

Люди, что рядом были, морщились от ужаса и мерзости. И палач ударил ее в зубы, не выдержал таких смрадных слов.

А вот остальные ведьмы тоже рыдали и кричали, но просили простить их, чуяли ужасную кончину свою. Говорили, что примут на себя любую епитимью, что в монастырь пойдут, но напрасно то было. Их вязали к столбам, и жалости к ним ни у кого не нашлось.

Когда все были увязаны крепко, по двое к каждому столбу, палачи факелы зажгли, стали ждать благословения.

А брат Илларион и епископ Хоккенхайма друг другу этот почет уступали. Но епископ не сдался и, сославшись на то, что казначей гость, право ему отдал.

Аббат Илларион встал из кресла, достал из широкого пояса кардинальского своего платок белый и крикнул:

– Да смилуется над вами Господь. – Махнул платком и добавил: – Палач, добрый человек, начинай. Пусть аутодафе будет.

Палачи под отчаянный, надрывный визг одной из ведьм стали поджигать костры.

Толпа гудела, казни на эшафоте было видно хорошо, а костры нет. Задние ряды напирали на передние, солдаты и стража едва сдерживали людей. Костры разгорались быстро, и большинство так ничего и не увидело, кроме языков пламени и дыма, а вот крики услышали все, кто был на площади.

* * *

Город в накладе не остался. Конечно, львиные доли имущества забрали себе казначеи герцога и Святая Матерь Церковь, но и под руку городского совета тоже кое-что перешло. Роскошный дом Рябой Рутт, пара трактиров, хороший пирс со складами и еще куча всего по мелочи. И от радостей таких городской совет решил устроить народу фестиваль. Еще костры дымили и зеваки подходили ближе, чтобы разглядеть обугленные головешки, что остались от ведьм, а глашатаи уже оповещали людей, что городом оплачены шестьдесят бочек пива и десять бочек вина, также всем, кто придет, будет выдан крендель с солью, а детям и незамужним девкам по полпряника на душу. Радостная толпа колыхнулась и с руганью и толкотней потекла с площади на улицу, где их ждали бочки с пивом и телеги с кренделями. Фестиваль начался.

А людей высшего сословия опять ждал пир. Снова ставили столы в главном зале ратуши, снова жарили туши животных, в соседних трактирах разбивали бочки с дорогим вином, пекли белоснежные, воздушные и дорогие хлеба.

Волков, может, и хотел попировать, посмотреть на благородных красавиц, но перед входом он столкнулся с бароном фон Виттернауфом, и тот сообщил ему, что завтра же на заре поедет в Вильбург и как доедет, так в личной беседе скажет Его Высочеству герцогу самые лестные слова о кавалере. Барон сказал, что дело он сделал большое, большой награды достойное, но напомнил, что оно еще не закончено, пока не решен вопрос с банкиром. Тем не менее он предложил кавалеру не тянуть и тоже ехать к герцогу, заверяя Волкова, что награда уже будет его ждать. И награда достойная.

И как тут было усидеть до вечера? Он уже не о дамах думал, а о встрече с герцогом. Как только музыканты стали играть танцы, он встал, попрощался со святыми отцами и покинул пир.

* * *

… Войдя в свои покои в гостинице, Волков с удивлением увидал там Агнес, сидевшую на стуле у окна с книгой. Заглянул в нее – написана языком пращуров. Девушка подняла голову и через плечо спросила у него:

– Ну что, убили всех женщин?

– Казнили всех ведьм, – ответил Волков.

– Что, и старуху сожгли? – Она взглянула на него с усмешкой.

– Сожгли.

– Дураки, – сказала девушка и засмеялась.

Волков почему-то разозлился:

– Спать иди, завтра на заре уезжаем.

Девушка хлопнула книгой и встала:

– Служанку я себе нашла, хочу, чтобы Максимилиан у меня конюхом был.

– Перебьешься, – сухо ответил кавалер. Уселся за стол. – Ёган, завтра уезжаем, собирайся.

У Агнес губы в нитку, нос заострился, смотрит на Волкова, в глазах ярость. Но кавалер лишь мельком глянул на нее, все ее бабские сполохи мало его заботили.

– Ступай, я сказал, – кинул он ей беспечно, – завтра выезжаем.

Чуть не бегом девушка кинулась к двери и хлопнула ею что есть силы.

Ёган посмотрел ей вслед с опаской, а кавалер и не глянул туда.

– Ты мне плащ подготовь дорожный, мало ли, вдруг холодно по утрам будет. Потом еще ногу заломит.

– Подготовлю, – говорил слуга, все еще смотря на дверь.

* * *

Как всегда, с зарей уехать не получилось. Не все собрано было, люди Бертье и Ронэ пришли с опозданием, Ёган в сундуки не уложил доспех. Кавалера задержал распорядитель Вацлав. Денег за постой больше не просил, ума хватило, но кланялся и просил не поминать злом его гостиницу. А Волков подумал: с чего она вдруг его стала? Гостиница же раньше бургомистру принадлежала. Неужто город ее Вацлаву отдал или продал? А не благодаря ли кавалеру так ему повезло? Но вслух того не спросил.

Агнес встала поздно, вышла в обеденную залу заспанная и злая, завтракать желала. Только Карл Брюнхвальд и его люди были вовремя. Как всегда, молодцы.

Выступили, когда горожане уже к работе приступали, поев с утра. Шли солдаты, сто шестьдесят шесть человек, все оплачены еще на неделю были. Кавалер думал, что так будет лучше, если он со столькими людьми к герцогу придет. Значимость так его выше.

На главном городском перекрестке его догнал Брюнхвальд и удивленно сказал:

– Кавалер, Вильбург на востоке, мы проехали поворот.

– Я знаю, Карл, – отвечал Волков, не думая останавливаться, – одно дело нужно закончить. Вы дайте моему Сычу двух людей покрепче, он знает, что делать.

– Да, кавалер, – ответил ротмистр и уехал распорядиться.

* * *

Хоть и раннее еще утро было, а двор рабочий кузнеца Тиссена оказался уже битком забит телегами и возами, что требовали ремонта, и конями для ковки.

Люди суетились, и работники тоже не бездельничали, шел обычный день, когда на двор резво вошли солдаты. Впереди Фриц Ламме с веревкой в руках. Он сразу нашел кузнеца, тот был под навесом у горнов, ткнул в него пальцем и сказал солдатам:

– Вот он, берите его.

Солдаты тут же изумленного, почтенного мужа брали; он и заругаться не успел, как уже его вытащили на середину двора. Ни сыновья, ни работники не вступились, стояли испуганные, да и как тут вступишься, если солдат полон двор, и все при оружии, и все не шутят.

Сыч на правую руку кузнеца петлю накинул, веревку натянул, а трое солдат самого кузнеца держали крепко за шею и левую руку, придушили так, что тот и пошевелиться не мог.

Волков слез с коня, остановился и спросил у него:

– Помнишь меня? Я в прошлую нашу встречу в шлеме был.

Кузнец глядел зло, не отвечал.

– По глазам вижу, помнишь, – продолжал кавалер, доставая меч. – Архиепископ Ланна сам меня по шее ударил, когда рыцарским званием облекал, и сказал: пусть мой удар будет последним, на который ты не ответишь. А ты при людях моих меня палкой, как пса, бил. Куражился. Дурак спесивый. Думал, я на такое не отвечу? Думал, забуду?

Купец таращился на него и молчал.

– Раз взялся, так убить меня нужно было, а теперь ответишь…

Солдаты крепко держали его, а Сыч натянул веревку, и теперь рука кузнеца оказалась удобно вытянута.

– Больше ты этой рукой никого не ударишь, – сказал Волков и одним взмахом отсек ее по локоть.

Вот тут Тиссен и заорал что есть мочи, повалился наземь, обхватывая обрубок и заливая себя кровью. Солдаты отпустили его, и сыновья с работниками кинулись к нему помогать. А Сыч-озорник, разбрызгивая кровь, раскрутил руку на веревке и закинул ее на перекладину, что над воротами была. Рука повисла, а он привязал конец веревки к крюку ворот и крикнул:

– Чтобы день не снимали до завтрашней зари, а кто снимет раньше, тому самому руку отрубим. Чтобы помнили кавалера Иеронима Фолькофа, коего прозывают Инквизитором.

Больше тут делать было нечего. Волков вытер меч заготовленной заранее тряпкой, сел на коня и выехал со двора, а за ним уходили солдаты. А почти все, кто находился на кузнечном двору, смотрели изумленно на руку, что качалась на воротах.

* * *

Сам кавалер ехал на великолепном коне, что когда-то служил одноглазому форейтору Рябой Рутт. Максимилиан с его флагом в голове колоны, Агнес в шикарной карете, в которой когда-то разъезжала сама ведьма, и четверка коней у нее тоже была хороша. Ёган был на передке, кое-как управлялся. Хоть и непросто ему было, но справлялся. Ехал и улыбался чему-то своему.

– Чего ты такой довольный? – спросил у него кавалер.

– Сыч говорит, что нам это на небе зачтется.

– Что вам зачтется?

– Да куда мы с вами ни приедем, так везде всякую сволочь под корень выводим. Теперь и Хоккенхайм очистили. Вот Сыч и говорит, что это зачтется. А вы как думаете, господин?

– Не знаю, наверное.

– Нет, не наверное, – не согласился Ёган, – наверняка зачтется. А как по-другому? Бог он все видит.

Волков усмехнулся и чуть притормозил коня, поравнялся с каретой и заглянул в нее. Там с видом величественным сидела Агнес. Гордая. Графиня, не меньше. Еще год назад столы в трактире мыла, а тут на тебе. Напротив нее бабенка молодая, видно, та самая служанка, о которой она говорила. Сама рыхла, едва не жирна, лицо блином сальным, рябая, курносая, волосы из-под чепца тонкими рыжими прядями падают, хотя в платье добром. Из городских, видно. Глаза серы. Невзрачная бабенка кавалера увидала, признала, кланяясь, едва с сиденья не сползла. Волков ей ответил кивком милостиво. Нет, совсем не приглянулась она ему. Агнес это сразу заметила, улыбнулась едва заметно. Так и нужно, такую и искала.

Он теперь глянул на Агнес, у нее профиль точеный, холодный, платье – парча, рукав золотом пошит, из окна кареты свисает, точно она графиня.

– Давно хотел спросить, да все забывал, кто тебя сюда позвал? Как додумалась, что приехать надобно? – обратился он к ней.

– Сон увидела, – отвечала Агнес, и кажется, неохотно.

– Что за сон?

– Девка одна снилась.

– Какая девка? – не отставал кавалер.

– Да почем мне знать, тощая какая-то, голая, с горлом разрезанным.

Она замолчала, но кавалер смотрел на нее, ждал продолжения.

– Хрипела мне что-то, да я поначалу разобрать не могла. А потом поняла, что о вас говорит, что хворы тяжко, что помираете. Я проснулась, у отца Семиона спросила, где вы. Как он ответил, так тут же и поехала.

– А что ж за хворь со мной случилась?

– Хворь? – Агнес ухмыльнулась, да так многозначительно, что кавалеру это не понравилось, уж больно спесива была усмешка, высокомерна, словно с глупым ребенком она говорила. Потом она продолжила со значимостью, которую Волков должен был прочувствовать: – То не хворь была, то проклятие, пагуба. От сильной женщины.

«Женщины», – отметил про себя кавалер, она не произнесла слово «ведьма».

– От старухи Кримхильды было проклятие?

Агнес опять засмеялась:

– Ох и несведущи вы. Нет, старуха просто дура больная была, бревном лежала себе и лежала. Она так и вовсе думала, что вы ее спасать приехали, а вы ее спалили.

– А кто же тогда? Что за ведьма? – размышлял Волков.

И поглядел на девушку с неприязнью. Не нравилось ему слышать, что он сжег несчастную и невиновную старуху.

– Имени я ее не знаю, имен у нее было много, и сейчас она далеко.

Волков косился на нее и молчал, а сам думал: «Врет, не врет? Разве поймешь. Точно, ведьма она немалая, да не ведьма, ведьмища. Хлебну я с ней лиха, ох, хлебну». Но вслух произнес иное:

– Спасибо тебе, выручила.

– Да не впервой уже, – почти ехидно напомнила девушка.

Кавалер в задумчивости тронул коня шпорами и неспешно поехал в средину колонны.

Там поравнялся с Брюнхвальдом, и ротмистр, увидев его, обрадовался и заговорил:

– Вы слышали, кавалер? Войско Ланна и Фриндланда разбито где-то между Хофом и Эльсницем. У какого-то озера.

– Кем? – удивился Волков. – Еретиками?

– Мужиками, взбунтовавшимся мужичьем.

Волков припомнил, что осенью он уже слышал что-то подобное:

– Мужичьем? То не в первый раз. И кто ж мужиками командовал? Под чьими знаменами они воюют?

– У них свои знамена, – отвечал ротмистр.

– У мужиков свои знамена? – не верил кавалер. – Кто вам все это рассказал?

– Один человек из Ланна, офицер, вчера посидел с ним в трактире.

– Интересно, а что у мужиков может быть нарисовано на флагах?

– Вы будете смеяться, но на флагах у них нарисованы башмаки, – усмехался ротмистр.

– Башмаки?

– Да, башмаки.

– Хорошо, что не коровьи лепешки.

Они засмеялись.

– Ну и черт с ними, – вдруг произнес Волков.

– Говорят, ими командует какой-то рыцарь, у которого железная рука, зовут его, по-моему, Эйнц фон Ирлихген. Говорят, что он какой-то колдун.

– К дьяволу их всех, ротмистр, – кавалер стал серьезен, – к дьяволу.

Нет, нет, нет. Волкова совсем не интересовали все эти войны, взбунтовавшиеся мужики, рыцари с железными руками, его волновала только награда, земля, что он собирался получить от герцога. А еще его радовали золото и серебро, которое он увез из Хоккенхайма в своем сундуке, хорошие кони, дорогая карета и перстень великолепный, и он повторил ротмистру:

– К дьяволу их всех, я уже навоевался, и от важных заданий влиятельных особ у меня шрамы на голове едва заросли. С меня хватит.

– Я просто рассказал вам новости, – сказал Брюнхвальд и поехал вперед, в голову колонны.

А Волков посмотрел ему вслед и, усмехнувшись, заметил негромко:

– Надо же, додумались дурни: башмаки на флагах.

Content

Борис Конофальский
Хоккенхаймская ведьма

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40