Элен Фир

Имаго

Моей единственной любви и моей дорогой семье посвящаю.

В оформлении издания использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

© Элен Фир, 2019

© Тамара Герасун, иллюстрация, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Пролог

Уже несколько часов шел проливной дождь. Шлепая по черным блестящим лужам, девушка задыхалась от быстрого бега. Ее лицо посерело от страха и усталости, на щеках проступили ярко-розовые пятна. Сумку с документами, ключами и прочими мелочами она давно бросила на одном из поворотов – как балласт, ведь преследователь не был грабителем. Он определенно хотел чего-то другого.

Девушка свернула за угол и вжалась в стену, прикрывая ладонью рот. Она кожей ощущала чудовище, неотвратимо движущееся сквозь вечерние сумерки: тяжелая поступь отдавалась вибрацией во всем теле, как первобытная музыка. Теперь оно исступленно принюхивалось. Запах пота, духов и соленой крови, выступившей на разбитом колене, пробивался даже сквозь завесу дождя. Убежать не получится. Слишком поздно.

Девушка затаила дыхание. Утробное урчание раздалось совсем близко, и этот дикий, неестественный звук перерезал последние струны здравого смысла. Обезумев от страха, девушка развернулась, чтобы снова бежать, но цепкие лапы схватили ее и потянули к себе – так стремительно, что засвистело в ушах.

Отчаянный крик на пару секунд вспорол ночь и оборвался.

Где-то на востоке заворчала гроза.

Часть I

Охота

В детстве я перечитала сказок о вампирах и грезила тем, чтобы уметь превращаться в летучую мышь, носить мантию, жить вечно и спать в гробу. На самом деле быть вампиром – это как становиться взрослым: ни одно из твоих ожиданий не оправдывается.

«Книга Смерти», заметки на полях от одного из держателей.

Глава 1

В детстве я ужасно боялась старого шкафа в своей комнате. Эти скрипучие двери, вечно приоткрытые, липкая мгла внутри… Обходя кровать, прежде чем лечь спать, я всегда замирала в необъяснимом ужасе перед полированной громадой. Казалось, тени внутри ожили и тянут чудовищные руки, чтобы утащить меня и съесть. Тогда я бегом неслась в постель, накрывалась одеялом с головой и пыталась уснуть, дрожа от глупого страха.

Став взрослой, я сама превратилась в такой шкаф: сияющая, с неизменно приоткрытыми створками – в самую глубь, в кромешную темень. И теперь я боюсь, как бы оттуда не показалась уродливая морда чего-то похуже, чем монстры из детских страшилок.

* * *

Страшный сон растворился с приходом утра. Я перекатилась на спину, проморгалась и хмуро уставилась в потолок. В голове как будто копошились крысы – так сильно она болела. Надо бы скорее найти «Алка-Зельтцер». Отшвырнув одеяло, я вскочила с кровати и прошлепала к двери в ванную. Где-то в зеркальном шкафчике еще был аспирин, я уверена… Да, точно! Запив пилюлю водой из-под крана – божественный нектар, не иначе, – я блаженно закрыла глаза.

Что что-то не так, я поняла через пару мгновений. Коврик был сырым; в воздухе висел тяжелый горячий пар… Кто-то принимал душ? Кто? Встревоженная, я выскочила из ванной комнаты и ринулась на кухню. Подозрения подтвердились: на столе стоял деревянный икеевский поднос, нагруженный чашкой с хлопьями и ароматным кофе в блеске подтаявшего льда. И – надо же! – флакон «Алка-Зельтцера».

Кто-то прислонил к керамической солонке отвратительное доказательство преступления – полароидный снимок. Я брезгливо взяла его за уголок и расплылась в улыбке. Оливия Йеллоувуд собственной персоной: пьяная физиономия блестит (даже качественная пудра не смогла сдержать жир, которым сочилась моя кожа), волосы падают на смеющиеся глаза, зубы отражают блик фотовспышки, как в рекламе инновационной отбеливающей пасты. А рядом красавец, каких поискать, – мускулистый, ухоженный, словно сошедший с глянцевых обложек. Такие позируют с высушенными старыми клячами, но никак не с потными, почти тридцатилетними (как больно!) коровами. Я перевернула карточку.

Надеюсь, твое утро будет свежим и бодрым, как этот кофе, Лив! Спасибо за прекрасный вечер. Выпей таблетку. Сегодня тебя ждет самый лучший выходной!

Натан Гейбл

Натан Гейбл. Бариста. Черная футболка, бицепсы, взъерошенные светло-каштановые волосы. От него пахнет шоколадом, сливками и мужским гелем для душа. Я крепко задумалась. После пары выпитых стаканов во мне просыпалась Лив Гадкая Кадрила, за ошибки которой приходилось расплачиваться Утренней Оливии. Вчера мы немного повеселились в «Давилке», а потом…

Потом – поднос с хлопьями и «Алка-Зельтцер».

Не умывшись как следует, я вытащила из морозилки ведерко «Бен-энд-Джерриз», села на диван в гостиной и включила телевизор. О, какое-то шоу про шестнадцатилетних девиц с богатыми папочками. Им не надо волноваться о том, что скоро вносить квартплату, что на работе полный разнос, а еще на носу двадцать восьмой день рождения. Я замерла, так и не донеся ложку с мороженым до рта и глядя на высушенную блондинку-подростка, истерично вопящую об испорченной вечеринке. Все родители – сволочи, никто в мире не понимает брендированного, клейменного «Адидасом», «Москино» и «Амэрикен Аппарел» подростка. Пройденный этап, позорная ступень развития, черная страница в жизни каждого человека, о которой можно сказать: «Слава богу, оно закончилось». Я попыталась вспомнить свой пубертат, но мозг успешно блокировал неприятные эпизоды, оставив лишь привкус металлических пластинок на зубах.

Стационарный телефон заверещал. Я отставила мороженое на диванную подушку и, лениво потянувшись, сняла трубку.

– Алло.

– Привет, Оливия.

Я сразу узнала звонившего: только он всегда звал меня полным именем. Убрала звук телевизора, и тощая девушка на экране продолжила свои пляски на месте уже молча. Теперь шоу напоминало изгнание дьявола – не хватало только преподобного, брызгающего на нее дешевыми духами. Это бы сработало эффективней святой воды.

– Привет, Джейк.

– Чем занимаешься? Как дела?

– Дела? – Я подняла ведерко. На светлой обивке дивана остался темный мокрый круг от конденсата. – Отлично дела. Сижу в трусах перед телевизором, ем мороженое.

– Ничего не меняется.

Такой чопорный, даже говорить всегда старается с британским акцентом. Я раздраженно поковыряла мокрое пятно.

– Так… зачем ты позвонил?

– Мы собирались сегодня встретиться в парке, помнишь?

– Конечно помню! – Нет, я не помнила. – Во сколько?

– В одиннадцать, как и договаривались. – Кажется, голос Джейкоба стал недовольным. – Холли все время говорит об этой встрече.

Я уронила ведерко на пол, и оно возмущенно блямкнуло, разметав ошметки содержимого. Восьмой день рождения племянницы оказался испорчен, когда я устроила грандиозный скандал, поругавшись с братом, и ушла с торжества – естественно, все это на глазах у его жены, Великолепной Шерил, Герцогини Сучьих Морд. После этого никто мне не звонил, а я делала вид, что так и надо.

– Она любит тебя, – со вздохом произнес Джейк, – правда, не знаю за что. Увидимся, Оливия.

– До встречи, братец.

Я уставилась в немой экран телевизора, отчаянно желая, чтобы он засосал меня внутрь, в горячие просторы Аризоны, но долг требовал возвращаться в реальность. На встречу с братом нужно было подобрать одежду – что-то максимально закрытое, женственное и желательно без пятен. Я выудила плечики с черным кашемировым джемпером и придирчиво осмотрела вещицу. Катышки.

К половине одиннадцатого в отражении ростового зеркала жалко горбилась девица, облаченная в неудобные вещи, с прической, которая ей совершенно не шла… все как надо. Это особенный ритуал: бабочка должна сложить свои потертые крылья и снова стать куколкой. Ритуал, без которого мой брат сможет и дальше свистеть в уши своей семье о том, какая распутная у него сестра.

В лифте мне встретилась супружеская пара. Я не знала их имен – мы только вежливо и немного неловко улыбнулись друг другу. Мужчина казался уставшим, но вот его жена… Буквально все в ней испускало сияние: и пепельные волосы, заплетенные в косу, и лучистые добрые глаза, и нежные руки с ногтями под ноль. Под тонким витым пояском под грудью виднелся аккуратный животик. Я забыла как дышать. Там, внутри, маленький человек. Копия этих мужчины и женщины, плод их любви. Такой же была Холли, да и я когда-то. Лифт звякнул, вспыхнула единица над дверью. Глядя, как муж аккуратно ведет жену под руку, я почувствовала горечь. У меня такого никогда не будет.

* * *

В парке было тихо и спокойно. Пожилые пары задумчиво вздыхали на лавочках, вспоминая лучшие годы, и укоризненно качали головами вслед расшумевшейся молодежи. Листья плакучих ив купались в блестящей, как ртуть, воде прудика с утками. Буйную шевелюру Джейка и светлый хвостик племяшки было видно издалека. Холли обернулась, почувствовав мое присутствие, и просияла.

– Лив! – закричала она, соскакивая с лавки. Я присела, распахнув объятия, и Холли стиснула меня в своих худеньких ручках, счастливо щуря глаза.

– Эй, куколка! – Я чмокнула ее в нежную линию пробора. – Как твои дела?

– Теперь лучше, – сообщила Холли, – но мама злится, ты знаешь?

Конечно, как же не знать. Высокомерная Шерил Йеллоувуд не переваривала меня, но тетка имеет право видеть свою племянницу тогда, когда захочет. Особенно если эта тетка одевает девочку и покупает ей игрушки.

– Оливия, – Джейк чопорно кивнул.

Он нисколько не изменился: такие же, как у меня, глаза с оттенком виски, черные живописно встрепанные волосы. На подбородке темнела густая поросль. Я насмешливо подняла брови – борода ему очень шла.

– Привет, Джейк.

Племяшка нетерпеливо попрыгала, все еще обнимая меня за талию.

– Я скучала, Лив, – серьезно сказала она. – Почему ты не приходишь?

– У меня были дела, детка, – ответила я, поиграв ее собранными волосами. – Иди, посмотри на уток. Нам с твоим папой надо поговорить.

Холли сердито замычала. Маленькая вредина! Я выразительно посмотрела на Джейка, и тот нахмурился:

– Иди, милая. Потом мы все вместе заскочим в пиццерию.

– Правда?

– Правда.

Холли недовольно скривилась, но все же расцепила объятия и отошла, нарочито сильно топая по гравийной дорожке. Я смотрела ей вслед, слабо улыбаясь, но краем глаза все равно видела, как Джейкоб сверлил меня испытующим взглядом.

– Меня выперли с работы, – призналась я, все еще не глядя на него, – видимо, ты был прав.

– И где ты теперь?..

– Кафе на Мемориал-стрит. Там неплохо…

– Не тараканник возле вокзала?

Я очень убедительно возмутилась: ему необязательно было знать, что сначала я пыталась устроиться в сэндвичную возле Северного вокзала, а потом Женевьева предложила пойти в «Бино». Все-таки скромное кафе в стиле пятидесятых куда лучше места, где котлету с волосами выдают за первоклассный продукт. Джейкоб промолчал, думая, видимо, о том же. Я вздохнула. Оставалось еще кое-что, самая неприятная часть разговора.

– Я была в больнице, – медленно начала я, уставившись на собственные ногти. – Анализы пришли. Я никогда не смогу иметь детей.

Школьники радостно завопили, найдя в зарослях болотной травы какую-то лягушку. Под подошвами их кроссовок поскрипывал песок. Я не поднимала глаз, делая вид, что меня очень заинтересовал облупившийся лак. Джейкоб прочистил горло.

– То есть дядей я не стану? – с напускным спокойствием произнес он.

Я пожала плечами и скорчила мину в духе «не очень-то хотелось». Ожили воспоминания о темной квартире, бутылке портвейна и жмущих из-за неудобного положения тела кроссовок, которые я так и не сняла, войдя домой после больницы. Горечь слез и огромную боль невозможно было запить алкоголем – не в этот раз. И тут Джейк сделал то, чего не делал ни разу за двадцать три года: он меня обнял. Неуклюже, за плечи, но это точно было объятие.

– Эй, – произнес он, – ты сильная. Я никогда не видел, чтобы ты плакала, но нельзя быть машиной, не знающей эмоций и боли. Плачь, если хочешь. Приди домой вечером, уткнись в подушку – и кричи. Сломай что-нибудь, чтобы завтра назвать себя идиоткой, ведь это такие мелочи. Душа человека без слез становится пустыней.

– Спасибо тебе, Джейк, – пробормотала я. – Все эти годы я думала, что ты ненавидишь меня.

– Брат с сестрой не могут открыто любить друг друга, – заметил он, – это противоестественно.

– Па! Лив! – Холли махала нам с песчаной насыпи у прудика.

Утки звонко крякали и желтыми клювами щипали ее за ладонь, а она покатывалась со смеху. В черных бусинках их глаз не было ничего, кроме требования какого-нибудь лакомства.

– Тяжело быть твоим братом, – тихо сказал Джейк, улыбаясь дочери, – с Шерил проблемы. Бесится, что я вожу Холли к тебе, хоть и виду не подает. Но я-то понимаю. Ты распутная, вульгарная и бесшабашная, абсолютно безответственная и безголовая, но ты – лучшая тетя, какая могла бы быть у Холли.

Высокий хвост Холли скакал из стороны в сторону, как маятник. Утки били крыльями по воде, а волны казались зелеными из-за нависших над ними крон. Сентябрь только-только начался, дорогие люди рядом. Я могу любить Холли. И Джейкоба. Я вовсе не одинока, как привыкла думать, ведь мое сердце открыто каждому, кто согласен дотронуться до него.

И внезапно я почувствовала себя счастливой. Впервые за много лет.

* * *

– Она давно так не выговаривалась, – не без ревности заметил Джейк, доверительно склонившись ко мне.

Холли взахлеб рассказывала все, что накопилось, потом пополняла запас энергии, заправляясь пиццей и колой, и снова начинала болтать. Ее оживленный голос птичьей трелью разносился в теплом загустевшем воздухе; другие посетители кафе с улыбкой оглядывались на наш столик. Я старалась ничего не упустить, запоминая каждое ее слово: сильные впечатления, желания, ближайшие планы. Джейкоб время от времени одергивал Холли, чтобы та говорила потише. В воздухе разливалась духота…

И вдруг все изменилось. У меня не заныл живот, не разболелась голова, не зазвенело в ушах: я просто почувствовала, что за мной наблюдают с совсем не добрыми намерениями. Я встревоженно огляделась. Люди смеялись, улыбались, галдели. Незнакомые лица, обращенные друг к другу. Их было так много. В чувство меня привел громкий звон – стакан с колой упал на асфальт, сшибленный моим локтем, и разбился.

– О, извините! – Я вскочила, но прыткая официантка опередила меня со своим совком. – Включите этот стакан в счет, будьте так добры…

– Ты в порядке? – Вид у Джейкоба был встревоженный.

– Я…

Ощущение, что за мной следят, пропало. Я все еще оглядывала посетителей кафе и прохожих, но никто не таращился на меня и не шептал страшных заклятий.

– Иногда ты ведешь себя как психопатка, – заметил Джейкоб.

Холли хихикнула. Я кисло улыбнулась, размышляя о своей вспышке паранойи. Очень часто после вечеринок и смен мне приходилось возвращаться затемно, но никогда не возникало такого жуткого чувства, словно рядом затаился зверь. Будто кто-то хочет съесть тебя и прикидывает, куда укусить в первую очередь.

Джейкоб был очень добр ко мне. Он оплатил такси и даже сделал вид, что не заметил, как я наступила на его блестящий ботинок. Послав сотню воздушных поцелуев Холли и одну широкую улыбку брату, я скрылась в автомобиле. Услышав адрес, таксист мрачно кивнул и тронулся с места, выбирая короткий и наименее загруженный путь.

Я вдруг почувствовала странное облегчение, оставшись в одиночестве (таксист воспринимался мной как часть машины). Как будто маска, которую я вынуждена была носить перед братом, наконец-то сползла с моего лица.

* * *

Первым делом шпильки, державшие прическу, вернулись в круглую баночку, и черная волна волос обрушилась на плечи. Потом каблуки с грохотом полетели в угол. Приглушенно ругаясь, я стянула с себя одежду и спрятала подальше в шкаф. Освобожденное от оков тело казалось заново родившимся. Я забралась с ногами на диван и уставилась в панорамное окно. Солнечный денек мазал золотом стекла и металл, политекстурную шкуру городского зверя. В квартире было тихо, только завывал бойлер в кухне. Этот одинокий звук отчего-то казался тоскливым и страшным, поэтому я снова включила телевизор. Я боялась, что услышу что-нибудь еще… что-нибудь, что мне не понравится.

Политические теледебаты. Женщина со строгой прической, улыбаясь воистину по-американски, разглагольствовала о феминизме и свободе слова. Взаимоисключающие понятия, подумала я. Ее монотонный голос вгонял в дремоту.

– Я тебя нашел.

Шепот, похожий на порыв ветра, согнал сонное оцепенение. Я выключила телевизор и прислушалась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Воцарилась неприятная тишина, такая глубокая, что было слышно, как в ушах шумит кровь. Стараясь двигаться беззвучно, я встала с дивана и, подойдя к полке, сняла с нее слоника из змеевика. Настороженно продолжая прислушиваться, я взвесила его в руках.

– Подойди, Оливия, – выдохнул кто-то.

Я сглотнула – во рту пересохло от страха. Полутемные коридоры собственной квартиры показались вдруг лабиринтом Минотавра. Дверь в спальню была приоткрыта, сквозь щель я видела желтую муторную мглу. Это солнце пыталось пробиться сквозь плотные шторы. Я перехватила статуэтку покрепче: ладони вспотели, и гладкая поверхность минерала ощущалась как кусок мыла.

Темнота в комнате стала осязаемой, плотной, липкой. Что-то поднялось с пола и выпрямилось. Я завороженно уставилась в красные светящиеся глаза: как будто кто-то сделал снимок, но запечатлел только их, а фигура утопала во мраке. Нечто подступило на шаг, я попятилась. Мы повторили это движение – оно вперед, я назад, – пока я не уперлась спиной в стену. Я бессильно сползла по ней на пол, глядя на чудовище, возвышающееся в дверном проеме.

Когтистая лапа рассекла воздух и разнесла дверной косяк. На волосы дождем посыпались щепки; я закричала – дико, безудержно – и рванулась вправо. Голову пронзила боль.

Попал, он в меня попал!

Перед глазами поплыло. Я распахнула их как можно шире. Надо мной поблескивала поверхность кофейного столика, почему-то нижняя. Значит, я уснула и упала с дивана. На краю стекла белела паутина трещин, обагренная кровью. Застонав, я встала на четвереньки и отползла подальше от стола.

За окном небо уже темнело; над горизонтом догорала грязно-сиреневая полоса заката. То тут, то там в черноте вспыхивали окна: люди возвращались домой, готовили ужин, занимались любовью, целовали детей. Там свет истерично пульсирует то красным, то голубым – вероятно, отрывается молодежь. А вот тут свет мягкий, приглушенный, будто кто-то просто сидит и смотрит на городские звезды. Смотрит на меня. Да уж, лучший в мире выходной.

– Оливия, какая же ты глупая, – прошептала я, плача от боли.

Рана на голове сильно кровоточила и пульсировала. Пытаясь заглушить неприятные ощущения, я прижала к ней пакет с замороженным горохом, вытащенный из морозилки. Боль чуть утихла, сосредоточившись в одном месте. Я подошла к окну, устало посмотрела вниз и замерла.

Кто-то стоял на тротуаре внизу, задрав голову. Стоял недвижно, словно статуя.

И у меня вдруг появилось тошнотворное ощущение, что смотрел этот кто-то именно на меня.

Глава 2

Уборка, как известно, лучший способ занять мысли; так всегда считала моя мама. Поэтому, подорвавшись с постели в несусветную рань из-за зацикленного, невероятно страшного кошмара, я решила удариться в разгребание хлама, которым была забита вся моя квартира. В ажурную пластиковую корзину для белья полетели трусы, найденные в самых неожиданных местах, чулки, футболки, бюстгальтеры, пижамы и все-все-все. Находки я выгрузила в древнюю машинку: дисплея на этом чуде не было, как и «иллюминатора»; все просто неряшливо забрасывалось сверху и засыпалось порошком, а потом – полтора часа механической агонии.

Вопреки увещеваниям домохозяек и покойной матери в частности, уборка не помогла. Голова все еще гудела, как гонг, поэтому я решила воспользоваться планом Б, беспроигрышным в большинстве случаев. Держа в одной руке бутылку диетической колы, второй я схватила телефон и пролистала контакты до буквы «Ж». Вопреки ожиданиям, сработал автоответчик:

– Привет, вы дозвонились Женевьеве Фиоре, ну, типа, вы не дозвонились, конечно, но вы пытались. Короче, оставьте свое сообщение и бла-бла-бла. А теперь тут должно пикнуть…

Я нетерпеливо покрутила в руке бутылку с колой, стирая конденсат. Раздраженно сбросив звонок, снова набрала.

– Привет, вы дозвонились… Алло?

Электронная Женевьева Фиоре сменилась настоящей, и я радостно улыбнулась:

– Привет!

– Приве-е-ет! – протянула Джи и засмеялась. – Давно ты мне не звонила!

– Были некоторые дела. – Я нервно помассировала донышком бутылки мягкий живот. – Но сейчас все отлично. Не хочешь сегодня вечером встретиться в «Давилке»?

– Даже не знаю, – с сомнением сказала Джи, – у меня тут…

– Что?

– Мужчина! – прошипела Джи, и обе мы залились смехом.

Я ударила бутылку горлышком об стол, и крышка отлетела в неизвестном направлении. Ой.

– Ты опять открываешь пиво о кофейный столик? – поинтересовалась Джи.

– Это была кола. Хватит с меня пива, иначе я буду рыхлая, как тесто. Какой он, Женевьева?

– Ну-у… – Я знала, что она улыбается. – Он очень красивый. И играет в какой-то гаражной группе…

– Ему шестнадцать?! – ужаснулась я.

– Двадцать один.

– Но ведь тебе двадцать семь!

– Ну и что?

Я усмехнулась, посасывая горлышко бутылки. Джи в своем репертуаре: ищет принца на белом коне, а попадаются одни пажи на осликах.

– А у тебя как дела?

– Нормально, – соврала я. Но подругу не обманешь: чуть дрогнул голос – считай, пропала.

– Точно? – тон Джи стал нарочито строгим.

– Все хорошо, правда! – Занервничав, я сделала большой глоток колы и закашлялась. – У меня были проблемы, но я справилась. И скучаю.

Грязный прием. После каждого «я скучаю» Женевьева сбивалась с мысли и уносилась в ностальгию. Сама она этого никогда не замечала.

– Я тоже! – расстроенно воскликнула она. – Мы с тобой сто лет не отрывались вместе!

Я задумалась, припоминая последний раз. Довольно скучный поход? Да, он самый. Тогда Джи увлеклась неким бородатым хипстером из Лос-Анджелеса. Это было так романтично – разбить лагерь в лесу, неподалеку от дикого озера, – и только я видела всю абсурдность этой идеи. Хипстер оказался любителем выпить, но костер разжигать совершенно не умел, поэтому несколько дней мы питались начос и холодными консервами. По утрам у Джи горели глаза, а у ее мужчины – трубы.

Я подошла к окну и с замиранием сердца глянула вниз, на тротуар. Бурлящая цветастая толпа, клены за витыми оградками – и ничего подозрительного. Рассказать подруге о том, что я видела вчера? Да ну, какой-то бред. Просто человек под окнами. Он даже в теории не мог смотреть на восьмой этаж и именно на меня. В телефоне послышались треск, шорох, тихий вздох. Я растянулась на полу, игнорируя мусор, до которого еще не добрался пылесос. И вряд ли когда-нибудь доберется.

– Солнышко, он вышел из душа, – прошептала Джи. – Давай я позвоню тебе вечером и уточню насчет «Давилки», хорошо?

Я кивнула. Как всегда, каким-то магическим способом Джи догадалась об этом.

– Вот и хорошо.

Так глупо. Вчера мне показалось, что кто-то следил за мной, но ведь нет никаких доказательств, так? На ум пришла фраза, прочитанная или услышанная по телевизору: «Всегда прислушивайтесь к самому себе. Тело никогда вас не обманет». С другой стороны, я постоянно хочу есть, но, когда добираюсь до еды, аппетит исчезает. Может, и самый отлаженный механизм время от времени дает сбои?

В душе, стоя под горячими струями воды, я вспомнила вчерашний сон. Порез на голове саднил, и я, поморщившись, дотронулась до него. Больно. В детстве меня долгое время тревожило странное ощущение – неприятное посасывание под ложечкой, какое бывает, когда вагончик в парке аттракционов задерживается на верху, а потом несется в бездну. Вскоре произошло ужасное – мама умерла во время готовки. Я уронила тарелку, и та разбилась на мелкие кусочки. В тот же миг мама рухнула, как марионетка, у которой подрезали веревочки. Врачи сказали, что все дело в аневризме – это такая маленькая бомбочка в мозгу. Совпадение или нет, но после похорон чувство перестало меня беспокоить. Мама разбилась вместе с той тарелкой.

В дурном расположении духа я вышла из душа, наскоро обсушила волосы полотенцем и тронула тушью ресницы. Яркий макияж никак не вяжется с розовым фартуком «Бино» – так выглядят заведомо стервозные официантки в фильмах. Обычно эти девицы плохо заканчивают. Напоследок состроив рожицу себе в зеркале, я вышла из квартиры и нажала на кнопку лифта.

На седьмом этаже двери звякнули и разъехались. В лифт зашла соседка снизу – милая старушка, иногда колотящая шваброй по потолку. Сейчас она была до ужаса похожа на мышь, если бы только мыши носили аляповатые платья и чудовищные пластиковые бусы. Я вымучила улыбку на ее вежливое приветствие и уставилась в сторону.

– Дорогая, у тебя все вчера было хорошо? – внезапно спросила соседка, глядя на меня водянистыми глазками.

– М-м-м… Да. – Я бодро закивала, стараясь не смотреть в эти бледно-голубые пятнышки. – А что, что-то случилось?

– Просто я слышала вчера, как ты ходила по квартире туда-сюда, – старушка покачала головой. – Тяжелые шаги… у тебя бессонница? Я могу дать тебе кое-какие пилюли…

Я не слышала ее монолога о пользе снотворного. Сердце кольнул кусочек льда. Тяжелые шаги в квартире всю ночь… Ведь я спала до самого утра, несколько беспокойно, но все же. Лифт остановился на первом этаже, и старушка похлопала меня по плечу, поджав напомаженные тонкие губы.

– Береги себя, Оливия. Господь заботится о нас, но кто знает – быть может, и он иногда отворачивается к своим делам.

Я рассеянно кивнула, глядя, как она с достоинством и возрастной неуклюжестью спускается по последним ступенькам перед выходом на улицу. Мерзкий дребезжащий голос все еще прыгал в голове, как бусины отвратительного алого ожерелья на сморщенной шее старухи.

* * *

«Бино» был забит людьми. Источая смешанные запахи еды, он размеренно дышал масляными испарениями, опутывая ими, как липкой паутиной. В одной половине помещения расположилась тесная кухня, часть которой занимали большая фритюрница и пластиковый стол на стальных ножках, а в другой – кофейный уголок, где как раз работал Натан.

Я спрятала куртку в металлический шкафчик подальше от запаха картошки фри и сосисок, достала мятый розовый фартук и матерчатые тапочки, похожие на пуанты с прорезиненной подошвой. Навстречу семенила полноватая женщина, из-за цвета униформы напоминающая гротескную свинью. Ее лицо лучилось радостью, но совсем не потому, что она увидела меня, – такая улыбка появляется только в конце тяжелой смены.

– Ждала? – усмехнулась я, завязывая фартук на спине. – Тяжкий денек, да?

– Лив, ты не представляешь. – Я увидела капельки пота на ее лбу и подумала о том, что не хотела бы принимать еду из рук пропотевшей официантки. – Приходил парень, который все время требовал только драники.

А я ему: «Мы драники не делаем». А он пустился материться на каком-то языке… я такого в жизни не слышала!

– Драники – картофельные котлеты, Клэр. – Я проверила чистые листы в блокноте и завязала волосы в хвост. – В следующий раз скажи, чтобы шел на кухню и готовил драники сам.

Клэр застегнула розовую курточку и охнула, защемив кожу на подбородке.

– Еще там сидит один странный тип, который ничего не заказывает. Он торчит здесь с самого открытия, но никто не прогоняет его… Честно говоря, он какой-то жуткий.

– Не волнуйся, под моим руководством он закажет все, что есть в меню.

День выдался тяжелый: несколько дней рождения, на которые полагалось спеть для клиента традиционную песенку и преподнести на его столик бесплатный сэндвич. Скандалили женщины, вопили дети. Хотя бы мужчины по большей части были молчаливыми: уставшие на работе, они коротко заказывали, быстро ели, незаметно уходили, оставляя щедрые чаевые и приятное впечатление. Во всей этой круговерти я, улучив свободную секунду, рыскала взглядом по залу в поисках того самого «сытого клиента».

– Девушка, вы меня слышите?

Какой противный голос. Людей с такими голосами просто необходимо казнить. Я повернулась к компании тощих девиц: все были одеты в дешевые подделки под известные бренды, но на столе красовались новенькие «Блэкберри», заработанные явно не потом и кровью. Самая костлявая из них смотрела на меня с нескрываемым раздражением и указывала пальцем себе в салат:

– Что это?

– «Цезарь». – Я пожала плечами и заглянула в блокнот, где значился заказ: два «Цезаря», один яблочный штрудель и четыре диет-колы.

Девица возмущенно вытаращила глаза.

– А что я просила насчет своего салата?

– Вы ничего не просили, – отозвалась я, – у вас классический «Цезарь».

– Я просила, – медленно проговорила клиентка, словно объясняла задачу из высшей математики слабоумной, – чтобы мне принесли «Цезарь» без соуса. У меня на него аллергия!

– В таком случае, – широко улыбнувшись, ответила я, – следовало выражаться точнее.

Даже если бы я беспечно уселась задницей на детонатор и взорвала к чертям весь город, это не произвело бы эффекта, схожего с тем, что создала моя улыбка. Клиентка разбухла от злости, как губка от воды, и начала краснеть. Она вскочила, стискивая в руке тарелку с салатом, как держат диски метатели на Олимпийских играх.

– Ты, дешевая…

Я поняла, что контакт с содержимым тарелки неминуем, и поэтому только вжала голову в плечи, не пытаясь бороться с разъяренным монстром в платье. Но тут чья-то рука схватила девушку за запястье, а вторая осторожно вытащила из цепких пальцев блюдо и поставила его на стол.

– Дамы, думаю, вам стоит удалиться. Никому из нас не хочется вызывать полицию из-за общественных беспорядков.

– Пожалуйста! – Возмущенная особа откинула с лица тонкие темные волосы и кивнула подругам: – Идем. И чего только нас потащило в эту помойку…

– Спасибо, Натан. – Я улыбнулась спасителю и неловко вытерла вспотевшие ладони о фартук. – Я уж думала, придется поздороваться с «Цезарем».

– Не за что. – Он усмехнулся, помогая мне составить тарелки на поднос. – Терпеть не могу таких скандалисток.

Мягкий голос, ровный тон. Натан производил приятнейшее впечатление, и для меня оставалось загадкой, почему его лицо до сих пор не красуется на обложках журналов по всему миру. Я вновь улыбнулась. Натан подмигнул, возвращаясь за стойку, где его терпеливо ожидала приятная на вид пожилая пара. Рассеянно уловив тихое «Два латте, пожалуйста», я взяла поднос и вновь огляделась. За крайним столиком сидел единственный ничего не заказавший клиент, прячущий лицо под капюшоном. Да, Клэр говорила явно о нем. Я задумчиво посмотрела на него и скрылась за качающимися дверьми кухни.

– Эй, Лив! – крикнул мне бородатый повар. – Видела того типа в зале?

– Да. – Я аккуратно сняла тарелки с подноса и наскоро обтерла его влажной тряпкой. – Пойду, растрясу этого жмота на пару сэндвичей. – Я вырвала листок с заказом девиц из блокнота и бросила в мусорное ведро.

Незнакомец так и сидел, скрестив руки на груди, скрыв лицо под капюшоном и сгорбившись, словно жутко замерз. Я неуверенно потопталась у дверей кухни и, вздохнув, направилась к таинственному посетителю, безмолвному и безжизненному.

– Добро пожаловать в «Бино»! – весело чирикнула я, замирая у заветного столика. – Чем могу вам помочь?

Фигура не шелохнулась, только слегка опустились плечи, а пальцы скрючились, собирая толстовку в складки.

– Блюдо дня – сэндвичи с красной рыбой, – продолжала я, не теряя энтузиазма, – ржаной хлеб, сливочное масло, лосось, спаржа…

– У меня аллергия на рыбу, – раздался хриплый голос.

Голова медленно начала подниматься. У меня мелькнула мысль, что примерно так змея разворачивает кольца. Зловеще. Опасно. В тени капюшона белело узкое лицо парня лет двадцати пяти. Истощенный и усталый, он поджал губы, окруженные жесткой щетиной. Похож на наркомана. Боже, да он точно наркоман.

– Приятель, – я села за его столик и тронула неряшливо завязанные волосы, – у нас нельзя сидеть просто так. Нужно что-нибудь съесть.

– Я не хочу.

Я пристально посмотрела на него: карие глаза лихорадочно блестят, и он все время кутается в свою огромную толстовку. Болен, определенно. Интересно, это заразно?

– Зачем ты сидишь тут весь день? – прошептала я, ощущая, как по коже скребутся предательские мурашки.

– Здесь так много людей. – Он скосил свои жуткие глаза на галдящую компанию за соседним столиком. – Тут я чувствую себя не таким одиноким.

Я озадаченно склонила голову набок. Какой он странный. Псих. И смотрит так, будто я не молчу, а рассказываю свою биографию, которая, кстати, скучнее молчания. Его темные глаза цвета молочного шоколада затягивали, как две воронки.

– Лив! – вспотевшая Дорис слегка толкнула меня в плечо, пробегая мимо. – За работу, лентяйка!

– Да… сейчас! – Я быстро кивнула ей и повернулась к незнакомцу.

Он выпрямился и посмотрел на меня в упор. Я подалась назад: не хотелось нечаянно коснуться его. Вдобавок к неряшливой внешности от него неприятно пахло – сладковатый удушливый запах тянулся ко мне, словно щупальца. Я чувствовала это, несмотря на смрад фритюра, и терялась под пристальным взглядом. Да что с ним такое?

– Что ты делаешь сегодня вечером? – выпалил парень.

– Гуляю со своим женихом, – соврала я.

Невинная ложь. Для меня она прозвучала естественно, но карие глаза напротив сузились:

– У тебя нет жениха.

Я усмехнулась и собралась возразить, но, взглянув на злое бледное лицо этого странного типа, сникла. Напряжение между нами закручивалось в спираль. Мне отчаянно хотелось вскочить, убежать на кухню и не выходить оттуда до конца смены, но почему-то я не могла даже встать.

В глазах незнакомца вдруг что-то переменилось; он закрыл лицо ладонями.

– Нет, забудь. Это неправильно.

Он поднялся с места и покачнулся. Металлический стул упал со страшным грохотом. Видимо, шум привел странного посетителя в чувство. Он ринулся к выходу, съежившись в своей толстовке. Бодро звякнул колокольчик, а я перевела взгляд на опрокинутый стул. Невидимый кулак, стискивавший мое сердце, разжался.

* * *

– А потом она говорит: «Ты что, я не такая!». А я ей: «Эй, ты только что пришла в квартиру к девушке, разделась, мы целовались полчаса – и ты говоришь, что не лесбиянка?»

Все взорвались хохотом; даже Натан, лениво протирая полированную поверхность стойки, улыбнулся. Я наклонилась за несуществующим мусором, чтобы спрятать серьезное лицо. Время подбиралось к одиннадцати: все мы всегда оставались после закрытия в десять – для уборки помещения, на которую днем совсем не было времени.

Зои спрыгнула со стола и взъерошила короткую светлую шевелюру.

– Эй, Лив, – позвала она меня, – как тебе зомби, который торчал тут с самого утра? Ты его накормила?

– Нет. – Я снова наклонилась за фантомным мусором. – Он сказал, что приходит сюда, чтобы просто побыть в толпе. Кажется, у него не все в порядке с головой.

– Я слышал о таких, – с энтузиазмом проговорил юнец, недавно устроившийся в «Бино». – Еще они очень любят подсматривать за девчонками в душевых, да?

– Не заморачивайся, Лив, – отмахнулась Зои. – Обычный тип, таких полно. Может, он контуженый.

– Не знаю, – пробормотала я.

Пока остальные шумно гадали, какими еще расстройствами страдает этот парень, я ускользнула в раздевалку. Дисплей телефона тускло осветил нутро шкафчика. Три пропущенных, одно голосовое сообщение. Джи просила перезвонить, потому что все-таки надумала потанцевать. После непростой смены мне тоже дико хотелось потрясти телесами в толпе потных незнакомцев.

– О, наконец-то! – Голос Джи был достаточно бодрым.

– На работе ад, – пожаловалась я, – мне необходимо отдохнуть. Просто отдохнуть, без притаскивания домой трофеев.

– Само собой. – Джи усмехнулась в трубку. – Ты все еще на работе?

– Ну да.

– Никуда не выходи. Я заеду за тобой.

Я подхватила вещички и, спрятав телефон в карман, вернулась к коллегам. Зал, залитый белым светом электрических ламп, казался вырезанным из бумаги, и уставшие работники уже заканчивали уборку.

– Чего это ты сияешь? – заметил Натан.

– Подруга скоро приедет, – я подошла к нему, засунув большие пальцы за ремень джинсов, – хочу потанцевать.

– Можно мне с вами? – Натан наклонился, улыбающимися глазами вглядываясь в мои, наверняка остекленевшие от тяжелой работы.

– Ты же запросишься в гости, – пожала плечами я, – и мы переспим. А ведь мы уже спали, а ты знаешь, что…

Натан взял меня за руку и состроил щенячьи глазки. Наверняка это нравится многим девушкам, но только не мне. Мужчина не должен быть милым. Это неправильно.

– Нельзя?

– Нельзя! – Я мягко оттолкнула его. – Не дурачься.

– Эй, голубки! – Зои насмешливо помахала рукой. – Давайте-ка домой!

– Что ж, пока, – попрощалась я с Натаном.

– До скорой встречи, – его улыбка увяла.

Уходя, он шел даже быстрее, чем обычно. Я всматривалась в широкую спину, мысленно кусая локти. Нет. Отношения – это ответственность, самоотдача, внимание. Все равно что завести собаку. А ведь у меня в детстве животные умирали быстро.

Кафе опустело. Часы над входом пискнули, и я невольно поежилась, вспомнив байки, которые травили коллеги долгими вечерами. По словам Зои, кто-то здесь утонул во фритюрнице – поскользнулся и ухнул головой прямо в кипящее масло. Я не раз косилась в сторону агрегата, задаваясь вопросом, меняли ли после того случая масло или это слишком дорого. Была также история о девушке, которую маньяк задушил и засунул в большую мясорубку на складе. Неприятным совпадением оказалось то, что это жуткое приспособление для перемалывания туш не работало из-за осколков костей, повредивших лопасти. Девушка оставалась на ночную смену – тогда их еще не отменили.

Неоновая вывеска моргала от перепадов напряжения и заливала паркинг перед кафе зловещим красным светом. В помещении не было слышно, но я точно знала: она жужжит, как полчища мух. Я подалась вперед. На границе освещенного круга кто-то стоял. Во мгле застыла чуть подсвеченная красным фигура. Я отчетливо поняла: это не сон, не галлюцинация, не игра света и тени. Тень не двигалась, но поза была напряженной. Я облизнула губы, стирая кончиком языка солено-горький пот. Ощущение западни охватывало тугими кольцами, парализовало мозг.

Темноту разрезал свет фар, и жуткая тень сгинула. Маленький «хендай» припарковался у черно-желтого полосатого бордюра, звонко засигналил. Все еще дрожа, я погасила свет в помещении, заперла на ключ стеклянные двери и активировала сигнализацию.

– Эй! – Джи тепло приветствовала меня, когда я села в машину и пристегнулась. – Ты в порядке?

Одевалась она всегда стильно и красиво, все в ней было идеально – от умопомрачительного черного платья из простенького трикотажа до завитых угольно-черных волос. На мгновение я почувствовала себя гадким утенком в старой футболке и джинсах, да еще и без макияжа. Видимо, Джи подумала о том же, потому что цокнула языком и, выезжая с парковки, бросила:

– В бардачке – моя косметичка.

Когда мы подъехали, я уже успела привести себя в порядок с помощью серебристых теней и сотни слоев черного карандаша для глаз. Джи критически оглядела меня и протянула блеск:

– Умница. Слушай, с тобой точно все в порядке?

– О чем ты? – Я пристально посмотрела в ее голубые глаза, казавшиеся прозрачными в неоновых всполохах света от вывески клуба. Зеленый. Бирюзовый. Желтый.

– Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

– Со мной все в порядке. – Я поцеловала ее в щеку, смазав блеск. – Правда.

«Давилка», как всегда, казалась большим пульсирующим сердцем. Клуб был оформлен в лучших традициях фильмов ужасов: с темного потолка свисали толстые цепи с крючьями и без, зловеще подсвеченные прожекторами разных цветов; художественно выщербленные стены жутковато пестрели алыми подтеками и надписями вроде «Помогите!». В общем, «Давилка» была потрясающим местом.

– Водки, – сказала я, запрыгнув на высокий барный стул.

– Безалкогольный мохито, – произнесла Джи.

Бармен совершил ряд загадочных пассов, и перед нами как по волшебству появился наш заказ. Я зачарованно смотрела на холодную водку, плескавшуюся в запотевшей стопке. Зелье забвения. То, что нужно. Одним глотком я осушила стопку, и бармен вновь наполнил ее. Джи с любопытством смерила меня взглядом, потягивая через соломинку свой мохито.

– Все-таки с тобой что-то не так, – изрекла она, – только я понять не могу что.

Я прижала палец к губам и покачала головой, пряча горькую ухмылку:

– Хватит о проблемах.

Покинув высокий стул, я двинулась в самую гущу веселья. Толпа танцевала энергично, в едином ритме, похожая на волну, бьющуюся о стены клуба… а я хотела утонуть в ней. Ворвавшись в людской поток, пахнущий потом, сигаретами, жвачкой и духами, я отдалась музыке. Завтра будет больно, потому что тело остынет, проступят черные синяки от чужих тычков. Но сейчас даже они оставляли приятное саднящее ощущение, доступное лишь живым. Только живые знают о боли. И именно это мне было нужно сейчас – в последнее время я пребывала в непрерывном анабиозе. Мало-помалу люди вокруг выбили все занозы из моей души, а алкоголь сыграл роль анестезии.

Каким-то мистическим образом в толпе материализовался Натан. Он улыбнулся, прижал палец к губам. Глаза маслянисто блестели от алкоголя. Я молча смотрела на него в упор. Мир вокруг продолжал бесноваться и пульсировать силой, но мы были отдельно от него.

Взглядом я хотела сказать, что мне больно чувствовать себя пустой и бесполезной, страшно жить вот так и одновременно страшно что-то изменить. Как объяснить мужчине, по каким законам живет женщина, какими путями ищет свое место в мире, какими мыслями бывает ведома? Разве он поймет, что я до смерти желаю любить и быть любимой, но боюсь, что однажды ничего не смогу дать в ответ, кроме призрачного чувства?

Он не понял.

Улыбаясь, Натан взъерошил мне волосы и снова исчез в толпе. Я проводила его взглядом и увидела, как он нежно обнял миниатюрную блондинку в синем платье. Они так смотрели друг на друга, так трепетно дотрагивались и целовались, что я сразу поняла, что к чему. Я не любила Натана, но отчего-то пустота внутри стала еще чудовищней. Сердце пропустило удар. Я резко расхотела танцевать. Люди вокруг стали просто пьяным похотливым стадом, романтическое видение волны растворилось. Я двинулась к барной стойке, пошатываясь, раздвигая и расталкивая потные тела.

Джи весело болтала с барменом, у которого выдалась свободная минутка. Я знала, что он гей, поэтому даже не смотрела в его сторону, но подруга явно огорчалась тому факту, что Руперт не находил ее привлекательной.

– Лив, – Джи нежно сжала мою руку, – мы вот с Рупертом разговариваем об этом баре. Мне всегда нравился дизайн, а тебе?

– Да. – Я указала на стопку, и Руперт послушно наполнил ее.

Рядом появилось блюдце с дольками лайма. Я покачала головой, но бармен улыбнулся:

– За счет заведения.

Джи напряженно посмотрела на меня. Трезвый взгляд голубых глаз был так строг, что я невольно покраснела. Опять осуждает за выпивку.

– Поговори со мной, – тихо попросила она, когда бармен отошел от нас. – Я вижу, тебя что-то гложет. Поделись, легче будет!

– С чего бы начать… – протянула я. – Хм. Наверное, с того, что я никогда не смогу родить.

Джи подавилась остатками мохито и шумно закашлялась, прижав ладонь к губам.

– Я хотела оставить это в тайне, – горько произнесла я, глядя, как она судорожно стирает подтеки коктейля на подбородке и груди.

Женевьева посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я чувствовала себя на грани, поэтому просто опустила взгляд в стопку, на которой играли расплывчатые вспышки света.

– Кому я нужна? – голос надломился, и девица через два табурета от нас мутно уставилась на меня. – Я просто скорлупа, шелуха…

– Какая ты глупая! Ведь можно стать прекрасной приемной матерью какому-нибудь одинокому малышу. Ты не задумывалась о таком варианте?

Я пьяно заплакала, размазывая косметику по лицу.

Джи хлопнула меня по рукам и протянула влажную салфетку – упаковка предусмотрительно стояла на барной стойке. Я взглянула в добрые голубые глаза, полные тревоги и любви, и шмыгнула носом. Джи грустно улыбнулась, протянула мне еще одну салфетку и жестом подозвала Руперта.

– Воды, пожалуйста.

Одним выстраданным глотком выпив воду, любезно предложенную Рупертом, я сделала то, чего не делала очень давно, – начала мечтать. Я представила, как я жарю яичницу, а сзади сонно клюет носом мой сын, Чарли. Я отвожу его в школу. После мы идем в пиццерию с Джейкобом и Холли, и она взахлеб обсуждает с Чарли последнюю серию молодежного сериала. Хеллоуин. Мы вместе выбираем костюм, и Чарли заявляет, что хочет быть пиратом. Рождество. Он открывает коробку и бурно радуется машинке на дистанционном управлении. Он взрослеет, впервые бреется, стесняется подростковых прыщей, приводит в дом девушку, которую, мучительно краснея, представляет мне. Мы разговариваем, едим мой пирог… и кому какое дело, что я не умею готовить? Научиться никогда не поздно!

Грезы отнесли меня за потолок с его цепями, под самые облака и даже выше. Откуда-то противно пахло – наверное, бутафорской кровью…

– Привет.

Я обернулась. Незнакомец из кафе сидел совсем рядом и смотрел на меня, сдвинув брови. Он избавился от своей уродливой толстовки и выглядел более ухоженно. Мне снова захотелось отодвинуться, но барный стул был слишком массивным.

– Ты что, следишь за мной? – в смятении спросила я.

Джи с любопытством взглянула на незнакомца. Ей было невдомек, что внутри у меня все дрожало от непонятного волнения; наверняка она подумала, что это очередной мой поклонник.

– Я захожу сюда иногда. – Он проводил взглядом парочку пестро одетых девиц. – Мне нравится здешняя атмосфера.

– Атмосфера… – повторила я, глядя на его ладони. Какие удивительно длинные пальцы.

Этот парень мне не нравился: он странно выглядел, странно пах, странно вел себя. Вдобавок ко всему, чувство вновь подняло свою уродливую голову и забило тревогу. В его глазах клубилась тьма. Я встала, чтобы уйти, но напоследок бросила еще один взгляд на незнакомца. Вспышка света скользнула по его предплечью. Там пестрели кровоподтеки разных цветов – от бордового с фиолетовыми вкраплениями до грязно-желтого. Алкогольная пелена рассеялась как дым. Меня затошнило.

– Пойдем отсюда, – попросила я Джи.

Она с готовностью подхватила сумочку и взяла меня за локоть, чтобы помочь идти сквозь толпу. Даже не оборачиваясь, я чувствовала на себе пристальный взгляд незнакомца.

Глава 3

– А потом я видела тигра! – Холли пересказывала мне по телефону впечатления от первого похода в зоопарк.

Шквал детского восторга меня буквально контузил. Я медленно поглощала тесто для печенья прямо из упаковки, сидя в кресле у окна и щекой прижимая телефон к плечу. Кажется, разговор длился добрых два часа – об этом весьма красноречиво говорила затекшая шея.

– А еще там был клоун, – Холли понизила голос, – похожий на Бозо. Но я не испугалась. Честно.

Я серьезно кивнула. Недавно Холли проходила курс психотерапии – избавлялась от коулрофобии. Боязнь клоунов настолько терроризировала ее, что Холли каждый раз впадала в неконтролируемую панику при виде размалеванных рож и красных носов.

– Когда ты приедешь? – поинтересовалась Холли. – Я соскучилась.

– О, солнышко, – я уставилась в окно, – даже не знаю…

– Почему бы не сегодня? – Холли приободрилась. – Давай приезжай!

– А родители согласны?

Холли замялась, но лишь на секунду:

– Конечно!.. Ну ладно, мама не обрадуется, но ты же моя тетя, ты должна приезжать почаще!

О, Холли, подумала я. Если Оливия Йеллоувуд будет приезжать чаще, то Шерил Йеллоувуд придется поджечь свой дом.

– Хорошо, – произнесла я. – Ждите меня к трем, о’кей?

– Я люблю тебя, Лив.

– И я тебя, малышка.

В конце концов, я могу не брать ребенка из приюта, а отдавать свою материнскую любовь Холли. Шерил всегда не до нее. Я наскоро высушила волосы, бросила в машинку испачканную футболку и отыскала чистое белье. Стоя в черном комплекте перед зеркалом, я сосредоточенно подвела брови и накрасила ресницы, тронула губы вишневой помадой.

За спиной тихо скрипнула дверь.

Я вздрогнула и уставилась в сторону спальни. На секунду мне показалось, что там что-то мелькнуло, и внутри все похолодело.

– Эй?.. – Я неуверенно переступила с ноги на ногу.

Тишина в ответ. Это переходит все границы – скоро я буду бояться выходить из собственной комнаты. Затравленно оглянувшись, я пересекла комнату и закрыла дверь. Просто сквозняк. Во всех квартирах и домах время от времени что-нибудь да скрипнет – это нормально, не нужно придумывать мистические причины. Но отчего-то мне вдруг расхотелось разгуливать по комнате в нижнем белье.

В лифте вместе со мной вновь оказалась пожилая соседка. Мы вежливо улыбнулись друг другу и уставились в разные стороны. Если она опять скажет что-то жуткое, я закричу. И, наверное, ударю ее.

Но старушка ехала молча. Когда лифт остановился на первом этаже, она медленно вышла из него, придерживая большую хозяйственную сумку в цветочек. Я поправила волосы дрожащими руками и поскорее выскочила из подъезда на яркий солнечный свет.

* * *

Хрупкие клены за коваными оградками уже начали краснеть, отчего вся аллея казалась освещенной закатом. Люди прогуливались, выходили из кофейни с большими стаканами в руках, сидели на скамейках, весело беседуя или просто задумчиво созерцая осеннюю улицу. Проходя мимо торгового центра, я остановилась.

С витрины на меня смотрел целый отряд игрушечных зверей: вытянутые тощие зайцы, пушистые медведи с разноцветными бантами, антропоморфные лисицы, длиннорукие ленивцы. Словно лунатик, я зашла в магазин и замерла рядом с забитыми стеллажами.

Тут было полно девочек, тискающих плюшевых, тканевых и шерстяных зверей, и мамочек, задумчиво взвешивающих на руках медведей. Я взглянула на стенд с игрушками из шерсти и… влюбилась. С полки на меня смотрели огромные изумрудные глаза рыжего котенка, стоявшего на задних лапах. На голове у него красовалась меховая шапка с ушками, а взгляд казался робким и печальным одновременно.

– Его зовут Тин, – чирикнула взявшаяся из ниоткуда консультантка. – Натуральная овечья шерсть, стеклянные глазки ручной работы, ручки и ножки на шплинтовом креплении – могут двигаться туда-сюда. Шапочка снимается…

Я протянула руку, и пальцы погрузились в нежный пушок на теле котенка. «Купи меня», – шептало подлое животное. Конечно, я не смогла устоять.

Выйдя из торгового центра счастливой и обедневшей на пятьдесят долларов, я купила фраппучино и уверенно направилась к остановке. Автобус подошел достаточно быстро – расположившись на мягком сиденьи, я рассматривала проплывающие за окном улицы. Бизнес-центр Пайнберри потихоньку сменялся аккуратными трехэтажными домиками, я попивала холодный кофе и косилась на картонную коробку, обвязанную небесно-голубой атласной лентой.

На Элм-Вуд-стрит я вышла и поискала глазами дом своего брата. Тридцать седьмой. Да, это точно он. Я пихнула стакан из-под кофе в живую изгородь и взбила волосы. Звонок богатой трелью всколыхнул тишину. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем дверь открылась. С порога на меня смотрела Шерил. Ее розовые губы дрогнули.

– Оливия! Очень… неожиданно видеть тебя на пороге моего дома.

– Люблю сюрпризы, – усмехнулась я, глядя в ее льдистые глаза.

Длинные, пшеничного цвета волосы, изящные руки, белая кожа. Шерил могла бы быть моделью, но отчего-то не спешила рассылать в агентства свои портфолио и писать кипятком по этому поводу. Что ж, внешность обманчива: человек она дерьмовый.

– Жаль, что я их не люблю, – протянула Шерил, скрестив руки и глядя на меня долгим пронзительным взглядом. Я вызывающе вздернула подбородок, обдумывая, как бы обойти этого слишком красивого дракона и попасть к маленькой принцессе.

В коридоре за Шерил появилась Холли. Радостно всплеснув руками, она запрыгала на месте. Я победно улыбнулась и протиснулась мимо хозяйки дома, постаравшись посильней толкнуть ее. Бесполезно: прекрасный манекен из плоти даже не шелохнулся.

– Держи, это тебе. – Я чмокнула ее в макушку и сунула в ручки коробку с голубым бантом. – Давай откроем ее за чашкой чая?

Холли наморщила лоб и слегка потрясла подарок:

– Что это?

– Секрет.

Кухню Шерил содержала в идеальной чистоте. Каждое пятнышко она с маниакальной тщательностью вытирала до блеска, тогда как у меня около раковины лежал пакет из-под чипсов недельной давности, а мусорное ведро ломилось от винных бутылок. Я оглядела шкафы из темного дерева, длинную столешницу, стикеры на черном холодильнике. Здесь ничего не меняется.

– Садись! – Холли поставила чайник на плиту и уселась напротив меня, подперев щеки кулачками. – Как у тебя дела?

– Все хорошо, – соврала я. – А у вас, мисс Йеллоувуд?

– Отлично!

Шерил, плавно вошедшая на кухню, подарила мне долгий тяжелый взгляд, а я, улыбнувшись про себя, взяла конфету из большой вазы в форме лебедя. Фу. Финики в шоколаде. Чайник вскипел. Холли плеснула кипяток в две чашки (Шерил предпочла просто холодную воду), бросила в каждую по три розовых бутончика и чайные листья.

– Держи. – Она поставила чай передо мной, пододвинула бисквиты и шоколадные чипсы.

Я зачерпнула горсть, забросила их в рот и запила горячим чаем. Шоколадные пластинки растаяли на языке.

– Где ты теперь работаешь, Оливия? – поинтересовалась Шерил, цедя воду из стакана сквозь зубы. В ее глазах дрожала невнятная насмешка.

– «Бино». Я официантка.

– О, тебе очень подходит это место, – заверила меня Шерил. С ее губ сорвался издевательский смешок.

Я мрачно проследила за тем, как тонкие пальцы осторожно берут из целлофановой упаковки хлебец. Шерил Йеллоувуд не отличалась тактом, несмотря на свое изящество и аристократические манеры, и потому частенько могла сказать что-то колкое. Но сейчас она явно намеревалась укусить меня побольней.

– Лив, ты говорила, что мне можно открыть коробку за чаем! – Холли вырвала меня из мрачных мыслей, и я кивнула, отведя взгляд от бледных рук Шерил.

Племяшка поставила на стол подарок и осторожно потянула за ленту. Когда крышка коробки поднялась, глаза Холли округлились при виде игрушки.

– О-о-о… – Она взяла на руки кота, осторожно потрогала его шапчонку. – О!

– Его зовут Тин, – сказала я, глядя, как Шерил сосредоточенно глотнула воду. Наверное, это сложно делать с поджатыми губами. – Нравится?

– У меня никогда не было игрушки лучше! – Холли прижала его к груди. – Спасибо!

– Тин абсолютно уникальный, второго такого нет на свете. Совсем как ты.

– Ма, смотри!

– Мило. – Шерил тронула лапку игрушки. – И во сколько он тебе обошелся?

– Подарки родным бесценны, – резко отозвалась я.

– Ты не подумай. – Шерил захихикала. – Я не осуждаю тебя за дороговизну подарка. Я всего лишь беспокоюсь о твоем бюджете. Ты, наверное, все вырученные деньги потратила на это животное? Ведь официантки получают так мало…

Я вскочила из-за стола, упершись в него ладонями. Теперь Шерил смотрела на меня снизу вверх, держа стакан с водой. Меня раздражали ее ровные стрелки, мелодичный голос, прямые блестящие волосы, оттопыренный мизинец, словно она на королевском чаепитии. Вмазать по морде этой змее, пожалуй, было самым желанным с тех пор, как Джейкоб представил ее как свою невесту.

– Холли, пойди поиграй, – произнесла я.

Девочка испуганно скосила глаза на мать, обняла игрушку и умчалась к себе в комнату. Я подождала, пока звук ее шагов по лестнице не стихнет, а потом вновь уставилась на Шерил.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что у официанток нищенская зарплата. – Шерил склонила голову набок, и ее волосы заструились с плеча на спину, словно золотой песок. – Обычно девочки в фартуках даже берут дополнительную работу…

– Какую еще «дополнительную работу»? – съязвила я.

– Ну, знаешь… – Шерил отпила воды, пряча улыбку.

– Я не… – Я задохнулась от этой наглости.

Откуда знать этой ухоженной дряни, каково весь день носиться туда-сюда, таскать тяжелые подносы, выслушивать пафосные заказы клиентов, которые ведут себя так, словно пришли не в дешевую забегаловку, а во французский ресторан? Каково пахнуть маслом и луком так сильно, что не спасают ни два принятия душа, ни литры лосьона для тела? Каково плакать от унижения в подсобке лишь потому, что какие-то шестнадцатилетние сопляки намекнули тебе на оказание этих самых услуг?

Глаза застилала красная пелена. В голове щелкнул переключатель: не успев даже подумать, я замахнулась. Рука со звоном врезалась в щеку Шерил, в ладони вспыхнул обжигающий фейерверк. Она изумленно прижала пальцы к лицу. На кухне повисла тишина, краем уха я услышала щелчок замка входной двери.

– Умница, – тихо усмехнулась Шерил, а потом вдруг взвизгнула так, что зазвенели оконные стекла: – Ты больная шлюха!

В холодных, как голубые топазы, глазах заблестели слезы, но губы все еще смеялись. Я поняла, что спектакль рассчитан на Джейкоба, и в голове опять вспыхнуло. Рука взметнулась, чтобы ударить еще раз, но ее остановил дрожащий от злости голос:

– Что тут происходит?

Мы обе обернулись. Растерянный Джейкоб стоял в дверях кухни, держа кожаный дипломат, подаренный мной на его день рождения. Галстук был развязан – знак официального окончания рабочего дня. Глаза Джейка скользнули по моей взъерошенной голове, по бусинкам слез на ресницах жены, по алому следу на ее щеке – отпечаток пятерни уже начал наливаться кровью и выглядел как клеймо.

– Оливия, на пару слов, – сухо сказал он.

Я покорно поплелась за ним, бросив последний взгляд на Шерил. Та с издевкой помахала мне кончиками пальцев и послала воздушный поцелуй. Мы вышли в прохладный холл, и Джейкоб обернулся ко мне. Карие глаза полыхнули гневом:

– Сначала ты устраиваешь на дне рождения моей дочери черт-те что, теперь вот бьешь мою жену в нашем доме…

– Джейк, она назвала меня шлюхой! – воскликнула я, чувствуя, как теперь на моих глазах закипают неподдельные слезы от обиды. – Она сказала…

– Лив, – Джейк поднял руки, явно не желая ничего слышать. – Я долго терпел тебя. Убирайся. Достало. Ты достала.

Я попятилась, качая головой. Не вовремя ожили воспоминания: как я учила Джейка делать кораблики из бересты, как таскала на руках, пока он не стал слишком тяжелым. Мы играли в прятки и строили шалаш на дереве. Когда Джейку стукнуло восемнадцать, он впервые влюбился в девочку и пришел рассказать об этом мне. Он влюбился в ту, что заложила динамит под самый крепкий в мире мост – мост между мной и братом, и с каждым годом этого динамита становилось больше. Сегодня взрыв грянул – теперь между нами зияла непреодолимая пропасть.

Я облизала пересохшие губы и взглянула на лестницу. Между прутьями перил белело испуганное личико Холли.

* * *

Женевьева Фиоре терпеливо выслушала все-все-все, подавая салфетку за салфеткой, пока я плакала, уткнувшись в подушку. На полу скопилась приличная куча грязных бумажек. Джи отпихнула их ногой под кофейный столик.

– Ну и гадина эта Шерил, – произнесла она. – Если хочешь, я могу нанять бродяг, они нагадят ей в машину.

– Я не могу просить тебя об этом, – всхлипнула я, убирая подальше подушку и вытирая ладонью щеки. – К тому же это не ее личная машина.

– Беда, – вздохнула Джи. Она погладила меня по голове, заботливо заглянула в опухшее лицо. – Я сейчас дам тебе пижаму, тапки, резинку для волос. Ты сделаешь самую тупую и уродливую прическу на свете, мы сядем у телевизора и будем лопать все, что у меня есть в холодильнике.

Не успела я снова всхлипнуть, как на моих коленях оказались широкие тренировочные штаны и вытянутая толстовка, у ног – тапки с пальцами, а на кухне Джи загрохотала посудой. Она заказала три пиццы, нарезала сэндвичей и вытащила из тайника две бутылки красного вина. Все это она суетливо заносила в комнату и размещала прямо на полу. Передо мной как по волшебству появлялись простые, но спасительные блюда: под крышками коробок прели пиццы и подарочная фокачча с вялеными помидорами, на тарелках громоздились пирамидки из сэндвичей, а в вазе коварно подмигивали обертками Wagon wheels и Oreo. Джи плюхнулась на пол рядом со мной; на ней красовались огромная футболка, которую она заказала на «Ибее», мягкие легинсы и домашние угги; на голове возвышалась шишка из волос. Я завязала хвост не до конца, создав унылое подобие пучка, и, благодарно вытянув ноги, вздохнула.

– Ну что, Оливия Джейн Йеллоувуд, – Джи торжественно откупорила вино и разлила его по разнокалиберным стаканам. – Мы знаем друг друга уже двадцать лет, и у нас были и ссоры, и примирения. Я люблю тебя, Йеллоувуд. И если что-нибудь случится – ты всегда можешь прибежать вот так ко мне, а я достану бутылку, еду, и мы посмотрим какой-нибудь тупой фильм.

– О, Фиоре. – Я отпила вина и смущенно ковырнула пятнышко на штанах. – Ты же знаешь, я тоже тебя люблю. Спасибо, что ты со мной.

– Иначе и быть не может. – Джи схватила сэндвич и откусила сразу половину. – Болонья!

К восьми часам вечера мы лежали на полу, опьяневшие и сытые, перемазанные помидорами и соусом, облизывали пальцы и вспоминали ушедшие времена, пока по телевизору мелькали вампиры с томными лицами.

– Смотри на эту девчонку, – сонно произнесла Джи, жуя печенье. – Такое ощущение, что ей перерезали проводок, отвечающий за эмоции.

– О чем ты? – отозвалась я. – У нее его с рождения не было.

– О черт, точно. И кто только придумал таких вампиров? Они как будто сошли со страниц глянца. А помнишь, как было раньше? Вампиры все были уродливыми чудиками с длинными ушами. Но я все равно их боялась. А этого…

Я громко засмеялась и взяла последний кусок острой пиццы. Мне нравились современные книги о вампирах, в основном ориентированные на подростков: их было очень уютно читать, завернувшись в плед и держа в руках чашку какао с маршмеллоу.

– А что бы ты сделала, если бы встретила парня-вампира? – полюбопытствовала Джи, разливая последние капли вина.

– Огорчилась бы, наверное, – призналась я. – Представь себе, он живет уже, например, сотню лет. И я никогда не поверю, что он не влюблялся до меня, но каждой он наверняка говорил, что это навсегда. Этот фильм тупой. То, что надо. Джи, спасибо тебе большое. Мне так сложно в последнее время…

– Перестань. Я терпеть не могу слушать, как ты прибедняешься.

Джи постелила на диване, извинившись, что не может уложить меня спать на кровати. По ее словам, белье там не менялось уже целую вечность, и ей просто стыдно впускать в спальню гостей.

– Спокойной ночи, Лив. – Джи задержалась у выключателя. – Я рада, что ты пришла ко мне.

– Спасибо. – Я натянула плед до самого носа. – Я рада, что мне есть куда пойти.

Комната погрузилась во мрак. Я провалилась в сон и спала, наверное, добрых два часа, пока что-то не выдернуло меня из сладких сновидений. Перевернувшись на бок, я уставилась в темноту. Телевизор, книжный шкаф и кресла-мешки возвышались черными громадами, затаившимися чудовищами, готовыми напасть в любой момент. Я зажмурила глаза, совсем как в детстве, и под ложечкой вновь засосало. Чувство вернулось, тыча меня в плечо костлявым пальцем.

Тут, оно тут, чудовище съест тебя, проглотит одним махом!

Воздух стал вязким. Сев на диване, я убрала с лица влажные от пота волосы; плед с легким шорохом скользнул на пол. Кто-то был в комнате, но ведь это невозможно, так? У Джи на двери тысяча замков, включая цепочку, да и мы весь вечер никуда не выходили.

Я протянула руку и схватила тяжелый электронный будильник. Оружие из него так себе, но ударит больно. Сзади скрипнула дверь. Я обернулась и с замиранием сердца увидела высокую тень, мягко скользящую вдоль стены. Вот он, момент: замахнувшись, я броском, достойным профессионального бейсболиста, послала часы в полет. Однако вместо рычания чудовища раздались совершенно неожиданные звуки. Под аккомпанемент дикого вопля и грохота вспыхнул свет.

– Джи?.. – Я замерла в нелепой позе, чуть подавшись вперед.

Она качнулась, прижимая руку к виску. Сквозь пальцы, блестя в темных волосах, струилась кровь.

– О господи! – Я подбежала к Джи, обхватила ее и усадила на пол. – Джи, пожалуйста, извини…

– Я пошла в туалет, – прошептала она, едва в состоянии говорить от дикой боли. – А свет включать не стала, чтоб тебя не будить… чертова маньячка.

Я обернулась, судорожно ища взглядом телефон. Джи прикрыла глаза; ее лицо становилось все бледнее и бледнее. Я вытащила одну за другой диванные подушки – телефон с грохотом свалился на пол.

– Вызову такси… – лихорадочно повторяла я, набирая номер. – Поедем в больницу. Все будет хорошо, Джи!

Вскоре, едва дыша от ужаса, я прислушалась к прохладному голосу в трубке телефона, предлагающему нажать единицу или двойку в зависимости от пожелания.

* * *

– Как это произошло?

– Я просто… испугалась.

Сидя в дурацкой пижаме, я рассказывала врачу о том, что случилось. В ночное время больница была похожа на павильон для съемок фильма ужасов, особенно с этими жужжащими мигающими лампами дневного света в коридоре травматологии.

Врач хмуро заглянул в записи.

– Легкое сотрясение мозга. Чем вы ударили ее?

– Будильник. – Я подняла глаза. – Мне показалось, что в комнате был кто-то чужой.

– Хм. – Врач подозрительно глянул на меня. – Зайдите в кабинет, медсестра сделает укол успокоительного. И не беспокойтесь за подругу: сейчас ей промывают рану, а потом наложат швы.

Я понуро кивнула и поплелась в его кабинет. Темнокожая медсестра набрала препарат в шприц, пощелкала по нему указательным пальцем. Я сморщилась, когда игла проткнула кожу. Тысячи и тысячи молекул устремились по вене, мешаясь с кровью.

– Подействует в течение получаса. Пока ничего не ешьте. Желательно вообще лечь спать. – Медсестра открыла мусорное ведро и выбросила использованный шприц.

– Спасибо.

Вздохнув, я встала и заглянула сквозь стекло в палату, где лежала моя подруга. Две девушки в форменных халатах осторожно промокали голову Джи ватными тампонами, пока две помоложе стояли позади, прижав кулачки к груди.

– Интерны, – фыркнула медсестра. – Их первое ночное дежурство. Когда-то и я стояла на их месте, но моя практика выдалась жестче.

– Жестче? – почти бездумно переспросила я, все еще думая о Джи.

– В реанимацию привезли женщину, которая упала со стремянки, прочищая водосточный желоб от листьев. Она ударилась головой о край крыши зимнего сада и зацепилась запястьем за кованую ограду вокруг дома.

– Часами? Браслетом?

– Запястьем. Острая пика прошила его насквозь. Черт знает сколько она провисела там, но привезли ее едва живую, с трещиной в черепе и дырой в руке. Такие вот дела. – Медсестра сложила руки на груди, глядя на меня немигающими глазами, похожими на совиные. – Говорят, у медиков нет сердца. Но вот что я скажу тебе, милая: если бы врач впускал в себя все трагедии, все смерти на его руках, всю боль и слезы пациентов – он бы давно сошел с ума. Медицина любит людей с большими сердцами, но просит держать их закрытыми.

Я медленно кивнула и вышла из кабинета. Мало-помалу меня охватывали апатия и усталость – значит, лекарство начинало действовать. Темные коридоры казались заброшенными и полными призраков всех тех, кто когда-либо бывал здесь.

Спотыкаясь, я добрела до точки таксистов на больничной парковке, открыла дверь ближайшей машины и упала на мягкое сиденье. Водители, весело переговариваясь, стояли в кругу света от фонаря, пили кофе из пластиковых стаканчиков и терзали зубами хот-доги.

– Эй, – услышала я одного из них, – Кев, кажется, кто-то забрался в твою тачку.

– Вот черт. – Пухлый мужчина вытер руки о толстовку и заглянул в салон. – Эй ты! Я тебе не мешаю?

– Мне надо домой, – тихо сказала я, едва продирая глаза. – Очень. Надо.

– Блин, – проворчал Кев. – Держи мой кофе, парень. Свожу ее, клиент есть клиент.

Он залез на водительское сиденье и придирчиво оглядел меня. Вид что надо: потасканная пижама, тапки с пальцами, всклокоченные волосы. Наверное, выглядела я так, словно сама только что сбежала из больницы.

– Ну? – буркнул он.

Я протянула руку и разжала пальцы; на покрытую жиром ладонь упала десятка, которую я сунула в карман штанов перед тем, как выскочить из квартиры Джи.

– Пайн-стрит, мистер.

Водитель все так же пялился на меня, и я сердито мотнула головой:

– Что?

– Нет, ничего. – Мужчина хмыкнул и завел машину.

Желтый автомобильчик понес меня по улицам, а я, стараясь не уснуть, прильнула к окну. Высотки переливались, словно бриллианты, величественный Даймонд-касл светился как новогодняя елка. Удивительный город: и шумный, бурный, молодежный, и семейный, тихий, спокойный. От бурлящего центра до милого пригорода – все пропитано здешним колоритом, все дышит индивидуальностью.

Через десять минут такси остановилось возле моего дома.

– Спокойной ночи, – попрощалась я, неуклюже выползая с заднего сиденья.

Водитель недовольно промычал что-то в ответ, и машина, скрипнув колесами, умчалась. Я устало ввалилась в подъезд, вызвала лифт, борясь со сном. Рядом стояла юная парочка – раскрашенная в пух и прах девица в коже и пьяный парень в куртке с шипами.

– Классный прикид, – заметила девчонка, шумно жуя жвачку.

Парень глупо хохотнул, и я помассировала переносицу пальцами. Не везет мне: в такое время обычно мало кто торчит вне дома.

Чувствуя, как тело ломит от усталости, я вышла на своем этаже. Запасной ключ всегда лежит в щели над дверью – знаю об этом только я, увидеть тайник невооруженным глазом нельзя. Встав на цыпочки и проклиная нелепые тапки, я пошарила рукой вверху. Ключ глухо звякнул. Я отворила дверь и, позевывая, скинула грязную обувь.

Чтобы понять, что что-то не так, мне потребовалась секунда. По ногам потянуло сквозняком. Нахмурившись, я попыталась припомнить, оставляла ли окно открытым. Нет, определенно не оставляла. Привычные силуэты мебели в темноте казались чужими. Я медленно, как во сне, потянулась к выключателю. А потом чуть быстрее – к телефону.

– Алло, полиция?

Глава 4

Скрестив руки на груди, я смотрела вдаль, на колючую линию горизонта. На небе забрезжил кроваво-красный рассвет, жуткий, как зияющая рана на чьем-то горле; часы пискнули, оповещая, что уже шесть утра. Сегодня снова идти на работу, а я все еще не спала: квартиру заполонили чужие люди. Они снимали отпечатки пальцев, фотографировали, осматривали, переворачивали мои вещи предельно осторожно, будто это были мертвые тела.

Женщина в форме подошла ко мне со спины и кашлянула. Я обернулась к ней и попыталась найти в землистом неровном лице признаки того, что они хоть что-то поняли и нашли.

– Мэм, ничего. Мы все проверили.

– Спасибо. – Я рассеянно потерла лоб.

Женщина сурово кивнула:

– Позвоните нам, если до конца дня что-то случится.

Я закрыла дверь за полицией и по стенке сползла на пол. Кровать выпотрошили, подушки сверкали внутренностями, а воздух был полон перьев. Диван, как выброшенный на сушу кит, лежал на боку. Экран телевизора рассекала огромная трещина: кто-то просто перевернул его, варварски разрушая квартиру. Я смотрела на свое растерзанное убежище, перебирала дрожащими пальцами осколки стекла от столика, плафонов и рамок с фотографиями, вытаскивала снимки и чувствовала, как внутри меня ширится пустота.

В полном бессилии я побрела на кухню и мрачно окинула взглядом дверцу холодильника, покрытую вмятинами. Внутри царил такой же ад, как и везде: молоко ритмично капало на пол, вторая полка надломилась и сложилась пополам, напоминая стеклянную галочку – галочку в моем чеке не на одну сотню долларов, когда придется покупать все заново. Холодильник, телевизор, матрас, кресло-мешок, из которого по-прежнему с меланхоличным шорохом валился наполнитель, и еще ворох вещей. Куча мелочей из «Икеи», накопленная годами, но уничтоженная вмиг. Как ни странно, ноутбук не пострадал. Удивительно, на нем не было ни царапины! Я осторожно присела на пол, предварительно проверив его на наличие осколков, взяла пиалу с хлопьями и щедро залила их апельсиновым соком. Под действием сахара я расслабилась и смогла трезво оценить ситуацию. В сбережениях мышь повесилась, небольшая зарплата не позволит купить все нужное. Да, когда-то я зарабатывала достаточно, но теперь я официантка.

Измученная мыслями о том, как жить дальше, я свернулась калачиком в кресле-мешке и очень скоро задремала.

* * *

Будильник сработал в двенадцать часов. Я поморщилась, с трудом выпрямляя затекшие конечности. Впереди простиралась бесконечная черная полоса: с Джейкобом размолвка, да и Холли он постарается держать от меня подальше; Джи я чуть не убила этим пиликающим по утрам демоном; кто-то охотится на меня, и, несомненно, это он разворотил мою квартиру. Я мучительно выгнулась, чтобы размять спину, и пошла в ванную. Зеркало открывало печальную картину: волосы всклокоченные, под глазами чернота. Чтобы снять отек от бессонной ночи, пришлось приложить к лицу мокрое полотенце. Лив в отражении таращилась на меня, сердито раздувая ноздри.

…По улицам стелился густой туман. Город превратился в глубокую пиалу, заполненную молоком, и лишь изредка, подняв взгляд, можно было увидеть во мгле серое неприветливое небо. Хоть один плюс в такой погоде: люди не смотрят на тебя, сосредоточенные на том, чтобы добраться до своего пункта назначения без происшествий. Спрятав руки в карманах и опустив голову, я шла на работу почти на ощупь, теряясь в призрачно-белом пространстве.

В «Бино» сегодня было удивительно пусто. По пути на кухню я окинула взглядом нескольких посетителей, флегматично жующих бургеры. Странно, обычно в это время довольно людно.

– Эй, Лив! – Зои бросила в меня фартук. – Опаздываешь. – У меня была очень сложная ночь, – пробормотала я, – очень-очень сложная ночь.

Зои озадаченно вздернула брови, но я только раздраженно мотнула головой. Отражение в зеркале красноречиво рассказало мне о том, что могли подумать окружающие: алкоголь, наркотики, ночная тусовка или, быть может, грубоватый кавалер. Повар Гарри радостно окликнул меня, но, увидев мою потемневшую физиономию, сделал вид, что просто закашлялся, и принялся нарезать салат. Я стиснула зубы, собирая волосы в хвост, и повязала фартук.

Свою историю в течение дня я рассказала по меньшей мере пять раз: сначала Натану, потом Клэр, затем остальным коллегам, осмелившимся спросить, почему я так чертовски плохо выгляжу. Все как один сочувственно кивали или похлопывали меня по плечу со словами:

– Не вешай нос, Лив. Все будет хорошо.

В очередной раз я услышала это от Натана, дружески потрепавшего меня по волосам. У меня в голове что-то щелкнуло. Обернувшись к нему, я вежливо улыбнулась:

– Она красивая.

Недоумение Натана стало наградой для меня. С мстительным удовольствием я наблюдала за тем, как в его глазах медленно проявляется понимание, которое он безуспешно пытается скрыть. Я одернула фартук, неотрывно глядя на него.

– Кто?

– Та блондинка из клуба. Вы классно смотритесь.

– Эй, Лив, – он наконец-то сдался, – она… моя невеста.

– Невеста… какого черта? – Я горько усмехнулась. Эмоции последних дней вдруг превратились в чистейший яд. – Ты прыгаешь ко мне в койку, изображая крутого парня, вьешься вокруг, как мартовский кот. А тем временем ты уже с – как ты сказал? – невестой. Какого черта, Натан?

– Послушай! – Он, словно защищаясь, приподнял ладони, но глаза блеснули. – Нам было классно, но неужели я обещал тебе золотые горы и кучу детей? Каждому мужчине нужно иногда почистить перышки, Лив.

– Чисти свой петушиный хвостик подальше от меня, – бросила я и хотела уйти. – Терпеть не могу таких, как ты.

– Каких же?! – Натан вдруг разозлился, вцепился в мою руку, силой развернул меня к себе. – Говори каких – свободных, смелых, легкомысленных?

– Самоуверенных! – выкрикнула я, оттолкнув его так, что он врезался спиной в кофейный уголок. – Обманщиков… самоуверенных обманщиков! Дома тебя ждет красивая девушка, уверенная в том, что ты любишь ее, но тебе – что? Правильно! Тебе абсолютно наплевать!

Посетители кафе перестали жевать, уставившись на раскрасневшуюся от крика официантку и недовольного бариста, прижатого к стойке. Клэр слегка присвистнула и скрылась в кухне, пряча пунцовые от смущения щеки за пустым подносом.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Натан? – с тихой злостью произнесла я, опять разворачиваясь, чтобы уйти. – У тебя очень красивая голова… но думаешь ты членом.

Оставив его стоять столбом, я отправилась к столику, занятому пожилой парой. Дрожащие руки не слушались: пытаясь открыть блокнот, я порвала несколько страниц.

– Добро пожаловать в «Бино»! – буркнула я. – Чем я могу вам помочь? Сегодняшнее блюдо дня – сырные палочки. Мы обваливаем пармезан в муке и сухарях, потом обжариваем во фритюре…

– Можно ли нам другую официантку? – чопорно спросила женщина, перебегая взглядом с меня на Натана, свирепо протирающего чашки. Удивительно, как еще на фарфоре не появились дыры.

– Простите, нет. – Я изо всех сил старалась быть вежливой и боролась с желанием разбить ей голову деревянной подставкой под горячее.

– Гарри, пойдем отсюда. – Женщина с достоинством встала и направилась к выходу. Ее муж уныло засеменил следом.

Кровь бросилась мне в лицо. В повисшей тишине звякнул колокольчик – как будто опустилось лезвие гильотины. Я все еще смотрела на дверь, стараясь не замечать, как люди за столиками шепчутся и разглядывают меня.

Кто-то деликатно взял меня за локоть.

– Лив, давай выйдем.

Я посмотрела на Зои горящими сухими глазами. Она напоминала дрессировщика, вошедшего в клетку к дикому зверю. Натан глядел на нас исподлобья, оставив наконец несчастные чашки в покое. Бросив на него последний уничтожающий взгляд, я почти почувствовала, как из ушей повалил густой пар.

Зои вывела меня через кухню на задний двор и достала из кармана фартука мятую квадратную пачку. Розовыми, как лепестки, губами она зажала серебристый фильтр, протягивая вторую сигарету мне:

– М-м?

Я не стала отказываться. Руки тряслись, никак не получалось даже справиться с зажигалкой. От раздражения и злости я вспотела так, что футболка прилипла к спине. Понаблюдав за моими потугами, Зоя отобрала зажигалку и, ладонью заслонив от ветра слабый огонек, помогла мне прикурить сигарету.

– Так… что у вас там с Натаном? – спросила она через несколько минут моего пыхтения.

– Ничего, – быстро ответила я, выплюнув горький дым, – абсолютно. Мы только…

– Спали, – закончила за меня Зои.

– Да, – я вздохнула.

Она замолчала. В ее глазах что-то клубилось и завихрялось – или это дым отражался в них? Я попыталась улыбнуться, но от сигареты меня тошнило. Зои затянулась так глубоко, что ее грудная клетка раздулась под поверхностью розовой ткани. Уже по одному ее вздоху я поняла: Зои меня не одобряет.

– Лив, я не знаю, зачем тебе все это нужно. Одноразовые мужчинки, тупой флирт, дешевые ночи… Это только в фильмах выглядит круто; на самом деле все это отвратительно.

– Я так живу, – пожала плечами я, – и не знаю, как по-другому.

– Значит, так. – Она бросила окурок под ноги и раздавила его носком матерчатого тапка. – Сегодня сходим с тобой в одно место, я там часто бываю.

Я улыбнулась. От табачного дыма глаза слезились. Зои же, даже когда курила, выглядела как богиня-лесбиянка.

– Надеюсь, не в гей-бар?

– У нас в городе нет таких заведений, – усмехнулась она. – Не переживай, я не собираюсь накачивать тебя снотворным и насиловать в подворотне. Так что, после работы?

– После работы.

Я дождалась, пока она скрылась в кухне, и выбросила тлеющую сигарету в бак.

* * *

Место, в которое меня привела Зои Кинг, было довольно милым. Не «Давилка», конечно, но если бы я оценивала клубы по десятибалльной шкале, то присудила бы этому семерку. Огороженного танцпола здесь не было: просто площадка, на которой лениво тряслись посетители; некоторые стискивали в руках полупустые бокалы с алкоголем. Зои провела меня к пухлым пыльно-зеленым диванчикам и по-хозяйски подозвала девочку в переднике. Я с удовольствием оглядела темные своды клуба, и в глаз мне прилетела серебристая блестка – такие время от времени валились с потолка, превращая танцующую толпу и пьющих гуляк в мерцающих фей.

– Я заказала нам по коктейлю «Пьяный Джек Фрост», если ты не против, – заявила Зои, падая на мягкое сиденье.

– Не против, что ты, – пробормотала я, ковыряя пальцем в слезящемся глазу.

Зои подтанцовывала, сидя на диване, и косилась на извивающуюся в углу зала девицу в блестящем топе. Девушка заметила ее и игриво помахала. Интересно, как они находят друг друга? Или бывают моменты, когда невозможно гетеросексуальной женщине устоять перед взглядом красивой лесбиянки?

На низком столике возникли два высоких бокала. Их края перемигивались крупинками сахара. Я проигнорировала эту сладкую дорожку для глотка и приложилась к голубой соломинке – в цвет коктейля.

– Я дам тебе один совет, – сказала Зои, склонившись ко мне. – Он не имеет половой принадлежности и очень важен.

– Ну?

– Не соблазняйся на красивую мордашку. Человек, который тебе нужен, будет красив в первую очередь изнутри.

Я вдруг отчетливо представила серые кишки, обсыпанные целлофановыми звездочками. Чтобы прогнать наваждение, пришлось глотнуть еще коктейля. К верхней губе Зои прилип сахар.

– О’кей. – Я чувствовала себя неловко. – Спасибо, что сказала.

– И еще: будь осторожна.

Меня пробрал холод. Я опустила бокал и посмотрела на Зои, надеясь увидеть ее фирменную кривоватую улыбку, но та была предельно серьезна.

– Ты импульсивна, Оливия. Твои решения не имеют крепкой опоры, ты строишь карточные домики вместо устойчивых планов. И когда-нибудь эти домики полетят вниз.

Я попыталась улыбнуться, но Зои уже забрала у меня бокал и схватила за руки. В ее глазах плясали бесенята.

– Пойдем потанцуем!

В следующие три часа у меня не было повода жалеть, что я согласилась пойти с Зои. Она обожала двигаться и обаяла абсолютно всех в этом клубе, но хмелела до бесстыдства медленно. Когда я почувствовала, что ноги меня уже не держат, пришлось вернуться на мягкий диванчик. В волосах запуталось конфетти, но это была мелочь по сравнению с тем, какая черная тоска обрушилась на меня, стоило лишь остановиться на мгновение. Мой дом разрушен. В мою неприступную крепость кто-то ворвался, кто-то топтал и крушил мои вещи. Я запустила пальцы в волосы и прикрыла глаза. Зои что-то прокричала мне на ухо, но я не расслышала что.

– Пойдем! – повторила она и потянула меня с дивана. – Уже поздно.

Поздно? Я вспомнила о чернильной темноте улиц, о блестящем асфальте и ощутила дурноту, но Зои уже вытолкнула меня из сверкающего клуба в необитаемый холод города.

Если бы меня спросили, запомнила ли я этот поход домой, я бы ответила «нет», потому что путь складывался из обрывков моих мельтешащих шагов, крепко шаркающих по тротуару подошв и громкого смеха Зои, которая вскоре исчезла. Я успела увидеть, как она обняла кого-то за талию и увлекла вперед. Ослепительно сверкнул в свете случайного фонаря блестящий топ.

Эту деталь следовало удержать в памяти. Но именно о ней я вспомнила намного позже.

* * *

Сперва я подумала, что потеряла ключ от дома: в тайнике над входом руки наткнулись на неприятную пустоту. Я снова пошарила по выемке, но ничего не нашла.

Тогда, разъярившись от бессилия, я толкнула дверь. Она открылась – широко, призывая войти в темноту. Я недоуменно заглянула в свою квартиру, кажущуюся теперь чужой. На меня дохнуло холодом.

«Только бы там никого не было. Мне впервые так страшно входить в собственный дом».

Набравшись смелости, я шагнула вперед и нажала на ближайший выключатель. А потом подумала, что же было такого в «Пьяном Джеке Фросте», из-за чего у меня возникла такая галлюцинация.

Дома было чисто: никаких осколков, перьев, мусора. Ни отпечатков, ни следов. Кто-то вынес на помойку сломанный стол и разбитый телевизор – на полу стоял маленький пузатый «Сони», выходец из девяностых. К стене прислонили упакованный в целлофан матрас. Двигаясь как сомнамбула, я прошла на кухню: искореженный холодильник на месте, но рядом – второй, маленький, какие обычно ставят в отелях или загородных домиках. В горле пересохло от страха. В моем доме кто-то был. Опять.

Присев на эмалированную поверхность холодильника, я вытащила телефон и набрала номер Джи. Да, уже было очень поздно, но лучше так, чем умирать от страха всю ночь в одиночку.

– М-хм… алло?

– Извини, что разбудила, – неровным голосом сказала я, не отрывая взгляда от чернеющего в гостиной телевизора. – Как твоя голова?

– Ты позвонила только за этим в половине второго ночи? – пробурчала Джи. – Зашили и отправили домой. Все хорошо, впрочем, насколько может быть хорошо у человека, водящего дружбу с Оливией Йеллоувуд.

– Джи, кое-что случилось, – начала я, – это очень важно. Ты понимаешь… Когда я вернулась от тебя, в моем доме кто-то был.

– Боже! Ты в порядке?!

– Нет, этот кто-то… ушел до моего прихода, но унес за собой полквартиры. Все разнес. Вдребезги.

– Ты звонила в полицию?

Я стиснула кулак. Конечно, но полиция не супергерои, они не станут искать кого-либо без существенных улик. В конце концов, я и сама могла разбить вещи в припадке. Кто знает…

– Да, но они ничего не нашли. Но дело вот в чем… Сейчас я вернулась домой. И понимаешь… кто-то прибрал за собой. Стоит древний телик вместо сломанного… и новый матрас… осколки убраны…

Джи молчала так долго, что я даже взглянула на дисплей – не прервалась ли связь. Когда она опять заговорила, я испугалась деловитости ее голоса:

– Ну… зная, как ты любишь приходить домой с мужчинами… Ты ни с кем не ссорилась?

Натан. Я качнула головой. Вот опять все сводилось к тому, что все проблемы – от моей слабости перед сильным полом. Джи часто аккуратно намекала на это, но теперь сказала напрямую. Едкий комок поднялся в горле и обжег так, что я не смогла сглотнуть.

– Вот так, да? Я шлюха и сама виновата?

– Лив. – Я представила, как она закатила глаза. – Ты же понимаешь, что я…

– Пока, подруга.

Я нажала на сброс. Алкогольная завеса растворилась под жестким напором реальности: кто-то прицепился ко мне и был вхож в мою квартиру. А если кто-то вхож в твою квартиру, у тебя больше нет мест, где ты чувствовала бы себя в безопасности.

Глава 5

На следующий день в «Бино» царила напряженная атмосфера недосказанности. Коллеги странно смотрели на меня, словно боялись заговорить, и я чувствовала это кожей, но не могла понять причины. Повар Гарри как-то неопределенно и односложно отвечал на мои вопросы, но, когда я нажала на него, сдался:

– Зои пропала. А в последний раз ее видели с тобой… Вы вместе шли с работы.

– В клуб, – рассеянно ответила я. – Мы шли в клуб. А потом разошлись по домам… Там была девушка…

– Невозможно, – раздался резкий голос за спиной.

На кухню зашла Дорис, размалеванная так, словно кто-то врезал ей под оба глаза. Но, приглядевшись, я поняла, что это не столько косметика, сколько черные круги. Нижняя губа Дорис дрожала, но взгляд горел.

– Мы живем с ней вместе уже полгода, – заявила Дорис. – Невозможно, чтобы она с кем-то ушла. Она… я… Мы любим друг друга! Невозможно…

Она замолчала. Я остро чувствовала вину: Зои явно не стремилась рассказывать своей подружке о той красавице в блестящем топе. Дорис схватила тарелку с котлетой и выскочила из кухни, увлекая за собой шлейф тревожной неизвестности.

– Эх… – протянул Гарри и пожал плечами. – Се ля ви. И все-таки… куда она делась? Она всегда зависала где-то, но приходила на работу вовремя.

Я промолчала. Блик от серебристого топа все еще стоял перед глазами, как свет софита. С кем же исчезла Зои Кинг вчера ночью и куда ее привел этот непонятный путь?

После обеда в кафе явился полицейский – мужчина средних лет с раздвоенным подбородком и сонными глазами. Он тихо расспросил работников кафе, знал ли кто-то о возможных причинах исчезновения Зои, и, когда его взгляд упал на меня, я поняла, что все – все без исключения – сказали правду. Я села за столик, нервно поправляя фартук. Мужчина пососал кончик ручки и поднес ее к бумаге.

– Итак, мисс…

– Йеллоувуд. Оливия Йеллоувуд.

– В каких отношениях вы были с Зои Кинг?

Я почувствовала, как Дорис прожгла мою спину взглядом.

– В деловых. Мы только коллеги. Но вчера она пригласила меня в клуб, и я…

– Как назывался клуб?

Сердце екнуло. Я попыталась вспомнить хотя бы название улицы, но память коварно свернулась в клубок. Полицейский кивнул и что-то записал себе в блокнот.

– Во сколько вы возвращались домой?

«Ты за этим звонишь мне в половине третьего?» – вспомнились слова Джи.

– В районе двух, сэр.

– Офицер Тауни.

– В районе двух, офицер Тауни.

Посетители нервничали в присутствии служителя закона и, тихо болтая, то и дело оглядывались на нас: кто-то – с тревогой, кто-то – с любопытством.

– Зои познакомилась в клубе с какой-то девушкой… – Опять пустота. Если бы не топ, я бы и не запомнила эту дамочку. Но что даст блестящая вещица следствию?

– Вы не запомнили, как она выглядела? Ее приметы?

– Блестящий топ.

Офицер неожиданно усмехнулся, но взял себя в руки и даже сделал пометку с моих слов. Я густо покраснела.

– И… больше ничего?

– Нет. Ну… кажется, она была с индийскими чертами. Темные глаза, черные волосы…

Тауни посерьезнел. Он задал еще несколько дежурных вопросов и внимательно посмотрел на меня. От этого мне стало не по себе.

– Мы проверим, были ли вы в клубе, мисс Йеллоувуд. И постараемся понять, есть ли у вас алиби. Пока, боюсь, придется попросить вас не покидать город.

– О… я…

– Спасибо за помощь следствию.

Я кивнула. Офицер Тауни ушел, колокольчик брякнул. Конечно, я наврала про внешность. Девушка мне совсем не запомнилась.

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась и увидела миссис Келлер, администратора «Бино». Она была встревожена и сердита, но не на меня. По крайней мере, я надеялась на это.

– Какого черта ему нужно было от нас? Где Зои?

– Если бы я знала, – ответила я, чувствуя неприятную тяжесть где-то под солнечным сплетением.

* * *

Я неуверенно смотрела на телефон. Могу ли я звонить племяшке после того, как меня пинком под зад вышибли из ее дома? Телефон нагрелся от долгого пребывания в стиснутой, вспотевшей ладони, и я протерла его. Я нужна Холли, а она нужна мне. Ее голос – серебряная лесенка из той дыры, в которую я провалилась. Я прижала телефон к уху. – Лив? – Холли, как ты? – Да в целом нормально… Она показалась мне грустной. Я насторожилась. – У тебя что-то случилось?

– Папа заболел, кажется, – ответила Холли и поникла еще больше. – Мама не разрешает входить в их комнату и сама носит ему поесть. Мне кажется, папа скоро…

Холли не смогла произнести это слово. Смерть – слишком большой кусок для маленькой девочки, чтобы его проглотить. Я поняла, что не в силах двигаться: страх за брата парализовал меня. Джейкоб Йеллоувуд никогда не болел ничем, кроме ветрянки в детстве.

– Лив, – Холли прижала телефон к самым губам, и ее речь стала невнятной, – пожалуйста, пообещай мне, что ты приедешь за мной, если что-нибудь случится. – Я… – Обещай. – Обещаю, Холли.

Она вроде бы успокоилась и даже сменила тему, когда внезапно меня захлестнула волна животного ужаса. Кожу на затылке словно стянуло, каждый волосок на теле встал дыбом. Мне показалось, что в спину мне уставилось страшное чудовище, и, сделав над собой усилие, я обернулась. Никого. Только мельтешение посетителей кафе. В кровь бросился адреналин, сердце заколотилось в невозможном ритме.

– Лив? Ты там?

– Холли. – Я перевела дух и поежилась. – Мне нужно бежать по делам, детка. Не грусти и звони мне, когда только захочешь. Я люблю тебя.

– Я тебя тоже люблю, Лив.

Я убрала телефон в карман. Проходящая мимо женщина посмотрела на меня жуткими заплывшими глазами.

* * *

Зои нашлась быстро – быстрее, чем предполагала полиция и ожидали мы. На следующий день после разговора с полицейским я узнала, что в участок сообщил о ней какой-то бездомный, залезший в мусорный бак поживиться объедками. Она была там – изломанная, с перерезанным горлом и широко раскрытыми глазами. Я думала о том, как это отвратительно – умереть под грудой осклизлых помоев, в смердящем коробе, полном опарышей. Дорис совершенно помешалась от этой новости; пришлось вызывать ей скорую.

Поминки прошли в самом необычном месте на земле – в любимом клубе Зои, уже знакомом мне. Выглядящие слишком чопорно среди размалеванных и дергающихся в танцевальных конвульсиях людей, мы сидели на тех же диванчиках, где недавно я раговаривала с Зои, цедили мартини и водку, смотрели в разные стороны. Когда в клубе воцарилась тишина из-за каких-то неполадок в пульте диджея, Анна Келлер, одетая в черный брючный костюм и впервые отказавшаяся от развеселых бандан, встала, держа в правой руке стакан, а левую заложив за спину.

– Сегодня мы прощаемся с Зои Кинг – коллегой, подругой, возлюбленной. Зои никогда не падала духом; в тяжелые моменты всегда была рядом, чтобы подставить плечо. Кто-то из нас знал ее хорошо, кто-то – не очень, но в каждом сердце она так или иначе оставила свой след как веселая и добрая девушка. Надеюсь, убийце воздастся за его поступки.

– Аминь. – Гарри залпом выпил стопку коньяка и вытер губы рукавом.

Я чувствовала волны недоверия от Дорис. Она была здесь же – пришла в себя после успокоительного укола и теперь пылала праведным гневом. Полиция не предъявила мне обвинений: камеры в подъезде зафиксировали мое появление в два часа двадцать минут, тогда как смерть Зои наступила позже, около половины четвертого. Конечно, мы все понимали, что мое алиби зыбко, но все же тяжесть подозрения стала легче. На записях я была пьяной и без пятен крови на одежде – сомневаюсь, что после такого зверского убийства можно остаться абсолютно чистым.

Воцарилось неуютное молчание. Видимо, ощутив напряжение, разбрасывающее вокруг щупальца, Клэр помешала свой мартини зонтиком и задумчиво сунула его в рот.

– Как вы думаете, гибель Зои связана с тем, что передавали в новостях?

– В городе уже ходят слухи о ритуальных убийствах, – фыркнул Гарри, но на его лице явно отразилось беспокойство. – Перерезанное горло, сильные увечья…

– Вчера был такой туман, – покачала головой миссис Келлер. – Мне пару раз казалось, будто я что-то видела в подворотне у дома, но это лишь обман зрения. Туман всегда вводит в заблуждение.

– Вампиры, не иначе, – серьезно заявил Джерри.

Я подавилась, и нос обожгло попавшее не туда спиртное. Клэр презрительно взглянула на Джерри. Зонтик торчал из ее рта, создавая весьма комичное зрелище.

– Джерри, ты что, идиот? – усмехнулся Натан. – Вампиров не существует.

– Это вы так думаете, – буркнул Джерри, – а сколько еще в мире неизведанного?

– Неизведанным для меня остается только твой шкафчик, Джерри, – произнесла миссис Келлер, отвлекаясь от своего бокала. – Я видела, как ты прячешь там продукты, но не достаешь их оттуда.

Даже в полумраке было заметно, как Джерри покраснел, лишь его оттопыренные уши казались белее снега. Я встала из-за стола. Взгляды коллег обратились ко мне.

– Ты уже домой?

– Хотелось бы уйти до того, как совсем стемнеет. – Я допила мартини и тряхнула головой. – В последнее время я не люблю возвращаться поздно одна.

Мы сердечно попрощались, даже Натан и Дорис кивнули мне напоследок. Пульт наконец-то заработал; разгоряченная толпа снова танцевала, качала вскинутыми кулаками, трясла волосами. Я пробиралась между людьми; чьи-то кольца, часы и браслеты рвали мои чулки и оставляли затяжки на платье.

Впереди вдруг показался знакомый силуэт. Я остановилась, испуганно глядя на него. Мы стояли в океане танцующих как две скалы. «Беги отсюда, – шептал здравый смысл. – Беги, пока ноги держат». Но что-то влекло меня к нему, словно свет – мотылька. Взгляд был почти гипнотическим, не оставлял выбора.

Мы приблизились друг к другу. Запах его тела теперь не казался отвратительным – наоборот, это был пряный аромат ладана, пряностей, парфюма. Я вдыхала его, не обращая внимания на смрад пота танцующих. Незнакомец смотрел на меня не мигая. Свет полоснул его по глазам; в темной глубине мелькнул хищный красный отблеск. Я ощутила укол страха, но он исчез без следа, едва парень прикоснулся к моей щеке.

– К тебе, – прошептал он.

– Ко мне.

Я не могла сопротивляться его бархатному голосу. В странном полусне я шла за ним, как ребенок за звуками дудочки крысолова. Последствия мало меня волновали.

Дорога до дома стерлась из памяти.

Уже в подъезде я вытащила ключ из тайника, дрожащими руками открыла дверь в квартиру. Незнакомец перешагнул порог первым, увлекая меня за собой. В коридоре я стащила с него футболку, он с меня – платье. Мы вошли в спальню. Я рухнула на голый матрас и завела руки за голову. В полумраке раздавалось прерывистое дыхание. Звякнула пряжка джинсов, и вот – долгожданный момент.

Он был груб и нетерпелив, двигался бесчувственно, почти механически. Я смотрела на него снизу вверх, смутно догадываясь, что что-то не так, но пьянящее желание не давало прийти в себя. Его глаза то и дело ловили отблески огней за окном. Карие-красные, карие-красные… Как странно…

Кровь застучала в ушах. Я выгнулась от жара, хлынувшего по жилам, а он склонился ко мне, но не для поцелуя. Мои раскрытые губы схватили лишь воздух. Я недоуменно приоткрыла глаза и тут же содрогнулась от острой боли.

Он укусил меня в шею.

Часть II

Метаморфоз

Имаго страшны тем, что были людьми когда-то; никакой другой хищник не сможет так глубоко понять свою жертву, вникнуть в самую ее суть. Имаго посвящен в тайны человека и может тасовать их, как карты, и выбирать нужную. Это и есть ужас – смотреть в глаза своей смерти как в зеркало.

«Книга Смерти», Элиас Роше, бывший педагог начальной школы Марли-ле-Руа, 1990 г.

Глава 6

Реальность поблекла, сжалась до размеров раны и впивающихся в мою шею зубов. Почти не дыша от ужаса, я ударила парня кулаком в плечо.

– Отпусти! – из горла вырвался жалкий хрип. – Пожалуйста…

Сладкая истома исчезла, обнажив ужас. Я тщетно попыталась приподняться, но меня крепко вжимали в постель. Перед глазами повисла пелена. Я опустила руку на прикроватный столик. От боли в шее взрывались фейерверки, голова шла кругом, но где-то в красных от крови, красных от страха мыслях стучала невероятная, но очевидная истина.

Он вампир.

Обезумев от страха, я сделала то, чего сама от себя не ожидала, – впилась зубами в его плечо. Омерзительный затхлый привкус заполнил рот, но я все терзала и терзала его плоть, как и он мою. Наконец рука дотянулась до гладкой поверхности настольной лампы. Молясь, чтобы она не выскользнула из мокрой ладони, я обхватила лампу и из последних сил обрушила ее на голову парня. Лампа с громким звоном лопнула, осыпав и нас, и постель осколками. Незнакомец обмяк, тянущее ощущение в ране исчезло. Я понимала, что нельзя терять ни секунды: по пустеющим жилам разливалась слабость от кровопотери. Застонав, я оттолкнула парня. Он рухнул на пол, заливая все вонючей темной кровью. Потерял сознание или умер? На долю секунды я действительно задумалась, но туман надвигающегося забвения съел эти мысли.

Из рваной раны на шее хлестала кровь. Толчками она покидала тело, расплываясь на простыни, впитываясь в матрас. Я вспомнила, что телефон остался в прихожей на тумбочке, но силы уже иссякли. Коридор казался таким же далеким, как Марс.

«Лучше остаться тут, чтобы меня смогли найти, чем помереть где-нибудь под диваном, словно крыса», – так рассудила я, лежа на боку и судорожно хватая ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. Смерть была близко – теперь мир сжался до размеров точки, как будто я смотрела на него из шланга и падала, падала, падала… куда-то сквозь постель и саму материю, в самую глубь пустоты.

* * *

Вокруг было тихо и темно, только в ушах булькало и гудело, словно я очутилась в утробе. Чьи-то склизкие холодные руки обвили талию, кто-то тихо засмеялся на ухо. Я слабо улыбнулась. Где бы я ни оказалась, здесь хорошо и спокойно, кто-то уверенно ведет меня через толщу вод преисподней… не все ли равно куда? Главное, что я не одна: некто беспрестанно шептал на ухо и напевал тихую песню, красивую, но незнакомую. Белые, почти седые волосы обвились вокруг запястий, скользнули шелком по бедрам и спине. Приятное ощущение. И такой нежный женский голос…

– Здравствуй.

Я вдохнула, спеша ответить, но вода вокруг резко исчезла, сменившись сухим воздухом. Где-то далеко пищали приборы. Я открыла глаза и уставилась в белый больничный потолок. Было слишком светло и ярко, пахло чистящим средством и лекарствами.

– Оливия?

Скосив глаза, я постаралась за трубками, торчащими из носа, увидеть говорящего. На стуле рядом с койкой сидела Женевьева. Бледная, с запавшими глазами, она смотрела на меня с облегчением и некоторым недоверием, будто уже не ожидала увидеть мое пробуждение. Ее голубые глаза блестели от слез.

– Джи, – прошептала я.

– Я зашла, чтобы поговорить, и нашла тебя в постели, окровавленную. – Она шмыгнула носом и убрала прядь волос с моего лица. – Ты лежала с открытыми глазами, и я уже думала, что…

Джи отвела взгляд и закусила губу, едва сдерживая эмоции. Я устало прикрыла глаза. Если бы она не пришла, я была бы уже мертва. Мертва… Разве не смерть вела меня через волны в известные только ей дали?

– Там был еще кто-то? – тихо спросила я.

– Что? – Женевьева склонилась надо мной. – Что ты сказала, милая?

– В моей квартире, – повысила я голос, – был кто-то еще?..

– Больше никого, – покачала она головой, – только ты и огромное количество крови. Ты была серьезно ранена…

– Это не только моя кровь. Там был…

Вампир.

– Парень.

– Кто? – Джи нахмурилась. – Какой?

– Помнишь того парня в баре? В «Давилке»…

– Это от которого ты захотела поскорее удрать домой?

– Да… Вчера мы встретились в клубе. – Я не стала упоминать про странный магнетизм, почти чары, под которые попала. – Он… он уку…

– Что?

Я замолчала. Джи ободряюще улыбнулась, но язык не поворачивался сказать правду. «Он вампир, и он укусил меня, пока мы трахались». Во второй раз за время нашей дружбы я приняла решение умолчать о чем-то важном лишь потому, что это не вписывалось в рамки нормальности. В качестве компромисса я протянула руку, свободную от катетеров, к шее. Пальцы нащупали странную чужеродную бороздку на коже.

– Тебе наложили швы, – пояснила Джи.

«После такого – удивительно, как еще голову обратно пришивать не пришлось», – тоскливо подумала я. Мы обе замолчали, слушая писк приборов. В открытое окно задувал легкий ветерок, пахнущий опавшими листьями. Я потянула носом воздух: в палату проникали ароматы сырой земли, рододендрона, кедра, а Джи рядом пахла любимым парфюмом. Весь мир превратился в запахи, я щупала его обонянием, даже не задумываясь о том, что в принципе не могу чувствовать так много и сразу.

– Когда меня выпишут? – спросила я.

– Они сказали, что тебе придется провести в больнице несколько дней. – Джи неопределенно пожала плечами и встала. – Лив, приемное время…

– Да…

– Ты правда в порядке? – Она обошла койку и заглянула мне в лицо, но я слабо мотнула головой и постаралась убедительно улыбнуться.

– Я просто устала.

Джи просияла и, погладив меня по голове, удалилась. Я смотрела ей вслед со странным чувством – еще никогда я не утаивала от своей лучшей подруги так много.

* * *

Полдня я дремала, переживая один и тот же кошмар: кто-то мягко обнимал меня, тянул сквозь толщу воды к поверхности, шептал на ухо бессвязные слова и песню, эхом отдающуюся в голове. Я покорно позволяла тащить себя вверх, тупо глядя на светлые отблески, танцующие по волнам, а серебристые пряди обвивались вокруг моих лодыжек и бедер, как водоросли. Собственные волосы черной тучей висели перед глазами. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался темный океан.

В мглистой тьме что-то клубилось и двигалось вперед, пожирая пространство, погружая его в дурно пахнущее ничто.

– Посмотри на меня, – шептал голос, – обернись…

Каждый раз, просыпаясь, я хваталась за шею, ожидая увидеть на пальцах кровь, но вокруг все было чисто.

Я полагала, что должна чувствовать что-то необычное, но нет: бурлила кровь в венах, работали органы, мозг раздавал им указания и содрогался от ужаса при мысли, что по организму сейчас распространяется нечто непонятное.

Вечером я очнулась от того, что подушка промокла. Полная дурных предчувствий, я потрогала шею и взглянула на пальцы: рана открылась, и все вокруг было в крови.

– Сестра! – закричала я не своим голосом. – Сестра! Кто-нибудь!

Как оказалось, поводов для беспокойства не было. Однако, заново накладывая швы, лечащий врач недовольно бурчал под нос.

– Материал обычный… Рана тоже… Странно…

– Доктор, – прошептала я, вздрагивая каждый раз, когда изогнутая игла входила в кожу, – как вы считаете, чем меня ранили?

– Я бы сказал, что вы потерпели неудачу в схватке с диким животным, – пробормотал врач.

«Дикое животное». Так вот как теперь я могла называть любовника, чуть не ставшего моим убийцей.

* * *

Так прошло пять томительных дней, в течение которых меня то и дело навещали знакомые и врачи, проверяющие, как поживает рана. Она поживала скверно: раз за разом швы растворялись, словно их поливали кислотой, пока однажды все не закончилось. Рана стремительно затянулась, оставив после себя бледный рваный шрам.

– Ничего не понимаю. – Врач двумя пальцами надавил на след, покрытый бахромой засыхающей крови. – Ведь она была здесь… Определенно! Вот следы от иголочных проколов… Она выглядит так, словно заживает уже долгое время!

– Меня не спрашивайте, – мрачно отозвалась я, морщась от его бесцеремонных тычков. – Если бы я знала, в чем дело, то не сидела бы перед вами с таким лицом.

Слухи о чудесном исцелении девушки из палаты двадцать три облетели весь госпиталь, став камнем преткновения в научных дискуссиях и предметом религиозных споров. Было забавно слушать, погрузившись в чтение брошюрки, что, с одной стороны, это может быть особенностью организма, а с другой – происками дьявола.

– Значит… – Джи выжидающе посмотрела на меня, расплываясь в улыбке. – Тебя выписывают завтра?

– Ага. – Я была бы счастлива, если бы меня не глодал червячок необъяснимого страха. – Американская медицина творит чудеса.

– Боже, храни Америку, – нараспев произнесла Джи, и мы обе засмеялись. – Я рада видеть тебя снова улыбающейся.

Я рассеянно усмехнулась. Нельзя было показывать кошмарное, искаженное ужасом лицо, томящееся под этой маской счастливой улыбки. От пережитого потрясения Джи утратила проницательность, поэтому ее ни капли не насторожило такое быстрое выздоровление – наоборот, она уверовала в то, что это целиком и полностью заслуга врачей, хотя они сами ломали головы над загадкой.

– Все возвращается на круги своя. – Джи вздохнула и перебросила волосы вперед. – Джейк звонил?

– Нет, – я вздохнула. – Наверное, он сильно болен. Холли сказала, что он не выходит из своей комнаты и Шерил сама ему носит поесть.

– Больной Джейк… – Джи покачала головой. – Это вообще возможно в нашей реальности?

– М-м… Надо бы навестить его. Но я не уверена, что меня пустят на порог…

Джи прочесала рукой прядь волос. Я сонно проследила, как бледные пальцы, словно акульи плавники, рассекают блестящую черную гладь. Как же хотелось спать…

На следующий день я вышла на крыльцо больницы с таким ощущением, словно была первым ступившим на лунную поверхность. Стоял чудесный осенний день, хрусткий и звонкий, сияющий и золотой, как церковный колокол, – то тут, то там можно было увидеть пациентов, счастливо воссоединяющихся с семьями. Мысленно порадовавшись за них, я поискала взглядом своих: Джи стояла у машины, а рядом с ней – Холли с огромным букетом фрезий. Увидев меня, обе замахали руками.

– Привет, солдатик, – Джи дружелюбно толкнула меня в плечо кулаком, а потом обняла, – я так скучала по тебе в обычной одежде.

– Лив! – Глаза Холли были ярче, чем небо над головой. – С выздоровлением!

Джи открыла передо мной дверцу машины, и я села, уткнув нос в душистый букет. Холли расположилась позади, Джи бухнулась за руль и подняла типичную водительскую суету: принялась поправлять зеркала и кресла, зашуршала бумажками в бардачке. Она тщательно проверила документы, потом, вздохнув, пристегнулась.

– Ну что, девчонки, поехали?

– Поехали! – закричала Холли. Я улыбнулась.

– Куда едем?

– В пиццерию! – Джи затормозила на пешеходном переходе, сурово глядя на ковыляющую через дорогу пожилую парочку. – Отметим, так сказать, твою выписку.

Я опустила козырек, пряча глаза от солнца. Наступил октябрь: как и все городки в Америке, Пайнберри неспешно готовился к Хеллоуину – витрины украшали зловещими тыковками из бумаги, гирляндами в виде летучих мышей или чертей; по вечерам деревья на аллеях загорались яркими лампочками, а на столбах то тут, то там виднелись объявления о предпраздничных акциях и мероприятиях. Я прижалась лбом к стеклу и прикрыла глаза. Меня мутило, голова кружилась. Неосознанно я дотронулась до шрама на шее, но успела отдернуть руку прежде, чем кто-либо заметил и спросил, в чем дело. Рана не болела, все было хорошо… кажется.

Джи припарковалась у пиццерии. Взяв в руки сумочку, она подмигнула мне:

– Вылезайте, девчонки! Пойдем поедим.

Я вышла последней. Настроение резко ухудшилось. Солнце нещадно палило, хотя сейчас, в октябре, оно уже не должно было даже пригревать.

– Лив? – Джи взяла меня за руку и с тревогой покосилась на Холли. – Тебе нехорошо? Ты такая бледная…

– Нет, идем. – Я перевела дух и вытерла испарину со лба. – Веселиться, ура.

Обе переглянулись с нескрываемой тревогой и, взяв меня под руки (маленькая Холли обняла меня за талию), повели в прохладную пиццерию. Скрывшись от солнца, я почувствовала себя лучше. Джи с Холли громко спорили, за каким столиком нам сесть, а я растерянно смотрела по сторонам. Казалось, все таращатся только на меня, хотя в действительности все были заняты своими делами.

– Пойдем!

Джи подвела меня к столику в углу, около большого гибискуса в кадке, и тут же к нам подскочила молоденькая официантка:

– Чего желаете?

– Две с ананасами, – сказала Джи, даже не глядя в меню. – Ты же хочешь с ананасами, киска?

– Да! – Холли ткнула пальцем в раздел напитков. – И малиновую газировку!

– Да, газировку и еще безалкогольного пива. – Джи вопросительно взглянула на меня. – Эй, ты чего-нибудь хочешь?

Я бессмысленно просмотрела меню – казалось, что я читаю инструкцию по эксплуатации комбайна на китайском языке. Все такое неаппетитное…

– Одну мексиканскую фирменную, – вяло произнесла я, – и безалкогольное пиво.

Официантка умчалась на кухню. Холли и Джи испепеляли меня взглядами, и я не выдержала:

– Что?

– Ничего, – протянула Джи.

Пытаясь чем-нибудь занять руки, она схватила из плетеной корзинки хлебную палочку и разломила ее пополам. Этот звук напомнил мне…

…о ломающихся костях…

…о рубке дров в лесу. И этот запах свежего дерева…

– Скажи, Холли, – широко улыбаясь, заговорила Джи, – как дела в школе?

– Ой, замечательно! – Холли поддержала игру и быстро закивала, налаживая беседу. – Правда, есть одни ребята…

Я слушала их, особенно не вникая, но иногда ради приличия вставляя реплику-другую. Желудок сверби-ло, я мысленно успокаивала себя тем, что скоро заказ будет готов, вот только от одной мысли о пицце горло судорожно сжималось. Джи и Холли неприятно косились на меня: наверное, ожидали, что я вот-вот рухну на пол и начну кататься по нему с дикими воплями. Я раздраженно выдернула из растерзанной цветистой салфетки пучок ниток.

Наши заказы появились на столе, дымясь и испуская яркие ароматы. Я осторожно взяла покрытый матовой пленкой конденсата бокал с фирменным тиснением, сделала глоток. По горлу прошел спазм: напиток напоминал ледяные помои, приправленные полынью и освежителем воздуха. Стараясь сильно не морщиться, я опустила бокал на предусмотрительно подложенную салфетку и покашляла.

– Чего ты скривилась? – Джи выхватила у меня пиво и сделала глоток. – М-м-м! Очень вкусное! Обожаю вишневое.

– Ты шутишь? – Я принюхалась. – На вкус прямо мыльный раствор.

– О, – поперхнулась Джи, – нет, не может быть. Очень приятное!

Глядя, как она, весело стрельнув глазами, вновь пригубила мое пиво, я задумалась. Во рту остался неприятный привкус. Порой я баловалась пивом, хотя предпочитала красное вино. Но такая реакция была впервые. Даже темное пиво, пощипывающее язык, мне вполне нравилось.

– Наверное, это все от лекарств? – предположила Холли, снимая кусочки ананаса с пиццы и съедая их отдельно. – Ма говорит, что вкусы могут меняться после болезни.

Вкусы могут меняться после болезни…

– Холли, а как папа себя чувствует? – поинтересовалась я, поглаживая изогнутую ручку бокала. – Выздоровел?

– Ну, – опустила глаза Холли, – он начал выходить из комнаты, но теперь постоянно раздражен. Сегодня накричал на соседа – просто стоял и кричал, как сторожевой пес. Я боюсь его. С ним что-то не так.

– Это все грипп! – заявила Джи с набитым ртом. – По телевизору передавали, что идет мощная волна гриппа. Нам стоит быть осторожными.

Я мрачно посмотрела в свою тарелку. По пицце ползали черви – белые, тонкие, длинные, они кишмя кишели в помидорах и тесте, извивались и сталкивались, пытаясь сожрать как можно больше, чтобы просуществовать чуть-чуть подольше. Я перевела взгляд на Джи и Холли: у обеих на губах шевелились личинки, а пиццы казались рябыми от их огромного количества. Я ощутила кислоту, поднимающуюся из желудка, и, прежде чем успела что-либо сказать или сделать, меня вырвало прямо в тарелку.

Джи и Холли испуганно отшатнулись. Люди из-за соседних столиков уставились на меня с таким презрением, что мне стало еще хуже.

– Лив? – Джи склонилась ко мне. – Ты в порядке?

– Мне нужно в уборную. – Я выскочила из-за стола так поспешно, что разлила пиво.

В туалете было прохладно и светло. Я включила холодную воду и сбрызнула лицо; меня всю лихорадило, лоб горел. В зеркале белело незнакомое лицо: под глазами залегли тени, губы иссушились, даже кожа истончилась, как бумага. Я напоминала психопатку или наркоманку, а неприятное происшествие добавляло впечатлению правдоподобности.

– Спокойно, – прошептала я, глядя в глаза своему отражению, – спокойно. Вампиры ведь не отражаются в зеркалах, так? А я отражаюсь. Что я несу! Вампиров не существует!

Меня трясло. Стараясь унять дрожь, я вцепилась в край раковины и прижалась лбом к зеркалу. Его прохладная поверхность действовала успокаивающе.

– Оливия? – в туалет вошла Женевьева. – Что с тобой?

– Все хорошо! – Я утерла лицо ладонью. – Я просто немного устала.

– Уставших людей не тошнит в тарелку, – заметила Джи.

Она сделала шаг ко мне, тонкие каблуки противно щелкнули по кафелю. Я невольно дернулась: такой невинный звук показался ударом хлыста.

– Чувствую себя странно, – прошептала я, – никогда себя так не чувствовала.

– Ты уверена, что тебе не нужно обратно в больницу? – спросила Джи, смачивая носовой платок и прижимая его к моему лбу. – Лекарства, покой…

– Нет-нет, – попятилась я, – нет. Я здорова! Наверное, это аллергия…

– Холли до смерти испугалась, – грустно сказала Джи, глянув на себя в зеркало, чтобы поправить помаду.

Я вздохнула.

– Пойдем. Сделаем вид, что ничего не произошло.

Рука об руку мы вышли в зал, игнорируя взгляды посетителей – тех, что не сбежали сразу. Холли и впрямь выглядела бледной. Я с легким спазмом в желудке заметила одинокого червя на ее бумажной тарелке.

Час от часу не легче.

* * *

Я проводила Женевьеву до дверей, и она, крепко-крепко обняв меня, еще раз пожелала мне быть осторожной. Глядя, как подруга скрывается за створками лифта, я осознала, что подобных пожеланий за последнее время слышу преступно много. Какой от них толк, если я все равно угодила в такие неприятности?

Холли уснула на диване, так и не досмотрев диснеевский мультфильм. Я остановилась рядом, разглядывая ее светлые волосы, легкий румянец на щеках, по-детски красные губы. Холли должна была вырасти красавицей: в ее внешности чудным образом сочетались черты холодной Шерил и по-южному яркого Джейкоба, но последние проявлялись неясно, как голографическая картинка. Встанешь чуть левей – и наваждение исчезнет, перед тобой маленькая копия матери. Я ненавидела Шерил до мозга костей, но говорить, что она некрасива, значило бы нагло лгать.

Телефон в руке завибрировал.

– Оливия.

Я не узнала этот голос – какой-то хриплый, сухой, как шелест листьев под ногами.

– Кто это?

Незнакомец трескуче рассмеялся. У меня по спине поползли мурашки.

– Надо же. Брата не узнаешь.

– Джейкоб?

– Ну, у тебя же больше нет братьев?.. Я заеду за Холли через несколько минут.

Я покосилась на Холли: та уже проснулась и теперь с силой потирала глаза кулачками.

– Да… конечно.

Телефон замолчал. Я не могла отделаться от ощущения, что по ту сторону был кто-то, неумело копирующий манеры и тембр моего брата, кто-то, но не Джейкоб. Холли слезла с дивана и сонно заморгала.

– Мы едем домой?

– Ты едешь домой. – Я поискала глазами ее кофточку. – Одевайся, куколка.

– А… ты не повезешь меня?..

Я печально улыбнулась. Холли была расстроена, но и немного… испугана? Она неловко натянула кардиган и застегнула пуговки, замявшись на предпоследней.

– Папа звонил? – коротко поинтересовалась она.

– Да, папа.

– Наконец-то он стал выходить из дома, – вяло сказала Холли. – Когда он сидел в своей комнате… мне было еще страшнее.

Я промолчала.

Машина Джейка уже стояла на парковке, а сам он ждал рядом. Я с беспокойством отметила то, как он ссутулился, сгорбил плечи. Даже дорогой пиджак будто бы стал ему велик на три размера. Больные мутные глаза запали и мерцали угольками.

– Садись, Холли, – пробормотал Джейк. – Папочка сейчас подойдет.

– Да, па. – Холли смиренно засеменила к машине. С каждым шагом изгиб ее спины терял задорную прямоту, превращаясь в покатый панцирь одиночества.

– Я слышал о твоей травме, – сказал Джейк тем безжизненным голосом, который я слышала по телефону. – Очень жаль, что не смог приехать.

– Я вижу, что тебе самому плохо. – Я глянула в его темные глаза. – Рану быстро залечили.

– Того ублюдка нашли? – спросил Джейкоб.

Я покачала головой.

– Нет, я не заявляла в полицию.

– Хм, – улыбнулся Джейкоб, обнажив черные десны, покрытые струпьями. – Можешь не беспокоиться. Он свое получит.

Джейк развернулся и неуклюже пошел к машине. Он вдруг… будто стал чужим. Когда он помахал мне с водительского сиденья, я уже практически не знала этого человека.

Глава 7

Ночь была полна звуков. Где-то надрывно плакал ребенок, заходился стонами и криком. Я села в кровати и включила уцелевший ночник. В комнате никого не было, но я явственно слышала жуткие всхлипы: чей-то нереальный, словно долетающий из глубокой ямы голос причитал прямо в моей голове.

– Мамочка… мамочка…

Я вышла из спальни, стараясь определить источник звука. Темная квартира казалась огромной: чтобы не оставлять за спиной мрак, я включала каждый торшер, каждый светильник. Невидимый ребенок продолжал плакать:

– Помоги мне, мамочка, почему ты никак не поможешь мне…

– Замолчи! – Я опустилась на колени, отчаянно прижимая кулаки к вискам. – Замолчи, замолчи…

Плач постепенно стихал, как будто отдалялся. Затаив дыхание, я прислушивалась, не вернется ли этот странный голос, но все было тихо. Циферблат показывал три часа ночи. Окна соседних высоток казались пустыми глазницами, тысячами глаз, и я отвернулась, обхватив себя руками. Это не могло мне показаться. Просто не могло. Я замерла на пороге комнаты, раздумывая, стоит ли выключать свет, но вспомнила о той темноте, что сейчас царит за тонкой перегородкой оконного стекла. Поэтому я просто вернулась в спальню, легла на кровать и дрожащими руками натянула на себя одеяло. Пот крупными бусинами скатывался по коже, меня то бросало в жар, то схватывал озноб; стуча зубами, я с силой поджала колени к груди с твердым намерением поспать. И впала в спасительное забытье.

* * *

Утро наступило быстро, как по мановению руки.

Лежа в постели и глядя в потолок, я анализировала свое состояние. Тело горело, словно его пропустили сквозь мясорубку; вдобавок меня все еще сильно клонило в сон. Часы показывали двенадцать, и я крепко задумалась, стоит ли вообще идти на работу в таком состоянии.

Позвонив миссис Келлер, я предупредила ее о своем недуге. Кажется, она поверила – хотя кто бы не поверил, слыша в телефоне несчастный, хриплый голос больного человека? Завершив короткий, но суливший пару дней покоя разговор, я откинулась на подушку. Поспать еще пару часов – пока самая важная задача.

Свет, бьющий из окна, безумно раздражал. Я с силой зажмурилась. Не помогло. Тогда я встала и подошла к шкафу. Вытащив все имеющиеся одеяла и пледы, я сложила их на своей кровати и, улегшись, принялась накладывать их на себя слой за слоем. Вскоре я очутилась в темном непроницаемом коконе и с облегчением вздохнула. Ну и что, что жарко, – зато темно. В конце концов, я заслужила немного покоя.

Трудно назвать то, что я видела, снами – это скорее напоминало путаные видения, которые приходят в тяжелом температурном бреду. Я бежала по полю, где были лишь небо и трава, трава и небо, и вокруг странными цветами пестрели бабочки, сложившие крылья. Они взлетали, когда я тревожила стебли, садились на меня и трепетали, щекоча цепкими лапками. Позади неумолимо маячила фигура. Когда я уже готова была закричать от отчаяния и страха – сколько бы я ни бежала, все равно оставалась на месте, – фигура растворилась, поднявшись в воздух темным столпом пыли.

– Оливия…

Сон прервался резко. Организм включился сам по себе, как машина: завертелись шестеренки, заскрипели суставы. Руки, согнутые в локтях, медленно распрямились, а ноги, наоборот, поджались к животу. Я выбралась из жаркого кокона одеял и взглянула в окно. Солнце уже почти село – на горизонте сияла золотая линия заката, окруженная лиловыми облаками. Я взглянула на электронные часы: зеленые цифры показывали девять. Никакой сонливости, взгляд ясный и четкий, словно кто-то вытащил хрусталики из глаз и промыл их. Обычно я очень тяжело просыпаюсь.

Я прошла в кухню, думая о том, сколько денег накапает на счет после суток иллюминации – лампы все еще горели. Я привычно достала из маленького холодильника апельсиновый сок, а из шкафчика – любимые хлопья, залила их в пиале и, взяв ложку, застыла. Сахарные пластинки тихо шуршали, впитывая солнечно-желтую жидкость, раскисали, превращаясь в сладкую жижу. В нос ударил такой едкий запах лимонной кислоты, что я отшатнулась, зажимая его ладонью. Невозможно. Я была почти уверена, что при контакте языка с этим нежные вкусовые сосочки просто расплавятся.

В отчаянии я заглянула в холодильник и, достав оттуда молоко, глотнула прямо из картонного пакета. Холодная жирная жидкость хлынула из уголков рта, закапала на пол, расплылась пятном на пижаме. Я утерла губы тыльной стороной ладони. Землистый привкус, кисло-сладкое послевкусие, запах вымени и чего-то еще, химического, но больше ничего. Тогда я допила молоко и смяла картонку в руке. Желудок недовольно буркнул, но обошлось без извержения. Я удовлетворенно вздохнула, но с нарастающей тревогой осознала: этого недостаточно.

В холодильнике были вино и пиво, фрукты и салаты, колбаса, сосиски, йогурты, бургеры. Они манили красотой, но вблизи оказывались отвратительными: каждая гнильца на фруктах пахла брагой и плесенью, от колбасы и сосисок несло прогорклым жиром и свиной шкурой. Пиво источало мерзкий запах дрожжей, а йогурты смердели, как открытые фломастеры. Я закрыла мини-холодильник и прислонилась к нему. Вся моя жизнь вертелась вокруг культа Еды и Алкоголя – сомнительного сонма богов, носящих прекрасные маски на уродливых лицах. Когда один отворачивался от меня, я возносила молитвы другому, и дары не заставляли себя ждать. Но теперь сразу оба порочных божества оказались предателями: я не могла вынести ни их вкуса, ни запаха. Все, чем я так наслаждалась, в чем топила горе и чем заедала тяжелые дни, кануло в Лету.

Я наморщила лоб. Можно было вытащить все съестное и проверять кусочек за кусочком, прислушиваться к ощущениям. Воодушевленная свежей идеей, я опустошила холодильник и нагрузила продуктами столешницу. Оценивающий взгляд остановился на сырой говядине, потом скользнул по алому куску свинины. Я взяла говядину в левую руку, свинину – в правую, задумчиво взвесила каждый кусок, понюхала. От говядины исходил пресный запах застарелой крови, от свинины – сладковатый, жирный. Сглотнув липкий комок слюны, я поднесла говядину ко рту и сомкнула челюсти. Упругие волокна хрустнули под зубами, язык беспокойно заплясал по склизкой поверхности. Желудок никак не отреагировал на эту непривычную пищу, но я недовольно отстранилась. Невкусно. Абсолютно.

Судорожно вздохнув, я надкусила свинину. По губам заструилась влага. Как вкусно! Постанывая от удовольствия, я скорчилась на полу, отрывая кусочек за кусочком, глотая с жадностью, почти не жуя. На пол капала коричневая кровь из перерубленных вен, стучали осколки небрежно выплюнутых костей. Я вспомнила, как в детстве, у бабушки в гостях, попробовала сырой фарш из индейки. Тогда казалось, будто во рту у меня очутилась старая половая тряпка. Но сейчас я съела кусок свинины целиком.

Закончив, я вытерла губы и неуверенно посмотрела на оставшуюся еду. Есть ли смысл пробовать мороженое или колбасу, сыр или пирожные, если мой желудок уже с удовольствием принял сырую свинину? Я протянула руку к банке «Бен энд Джерриз», сняла пластиковую крышку и понюхала десерт. Запах холодильника, сливок, масла. Аромат шоколадной крошки, размокшей в подтаявшем мороженом. Все это не вызывало отвращения, но казалось инопланетной пищей: вроде пахнет вкусно, но есть не хочется.

Я сдалась и, взяв черный мешок для мусора, сгребла все съестное в его жадную пасть. Я опустошила шкафчики, выгрузив оттуда сухофрукты и орешки, хлопья, печенье, конфеты. Из деревянной хлебницы я вывалила хлеб и булочки для гамбургеров, а из плетеной корзины – все пакеты с макаронами. Безжалостно и методично я уничтожала свои запасы, а мешок в руках тяжелел и распухал, как черный полиэтиленовый желудок.

Уложив сверху упаковку замороженных равиоли, я завязала его горлышко резинкой для волос и потерла лоб. Со всех сторон на меня смотрела пустота. Не без усилий я выволокла мешок к мусорным бакам. Сегодня на этой улице у всех бездомных будет воистину замечательный пир.

* * *

Собрав остатки денег в кошельке, я смогла снова положить в холодильник немного еды – пускай не баварские колбаски, а всего лишь немного сырого мяса и молока, но все лучше, чем ничего. Я вздохнула, выложила на широкое блюдо два куска свинины, прихватила бутылку молока и прошла к телевизору.

На экране замелькали тревожные кадры: тела, накрытые простынями, черные пакеты на стальных каталках… Я задержала взгляд на хмурых лицах полицейских, прогоняющих зевак с места происшествия.

– В штатах Нью-Гэмпшир, Вашингтон, Мэн и Огайо официально объявлен комендантский час: лицам всех возрастов не рекомендуется появляться на улицах после десяти часов вечера во избежание провоцирования убийц. Замеченные полицейскими патрулями люди будут отправлены в участок для установления…

Я пожевала свинину, глядя в окно. Как много идиотов решится нарушить комендантский час из-за какой-то ерунды? Кажется, полиции подкинули приличную работенку. Я не понаслышке знала, что нельзя быть уверенной в безопасности даже в собственной квартире. Моя беда пришла в лице симпатичного парня – это ли не повод задуматься о том, как опасно сейчас доверять кому-либо? По крайней мере, теперь я знала природу этих преступлений… думала, что знаю.

Рваные раны на шеях. Зубы, разрывающие кожу, тянущее ощущение в укушенном месте. Словно тебя высасывают через соломинку.

Я замерла, не донеся до рта бутылку с молоком. Мне нужно найти его. Найти и выяснить, что происходит. В чем тайна крови, растворяющей швы, почему изменились мои вкусы, откуда сонливость. Будет восхитительно, если это просто новая неизученная инфекция, – тогда пойду и сдамся в больницу на опыты: пускай тычут в меня шприцами, но я хотя бы послужу материалом, помогающим в борьбе с какой-то дрянью.

Но если это то, о чем я думаю, – вампиры, кровососы, носферату…

…то я сделаю все, чтобы он пожалел о содеянном.

* * *

К вечеру заломило зубы. Сходя с ума от боли, я перерыла шкафчики и ящики в поисках аптечки с обезболивающим, но едва таблетка очутилась в желудке, как тот конвульсивно сжался. Поскальзываясь, я добежала до раковины и извергла в нее его содержимое. Глядя, как мутно-белая от выпитого молока слизь уходит в слив, я повозила языком во рту и сплюнула оставшийся комок. Таблетку.

Посмотрев в зеркало растерянными, широко распахнутыми глазами, я подняла верхнюю губу. Хм, десны казались воспаленными. Но ведь я недавно была у стоматолога: мне поставили пломбу и сказали, что остальные зубы в полном порядке. Не может кариес сожрать за месяц то, что до сих пор не трогал? Я закрыла глаза, чтобы не думать о боли. В ушах воцарился густой звон: он наполнял меня изнутри, шипел, как растворимая пилюля, расходился по капиллярам. Бесконечный бег крови по двум кругам. Стон суставов. Бурление и скрежет в кишечнике, звуки пищеварения. Я изумленно прислушивалась к себе, сидя на холодном полу. Как странно. Люди изучают космос, зачарованно рассматривают фотографии и слушают записи, но ведь космос – он и внутри тоже. Я склонила голову набок, щелкнули шейные позвонки.

Отстранившись от чудес внутреннего мира, я обратилась к окружающему. На четвертом этаже засвистел чайник, на третьем проснулся ребенок. Сейчас он закричит… Огромный людской муравейник издавал мелкие заурядные звуки. Я шокированно прикоснулась кончиками пальцев к ушным раковинам. В верхней челюсти что-то противно тикало, будто там завелись термиты. Боль отупляла. Я спрятала голову меж коленей, стараясь утихомирить нытье в деснах. Вампиры. Сейчас это слово не казалось мне нелепым, сошедшим со страниц книг, и я была почти уверена, что начала познавать его во всей таинственной древней глубине. Я питаюсь не тем, чем раньше, стала вялой и сонливой, обострился мой слух. Но ведь я не пью чужую кровь и не сплю в гробу – кто же я тогда? Или сказки о вампиризме – всего лишь преувеличенные пересказы слухов?

– Когда я найду тебя, – прошептала я, глядя на мерцающие огни за окном, – то вытрясу всю правду.

Многоцветная галактика города подмигивала мне тысячью пульсаров.

* * *

– Хм, очень интересно, – пробормотал стоматолог, держа мой рентгеновский снимок под лампой.

– Что там? – Я с любопытством перегнулась через кушетку, но врач сам повернулся ко мне.

– Это похоже на периодонтит, но ваши зубы в полном порядке, за исключением тонких канальцев над верхними клыками, выходящих в ротовую полость. Вот, видите?.. Они толщиной с волос, но разглядеть их здесь можно. Никогда не видел, чтобы кариес прогрессировал таким способом. Вот это, – он потыкал пальцем в темные пятна в деснах на снимке, – как я понимаю, пазухи, полости, образовавшиеся в мягких тканях. Сейчас они заполнены экссудатом, как оно бывает при воспалении…

– То есть придется ставить пломбы?

– Думаю, да. – Стоматолог аккуратно убрал снимок в конверт и вручил его мне. – Огромная работа – лечить оба зуба. Сейчас боль не беспокоит?

Я покачала головой. Тиканье исчезло в шесть утра, оставив после себя неприятное покалывание. Я понятия не имела, что все это значит, а пятна на снимке не добавляли ясности ситуации.

– Тогда всего доброго. – Врач улыбнулся мне, и я мельком окинула взглядом два ряда белоснежных квадратных зубов. Он удалил себе клыки. Надо было тоже их удалить, пока они не превратились в колодцы с гнилью. Я задумчиво ощупала языком две заостренные пики во рту.

Скоро Хеллоуин. Тыквенный пирог, сладости, пунш. В детстве я всегда наряжалась в ведьму: покупала парики и зеленый грим, шила кривые шляпы нарочито крупными стежками. В старшей школе я впервые сменила образ: с милой зеленолицей чародейки на красивую утопленницу. Синяки под глазами, бледная кожа, черные волосы, залитые лаком для эффекта влажности… Джи неизменно переодевалась в Уэнздей Адамс, а в старшей школе и после – в Мортишу. Мы великолепно смотрелись вместе, и сейчас я с грустью оглядывалась в прошлое, не затуманенное проблемами взрослых.

Я встала посреди улицы, несмотря на холодный дождь, капающий за шиворот. В жилах вскипала ненависть к человеку, едва не убившему меня и заразившему непонятно чем. И в этот момент мне хотелось лишь одного – убить.

Глава 8

– Не думала, что магазины будут настолько забиты, – пробормотала я, проталкивая Холли сквозь толпу возбужденных детей и подростков. – Кем ты хочешь быть, куколка?

– Я хочу быть мертвой школьницей! – закричала Холли. Ее голубые глаза сияли.

– А что нужно для твоего костюма?

– Школьная форма, бутафорская кровь и… оружие! – Холли подтащила меня к стеллажу с разноцветными предметами неясного назначения.

Я с некоторым замешательством отметила широкий выбор: и кошачьи ушки, и разномастная школьная форма, и парики всех цветов радуги. Мой взгляд приковал яркий тюбик с пастой для бутафорской крови. Я бросила в корзину три упаковки. Обычно дети наряжаются в привидений или ведьм, на крайний случай в зомби. Но если ребенок хочет чего-то другого, ему ничто не сможет помешать. Особенно если этого хочет Холли.

– Примерьте гольфы к костюму! – Вокруг нее уже с энтузиазмом вертелась молоденькая консультантка, – они из натурального хлопка.

– Лив! – Холли махнула мне свободной рукой. – Я к примерочным!

– Какая красивая девочка, – умилилась консультантка, глядя ей вслед. – А в кого она собирается нарядиться?

– Труп школьницы, – буркнула я, разглядывая костюм хот-дога.

Консультантка пялилась на меня с нескрываемым любопытством. Пряча смущение, я пожала плечами и отвернулась от вешалок.

Толпа, с энтузиазмом готовящаяся к Хеллоуину, действовала мне на нервы. Для меня самой этого праздника больше не существовало: он слишком напоминал о кошмарной ночи, перевернувшей все с ног на голову. Каждый раз, когда я думала о том парне, горло непроизвольно сжималось, а руки так и чесались что-нибудь сломать. Чтобы отвлечься, я уставилась на стеллаж с пластиковыми клыками. Легче не стало.

– А вы будете что-нибудь себе смотреть? – спросила консультантка.

– Что? – Я отвернулась от вставных челюстей и накладных клыков. Их неестественная белизна вызывала тошноту.

– Вы будете наряжаться? – медленно повторила девушка, словно говорила с умственно отсталой.

– Нет, – попыталась улыбнуться я. – Мне… не до этого.

Пока я изо всех сил пыталась игнорировать упоминания о вампирах и Дракуле, Холли уже подошла к кассе: в руках огромный пакет, на лице – широченная улыбка. Увидев меня, она энергично попрыгала, чтобы я ее заметила, – впрочем, это было излишне. На фоне своих нескладных и неприметных сверстников Холли выглядела божеством: мягкие локоны струились по плечам, перемигиваясь искорками; кожа была гладкой, как фарфор. Губы – две капли крови. Большие лазурные глаза в обрамлении пушистых ресниц. Рядом с ней я чувствовала себя замарашкой.

– Я купила! – Холли показала мне чек.

– Умница, – машинально ответила я, подталкивая ее на улицу.

Холли радостно щебетала и размахивала фирменным пакетом. Я со всем соглашалась, рассеянно глядя по сторонам, чтобы нас не сбила машина, пока мы пересекаем парковку. Солнце неприятно жгло кожу, как будто сейчас был самый разгар лета, а не середина осени.

– Как здорово, правда? – Холли захлебывалась от восторга. – А ты поможешь мне с приготовлениями?

– Конечно, – я взъерошила ей шевелюру. – Мама не будет против?

– У мамы много дел, – сникла Холли, – а папа не в настроении. Постоянно. Мама говорит, ему сильно нездоровится.

Я нахмурилась. Джейкобу…

Эти черные десны. Как будто он гниет…

…нездоровится.

…изнутри.

К кирпичной стене возле супермаркета прислонился кто-то в толстовке и мешковатых джинсах – подозрительно знакомый силуэт. Время от времени по его плечам пробегала судорога, будто человек очень замерз. Почувствовав взгляд, голова в капюшоне повернулась в мою сторону; взметнулась черная косая челка, блестящая, но неопрятная. В темных глазах я прочла недоверие и… испуг?

– Эй ты!

Он метнулся в сторону, и лицо перекосилось от боли. Схватившись за левое плечо, парень юркнул в узкий проулок между магазином и жилым домом и исчез.

– Лив?.. – В чувство меня привел тонкий голосок Холли. – Кто это, Лив? Ты знаешь его?

Я задохнулась от злости. Нельзя было оставить Холли и рвануть в погоню за этим мерзавцем, но и видеть место, где он только что стоял, было невыносимо. Что ж, по крайней мере, ему было больно, судя по виду. Уже от одного этого я испытала мстительное удовольствие.

* * *

Вместе с Холли мы смотрели мультфильмы. Иначе никак: если ты отказываешься от мульт-тайма, то в наказание получаешь горящий взгляд. Холли практически не смотрела телевизор дома, но у себя я всегда позволяла ей оторваться даже в ущерб собственному досугу.

Я положила руку на ее хрупкое плечико. Холли вздрогнула, как будто пришла в себя после долгого сна, и взглянула на меня. Она уже переоделась в пижаму и тапки – уютные вещицы, всегда ждущие ее на отдельной полке в шкафу. Я вспомнила, что в холодильнике нет ничего, кроме молока и сырого мяса.

– Холли, тут такое дело…

– Я заказала пиццу и китайскую лапшу, – улыбнулась она, – привезут через полчаса. Но расплатишься ты, потому что…

Я не ответила, опять уйдя в мысли о сегодняшней встрече. Изможденное лицо того парня снова и снова вспыхивало в памяти. Значит, он и правда болен – и заразил меня тем же самым. Мне хотелось найти его и пытать, пока не сознается. «Если бы не Холли, я бы схватила его сегодня, – с сожалением думала я. – Вряд ли он смог бы далеко убежать. Ну ничего, у нас еще будет время».

Холли беззаботно подпевала мультяшным персонажам и поглаживала пульт. Теплая и сонная, она казалась спокойной, но я знала, какие мысли бродят в ее светлой голове: Шерил была очень груба в телефонном разговоре и практически требовала, чтобы малышка немедленно вернулась домой. Когда в беседу включилась я, она стала вдруг убийственно вежливой и согласилась, чтобы Холли осталась у меня на ночь.

– Кажется, реклама кончилась! Хочу посмотреть «Дорожного Бегуна и Койота».

– Конечно, милая.

Не зная, куда себя деть, я прошла на кухню и прислонилась спиной к мини-холодильнику. Мысли вяло плыли в голове, как большие скользкие рыбы. Я прикрыла глаза.

Где же она?! Неужели я опоздал? Она должна быть дома, должна! Я обхожу все комнаты, распахиваю шкафы. Никого. Пусто. Я упустил ее.

Злость захлестывает мозг и переливается через край, я бью кулаком в дверцу холодильника – бам! Вмятина, полка внутри ломается пополам. Глупые, хрупкие вещи. Я опрокидываю диван, столик перед ним крошится. Скидываю рамки со стен, статуэтки с полок, маленькие сувенирчики – они бьются со смешным хрустом, как куриные яйца. Разбиваю телевизор, потом вламываюсь в ее спальню и погружаю пальцы в матрас. Рву в клочья подушки. Вокруг кружит метель из перьев, и я прихожу в себя. С глаз сходит красная пелена. Пальцы сморщились, облезли, обнажили длинные черные когти.

Это пройдет. Стоит лишь подождать.

Мне пора убираться. Но я найду ее. Обязательно найду. Она уничтожила все, что у меня было.

Я зажала рот ладонью, глядя перед собой широко раскрытыми глазами. На лбу выступила испарина. Он был здесь. Тот парень был здесь. Он разнес мою квартиру, кружил рядом со мной, выжидая момента для атаки…

Холодильник тихонько завывал, как зимний ветер. Я открыла его и вытащила кусок свинины, завернутый в полиэтилен. В тот самый момент, когда мои зубы впились во влажную поверхность мяса, Холли вошла на кухню. Она смотрела на меня, а я – на нее, глупо застыв.

Никак не прокомментировав мое поведение, Холли вышла из кухни.

* * *

Весь вечер мы провели у телевизора за просмотром мультиков и детских фильмов с хэппи-эндом. Я едва терпела затхлый запах прелого теста и пересушенных помидоров, исходящий от пиццы, и острый, липкий – от лапши. Холли была необыкновенно молчалива.

Когда я попросила ее посмотреть что-то другое и отдохнуть от «Веселых мультяшек», она пожала плечами и переключила канал. Этим жестом она была похожа на Джейкоба: сначала поднять одно плечо, потом второе, медленно, лениво. Нахлынувшая тоска по брату была настолько болезненной, что я вздрогнула. – Жизненный цикл бабочек состоит из четырех стадий: яйцо, личинка, куколка и взрослая особь. Бабочки – это насекомые с так называемым полным циклом превращений, так как личинка полностью отличается от взрослой особи. Переход от одной стадии к другой, или превращение, называется метаморфозом…

Метаморфоз. Из нескладного уродливого подростка вырастает красивый статный мужчина или стройная прекрасная женщина. Потом они увядают, как листья, передав красоту следующим поколениям: из волос и глаз уходит цвет, кожа сморщивается, как печеное яблоко. Артриты, склерозы, маразмы. А потом – смерть. Один лишь миг на этом свете отдан на такой короткий фокус – метаморфоз.

– Самка откладывает яйца порциями, от нескольких штук до сотен. Развитие эмбриона зависит от климатических условий и может тянуться от нескольких дней до нескольких месяцев, особенно когда насекомое…

Я сама сейчас напоминала себе эмбриона какого-то нового существа – что-то появляется, что-то отмирает. Интересно, настанет ли миг, когда я стану взрослой особью? Вампиром или кем там еще…

– Из яичек появляются личинки – гусеницы. Они активно питаются, растут и накапливают вещества на следующие превращения…

Холли рядом всхрапнула. Она уже клевала носом, рискуя упасть с дивана. Я подхватила ее на руки. Какая теплая… Материнские инстинкты каждый раз с новой силой просыпались во мне рядом с Холли, но сейчас я испытала что-то еще. Было такое ощущение, будто я держу что-то необычайно хрупкое, волшебное – древнюю вазу или стеклянную статуэтку. Я уложила ее в свою кровать и накрыла одеялом. Холли нахмурилась и повернулась на бок во сне. Как жаль, что она не может жить со мной.

Когда я вернулась к телевизору, на экране уже истерично вздрагивала куколка, из которой на свет божий старалась выползти бабочка. Вот она появляется – мокрая, жалкая, сморщенная. Рождение, новый облик. Ее крылья постепенно высыхают, наливаются красками, силой.

– Из куколки выводится бабочка. Имаго быстро достигает половой зрелости и через несколько дней готова к размножению. В зависимости от того, как быстро бабочка выполнит это основное предназначение, она живет от нескольких дней до нескольких недель. Исключение составляют зимующие бабочки, которые могут прожить более десяти месяцев.

Я задумчиво смотрела, как мертвые бабочки с прозрачными крыльями устилают землю. Перед внутренним взором снова вспыхнули глаза того парня. Когда я встретила его в кафе, он выглядел больным, но уже в баре вечером просто лучился здоровьем, а в роковую ночь был самим совершенством. Я подошла к зеркалу, подняла указательным пальцем верхнюю губу. Десны припухли и покраснели. Как буквально за пару дней могли сгнить два здоровых зуба? «Я хочу знать, – отчаянно думала я, глядя на свое отражение. – Хочу знать, кто ты такой. Кто я такая теперь, после встречи с тобой». В глубине отраженных глаз мелькнуло что-то незнакомое и зловещее.

* * *

Канун Хеллоуина выдался богатым на суету: я носилась туда-сюда, разводя раствор искусственной крови, подбирая косметику и отглаживая одежду, пока Холли ерзала по дивану, терпеливо слушая мое пыхтение.

Я расправила складки на хлопковой юбочке Холли и аккуратно завязала красный галстук. Она трещала над ухом, сбивая с мысли.

– Холли! – прорычала я сквозь зажатую в зубах кисть. – Пара минут! Мне нужна только пара минут!

– Лив, я устала сидеть! – захныкала Холли. – Я хочу в туалет!

– Потерпи. – Я обмакнула кисть в густую искусственную кровь. – Закрой глаза.

Холли зажмурилась, и я резко взмахнула кистью. Алые капли оросили ее костюм, левую сторону лица и прозрачный целлофан, которым я предусмотрительно накрыла диван. Я пару раз прижала кисть к уголку напудренных губ, чтобы «кровь» побежала ручейком до самой шеи, и отошла, созерцая результат.

– Как я выгляжу? – кокетливо спросила Холли и дотронулась языком до красной кляксы у рта.

– Чудовищно. Твоя мама будет в ужасе.

– Блеск! – Холли оживленно заболтала ногами над полом.

Через полчаса на машине Джейкоба приехала Шерил, ослепительная в платье из красного шелка. Она холодно посмотрела на меня, пока Холли семенила к ней. Я издевательски помахала кончиками пальцев, как когда-то сделала она, получив пощечину. Голубые глаза Шерил сузились.

Дома без Холли было тихо и неуютно. Атмосфера праздника улетучилась. Стараясь себя занять, я дотронулась до шеи: от шрама осталось только воспоминание, и все же память о том, куда пришелся укус, была все еще свежа. Такие вещи не забываются.

Часы показывали почти шесть. Я расположилась возле телевизора. Телеканалы были забиты тематическими передачами – куда ни глянь, всюду тыквы и полосатые ведьминские чулки. Я бы порадовалась даже пресловутой мелодраме, в которой все заканчивается хорошо, но не нашла ничего подобного. Настроение было хуже некуда.

Завибрировал телефон. Я медленно, как старушка, поднесла к нему руку и нажала на зеленую пиктограмму.

– Где ты, дорогуша? – раздался недовольный голос Джи. – Время уже шесть, а ты не красишь меня перед вечеринкой!

– Мы не договаривались встретиться, – вяло парировала я.

Джи помолчала. Когда она снова заговорила, каждое слово дышало гневом:

– Знаешь, я сделаю вид, что не слышала твоих слов. С какой это стати тебе нужно мое приглашение?

Я пожала плечами, зная наверняка, что подруга сквозь расстояние почувствует этот жест. «С другой стороны, – пришла предательская мысль, – можно даже не наряжаться: среди искусственных монстров я буду настоящим и без мишуры». Джи ворчала что-то о безответственности и негодяях, рушащих дружбу, – ее сетования были еще невыносимей, чем гнетущие размышления о чудовище под личиной человека.

– Ну хорошо! – простонала я, откинувшись на спинку.

– Какая умница! – защебетала Джи, сменив инквизиторский тон на прежний елейный голосок. – Я заеду за тобой через полчаса.

Злая от того, что не сдержала обещания самой себе, я завалилась на ковер и замолотила руками по полу. Джи и мертвого поднимет, если ей от него что-то понадобится.

Она действительно явилась через полчаса, принеся с собой огромную сумку, аромат духов и упреки – такой привычный шлейф, что у меня защемило сердце. Цокнув языком, Джи вывалила кучу тюбиков, флакончиков и кистей и угрожающе подступила ко мне, но я отказалась от макияжа. Краситься – значит признавать празднование. Даже в компании Джи мне не хотелось этого делать.

– Что ж, – зло протянула она, с силой воткнув вилку плойки в розетку. – Твое право ходить как чучело.

Я смотрела на нее с нежностью, подмечая каждый поворот плойки, мазок кисточки. Джи смеялась и округляла глаза, рассказывая о чем-то; ее голос заполнял квартиру, как золотистый мед. Я чувствовала, как расслабляются скованные мышцы и уменьшается груз на сердце.

– Джи, – сказала я, когда она переоделась в свой костюм, – спасибо, что ты есть.

Она крепко обняла меня, но ничего не ответила.

* * *

«Давилку» этим вечером можно было найти, даже идя вслепую, – тротуар вздрагивал в такт басам, в небо хищно впивались белые когти прожекторов. Рядом с Женевьевой я выглядела блекло в своей спортивной кофте и джинсах, с собранными в хвост волосами. Она-то постаралась на славу: черные локоны переливались в тусклом свете фонарей, макияж подчеркивал красоту точеного лица. Охранник впустил нас, задержав на мне брезгливый взгляд. Да, зрелище еще то: принцесса и нищенка.

В клубе было тесно; я даже подумала, что дома стоило облиться маслом – для облегчения продвижения. То тут, то там мелькали лица, раскрашенные под черепа светящейся краской. Женевьева здоровалась с некоторыми из них и даже сердечно расцеловывала в щеки. Я же будто угодила на шабаш; впечатление усиливала огромная клетка под потолком, где извивалась испещренная сияющими рисунками обнаженная девушка. Я обвела взглядом пульсирующую толпу, диковатого диджея, облаченного в залитый кровью фрак, и забитый людьми бар, где суетился бармен Руперт в костюме Джокера. В помещении то и дело вспыхивали алые и фиолетовые лампы; посетители то становились окровавленными, то синели, как от удушья.

– Джи! – крикнула я. Она склонилась ко мне, пританцовывая в такт музыке. – Пойдем наверх, мне что-то нехорошо.

Джи кивнула на шаткую лестницу на второй этаж – смотровую площадку. Мы протиснулись к ней и поднялись наверх; здесь тоже оказалось полно людей, желающих отдохнуть от дикого ритма. Они пренебрежительно смотрели вниз, на бурлящее море влажных человеческих тел, переговаривались, пытаясь перекричать музыку. Я прислонилась к железной перегородке рядом с целующейся парочкой. Джи качала бедрами, танцуя на месте.

– Тебя тошнит? – спросила она.

– Не надо было меня брать на вечеринку, я же тебе говорила.

– Я не узнаю тебя в последнее время, Лив, – вздохнула Джи. – У тебя не появилось никаких серьезных проблем? Я боюсь за тебя, девочка, вдруг ты…

Я не ответила – моим вниманием завладел тот, кого я совсем не ожидала здесь увидеть. Он стоял среди танцующих, одетый в обычную одежду, как и я, и смотрел только на меня. Голос Джи слился с общим гамом и превратился в белый шум; значение имели только ненавистные глаза напротив, в пяти метрах от меня. Рот заполнился чем-то кислым, гнилостно пахнущим: из клыков сочились ниточки инородной жидкости. Глаза парня устрашающе вспыхнули. Я знала, что он видит то же самое – в отражении хромированной стойки рядом сверкнуло расплавленное золото моих глаз.

И тогда я улыбнулась ему.

Глава 9

Музыка превратилась в протяжный, жуткий бас великана. Мы замерли, вглядываясь друг в друга. Угроза, исходящая от вампира, была слабой; от меня же она расходилась волнами, подобно электрическому разряду. Эмоции улетучились, уступив место чистым инстинктам.

Убить.

Моя рука сжала перегородку – холодная сталь смялась под пальцами, как пластилин. Одним ловким движением я перескочила перила – в спину брызнули вскрики и испуганный оклик Джи:

– Оливия!

Обутые в кроссовки ступни мягко, почти по-кошачьи коснулись бетонного пола. Вампир ринулся прочь. Словно ищейка я шла по его запаху. Пот, горячее тело, парфюм – ароматы безликой толпы пытались сбить меня со следа, но было что-то, что я выделила среди других нот, – тонкий сладковатый душок. Так пах ворох опавших листьев на заднем дворе, так пахло под крыльцом нашего с Джейкобом дома. Так пахнут мертвецы.

Вспышка осветила вампира: он рванул на себя тяжелую дверь в конце зала и скрылся за ней. Я грубо оттолкнула танцующую пару и, очутившись у двери, юркнула следом. Вниз уходила многоступенчатая лестница. Тьма вокруг начала наливаться серым цветом, и я даже различила черные дорожки плесени на стенах. Ноги почти не гнулись от напряжения, а пальцы, стиснутые в кулаки, дрожали – охотничий азарт заставлял кровь кипеть, бил фонтаном адреналина.

– Выходи! – закричала я.

Внизу было сыро и холодно. Шаги отдавались тихим шелестом в глухой тишине. Я остановилась. Сквозь отдаленный бас, грохочущий из клуба, доносился еще какой-то невнятный звук. Я обернулась, но никого не увидела. Звук, похожий на глухие удары по туго натянутой шкуре барабана, стал громче. Едва я делала шаг назад, как стук глох, но стоило шагнуть вперед – и он снова становился отчетливым. Звук манил, как рука за прозрачным занавесом, и я с новой силой ощутила запах мертвечины. Это не просто удары. Это его сердцебиение.

Я быстро двинулась вперед, руководствуясь «маячком», и вскоре далекий стук превратился во влажный грохот, словно по полу передо мной громко шлепало перепончатыми ногами чудовище из Черной Лагуны. Впереди стремительно скользнула серая тень, блеснули алые глаза, налитые кровью. Я взмахнула отяжелевшей рукой и почувствовала, как от напряжения застонали мышцы. Вампир увернулся, упав на пол, но тут же легко, как кошка, перекатился на колени и встал передо мной. На его губах застыла напряженная гримаса:

– Что ты, черт тебя дери, делаешь?

– Закрой рот! – заорала я, набрасываясь на него.

Мы повалились на пол, но краем сознания я понимала, что он не сражается – только пытается защититься, и это сильнее разозлило меня. Изловчившись, я ударила его точно в плечо. Раздался тихий стук – будто я врезала по мешку с мукой. Парень испуганно выдохнул.

– Пожалуйста, дай мне минуту.

– Ты чуть не отобрал у меня целую жизнь, – прошипела я. – И просишь минуту?..

– Прошу. Я попробую тебе объяснить…

– К черту объяснения.

Его глаза недоверчиво блеснули:

– И тебя совсем не интересуют ни изменившиеся предпочтения, ни боль в зубах, ни жжение от солнца?

Я помедлила, глядя на него в упор. Упрямство мешало признать факт: если я убью его сейчас, то потеряю единственный ключ к информации. Он знал об этом и даже позволил себе слабо улыбнуться.

– Вот так… Теперь смотри внимательно.

Он расстегнул спортивную кофту и обнажил плечо. Я не сразу поняла, что вижу – на бледной коже темнела вмятина, словно я ударила не человека, а гипсовое изваяние. Из раны струился какой-то песок. Отвратительное зрелище приковывало взгляд.

– Что это? – потребовала я объяснений. – Что за чертовщина?

Он насмешливо глядел на меня и, видимо, собирался молчать, пока я не дам ему встать на ноги. Нехотя отстранившись, я помогла ему подняться, но пригрозила:

– Если попытаешься сбежать, ты труп.

– Я труп в любом случае, – пожал он плечами.

Пока вампир приводил себя в порядок, я рассматривала его, наконец-то имея возможность сделать это трезвым взглядом. Под черной спутанной челкой поблескивали глаза, опять ставшие карими. Кровавое свечение исчезло.

– Меня зовут Алекс, кстати. – Почувствовав мой взгляд, он поднял голову. – Наверное, так следовало начать наше знакомство еще в прошлый раз.

– Так себе вышло знакомство, – жестко парировала я.

Алекс усмехнулся:

– Не поспоришь. Что ж, Оливия… ты хочешь получить ответы. Тогда тебе придется пойти со мной.

Я стояла, скрестив руки на груди. Этот вариант мне не нравился: кто знает, вдруг за углом «Давилки» Алекса поджидают друзья? Тогда не миновать скорой расправы с недобитой жертвой, то есть со мной.

– А если я откажусь?

– Тогда можешь убить меня прямо здесь. – Он продолжал улыбаться.

Подобная бескомпромиссность сбивала с толку. Я нахмурилась, но Алекс не пытался бежать или нападать исподтишка. Он просто ждал, пока я приму решение.

– Хорошо. – Я кивнула. – Веди. Но имей в виду: я у тебя за спиной, дружок.

На улице сильно похолодало. Алекс перешел дорогу, держа курс на старые кирпичные многоэтажки. Его темные волосы таинственно мерцали в свете фонарей и гирлянд. Я шла за ним, напряженно глядя в спину. Странно, что во время нашей стычки Алекс не попытался сбежать или хотя бы ударить меня – только защищался. «Почему он вообще оказался здесь? – размышляла я, дрожа на холодном ветру. – Почему пришел в канун праздника в такое людное место?» Алекс обернулся:

– Здесь недалеко.

Дома были неухоженными: декоративная облицовка почти слезла, но местами еще проступал их прежний цвет. Алекс отпер электронный замок и вошел в черноту подъезда. До меня донесся его шелестящий смешок:

– Не отставай.

В подъезде было сыро и пахло мертвецами. Из-под моих ног с писком выскочила небольшая крыса.

– Третий этаж. – Наверху звякнула связка ключей, раздался щелчок отпираемого замка. – Дверь открыта.

Я поднялась по ступенькам, считая их и гадая, что мне предстоит услышать. Жажда информации поугасла, стало не по себе. Я понимала: здесь кроется что-то пострашнее банальных извращений или жажды убийства, и остается лишь надеяться, что Алекс будет достаточно откровенен с той, кого чуть не убил.

На лестничной площадке третьего этажа желтела полоска света из-под приоткрытой двери. Робко, как бродяжка, я зашла в квартиру Алекса.

– Проходи, – послышался его голос. – Сейчас я приду, и мы все обсудим.

Я сделала пару шагов по темно-зеленому ковровому покрытию. Что-то подсказывало: когда-то оно было более нежного цвета – когда-то, когда его пылесосили. В воздухе витали тонкий аромат духов и все тот же сладковатый запах разложения – отвратительный, но сейчас необъяснимо манящий. В небольшой прихожей, стены которой были обиты сосновыми панелями, царил уютный, но застывший во времени беспорядок. На тумбе перед зеркалом вразброс стояли стеклянные флакончики – многие были пустыми, но в некоторых все еще поблескивал потемневший парфюм; вокруг, как змеи, разложили свои кольца подвески на цепочках. Под вешалкой расположились черные туфли-лодочки и мужские стоптанные кеды; обувь так близко стояла друг к другу, что создавалось ощущение интимности, нежности между теми, кто носил ее. Из приоткрытого шкафа печально торчал рукав кофейного цвета кофты.

Под уголок зеркала воткнули полароидный снимок. Украдкой я посмотрела на него: красивая тоненькая девушка на набережной, вокруг стройных ног вьется подол шифонового платья, на шее – жемчужное колье, теперь пылящееся на тумбе рядом с флаконами. Копна пшеничных волос, взбитая ветром, даже сквозь фотографическую бумагу благоухала духами. Я взяла снимок и ощутила острую грусть. Квинтэссенция невинности, красоты и женственности – казалось, незнакомка даже движется как балерина. Все, чего так не хватало во мне, было собрано в одной девушке. Я перевернула фото и нашла на обратной стороне подпись, выведенную круглыми буковками:

Санта-Моника, 2013 г.

– Эх, Санта-Моника, – раздался тихий голос у меня над ухом. Алекс стоял совсем близко, разглядывая снимок. На его губах играла улыбка.

– Кто это? – Я протянула фото ему.

Алекс помедлил с ответом.

– Алиса. Моя девушка. Отличный был денек: мы сбежали в Санта-Монику, к яркому солнцу, к пляжам… Тогда я ей сделал предложение на колесе обозрения, а она разбила мне сердце.

Я хмыкнула. Алекс, возвращая фото к зеркалу, нежно провел по нему пальцем.

– Пойдем. Нам предстоит нелегкий разговор.

Он открыл дверь в комнату и пригласил меня войти первой. Я огляделась: миленькая гостиная в коричневых и белых тонах, пол матовый от грязи. Я присела на край кресла и уставилась в небольшие прямоугольные окна. Небо, усыпанное мириадами звезд, казалось ненастоящим, будто кто-то натянул на Землю кусок блестящей парчи.

Алекс упал на диван и вытащил из-за клетчатой подушки бутыль с густой красной жидкостью.

– Даже не знаю, с чего начать… Так много информации, в которую я и сам не могу поверить до конца. До сих пор. Все это идет вразрез с обычной жизнью. Человеческой, я имею в виду.

Он отпил из бутылки и откашлялся. Я мрачно смотрела, как темно-красный напиток лениво сползает по стенке сосуда обратно на дно.

– Наверное, стоит упомянуть, что мне жаль, – начал Алекс. – Я не намеревался оставить тебя в живых тогда, ночью.

– Ах, какая откровенность, – насмешливо протянула я. – Тогда почему ты сбежал, как очнулся? Почему не добил меня? Все решил бы один удар.

Алекс сел поудобнее и сплел пальцы в замок. Его лицо было обманчиво сонным, но в глазах тлели угольки.

– Потому что не смог.

Внутри меня все клокотало от гнева. Не смог убить, но смог изувечить, и теперь решил рассказать все, что я должна знать, но не хочу. Я сделала усилие над собой, сдержав злость, и скривила губы в подобии улыбки.

«Мразь», – подумала я.

– Слушай внимательно. – Алекс откашлялся. – Начну с легенды. Все началось давным-давно, много-много веков назад. Жило на свете чудовище, кормящееся кровью и плотью живых, – среди наших его называют Древним. Страшная тварь, обладающая силой зверя и разумом человека, была неуязвимой – для всего, кроме яда из клыков сородичей. Древний обеспечил себе бессмертие, практически уничтожив целый вид, – оставшиеся ушли далеко в горы и густые леса, чтобы спастись. Теперь он, одевшись в плащ с капюшоном, мог свободно путешествовать по человеческим поселениям. Но однажды Древний встретил в бедной деревне невероятно красивую девушку с пшеничными волосами, голубыми, как бирюза, глазами и фарфоровой кожей, огрубевшей из-за тяжелой работы. Чудовище потеряло голову и выкрало девушку. Несколько недель оно насиловало ее и питалось ее кровью, не подозревая о грядущей опасности: украденная красавица превращалась в вампира, внешне оставаясь собой, но меняясь внутренне. Однажды она, одичав от боли и ужаса, укусила Древнего. Он впервые ощутил на себе действие собственного яда, а девушка поняла, что ей нужно делать, – она много раз слышала легенды об охотниках, вонзающих колья в сердца чудищ. Отравив слюной кинжал, найденный в пещере, она пробила им грудь чудовища. Древний погиб, а девушка, носящая в себе его дитя, вернулась в деревню, в свой дом на отшибе. В срок она родила здоровую дочку, но никому так и не рассказала о той роковой встрече. Она не стала кормить малышку грудью, надеясь заморить голодом, но сердце не выдержало горького плача ребенка. Однако девочка не принимала ни материнское, ни коровье молоко и худела на глазах, пока случайно не попробовала каплю крови, упавшую с порезанного пальца матери. Следующие полгода девушка нападала на бродяг и нищих и кормила ненавистное дитя. Когда деревенские поняли, что в хижине на отшибе творится какая-то чертовщина, они в гневе пришли к ее дверям, но застали лишь слабую одинокую девушку, сидящую за шитьем. Крестьянам было невдомек, что в этот момент где-то в чаще леса надрывалась от плача маленькая девочка, родившаяся шесть месяцев назад, но внешне выглядящая по меньшей мере как трехлетка. Мать не вернулась за ней, побоявшись, что дочь станет угрозой не только ее существованию среди людей, но и вообще жизни: много раз она ощущала на себе плотоядный взгляд малышки, от которого кровь стыла в жилах.

Я вспомнила детские крики из видений в темной квартире. По коже поползли предательские мурашки. Алекс продолжил:

– Малышку вывел из леса деревенский охотник, но дом, где жила ее мать, опустел – услышав о «чудесной» находке, она сбежала. Девочка стала пленницей своего голода – больше некому было кормить ее, поэтому охоте пришлось учиться самостоятельно. Она набрасывалась на прохожих по вечерам. Если она не заканчивала дело – выпив кровь, не вырывала сердце жертвы, – укушенные превращались в жуткое подобие живых мертвецов: не помня о нападении, они просто бродили повсюду, сжирали все, что видели, а позже теряли разум. Отныне для них существовал только голод.

Алекс отпил из бутылочки и, прочистив горло, продолжил:

– Вскоре убийств стало столько, что люди уже не могли их игнорировать и отговариваться сказками о вампирах и демонах. За неведомым существом начали охоту. Обойдя всевозможные ловушки, девочка опять подалась в леса, где, обосновавшись в пещере, забылась глубоким сном. После пробуждения спустя век ею овладело только одно желание – найти мать. Возможно, причиной тому было острое одиночество. Она уже выросла и остановилась в прекрасном цветущем возрасте – навеки восемнадцатилетней, это помогало ей очаровывать людей. Чтобы заглушить чувство брошенности, она начала создавать себе слуг – вампиров, наделенных такой же силой. Со свитой из новорожденных чудовищ она вскоре нацелилась на соседнюю деревню, но оказалось, что век порождений ее яда недолог. Раздосадованная, она решила вернуться к проверенным способам: теперь ей служили живые мертвецы, которых она научилась создавать еще в детстве. Недолговечных она уничтожала – никто не должен был уподобляться верховной, Королеве. Однако были и те, кому удавалось избежать смерти, – передавая свое проклятье от человека к человеку, они сохраняли жизнь.

Алекс прервался, глядя в одну точку. Когда он вновь заговорил, голос звучал хрипло и жестко:

– Самопровозглашенная Королева повела армию на ближайшие города, утверждая границы своих владений. После очередного похода ей привели пленных, чтобы она сама отобрала себе жертв. Среди несчастных Королева приметила одного мужчину и потребовала его освободить. Безымянный незнакомец стал ее личной игрушкой – ведь потребность в совокуплении у представителей нашего… то есть ее вида выше человеческой в несколько раз. Через несколько месяцев Королева поняла: мертвый, казалось бы, организм подает знаки, что внутри него бьется второе крохотное сердечко. Обезумев, Королева спровоцировала выкидыш. Истекающую кровью обнаженную девушку нашли захватчики-кочевники, услышавшие нечеловеческие крики. Решив, что она – раненая пленница, они взяли ее с собой, что, конечно, было большой ошибкой: так ослабший, но все еще опасный вампир выбрался далеко за границы своих владений.

Алекс замолчал. Повисла густая тишина. Я не смела ее нарушать: воздух пах средневековьем, кровью и гнилью.

Бархатный балдахин. Высокие опоры кровати, испещренные царапинами и вмятинами. На грязной постели лежит мужчина, темноволосый, поджарый, жалко скорчившийся, будто поза эмбриона способна спасти его от неизбежного. Тень падает на скуластое лицо Любовника, он поворачивается ко мне. Глаза распахиваются в неподдельном ужасе. Это обжигает меня, как удар плетью.

– Здравствуй, – шепчу я ему. С плеч соскальзывает тонкая ткань платья, ласкает кожу, теплую, живую.

– Нет…

Он вздрагивает, когда я силой заставляю его перевернуться на спину.

– Отпусти меня!

Я склоняюсь над ним, нежно целую в сопротивляющиеся, посеревшие от страха губы. Пока руки мягко скользят по его телу, пока я обещаю только любовь и сказку. Он чуть успокаивается, но его напряжение все еще ощутимо и пахнет сталью. Я опускаюсь сверху, потому что знаю, что он готов снова любить меня – глаза влажно блестят то ли от похоти, то ли от слез. Я держусь за опоры, считаю волны. Подо мной, прямо о мой живот, бьется теплое море, невидимое и мягкое.

Раз, два. Я знаю, чего он хочет, и мы будем вместе навеки. Потому что я всегда получаю то, чего пожелаю. Еще пять волн – я запрокидываю голову, ловлю воздух. Море делается темным, угрожающим, мне почти страшно. Его руки несмело ложатся на мою талию, сейчас он действует сам. Никакого насилия – лишь игра. Каждый раз забывает, что ждет впереди, а я не спешу напоминать.

Над глазами, глядящими в потолок, плещется водная гладь. Пальцы с наслаждением впиваются в мягкую кожу Любовника, из-под ногтей струится кровь. Я опускаю взгляд на него, и то, что я вижу, отвратительно: его красные щеки, остекленевшие глаза. Сжав губы, я смотрю на это жалкое существо, называющее себя че-ло-ве-ком, скулящее и бьющееся, пресмыкающееся и отупевшее от наслаждения бесчувственными фрикциями. Пальцы сильнее впиваются в плоть, и существо кричит, выкатив побледневшие, выцветшие от жара глаза. Я стараюсь отодвинуться, несмотря на теплое ощущение внутри. Грубые руки жестко притягивают меня к себе, как тянет лапой миску жадная псина.

Жадность достойна наказания.

Склонившись над ним, я задыхаюсь от горячего, как воздух в пустыне, дыхания, скалюсь. Страсть оборачивается ненавистью, и я впиваюсь зубами в загорелую кожу. Стоны сменяются долгожданным воплем боли и ужаса – я вырываю кусочек плоти, наслаждаюсь сладким вкусом, какой бывает у крови только после оргазма. Пища богов, если бы только боги могли себе это позволить. Я вгрызаюсь в плечо любовника, терзаю его, несмотря на дикие высокие крики.

По лицу мужчины бегут слезы; он обмяк, похолодел и скорчился на простыне, как ребенок. Я склоняюсь над ним, и на заросшие щетиной щеки падают алые капли.

Где-то внизу море лениво подбирает волну.

– Что это было? – Я постаралась скрыть замешательство, но это не особо-то получилось.

– Что-то вроде… – Алекс пожевал губу, – коллективного разума.

– Ты… ты это тоже видел?

– Конечно. – Он поболтал в бутылке напиток и осушил ее. – Сущность имаго как бы… не совсем развита. По идее, мы одарены многим: общим с Королевой разумом, телепатией, обостренными чувствами, да и много чем еще. Но из всего этого развиты только способность видеть в темноте и сверхслух. Две другие способности время от времени пробиваются… но больше похожи на радиоволны сквозь помехи: что-то слышно, но непонятно что.

– Имаго? Что это такое?

Алекс сделал неопределенное движение руками, ища слова. Он выглядел обескураженным, как будто пытался объяснить ребенку, что такое небо.

– Имаго… Так нас назвал один из вампиров в Книге Смерти, цикл нашего превращения очень похож на цикл насекомых.

Алекс вышел из комнаты. Я не отрывала взгляда от места, где он только что сидел. Все это смахивало на бред. Имаго… вампиры… Красивые девушки, которых насилуют чудовища… «Были ведь легенды о драконах, крадущих красавиц, – вспомнила я. – А чем эта хуже?» Алекс вернулся, держа толстую книгу, такую старую, что становилось страшно – как бы не рассыпалась в руках. Перед глазами замелькали пожелтевшие страницы; время от времени почерк менялся – видимо, Книга обретала новых хозяев.

– Мэриан Барлоу, Книга Смерти. – Алекс поморщился, глядя на интересный рисунок, демонстрирующий череп в разрезе. – Написана первым имаго, сумевшим сбежать. Так сказать, Мать-антипод. Барлоу передавала свой дар от человека к человеку. Историю Королевы она изложила в этой Книге, которую впоследствии продолжили ее «дети». Все они здесь, – Алекс обвел пальцем длинный путаный столбик имен, – и я теперь тоже. – В конце вереницы синели буквы, выведенные шариковой ручкой.

– Подожди, а откуда она у тебя? – Я отвела взгляд от осыпающегося фолианта и сердито посмотрела на Алекса. – Украл?

– У тебя обо всех изначально отрицательное мнение? – Он раздраженно закатил глаза.

– Не привыкла положительно думать о маньяках-убийцах.

– Я получил ее по праву, от другого имаго. Это долгая история. Я и моя девушка… – Алекс осекся.

Я неловко покашляла:

– Что?

– Сложно говорить. – Алекс вздохнул. – Однажды с Алисой у нас что-то не заладилось. Мы собачились и собачились, а потом я ушел. Провел ночь в баре… Напился в хлам. Заметил девушку, сидящую рядом за барной стойкой, мы разговорились. В общем, она вскружила мне голову, и я взял ее в туалетной кабинке.

– Фу.

– Я изменил той единственной, с которой хотел прожить всю жизнь. – Алекс нервно смял уголок странички и снова распрямил. – Эта девица располосовала мне горло и, пока я истекал кровью, свалила. Потом ты все знаешь: изменение предпочтений, режима, анатомии, психики. Я ничего не сказал Алисе, объяснил рану тем, что какой-то псих пырнул меня «розочкой» в шею. Обращение прошло тихо, временами я охотился, чтобы прокормиться, старался не попасться и выбирать в жертвы бродяг, а потом произошло то, за что я виню себя до сих пор. Приближалась спячка – момент, когда ты засыпаешь в коконе, чтобы завершить цикл превращения во взрослую особь. Алиса застала меня за тем, как я, голодный и полусонный, пил кровь из запасов – на охоту времени уже не осталось. Я набросился на нее, ранил, а Алиса, пытаясь защититься, ударила меня по голове шкатулкой. Я отрубился, и так закончилась прошлая моя жизнь. Когда я проснулся… ну, то есть когда я выбрался из кокона и сожрал его, то нашел Алису уже превращающейся в имаго. Она не знала, что с ней происходит, и просто сидела рядом с моей оболочкой, стараясь как-то нарушить ее целостность. Вместе мы отправились на поиски зацепок, способных что-нибудь объяснить, – сидеть на месте не позволяла какая-то внутренняя пружина. Знаешь это ощущение, будто тебе надо бежать – хоть куда, лишь бы двигаться, словно остановишься – и наступит смерть?

Я молчала. Конечно, это чувство не было знакомо мне, но иной раз что-то толкало идти быстрее по темной улице, заставляло судорожно перебирать ключи и в спешке царапать замок входной двери.

– В общем, после месяцев бесплодных поисков мы наткнулись на одну умирающую девушку. Таких страшных лиц, скажу я тебе, я не видел никогда: уже рассыпающееся, с высохшим левым глазом, рот щербатый, изуродованный. Она передала нам Книгу и рассказала обо всем, о чем знала – я и подумать не мог, что имаго настолько продвинулись в вековых поисках Королевы.

– Неужели ее так сложно отыскать?

Я не могла представить себе, как может остаться незамеченной девушка, которая сотни лет выглядит одинаково. Даже когда твоя знакомая на протяжении десяти лет никак не меняется, ты проникаешься шутливым подозрением и завистью… а тут? Невероятная красавица, не стареющая ни на морщинку…

– Королева умеет отводить глаза, – горько улыбнулся Алекс. – Ты никогда не видишь ее такую, какая она есть, не можешь даже разглядеть цвет глаз, волос, тон кожи. Какая она – бледная, смуглая или темнокожая? А глаза – зеленые, голубые, карие, серые? Ты видишь только размытый призрак, как если бы встретила на улице незнакомку и тут же забыла ее. В этом и есть самый ужас: ты даже не знаешь, как выглядит флакончик с ядом, который тебе необходимо уничтожить.

Алекс захлопнул Книгу и, отложив ее в сторону, взял стеклянную бутылочку. Выпив остатки одним глотком, он бросил ее; бутылка описала изящную дугу до стены и разбилась. Грязный пол оросили алые капли, а я ощутила смутный намек на тошноту.

– В общем, мы завладели книгой и знанием о том, кто мы такие. Я тут же влез в эту шкуру: мне переложили на плечи такую ответственность! Однако кое-что стало для нас с Алисой настоящим концом: в состоянии имаго наша любовь друг к другу исчезла, остались только привычка и привязанность. В Книге я прочитал об этом – последователи Барлоу именовали это «узами». Узы заключались между имаго и случайным человеком или другой особью – это что-то похожее на любовь, но извращенное, смешавшееся с потребностью иметь потомство, желанием убить и голодом.

– Ничем не отличается от настоящей любви.

– А ты любила?

– Нет.

Алекс пожал плечами, как бы говоря: «Ну и чего тогда об этом вообще говорить?» Я вспыхнула. Не любила никогда – и теперь уже не полюблю, лишь заключу узы с каким-то незнакомым человеком или вампиром.

– А как узнать, что ты… зауженный?

– Зауженный?! – Алекс горько рассмеялся. – В общем-то, ничего особенного не происходит: ты видишь ее или его, слабость в коленках, жажда, вдруг обо всем забываешь…

– Ты так говоришь, будто… – я замолчала.

Глаза Алекса влажно поблескивали и отсвечивали красноватым огоньком в свете лампы. Он встал с дивана и, взяв с комода один из газетных листов, присел рядом с осколками.

– Узы – чаще всего односторонний процесс. Ты как бы «зауживаешься», как ты выразилась, а этот узелок – нет. Ты вынужден чувствовать кого-то просто потому, что ваши организмы идеально подходят друг другу для размножения, но все это чушь: мы не можем размножаться, сколько бы ни спали друг с другом в каких угодно позах – да хоть зацепившись зубами за ветку оливы в полнолуние. Издевательство, по-другому говоря. Позднее зажигание.

Он поднял пару осколков и сложил на листок. Я наблюдала, как его длинные пальцы берут стекло, стараясь не пораниться, – поведенческие отголоски человеческой природы. Красивые руки, аккуратные движения. Я перевела взгляд на его лицо и испугалась: челка, нависшая над глазами, создала такую густую тень, что казалось, будто там ничего нет, кроме тьмы. Алекс встал, осторожно держа кулек с осколками, и перехватил мой взгляд.

– Так много информации, да? Я чуть не свихнулся, когда все это узнал.

– А что стало с Алисой? – не выдержала я, глянув на свои руки, лежащие на коленях. Даже не поднимая головы, я почувствовала, как Алекс напрягся.

– Она отказалась от еды, – ответил он. – Узнав, кем мы стали, она перестала питаться. Она сгорела очень быстро. Умерла, даже не впав в спячку.

Вот как? Ешь или умри – время сожрет тебя саму. Алекс взглянул в окно. Небо светлело, звезды меркли. На горизонте тлела вольфрамовой нитью узкая полоска рассвета, и я невольно залюбовалась этими теплыми красками. Как будто ночь и не наступала вовсе.

– На сегодня это все. Еда в холодильнике. – Алекс лег на диван и сложил руки под головой, словно собирался мирно вздремнуть. – Книга в твоем распоряжении. Захочешь уйти – я пойму, но все-таки расстроюсь. Умирать в одиночку, наверное, немного скучно.

– Почему ты думаешь… – Я пожевала губу, пытаясь подобрать слова. – Думаешь, что я поверю тебе? В твои слова… Они звучат как полная ерунда.

– Ты вольна верить во что угодно, – уклончиво ответил Алекс.

Он вздохнул и закрыл глаза. Тоненькой струйкой в комнату брызнул солнечный луч, и внезапно Алекс стал меняться. Его кожа приобрела сероватый оттенок; волосы поникли, прилипли к черепу, словно стали влажными, и потускнели. Веки, прежде тронутые романтичной тенью, почернели, губы покрылись сизым налетом. Превращение уложилось в несколько секунд, и вот на месте симпатичного мужчины лежит тело, мертвое, кажется, уже очень давно.

Я подошла к окну и сощурилась, впитывая осеннее солнце. Бьющий в глаза свет, прежде просто раздражавший, причинял боль, превратившись в миллиард иголочек, втыкающихся в кожу. Я подняла руку и подставила обжигающим лучам ладонь. Тонкая кожа между пальцами зарделась на свету. Я представила, как эти насыщенные краски тела – медовая желтизна глаз, блестящие черные волосы, мягкий румянец – все превращается в пыль, сыплющуюся из мелких разломов и ран. Пш-ш – ты становишься песочными часами, отсчитываешь собственное время до конца. Я отдернула руку от окна и отвернулась. Горло сдавил страх; мне показалось, что стены сжались, превратив квартиру в клетку. Я вышла в коридор, но контраст его темноты с солнечными лучами в комнате был еще страшней. И тогда я побежала.

Вниз по лестнице, на улицу. Свежий воздух сбил с ног – пошатнувшись, я зашагала вперед, не думая о направлении. Неотступное ощущение погони заставляло идти быстрее и быстрее, пока я наконец не бросилась бежать, поскуливая от ужаса. Прочь из спального района, мимо супермаркетов и людей, офисов, магазинов. Не глядя на светофор, я кинулась на проезжую часть и чуть не попала под колеса «форда». Водитель что-то крикнул мне вслед, а я, вздрогнув от звука его голоса и визга клаксона, мотнула головой. Быстрее, только бы убежать от невидимки, тянущего когти, простирающего надо мной костлявые лапы… Свернув в какой-то переулок и сбив с ног роскошную девушку в безумно дорогом платье, я понеслась дальше, унося за собой ароматы гниения и угасания. Какой-то нищий, прижавшийся к мусорным бакам, поднял взгляд воспаленных глаз, когда я пробегала мимо, и усмехнулся щербатым ртом.

Я вылетела из переулка, увлекая за собой банановую кожуру, упаковки от печенья, использованные презервативы и фантики, и споткнулась. Под громкие возгласы прохожих я рухнула на бетонные плиты. В колене взорвалась боль.

Городской парк. Взбежав на мост над прудом, я перепугала все голубиное сообщество, и птицы взлетели, издавая мягкие, почти механические звуки. Изможденная долгим бессмысленным движением, я вцепилась в перила, глядя на мелькающие в воздухе крылья, отбрасывающие стремительные тени. Воздух пах опавшими листьями, мокрой землей и водой – обычный аромат стоячих водоемов, но теперь я чувствовала больше. От яблони за прудом исходил винный запах скисающих в траве плодов; от девочки, задумчиво ковыряющейся в песке, пахло жвачкой с колой. Я опустилась на деревянный настил моста и, прислонившись к перилам спиной, беззвучно заплакала.

Откуда-то из окон доносилась смутно знакомая оперная ария. Обняв колени и стуча зубами от холода, я откинула голову на ледяные прутья и прислушалась. Женский голос пел на незнакомом языке так проникновенно и страстно, что меня охватила тоска.

Как красиво она поет… так красиво, что я вижу музыку.

В том зале дамы, одетые по последней моде, а рядом кавалеры в безукоризненных костюмах. Все они будут сидеть на бархатных сиденьях, освещенные хрустальной люстрой, а я тут стены подпираю, пытаюсь услышать все до последнего шороха со сцены. Тощие пальцы комкают афишу, аляповатую, украшенную большими буквами. Тело пронизывает боль от голода, такая сильная, что временами я слепну, и тогда приходится испуганно опускаться на землю, пачкая и без того грязное платье. Вот она, моя участь – ползти, как собаке, по грязи, вымаливая еду, поскольку силой отобрать не получается. Рядом со мной шавка – девочка лет пяти, такая же голодная. Увязалась за мной, но я все равно не понимаю ее – ни слова по-немецки не знаю.

Она что-то лопочет на трескучем, агрессивном языке, дополняя речь жестами. От ее голоса тошно.

– Заткнись, – шепчу я, с силой сдавливая голову ладонями. Перед глазами плывут черные круги.

Ее запавшие глаза блестят, подернутые слезами от злости. Сколько она шатается со мной – месяц, два? У детей все эти процессы протекают куда быстрее. Я с отвращением отмечаю отсутствие двух пальцев у нее на руке и чуть подпрыгивающую походку – девочка подволакивает ногу. Скоро она рассыплется, а я снова буду одна, даже жаль как-то. Наверное, так жалеют питомцев, когда они издыхают.

Из концертного зала доносятся первые дрожащие ноты, вырастающие во что-то большое. Мы обе прислушиваемся. Если бы только найти способ пробраться внутрь и увидеть…

Голову расколола дикая боль. Я ахнула, словно меня опустили в холодную воду: впав в транс, я упала на бок и ударилась виском о жесткое дерево моста. Все еще оглушенная чужими воспоминаниями, я встала на четвереньки, а затем неуклюже – на ноги.

Эти образы, музыка, люди – я ничего не знаю, не помню и не хочу знать. Я чувствовала себя мерзко, будто кто-то влез в мою душу с ногами и вытоптал там все тяжелыми ботинками. В детстве я мечтала уметь читать мысли других, но теперь этот «дар» показался не то что неприятным – просто кошмарным.

Все еще не зная, что делать с собой и своей новой жизнью, я поплелась прочь из парка – туда, откуда так трусливо сбежала.

* * *

Ванная комната в квартире Алекса оказалась необитаемой: плитка отвратительного коричневого цвета с кремовыми разводами; запекшаяся кровь на эмалированной ванне и черные волоски, скопившиеся в сливе; круглое зеркало, покрытое высохшими капельками зубной пасты. Удручающее зрелище. Стараясь хоть как-то заполнить тишину, я выкрутила на максимум оба крана. Раздался омерзительный хрюкающий звук – в ванну хлынула вода, прекрасная, горячая и, главное, чистая. Я осторожно сняла с хромированной вилки душ и повернула рычажок. Струйки кипятка унесли все с собой в вонючую тьму канализации – теперь здесь хотя бы можно было спокойно помыться.

Я сбросила грязное тряпье, залезла в ванну, задернув за собой пожелтевшую занавеску. Под струями воды мысли стали яснее; задумчиво выдавливая в ладонь все новые порции ландышевого геля для душа, я мычала про себя какую-то песенку из рекламы. Присутствие Алисы здесь ощущалось еще сильнее: на краешке ванны лежала светло-зеленая бритва, на стеклянной полочке выстроились флаконы и бутылочки, сверкающие красивыми названиями и обещающие волшебные ароматы. Я поднесла к лицу пузырек, который так усердно выжимала. Этикетки не было, но на поверхности цвета морской волны виднелось выведенное остренькими буковками короткое послание, оставленное несмываемым маркером:

Оставь мой гель в покое! Алиса

Пожав плечами, я выдавила остатки восхитительно пахнущего геля и растерла его по всему телу.

После, стоя голой посреди слабо освещенного помещения и благоухая ландышем, я почувствовала себя неуютно – будто туда, в слив, сейчас уходила моя прежняя жизнь, наполненная красками и ощущениями, безудержным смехом и безутешными слезами. В какой-то миг мне показалось возможным встать на четвереньки и звать ее обратно, как какого-то ребенка, упавшего в колодец.

Алекс все так же «спал», не меняя позы и не дыша. Я поднесла к его носу указательный палец и замерла. Точно не дышит. Хоть бы не умер. Я вспомнила, как в детстве подслушала разговор двух соседок: женщины мирно беседовали, пока я, укрытая живой изгородью, ковыряла в земле дождевых червей. Отец одной из них покончил с собой. Бедный старик начал гнить изнутри, да так, что от него несло за километр. Не вынеся таких мучений, он вышел в гараж поздно ночью и выстрелил себе в рот. Наутро его нашла дочь: каково это – видеть тело собственного отца с наполовину снесенной головой? Видимо, у вампиров-имаго тоже происходит какой-то процесс распада в организме.

Одним опасливым движением я притянула к себе Книгу Смерти и прерывисто вздохнула. Хочу ли я знать все о новой себе?

Глава 10

Страницы Книги на ощупь больше напоминали ткань, нежели бумагу: истертые краешки щекотали кончики пальцев, оставляли ощущение пыльной ветхости. Окруженные убористым почерком иллюстрации были до ужаса правдоподобными и красивыми. Я рассеянно просмотрела по диагонали текст, пестрящий устарелыми словами. Легенда, которую мне рассказал Алекс – надо же, почти слово в слово, разве что на бумаге она выглядела как-то пафоснее… и правдоподобнее. Здесь задокументировали то, о чем люди читают или смотрят фильмы, вся история вампиров. Легенду сопровождала красивая картинка: обнаженная дева, гордо распрямившая плечи и поднявшая голову. Я поежилась – лицо у нее отсутствовало. Королева-мать – гласила подпись.

Королева лишена страстей, ведь зачата она была чудовищем и человеком. Единственное желание ее – владеть чужими жизнями, отбирать без конца. Королева – сама Смерть.

Пустое лицо девушки неприятно смотрело прямо на меня, и я поскорее перевернула страницу.

Явление на свет второй Королевы будет значить погибель первой, ибо две Королевы не могут сосуществовать в одном времени, как не могут быть на одном небе одновременно луна и солнце.

Барлоу пересказала воспоминания Королевы. Хитрый шаг – как если бы кто-то заглянул в твой личный дневник и узнал все тайны, а потом использовал их против тебя. А Королева знает, что в ее мозгу копаются сотни, тысячи имаго?

Яд Королевы имеет самое разное действие на жертву: одних он отравляет, превращая в голодных демонов, но вместе с тем даруя почти абсолютное бессмертие (см. Черви); вторых обращает в кровопийц, людям подобных, но слабо живущих (см. Особенности имаго).

Я перевернула страницу нечитаемого текста и наткнулась на очередные рисунки. На одной стороне разворота была изображена чудовищная скрюченная фигура, а на второй, очевидно, имаго: человек со шрамом на шее в одной руке держал что-то вроде меча, а вторую безвольно повесил вдоль тела: предплечье уже почти рассыпалось…

Переворот страницы. Готическим стилем вверху значилось: «Черви». Я брезгливо посмотрела на ряд нарисованных человеческих голов под текстом. Первая абсолютно нормальная, вторая – уже чуть болезненней на вид, следующая – искаженная отчаянием… Последняя изображала сформированного Червя: губы высохли и подтянулись к носу, который настолько истлел, что наполовину ввалился; из разинутого рта, полного темных зубов, свисали веревки слюны.

Вечно голоден Червь, и ничто не способно его насытить… пожирает жертву целиком, не оставляя ни крови, ни костей… Чтобы Червя умертвить, необходимо только вынуть его сердце из тела и уничтожить…

Как просто взять и «вынуть» сердце? Все так сложно; я думала, что будет достаточно снести голову, как зомби.

Ежели Червь лишь укусил человека, но был убит, не пожрав его, то умрет тот гораздо страшней: зубы сей твари ядовиты (см. Трупный яд) и, повредив плоть, вызывают судороги и боли.

Я еще раз внимательно взглянула на рисунок Червя в полный рост: сгорбленная спина, высохшие и превратившиеся в плети руки, пальцы так истончились, что стали острыми пиками… Лысый покатый череп и вечный оскал. Королева действительно чудовище, раз способна превратить обычного человека в такое. Я обернулась на Алекса. Все-таки как-то неправильно сидеть голой возле него. Ощутив внезапное смущение, я вернулась в ванную и забрала с вешалки одежду. Грязная, зато своя; отчего-то очень важно стало прикрыть все части тела как можно тщательней.

Вернувшись, я вновь взяла Книгу и продолжила чтение.

Имаго (они же шавки, бродяги, мотыльки) – кровопийцы, появившиеся от Королевы с укусом ее. Жизнь несчастных тварей идет по ступеням:

1. Яйцо. С ядом человек обращается; меняются вкусы в сторону пищи животной: мясо, яйца, молоко, сыр. Кровь пока еще недоступна твари – в человеческом желудке она не переваривается, вызывая боли и тошноту. Сон также меняется: ночью тварь бдит и ко сну склоняется весь день. Яйцо вылупляется скоро, чего не замечают и сами обращенные.

2. Личинка. Здесь в человеке больше появляется от твари: звериное чутье, острое зрение, слух. В деснах лупятся дыры, заполняющиеся ядом, что парализует тело укушенного. Теперь вампир может поглощать кровь живых без вреда, но не у всех просыпается огромная жажда – кто-то все еще может есть пищу животную. Глаза твари демонически светятся, ее можно увидеть в темноте с легкостью. Кровопийца связан с Матерью своею и с собратьями и может смотреть чужие мысли как собственные.

3. Куколка (спячка). Тварь становится более голодной и сонной, ощущая свою надвигающуюся дрему в коконе. Сон кровососа может быть призван некоей опасностью: он устраивается в темном месте, где в позе младенца в утробе впадает в спячку. Став куколкой, тварь телом выделяет особую слизь, ткущую кокон, разрушить который может лишь существо, что внутри. Сон длится от двух недель до нескольких месяцев.

4. Взрослая особь. Тварь выбирается из кокона и съедает его, дабы насытиться и укрепить свои силы. Несколько дней она не нуждается в пище, переваривая оболочку и привыкая к новой своей ипостаси – имаго. Кровосос полностью меняет вкусы свои в еде, поглощая кровь человеческую либо живую плоть. Отныне может тварь выпускать демона, что дремлет внутри и ждет часа своего, и в такие моменты нет никому пощады – ни хозяину истинной формы, ни рядом стоящим. Взрослая особь бдит теперь ночью, днем впадая в крепчайший сон, необратимый и беспробудный до заката.

(Исправления на полях яркими чернилами:

Имаго может бодрствовать днем, нанеся себе увечье перед рассветом. Регенерируя, организм не может впасть в сон, следовательно, имаго не будет спать, пока рана целиком не затянется (процесс занимает от часа до одиннадцати часов)).

Я задумалась. Алекса я встречала днем несколько раз: в кафе, а потом еще после покупки костюма для Холли на Хеллоуин. Вот только в первом случае вечером в клубе я увидела страшные кровоподтеки на его руке… Видимо, это были остатки тех увечий, что он нанес себе. Я взглянула на спящего Алекса: сейчас на его руках не было ничего, кроме синюшных вен под белой кожей. И нескольких тоненьких трещин…

Сформировавшийся имаго в себе обнаруживает новую прихоть: продолжение рода. Так заключаются узы – смесь человеческой любви, голода и безумного влечения. Заключаются узы с тварями или людьми, идеально подходящими для создания потомства, и происходит подобное лишь единожды: после смерти избранного особь не может совокупиться с кем-либо еще (не доказано!). Отныне связаны два кровососа, вот только нет им от этого ни счастья, ни теплоты.

ПАРАДОКС: даже заключив узы, оба пола вида не имеют способности ни к оплодотворению, ни к вынашиванию детеныша.

5. Увядание. Так приходит смерть кровососам: все больше требует ненасытный желудок, все меньше остается сил. Тело твари сыплется и крошится, покрывается ранами и язвами, как чумное. В последнюю очередь погибают мозг, желудок и сердце. Сие разложение длиться может от нескольких дней до многих лет.

Почерк очень часто менялся: то по бумаге ползли внаклонку сгорбленные буковки, то кто-то щедро разбрасывал их по всей строке, как бисер. Слова были похожи то на частокол, то на кружевное облако, а то и на какой-то узор… Некоторые страницы и даже главы приходилось пропускать: Книга попадала в руки иноязычных имаго. Итальянский, русский, французский, немецкий, китайский… Как много людей вовлечено в эту гигантскую тайну, как много погибло, развеялось по ветру, передавая из рук в руки накопленные предшественниками познания… Я приподняла стопку страниц и начала стремительно ее перелистывать, придерживая края большим пальцем. Перед глазами замелькали иллюстрации, схемы, заголовки, чернила сменялись на шариковую ручку. Раздался легкий шелест: к моим ногам упал листок бумаги, старый, но не такой древний, как Книга. Я подняла его и с любопытством уставилась на текст.

Хотел бы я посмотреть, как вы вяжете меня. Вы не сможете даже прикоснуться ко мне, потому что сейчас я частично сделан из муки и рассыпаюсь, как дырявый мешок. Удивлены? Я – нет. Для меня это уже привычное состояние.

Я убил мать, детей, жену, брата и сестер. Я съел нашего пса и перегрыз глотку той миленькой девушке из Уинстон-Хитча. Помните ту страшную мясорубку в пригороде? Моих рук дело. А разоренное гнездышко многодетной семьи? Угадали. Но когда вы прочтете это, меня уже не будет на свете – по крайней мере в моем телесном обличье.

Вы не представляете, во что ввязались, погнавшись за мной. Вы не способны понять и тысячной доли того, что кроется в моем происхождении. Пережив ту встречу с Королевой, я оказался в аду – все мое естество вывернули и заставили смириться с этим. У меня отобрали жизнь, а я вполне имею право отобрать ее у вас.

Но я ведь не просто убийца!

Я воин по ту сторону баррикад. Меня не существует, скажете вы, но вот он я: в жилах течет кровь, а плоть такая же теплая, хоть и более хрупкая. Я мотылек, созданный по чужой прихоти, летящий на свет и рассыпающийся огненным дождем в его невыносимом жаре. И если вы думаете, что я пришел в этот мир лишь затем, чтобы отведать вашей драгоценной крови, – вы ошибаетесь.

Меня вообще не должно было быть здесь!

Напоследок я хотел бы сказать, что мне жаль. Но не вам, людям, а моим братьям по несчастью. Мне горько и стыдно, что я никак не принес пользу своему роду, да еще и упустил Королеву.

Если найдете это чудовище – вырвите ее сердце и уничтожьте, ведь иначе она не исчезнет.

Прощайте.

1932 г.

Я вложила листок в Книгу. От страниц пахло не только старой бумагой – от них действительно несло смертью. «Сие разложение длиться может от нескольких дней до многих лет»… Если повезет, я проживу несколько лет как песочный человечек, если нет – истлею за неделю. Наверное, второй вариант даже лучше – не придется долго мучиться. Я потянула носом воздух – за ароматом ландыша, исходившим от меня, стоял удушливый запах мертвечины. Под ложечкой закопошился червячок беспокойства. Алиса умерла. Отказавшись от еды, она истлела очень быстро. Но где ее настигла смерть? Можно понять, что голодный человек – слабый человек и уйти никуда не сможет.

Я встала с кресла и вышла из комнаты, боязливо оглядываясь. В коридоре было несколько дверей. Одна, конечно, вела в уборную, вторая – в кухню, и, судя по меланхоличному жужжанию мух, туда заходить не стоило. Недолго думая, я рванула ближайшую дверь. В нос ударил настолько сильный запах мертвечины и пыли, что я отшатнулась. Интуиция не подвела – на кровати лежала она.

– Здравствуй, Алиса, – прошептала я.

* * *

Она лежала на бледно-голубом покрывале, словно просто дремала: одна рука покоилась на груди, вторая – сбоку, хищно впившись серыми ногтями в ткань.

Светлые волосы разметались по подушке. Алиса казалась живой, но одновременно было в ней что-то восковое – словно кто-то принес в комнату куклу, до ужаса похожую на человека, и бросил на кровать. Я смотрела на спящую красавицу и чувствовала поднимающуюся панику. Осознание накрывало разум тяжелым облаком: Книга – не поделка сумасшедшего, а рассказ Алекса – не горячечный бред. И я тоже стала частью всего этого, заразилась от случайного человека, превратилась в пыль, в имаго. Глотка сжалась, сейчас в нее не прошла бы и капля воды. Я прижала ладонь к губам, не в силах оторвать взгляд от серого трупа в постели. «У нее один палец осыпался, – блуждали в голове вялые мысли. – Прямо как столбик пепла на сигарете. Просто взял и… осыпался».

На ватных ногах я вышла из комнаты, ставшей гробницей для молодой красивой девушки. Кухня насквозь пропиталась металлическим запахом крови и чего-то прогорклого. На столешнице все еще стоял стакан с кровью – тот самый, приготовленный для Алисы. Я вдруг ясно увидела, как она с нежной улыбкой говорит ему, что хочет есть, а он несется в кухню, радостный оттого, что наконец-то может помочь. И пока он вскрывает пакет с донорской кровью, которых в холодильнике полно, она торопливо пишет записку, превозмогая боль и холод, но слабость не дает подняться на ноги. Останавливается сердце, умирает мозг… Алекс заходит в комнату, счастливый, и видит ее.

«Это моя смерть, – подумала я. – Моя смерть в чужом лице. Я умру точно так же». Ужас заполнил меня, сковал мышцы. Пораженная, я стояла на кухне и размышляла, что теперь мне осталось. Следовать за Алексом? Вроде бы он не выказывал никакой враждебности… за исключением попытки меня сожрать. Этого я все еще не могла ему простить – и не думала, что смогу. Но и желания убить его больше не было.

– Мы теперь в одной лодке, – грустно усмехнулась я.

Пустая кухня ничего не могла ответить мне.

* * *

– Возьми трубку, Джи… – прошептала я и прижалась лбом к холодной стене в коридоре.

Ослабев от голода и усталости, я села на пол и сжала в руке телефон. В ухо нудили бесконечные гудки, затем раздался отчетливый хруст прерываемой связи. Я укоризненно посмотрела на дырочки в трубке, словно в них видела свою подругу. Я поступила неправильно, бросив Джи в клубе без объяснения, да еще и разыграв представление с полетом со второго этажа. Наверняка она ужасно переживает… Но почему не берет трубку? «Надеюсь, ничего не случилось. – Я закусила губу. – Вечно ты влипаешь из-за меня в неприятности, Женевьева…»

Измученная мрачными мыслями, я набрала второй номер. Гудки на этот раз длились недолго, вскоре прервавшись холодным:

– Алло.

Совсем не ожидала услышать ее именно сейчас.

– Привет, Шерил.

– Если ты звонишь Холли, то я вынуждена тебя огорчить, – тихо сказала Шерил, – она сидит с отцом.

Джейкоб сильно приболел – наверное, ты уже знаешь.

– Да, Холли мне говорила… – Я вспомнила его изможденное лицо и странную улыбку. Сильно приболел…

На другом конце провода воцарилось молчание, наполненное жужжанием. Где-то далеко раздались глухой треск и голос Холли. И какой-то странный звук. Что это?

– Тише, папа, – голос Холли дрожал, смешиваясь с этим звуком. Почему Шерил не кладет трубку?!

Снова тот звук. Треск.

– Оливия, – в тоне Шерил появилось что-то похожее на беспокойство. Мягкий голос, дрожащий, как бормотание морских волн, – она никогда так не говорила, а со мной и подавно.

– Что?..

– Я была бы очень благодарна, если бы ты… зашла к нам на неделе, – промурлыкала Шерил. – Джейк очень болен… и, честно говоря, я не знаю, что будет с ним дальше.

В голове стало до странности легко. Нет, этого не может быть. Я должна была зайти к нему, еще когда услышала о болезни, но задетая гордость говорила громче здравомыслия. «Но ведь я тоже тогда заразилась, – вспомнила я. – Мне было не до этого».

– Да, Шерил. Я зайду на неделе.

Она не ответила. Раздался отдаленный вскрик, затем наступила тишина. Шерил повесила трубку, оборвав жуткое басовитое пение статики, – резко опустила занавес.

Чтобы как-то успокоиться, я вошла в комнату и приблизилась к окну. Солнце уже клонилось к закату, скоро проснется Алекс, а я так и не дремала днем – слишком мало времени, чтобы тратить его на сон. Поэтому, поклевывая носом, я устроилась в кресле и обняла колени. Мнение, что вампиры могут ждать вечность, – ошибочно. У вампиров рода имаго каждая минута ценнее золота. Стараясь занять чем-нибудь мысли, я прикрыла глаза. Холли. Я вспомнила странные звуки из телефонной трубки, вспомнила и необычный разговор с Шерил.

Странно, подумала я, уже засыпая. Перед глазами все поплыло. Странно… в голове клубился черный туман: иногда он алел от света, падающего на веки, но потом вновь возвращался чернильный мрак.

О господи. Это же было рычание.

Вокруг поджидали монстры, их руки хватали меня за лодыжки, норовя сбросить в бездну. Какой путаный сон; интересно, все ли имаго видят сны? Передо мной возникла красивая девушка – я скорее просто знала, что она красивая, чем видела, ведь разглядеть ее лицо было невозможно. И в то же время что-то казалось смутно знакомым.

Какие там волосы? Светлые или темные? Кажется, я вижу…

– Оливия?

Нет, еще немного! Я почти разглядела ее!

– Оливия.

В комнате царил полумрак, солнце зашло, только на небе еще теплились его отпечатки. Алекс уже проснулся: снова похожий на себя, а не на собственный труп, он сидел на диване так, будто и не ложился спать.

– Тебе что-то снилось? – осторожно спросил он.

– Я почти увидела ее, – буркнула я, натягивая шорты пониже на свои ляжки. – Оставалось совсем немного.

– Кого?

– Королеву. – Я потерла лоб и заметила недоуменный взгляд Алекса. – Что? Я прилегла совсем ненадолго.

– Так говоришь, ты видела Королеву?

– Смутно.

Алекс отвел глаза.

Глава 11

Постепенно я все больше узнавала о своей ипостаси. Например, я с изумлением обнаружила, что некоторые имаго вполне довольны своей участью и зовут это проклятие «даром». Сложно поверить, что превращение в песочного человечка может показаться благодатью. Алекс также не был согласен с авторами Книги – он еще не остыл после смерти Алисы. О ней я спрашивала только один раз, в нашу вторую встречу:

– Почему ты ее не похоронил?

– Как ты себе это представляешь? – вспылил Алекс. – Завернуть в мешок и вывезти в лес?

– Хотя бы развеять прах по ветру, – парировала я. – Упокоить ее с миром. Ты оставил ее там как экспонат; думаешь, это правильно?.. Она не заслуживает этого.

Алекс ничего не ответил. Я видела скорбь в его глазах, но не старалась утешить. Во мне самой тлела боль от беспокойства за Джи, Холли и Джейкоба.

На работу я больше не выходила. Келлер упрямо звонила на мобильный и стационарный телефоны, вяло попытался вызвонить меня Натан. Потом воцарилась тишина.

Вечера я просиживала у Алекса: устроившись в кресле, слушала во все уши, как он зачитывал Книгу Смерти безмятежным голосом, будто это была детская сказка. Стиль написания становился все менее вычурным: поколения менялись, выстраивали свое царство на прахе предшественников, чтобы затем рассыпаться, дав пищу для ума следующим имаго. Алекс усмехнулся, когда я восторженно отреагировала на первые «цветные картинки» – какой-то творческий кровосос решил раскрасить иллюстрацию акварелью.

– Такая взрослая, а любишь картиночки.

Я вспыхнула, исподлобья глядя на него. Алекс временами меня раздражал, особенно когда старался быть милым и заботливым. Мне становилось тошно от этих стараний.

– Давай дальше, – кивнула я на Книгу. – Мне интересно, что там написал Соломон.

– Ничего интересного, – сумрачно отозвался Алекс, переворачивая страницы до следующего параграфа. – Меня всегда угнетали его статьи.

– Что же там такого?

Алекс взъерошил свободной рукой волосы.

– Много чего. Но самая суть – имаго просто пешки в этой войне, которые ничего не могут сделать… только погибнуть.

Я положила ладонь на страницу, чтобы он не отвлекся на чтение других глав.

– Я думала, имаго существуют ради того, чтобы бороться… Это не так?

– Так, но… – Алекс замялся, – первые действительно пытались бороться. Это бесполезно.

– Так к чему же мы стремимся?

– Есть кое-что. – Алекс захлопнул Книгу и твердо посмотрел на меня. – Первостепенная задача имаго – отыскать Юную Королеву. Дочь. Ту, что сможет победить Мать. Мы обязаны найти ее и оберегать как Священный Грааль.

– Что это за штука такая? – поинтересовалась я.

– Неважно, – усмехнулся Алекс. – Вот только с этим могут быть проблемы.

– Какие?

– Младшая может оказаться за печатью. Ну, это как будто бы она родилась, но околоплодный пузырь до сих пор на ней, мешает видеть и все такое…

Голова шла кругом. Искать девочку, которую никто не видит, – как пытаться найти иглу в стоге сена. Девочку, которая не знает, кто она и что происходит. Найти и пихнуть в эпицентр войны…

– Интересно, – мрачно произнесла я, – как долго мне осталось…

– Об этом можешь не думать. – Алекс решительно отодвинул Книгу. – Никто из имаго не знает, сколько времени он будет сгорать после окукливания. Кто-то умирает еще в коконе, кто-то не доживает до превращения. А некоторые живут почти вечность по нашим меркам. Я читал об имаго, который прожил шесть лет после окукливания – у нас такие воспринимаются как стодвадцатилетние старики среди людей.

Я скривилась; в желудке словно переворачивались осколки стекла. Алекс с любопытством уставился на меня, словно пытался прочесть мысли.

– Хочу есть… у тебя в холодильнике ничего, кроме крови, нет.

– Эм… ну, – наморщил лоб Алекс, – мы можем прогуляться до супермаркета «24/7». Мне кажется, у них недостатка в сыром мясе не будет.

– То есть просто взять и прогуляться в супермаркет двум вампирам-имаго темным ноябрьским вечерком, купить мяса, принести его сюда в полиэтиленовых пакетах с эмблемой магазина? – сварливо заметила я, обрисовав пальцами воздушные кавычки.

– Ну да. Что такого? – Алекс накинул толстовку поверх домашней футболки и поднял брови. – Так мы идем?

– Идем. – Я последовала его примеру и застегнула курточку. – Ты не представляешь, как это круто звучит.

* * *

Из-за высокой влажности воздух казался таким тяжелым, что хоть режь и ешь. Вокруг стоял белесый туман; от этой слепой темноты я почувствовала себя неуютно.

В тот день, когда умерла Зои, тоже был туман.

– Ты в порядке? – спросил Алекс.

– Что? А… да. В общем, да. – Я нервно оглянулась.

– Не бойся, я рядом, – попытался он меня подбодрить. – Ты почти в безопасности.

Я остановилась. Неподалеку раздался сухой скрежет, как если бы кто-то протащил грабли по асфальту. Он показался мне очень страшным… угрожающим. Что-то снова заскрежетало, и одновременно сквозь туман донесся тихий утробный звук, похожий на урчание. Я покачала головой. Мало ли где это. Туман играет со звуками, искажает их, отдаляет или приближает, а то и просто гасит…

– Давай прибавим шагу, – шепотом попросила я. – Далеко еще?

– Тут за углом. – Алекс и сам занервничал, рыская взглядом по белой пелене. Неужели он что-то почуял?

И тут случилось сразу две вещи: Алекс остановился так резко, что я обогнала его на несколько шагов; его лицо побледнело, глаза распахнулись от ужаса. Даже волосы, и без того встрепанные, встали дыбом.

– Алекс? – Я сделала шаг к нему, и невидимое нечто проняло меня. Ощущение, которое настигало меня раньше несколько раз, нахлынуло с новой силой.

До моего слуха донеся отдаленный шепот, прокравшийся через разрывы в тумане:

– Взять.

– Быстро, за мной! – Алекс сжал мою руку и так припустил по улице, что от неожиданности у меня перехватило дыхание. Откуда-то из молочно-белой мглы донеслось угрожающее рычание, похожее на раскат грома.

– Алекс! – вскрикнула я. – Это…

– Быстрее! – Алекс дернул меня так, что в локтевом суставе стрельнуло.

Впереди туман окрасился в ярко-желтый цвет. Задыхаясь от быстрого бега, мы влетели в помещение и закрыли за собой стеклянную дверь. Тоскливо брякнул колокольчик. Кассир вяло поднялся со складного стула, чтобы посмотреть на нас поверх долларовых колбасок, торчащих из банки у кассового аппарата.

– Добро пожаловать, – произнес он без особого энтузиазма, – всегда рады новым посетителям.

Алекс мрачно кивнул в знак приветствия и зашагал к мясному отделу. Еще не оправившись от шока, то и дело оглядываясь на двери, я засеменила за ним. Стекло такое ненадежное…

– Оно пуленепробиваемое, – шепнул Алекс, – можешь не волноваться. В любом случае Черви не любят яркий свет и не появятся в супермаркете. Ну, выбирай что хочешь. – Он протянул мне жестяную корзинку и щедрым жестом обвел прилавок с охлажденным мясом.

Я потянула носом воздух. Товар явно не первой свежести, да и половина, особенно говядина, перемороженная. Ну, меня-то не проведешь, так? Я нагрузила корзинку более-менее свежим мясом, а потом и молоком.

– А чем мы расплатимся? У тебя есть деньги?

– За это можешь не волноваться, – Алекс сделал вид, что стряхнул грязь с джинсов. – Есть у меня один метод…

Мужчина за прилавком пробил товар и кисло взглянул на меня налитыми кровью глазами.

– Я… – проблеяла я и полезла в карман за деньгами, но Алекс отпихнул меня и, глядя в глаза кассиру, медленно, с расстановкой сказал:

– Сейчас мы вынесем товар, а ты сделаешь вид, что мы все оплатили. И завтра утром ты ничего не вспомнишь.

Кассир кивнул, сонно глядя на него.

– Уходить не спешим. – Алекс настороженно вглядывался в туман за дверью. – Мне совсем не нравится то, что происходит…

– Что это было? – поинтересовалась я.

– Так бывает, когда где-то рядом находится Червь. – Алекс нахмурился, разглядывая тень, обрисованную светом фонаря. – Этот инстинкт существует с самого появления имаго. Самое ужасное, что только может случиться с человеком, – поэтому мы так реагируем.

– Подожди… – вдруг осенило меня. – Я уже несколько раз чувствовала…

Я осеклась, бросив взгляд за стекло. Там разливалась тьма, опутанная паутиной тумана. Из этой маслянистой мглы на нас с убийственной ненавистью смотрели два белых глаза.

– Сейчас мы возьмем в охапку пакеты, – тихо сказал Алекс, оглядываясь на кассира: тот стоял за стойкой с блаженным выражением лица. – Ты бери этот кусок мяса в руку, а я возьму вон тот. Черви довольно неуклюжие, но убежать от них очень сложно. Если он окажется слишком близко, брось в него мясом. Так ты выиграешь хотя бы четыре-пять секунд.

Я не могла оторвать взгляда от двух белых искр в тумане.

– О нет, я не готова! Я не умею быстро бегать!

– Доверься мне, – Алекс сверкнул глазами, вспыхнувшими красным светом, – и беги прямо по следам. На запах, на звук, что угодно. Любое промедление будет стоить тебе жизни.

Я сжала влажный кусок свинины и кивнула. Зубы выбивали неровный ритм. Хотелось бы мне владеть хотя бы малой толикой уверенности Алекса. Но, как бы я ни старалась взять верх над мыслями, меня все равно безудержно трясло, как в мороз.

Алекс распахнул дверь магазина, и мы вышли во влажную пустоту. Белые искры погасли, и я почувствовала, как рот наполнился ядом, а каждая мышца напряглась, становясь сильнее и тверже. Я слышала его шаги, тяжелые, как у динозавра, и чуть позади тихие, совсем другие… человеческие?

– Давай! – Алекс рванул вперед, а я побежала следом – тело само понесло меня.

Что-то мелькнуло совсем рядом, всколыхнув туман, и я обернулась. На секунду мне показалось, что я видела нечто кошмарное, но оно тут же растворилось во мгле. Алекс бежал так быстро, что я едва поспевала за ним. Небольшое расстояние между магазином и домом растянулось для нас на многие километры. Ноги вязли в призрачной трясине, по спине градом катился холодный пот. Я понимала, что смерть дышит мне в затылок, но ускориться никак не могла – что-то держало меня, словно сама ночь вцепилась в плечи костлявыми лапами.

Где-то слева послышалось рычание. Сверкнули белесые глаза – пустые, затуманенные, как и сама улица. Я швырнула в них кусок мяса. Раздалось щелканье челюстей и влажное чмоканье – чудовище проглотило обманку.

Впереди выросла черная громада домов. Алекс вдруг вильнул влево, направляясь совсем к другому подъезду; тяжело дыша, я побежала за ним. Червь снова преследовал нас; казалось, он вот-вот бросится. Алекс влетел в черный дверной проем и, впустив меня, захлопнул дверь. Магниты сработали – мы оказались в безопасности.

– Быстрее, наверх! – прошептал Алекс.

Я не успевала за ним; в боку нещадно кололо. Алекс вел нас на верхние этажи, где была пожарная лестница – это я знала с детства. В подъезде воняло мочой и мусором.

Алекс отворил окно аварийного выхода и взглянул вниз. Лестницу, раскинутую между двумя домами, никто не потрудился убрать с предыдущей эвакуации. Я опасливо взглянула на хрупкие перекладины.

– Давай, только осторожней, – напутствовал Алекс. – Делай как я.

Он встал на первую перекладину и, балансируя, переступил на вторую. В желудке у меня что-то сжалось. Пакет с остатками мяса болтался у Алекса в руках, как флаг. Отступать некуда – внизу рыщет голодный Червь. Я шагнула на лестницу и едва сдержала испуганный крик, почувствовав пустоту вокруг. Алекс уже добрался до конца и ободряюще махал мне.

– Осторожно!

Маленькими шажками я добралась до окна и схватилась за протянутую руку. Ноги предательски дрожали.

– Умница, – выдохнул Алекс. – Теперь можно и домой.

– Зачем мы это сделали? – спросила я, спускаясь на нижний этаж. Это давалось мне с трудом, но Алекс заботливо придерживал меня за плечи, помогая не оступиться.

– Червь привел бы ее сюда, – ответил он. – Королеву. Это она «выгуливала» его сегодня. Так он собьет ее со следа, а запах успеет развеяться.

Уже более спокойным шагом мы вернулись домой. В квартире я встрепенулась, сбрасывая пелену шока. Алекс приобнял меня и слегка похлопал по щекам:

– Эй, приди в себя. Если сейчас ты дашь слабину, то сойдешь с ума и не сможешь быть полезной для остальных имаго.

– Отстань от меня! – почти простонала я, зажмурив глаза. – Я не просила, чтобы меня делали такой, поэтому отвали со своими нравоучениями! Это все ты виноват…

Алекс цокнул языком и подхватил меня под колени. Некоторое время я вяло сопротивлялась, хлопая его по плечам, но пережитый ужас сделал свое дело, превратив мозги в жижу. Алекс бережно отнес меня на диван и уложил там. Его взгляд пронизывало что-то смутное, далекое, и только потом я поняла, что именно. Тоска. И жалость.

– В тебе еще слишком много человеческого, – прошептал он, – скоро это пройдет.

– Пройдет… – Я опять закрыла глаза. У Червя тоже все человеческое осталось в прошлом. – Теперь я непонятное чудище до конца своих дней… которые наступят очень скоро.

Алекс опустился на корточки рядом. Убийственная безнадега в его глазах сменилась веселыми искорками. Странное зрелище – как будто в черной илистой жиже озера мелькнул хвост золотой рыбки.

– Ты не чудище, – отчеканил Алекс, – запомни это, пожалуйста. Черви – это Черви, и им уже не помочь. Но ты, – он погладил меня по голове, – стала имаго, а не Червем, и должна радоваться хотя бы этому. Королева предпочитает стирать с лица Земли имаго хотя бы потому, что они подобны ей… поэтому тебе нужно бороться, покуда есть силы.

– А почему ты уверен, что у Королевы есть дочь? – прошептала я. – Почему не сын?

– Имаго видели ее рождение. У Королевы может родиться только дочь – правда это или только миф, но сама она чувствовала, что в первый раз внутри нее зарождалась девочка. Она избавлялась от приплода еще дважды, но не смогла убить эту малышку. Наверное, даже у бездушной твари есть какое-то понятие о любви.

Повисла тишина. Мы с Алексом смотрели в разные стороны, но маятником в этой неуютной пустоте раскачивалось что-то тревожное – истина, распускающаяся чудовищным цветком совсем рядом, пронизывала воздух приторным ароматом.

– Алекс, – тихо позвала я, – а ты тоже слышал этот приказ?

– Да. – Его взгляд стал холодным и отстраненным.

Жить постоянно в опасности – не для меня. Да, я жаждала этого когда-то, но сейчас больше всего на свете хотелось забраться в мягкую постель с пультом от телевизора и вазой конфет и умереть счастливой. Нет, вообще не умирать – отойти лет в семьдесят от сердечного приступа. Но я попала на изнанку мира, такого упоительно обычного – тут не было семидесятилетних, не было конфет и покоя. Были только Королева и ее таинственная дочь, ужасные чудовища и несчастные имаго, целую вечность мечущиеся по свету с жалкой книжонкой и не знающие, что им делать.

Алекс сочувственно посмотрел на меня: конечно, все душевные метания на физиономии написаны неоновыми буквами. Я с вызовом взглянула ему в глаза:

– Что?

– Ничего.

Он наклонился и, когда я уж подумала о поцелуе, прижался своим лбом к моему. Я застыла, ощущая его холодную кожу. Отчего-то это показалось мне интимнее всех поцелуев на свете.

Женевьева

Было уже довольно поздно, когда я возвращалась домой. Громко цокали каблучки сапог, в воздухе висел аромат ванили и шоколада от тонкой сигариллы.

– Черт бы побрал эту работу, – пробормотала я, выдыхая дым.

На мгновение пришла мысль позвонить Оливии, и на душе заскребли кошки. С того Хеллоуина она ни разу не давала о себе знать. «Исчезла, убежала как безумная, – подумала я. – Бросила меня одну…». У меня не было ни минуты свободной, чтобы узнать у нее, что тогда произошло, но все эти новости об изувеченных трупах, найденных в укромных уголках города… Даже не верилось, что в городе вообще есть укромные уголки. Мне он всегда казался одним огромным глазом, беспрестанно смотрящим сверху, снизу и со всех сторон, глазом, в поле зрения которого невозможно сотворить что-то и не выдать себя.

«Нет, не сейчас! – Я нахмурилась. – Сейчас, в тумане, мне совсем не хочется думать об этом».

Что-то вот-вот случится.

Предчувствие обрушилось так внезапно, что зазвенело в ушах. Кто-то был в тумане, совсем рядом, и смотрел на меня отнюдь не дружелюбно. Вглядевшись в белую круговерть, я увидела темную фигуру на противоположной стороне улицы. Я хотела было окликнуть ее, но вовремя одумалась и вместо этого ускорила шаг, стараясь не оборачиваться. Это все туман. Туман – просто идеальная почва для галлюцинаций…

– Мисс!

Я остановилась и с неземным облегчением увидела незнакомку, бодрым шагом направляющуюся навстречу. Симпатичная и сияющая, она выглядела довольной… впрочем, мне никак не удавалось разглядеть ее глаз.

– Что вам нужно? – Я постаралась говорить пожестче.

– Мне нужно домой, а сейчас уже так темно! – пожаловалась девушка. – Может, мы могли бы пойти вместе? Вам далеко до дома?

– Нет, тут близко…

Мы пошли дальше вдвоем. Девушка держалась чуть позади, и ее шаги казались призрачными, невесомыми. Я то и дело оборачивалась проверить, идет она или отстала, но нет – незнакомка каждый раз широко улыбалась в ответ на мой взгляд.

«Странная какая, – подумала я с легким беспокойством. – И зачем я согласилась».

– Вы слышали об убийствах в городе?

– Что? А, ну да…

– Маньяк, – произнесла девушка, – убил целую кучу людей. Сколько еще не найдено… Ужасно, да?

– Да… – Я сглотнула кислый комок в горле.

Девушка засмеялась – этот смех звонко прокатился по туману, как пузырьки в золотистом шампанском, и растаял. Мне стоило больших сил сдержаться и не припустить по улице, как испуганному зайцу. Было что-то жуткое в ней, практически потустороннее – я не любила это слово, но оно идеально подходило к ситуации.

Наконец в размытой темноте впереди показались огни дома. Я радостно выдохнула и обернулась к девушке.

– Что ж, я живу здесь. Вы доберетесь до дома в одиночку?

– Да, не беспокойтесь, – она опять улыбнулась. – Со мной все будет хорошо.

Я вежливо осклабилась и повернулась к двери подъезда. Дрожащие пальцы вытащили из сумочки связку ключей и принялись перебирать их, отыскивая нужный, электронный, от домофона. «Уходи уже, – нервно думала я. – Почему ты не уходишь?»

В этот момент острые зубы вгрызлись мне в шею, впиваясь все глубже. Я выронила ключи и в ужасе закричала, но тут же задохнулась от смертельной боли.

Крик утонул в густом тумане.

Глава 12

Какая ужасная боль! Вспышками она настигает меня, вместе с криком выбивает воздух из легких. От схваток в глазах вспыхивают черные кольца. Жалко скрючившись и схватившись за дверной косяк, чтобы не упасть, я издаю почти звериный вой – эта резь невыносима! Рука ныряет вниз, под юбку, чтобы проверить…

Кровь. Я начала кровоточить.

Я открыла глаза, глядя перед собой отупевшим от боли взглядом. Ламинат холодил щеку, мокрую от слюны, ниточкой спускавшейся из уголка рта. Кажется, я упала, пока тянулась стереть пыль с верхней полки, и здорово приложилась головой. Я тяжело села и провела рукой по лбу – пальцы окрасились в багровый…

«Кровь. Я начала кровоточить».

…и я торопливо вытерла их о джинсы.

Видения сводили меня с ума, настигая в самый неподходящий момент, да плюс еще эта постоянная сонливость. Я не хотела тратить драгоценные минуты на сон, но понимала, что без него не обойтись. Позже, в стадии окукливания, летаргия будет неизбежна, но пока я хотела насладиться последними дневными хлопотами. Я уложила в коробку статуэтку, подаренную Джи, но после пары минут душевных терзаний выложила обратно. Утешаясь тем, что в новой жизни каменные слоники мне ничем не помогут, я закрыла коробку, пока не успела сунуть туда еще что-нибудь лишнее, и закрепила створки скотчем.

Квартира стала холодной и безликой: палетки с тенями и тюбики с кремами отправились в помойку, как и все фотографии, кроме лучших – эти я вложила между стопками одежды. Содержимое шкафа тоже пострадало: платья и юбки, все, что казалось неудобным, полетело в черный пакет. В коробку я сложила универсальные джинсы и слаксы, хлопковое нижнее белье, теплые свитера и футболки – словом, все для жизни налегке. Таким образом, все уместилось в коробочку и маленький рюкзак. Погладив любимые стены в последний раз, я подхватила вещи и вышла из квартиры. Прощально звякнул замок. Ключ по договоренности с хозяином остался в тайнике.

Я спустилась в лифте и вышла из подъезда. У бордюра под голыми кленами стояло бодренькое желтое такси, такое яркое, что создавало ощущение нереальности в пасмурный ноябрьский вечер.

– Помочь?! – крикнул водитель, пожилой темнокожий мужчина. – Садитесь! Я обо всем позабочусь! Давайте!

Я бухнулась на плюшевые сиденья, приняла коробку и бережно установила ее рядом. Водитель захлопнул дверь и, обойдя машину, сел за руль.

– Путешествуете налегке?

– Что-то вроде. – Я достала плеер и размотала узелок на наушниках. – Не возражаете?

– Конечно! Только если я тоже включу свою, она вам не помешает?

Таксист вел мягко и интеллигентно, что не вязалось с его мощным голосом. Я прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на капли воды, – опять пошел дождь. Все цвета смешались, как акварель.

Машина выехала в спальный район, отдалившись от бизнес-центра. Я приметила светящуюся вывеску «Давилки». Удастся ли мне вновь войти в ее двери? На дворе почти конец ноября, и все чаще над землей стлался туман, а дожди барабанили по крышам. В здешних местах почти не бывало снега, а если он и выпадал, то лежал недолго сырой, неопрятной массой.

– Где повернуть? – крикнул водитель. Я невольно поморщилась.

– Здесь налево.

Такси лихо затормозило у подъезда. Алекс уже ждал снаружи, прячась в уютном коконе своей неизменной толстовки.

– Помоги мне! – окликнула я его, рассчитываясь с таксистом.

Алекс послушно принял коробку, морщась от воды, льющейся с неба. Я вежливо попрощалась с водителем, подхватила рюкзачок с остатками пожиток и засеменила за Алексом, безуспешно стараясь сморгнуть дождинки с ресниц.

Пыхтя от усталости, мы вошли в квартиру и поставили коробки и рюкзак на пол.

– Чувствуй себя как дома, – произнес Алекс.

Квартира слегка изменилась. Чуда не случилось, зато Алекс начисто вымыл пол и даже попытался пропылесосить ковер. Когда он отвернулся, я украдкой протерла пальцем поверхность комода. Пыль на месте.

– Ты можешь спать в гостиной, – смущенно буркнул Алекс. – Я бы предложил спальню, но, ты понимаешь…

Мы замолчали, думая о пыльном изваянии на покрывале. Алекс прочистил горло.

– Я вынес ее. Ну… Алиса заслуживала лучшего, ты сама говорила об этом. Я развеял ее до дождя…

Я понимающе кивнула. Это далось ему так же тяжело, как мне – покинуть свое убежище. И то и другое – разлука с самым дорогим во имя беспросветного будущего.

– Ты не будешь так любезен… – Я многозначительно указала на рюкзак.

Алекс некоторое время стоял истуканом, а потом, ойкнув, удалился на кухню. Я не двигалась, пока оттуда не послышался звон посуды. Алекс доставал из холодильника мясо и кровь – почти романтический ужин. Я стянула свитер и джинсы, потом достала из рюкзачка канцелярский нож, разрезала скотч на коробке и извлекла ворох вещей. Отыскав спортивные штаны и футболку, я наконец-то переоделась и глубоко вздохнула. Пока-пока, квартира с огромными окнами, урбанистическим космосом за ними и кленами перед домом.

Я достала из рюкзака телефон и прошерстила номера, дойдя до кнопки «Ж». На дисплее появилась фотография. Похожие, но все-таки разные – я кареглазая и смуглая, она голубоглазая и бледная, но обе брюнетки, – мы сидим в каком-то баре за стойкой. Сзади смазанным фоном мелькают люди, на переднем плане – моя вытянутая рука и довольная физиономия с высунутым языком, прикушенным зубами. На стуле рядом Джи светится радостным удивлением. Замечательное фото. Я вдруг заметила, что вызов приняли. На экране светились цифры: семь секунд.

– Алло?

Шебуршала сухими крыльями тишина, и от этой паузы мне стало не по себе. Стремясь как-то разрядить обстановку, я спросила:

– Женевьева Фиоре?

– Привет.

– Джи…

– Я так рада слышать тебя, Оливия.

Она замолчала. Какая неприятная тишина. С каких пор я начала бояться ее?

– У тебя все в порядке? – слабо спросила Джи. – Я переживала за тебя с той самой ночи…

– У меня все хорошо, – соврала я. – Просто… временные трудности.

– Ах, – усмехнулась Джи. – Это хорошо.

Мы помолчали. Расстояние между нами превратилось в бездонную пропасть. Мне было страшно слышать ее хриплый, скребущий голос – он не принадлежал Женевьеве, его кто-то украл у нее. Украл, словно чтобы выманить меня…

– Я хочу увидеть тебя, – прошептала Джи. – Когда ты придешь?

Это прозвучало с такой детской надеждой, что я закусила губу. Как можно врать, когда человек всем своим естеством говорит о безграничной вере?

– Я пока не знаю, Джи.

Она шумно вздохнула.

– Я немного приболела, так что не обращай внимания. Я просто скучаю. Хочу сходить с тобой куда-нибудь, посидеть… в ресторан?

Я скованно улыбнулась.

– Конечно.

Мало-помалу завязался разговор: говорила в основном я, а Джи иногда вставляла дежурные словечки. Что-то убивало прежнюю непринужденность нашего общения; это «что-то» царапало горло раз за разом, на каждой теме.

– Оливия! – осторожно позвал Алекс с кухни. – Еда готова!

– Черт, – сморщила нос я, – мне пора, Джи, давай…

– Это что, мужчина?

Я замолчала, стараясь сдержать смех. Стоит ли воспринимать Алекса как мужчину? Особь. Эта особь сейчас сидит на кухне, посасывает стопроцентную «Кровавую Мэри» и смотрит, как сохнет мой кусок сырого мяса.

– Он… Милый. Тебе бы понравился.

Нет. Не понравился бы. Мы с подругой единодушны на этот счет – нам обеим не нравится, когда мужчина ведет себя как психопат. Вот только с этим психопатом мне теперь приходится видеться чаще, чем с ней.

– Держись подальше от загадочных мужчин, у таких обычно ничегошеньки за душой, – в голосе Джи появилась безграничная нежность. – Я люблю тебя, Оливия.

– И я тебя люблю, Женевьева.

Моя реплика улетела в пустоту, заполненную лишь гудками. Я недоуменно взглянула на потухший телефон.

– Оливия! – Алекс звал уже скучающе-раздраженным тоном, и я усмехнулась про себя.

В тебе еще слишком много человеческого.

– Иду! – Я положила телефон на диван и, бросив последний задумчивый взгляд на него, вышла из комнаты.

Женевьева

Телефон замолчал, едва я нажала на отбой. Меня скрутило от сильного приступа. Мышцы ощущались как выжимаемая кем-то тряпка. На ковер лениво закапали тягучие струйки алой слюны.

«Как ее много!» – содрогаясь, подумала я.

Крохотный невидимый ножичек вонзился в желудок, вскрывая его медленно и мучительно. Я с диким воплем рухнула на колени, рыгнула – и вновь извергла на пол кровавую струю, густую от слюны, горькую от желчи.

Еще один приступ накрыл с новой силой, тело выгнулось дугой, а пальцы судорожно вцепились в длинный ворс ковра. Захлебываясь в крови, я вспомнила: прободная язва. Отец страдал от нее, так может, это наследственное? Дрожащими руками я набрала 911. В трубке раздался прохладный женский голос, вежливо предлагающий нажать единицу, если случилось то-то и то-то, но я не слышала ни голоса, ни похрустывающего шума за ним.

Есть. Пора ужинать.

Встав с пола, я флегматично провела рукой по губам – на запястье остался длинный багровый след. Желудок успокоился, но теперь в нем угнездилась пульсирующая пустота. Голод. Безумно хочется есть! Красная охлажденная говядина на стеклянной полке в холодильнике, сухофрукты и виноград, красиво выложенные в вазе на барной стойке. Фисташковое мороженое и жареная курица… По подбородку опять побежала слюна. Перед глазами грязными сосульками висели волосы – пора было помыться. Конечно, еда подождет. Ты, Джи, потолстеешь, если будешь так много есть. Почему-то я знала, что этого не произойдет: нутро разделилось на две половины. В одной была все та же Женевьева Фиоре, верная подруга, умная девушка, работающая в процветающей фирме. Но в другой сидело что-то темное, страшное, опустив свою уродливую голову… И мне очень не хотелось смотреть этой своей половине в глаза.

Я вошла в ванную и включила воду. Помещение заполнилось паром, чистым и тяжелым. Стоя под струями горячей воды, я не выдержала и заплакала. Кто была эта девушка в тумане? Или это была вовсе не девушка, да и не человек даже?

Как она выглядела? Почему я не могу вспомнить ее?

Я распрямила плечи и подняла лицо навстречу обжигающему потоку, смывая слезы, грязь и кровь. Руки скользнули по мокрой голове и замерли. Я поднесла их к лицу и не поверила своим глазам.

В пальцах остались целые пряди черных волос.

Несколькими днями ранее

Я безуспешно пыталась зажать рану на шее – оттуда все сильнее хлестала кровь. Девушка-монстр возвышалась надо мной, как темная башня, полускрытая туманом и ночью. Кажется, она смеялась.

– От тебя пахнет ею, – сказала незнакомка. – Ты пахнешь как она. Я не ошиблась.

Она растаяла в дымке. Я мучительно разинула рот, но воздух застревал в глотке и не шел дальше. Тоненький свист в ушах был как далекий вой локомотива – этот локомотив вела сама смерть.

Дверь подъезда распахнулась, больно ударив меня по спине. В черном проеме показался пожилой мужчина, вышедший, наверное, в круглосуточный магазин и наплевавший на комендантский час. Я помню обрывки его возгласов – скорая помощь приехала именно благодаря ему. Я так и не сказала спасибо своему спасителю.

Все мое пребывание в больнице было балансированием на краю жизни и смерти. Все мое пребывание там состояло из кошмаров, в которых я видела, но не могла разглядеть. «От тебя пахнет ею. Я не ошиблась».

Когда я вышла из больницы, первое, что я сделала, – наелась до отвала. Сидя спиной к холодильнику, я запихивала в себя чипсы и орешки, булочки и сосиски, вяленое мясо, фрукты, конфеты – все, что попадалось под руку. Огромная кровопотеря и прием лекарств вымотали организм – так я объяснила это самой себе. Сытая и умиротворенная, я присела у телевизора, чтобы посмотреть новости. Что ни день, то новая жертва. Рука непроизвольно дернулась к шее. Некоторые шрамы никогда не исчезнут.

Ночью в голове роились странные видения: вокруг топтались чудовища, высохшие, едва волочащие ноги и бессмысленно смотрящие перед собой. Некоторые в припадке ярости нападали на других. Брызгала черная как смола кровь. Я чувствовала себя чужой в этом безумии, но одновременно – его частью. Женщина, прекрасная, как солнечный свет, улыбалась нам.

Проснулась я в полшестого утра от диких спазмов в желудке. Рвоты не было, но я постоянно отрыгивала: постельное белье стало скользким от слюны, смешанной с кровью. Меня бил озноб, казалось, что тело превратилось в мешок из кожи, наполненный осколками. Организм успокоился, и у меня вновь засосало под ложечкой.

Завернувшись в плед, я прошла на кухню и вытащила из холодильника всю еду. Глядя на цветные упаковки и хрустящий полиэтилен, манящие своим содержимым, я почувствовала, как рот заполняется слюной. Я жадно схватила шоколадный батончик и, сорвав бумажку, проглотила его. Следом отправились булочки для хот-дога, горсть хлопьев, два персика и еще куча всего, что только может переварить желудок. Задыхаясь от дикого голода, я ела и ела, грызла, глотала, плевалась, даже не утирая бегущую слюну, липкими веревками опутавшую лицо и шею.

Придя в себя, я отшатнулась от стола. Пелена перед глазами рассеялась, я посмотрела на руки, вымазанные шоколадом, быстро ополоснула их под проточной водой и застыла над раковиной, тупо глядя в черный глаз слива.

– Что со мной? – прошептала я, мелко дрожа. – Что происходит?

К сожалению, рядом никого не было, чтобы дать мне ответы на самые важные вопросы.

Оливия

Алекс уже почти допил свою порцию крови, когда я вошла на кухню. На блюде напротив него лежало два куска сырого мяса, рядом стоял стакан молока. Я села за стол и картинно заткнула бумажную салфетку за воротник, совсем как в ресторане.

– Как там твоя подруга? – спросил Алекс, задумчиво обведя пальцем край стакана.

– Кажется, она заболела. – Я качнула головой и откусила большой кусок мяса, чтобы протолкнуть этот липкий ком в горле. – Слушай, а где ты берешь всю эту кровь?

– Ты хочешь знать? – Он мрачно усмехнулся и взболтнул остатки на дне стакана.

Я с серьезным видом кивнула. Он наклонился ко мне так близко, что воздух между нами заполнился металлическим запахом, исходящим от его губ. Запахом ржавчины.

– На соседней улице частенько останавливается фургончик донорской службы. Я беру определенное количество пакетов и убеждаю дежурного врача в том, что заплатил ему кругленькую сумму. Раньше, до того как я узнал о своем даре, я… в общем, находил себе жертву и выпивал ее…

– Зачем тогда теперь, если есть возможность пойти и взять пакет, ты охотишься? – сумрачно заметила я, подбирая с тарелки остатки мяса.

– Кровь только что убитого совсем другая на вкус и на запах, – виновато признался Алекс. – Это как наркотик: пробуешь один раз, потом остановиться уже сложно. Поэтому иногда, сорвавшись, я рисковал, чтобы достать немного…

Я презрительно фыркнула. Все же, надеюсь, я буду довольствоваться добровольно отданной кровью, а не отобранной. Вопросы скакали в голове, как кролики.

– А как ты… если Королева вырывала сердца, как поступал ты?

– Точно так же. Это милосерднее, чем превращать человека в имаго… или Червя. Но если бы так делали все, род имаго давно бы зачах.

Мы замолчали, уйдя в собственные мысли. Я оглядывала обшарпанные стены кухни и думала о том, что эта потрепанная темная квартира реальнее, чем моя собственная, с пушистым ковром и мириадами огней за окнами. Здесь все дышало меланхолией и горечью, а именно они стали теперь частью моей жизни.

Мокрый комочек на руках будит странные чувства. Такие синие глаза… Она смотрит на меня серьезно и открыто, совсем не как обычные дети. Я заношу над ней когтистую тяжелую лапу. Один удар отделяет меня от свободы, от безопасности. Маленькое существо морщит лицо и издает пронзительный вопль.

И тогда я помимо воли прячу за спину когти. Складываю оружие, подбираю шипы, глотаю яд – в общем, превращаюсь вдруг в мерзкое, слабое подобие самой себя.

– Тсс, тише. Мамочка рядом…

Девочка хнычет, не отрывая от меня глаз. В ее лице мольба, она глядит совсем не как младенец. Я помню крысят, которых выгуливали на улице другие мамаши, но это чудовище на моих руках – само совершенство.

Я прикасаюсь к ее лбу губами, стараясь не уронить, и закрываю глаза. Крохотное сердечко качает кровь, ему вторит большое.

Конечно. Нужно не дать ей проснуться. Тогда она никогда не ударит в спину. Просто держать подальше от ее сущности, чтобы не пробудить главный инстинкт – уничтожение своей родительницы.

– Пора накормить тебя, – шепчу я.

Девочка жадно хватает сосок, тянет молоко. Я улыбаюсь ей и даже придумываю имя – наделяю монстра священным клеймом, подтверждением того, что он будет жить.

– Она не любила дочь, – хрипло произнесла я, слегка оглушенная внезапным видением, – но сохранила ей жизнь?

– Как бы это сказать. – Алекс пожевал губу. – Она заключила узы с мужчиной, от которого появился на свет ребенок. Плод любви. Королева не смогла уничтожить семя того, кем так дорожила.

Мы оба застыли, прислушиваясь. На миг мне показалось, что где-то в ночной тишине заплакал младенец.

Глава 13

Холли

Я подскочила в постели, обливаясь потом от страха. За окном стояла глубокая ночь, тишину нарушал только шорох шин редких автомобилей, чьи хозяева запоздали с возвращением домой. Все еще трясясь, я провела ладонью по лбу, утерла пот. Какой же ужасный был кошмар. Рядом, бережно накрытый пледом, лежал Тин, подаренный Оливией. Я обняла его и почувствовала запах лавандового саше.

– Тин, – зашептала я ему на ухо, – мне страшно.

Котик все понимал, но молчал, поблескивая стеклянными глазками. Я включила ночник. Пузатая лампа загорелась ровным теплым светом, и комната снова стала моим уютным убежищем. Я прислушалась: нет, больше не шумит. Наверное, заснул.

«Папа очень болен, – так говорила мне мама, запирая на ключ дверь спальни, – ему нужно отдохнуть».

«Но мама!..»

«Ты что, оглохла, милая? Папочка болен!»

И так из раза в раз. Только на днях мама разрешила мне покормить его.

…Тогда я впервые увидела, что в родительской комнате очень темно: мама повесила зимние шторы и задернула их наглухо. Пахло как в погребе; этот запах тревожил.

– Па? – Я остановилась на пороге, неуверенно сжимая поднос с едой. В холле зазвонил телефон.

«То, что ты увидишь, может тебя напугать, – вспомнила я мамины слова. – Но поверь мне, Холли: все будет хорошо».

Во мраке появилась тень. Серая тощая рука потянулась к подносу с едой; она мелко дрожала от голода. Папа тяжело дышал.

– Тише, папа, – как можно громче произнесла я, опуская поднос на пол.

Рука приподняла крышку и потрогала горячий ломоть мяса. Мне было страшно видеть, как пальцы с грязными содранными ногтями ощупывают еду и ползают по ней, как бледные пауки. Из тени, скрывающей лицо, доносился мурлыкающий звук.

Папа отбросил поднос. Раздался громкий звон, блюдо с мясом разбилось. Рука взмыла в воздух, как плеть, чуть не задев меня. Я взвизгнула и подалась назад, стукнувшись спиной о стену.

Мама появилась рядом бесшумно и неожиданно. Отодвинув меня, она вошла в комнату и закрыла дверь. Я осела на пол и прижала руки ко рту. За дверью зазвучал голос – он напевал колыбельную, ту самую, которую когда-то в далеком младенчестве слушала и я.

За деревней нашей лес,

Полный человечьих тел.

Кто туда один залез —

Того монстр страшный съел…

Так она не баюкала даже меня, когда ночью я видела очередной кошмар. Ее песни для меня всегда звучали как-то… без любви.

…Что-то стукнуло в стекло: вокруг лампы кружил мотылек, мелко-мелко трепеща крыльями. Может, прилетел с чердака? Иногда там полно куколок – они крепятся плотненькими конвертиками к балкам и ждут, когда смогут стать бабочками. Я разглядела ночного гостя – на спинке у него был размытый желтый след, похожий на кошачий нос. Это бражник. Бражник мертвая голова. Папа рассказывал про них и даже показывал, но я никак не могла понять, как в этом желтом пятне с двумя темными точками можно увидеть голову.

– Если я выпущу тебя, – прошептала я, глядя, как бражник тупо колотится об абажур, – то ты умрешь. Там холодно… но тут ты обожжешься, да? Наверное, стоит тебя убрать в какую-нибудь банку.

Я подошла к комоду. В одном из ящиков был тайник, о котором не знал никто; я отодвинула стопку брюк и лосин, схватила жестяную банку из-под мармелада и вытряхнула все свои сокровища: бусинки и дешевые браслеты, кольца со стекляшками, зеркальце со сколом и тому подобное. Пришлось сделать в крышке четыре прокола шилом. Я не знала, дышат ли насекомые, но мне не хотелось бросать несчастную бабочку в темную душную коробку.

Я осторожно взяла бражника за крылышко и, опустив его в банку, закрыла крышку. Из маленькой жестяной тюрьмы доносился мягкий скребущий звук. Я взяла баночку с собой в постель и положила рядом с подушкой. Бабочки… они такие красивые. Жаль, живут недолго.

Оливия

– Я нашел ее.

– Кого?

– Королеву. Определенно нашел.

Я выронила стакан с молоком, и он разбился вдребезги, разметав вокруг белые брызги. Алекс, вернувшийся с улицы, мотнул головой, как пес, стряхивая с себя дождинки. Выглядел он чрезвычайно довольным собой, почти лучился.

– Так что теперь? – полюбопытствовала я, подбирая осколки с пола. – Хватать?

– Думаю, нам нужен небольшой план, – нахмурился Алекс. – Я не знаю, какая это Королева: Мать или Дочь. Если нам повезет этой ночью, вековая шлюха будет в наших руках. Я прочитал кое-что в Книге Смерти – на имаго интересно действует такое простое средство, как натрия хлорид.

– Поясни, пожалуйста.

– Физраствор! – Алекс вытащил из комода маленький стальной ящичек – аптечку. – Его используют внутривенно, подкожно… в принципе, это безобидная штука. Но на нас с тобой, да и, думаю, на Королеву он производит неожиданный эффект – парализует, а в больших дозах может вызвать анафилактический шок.

– Почему ты думаешь, что на Королеву он действует так же? – спросила я, глядя, как Алекс втыкает в резиновую крышку бутылька с физраствором тонкие шприцы один за другим и вытягивает их поршни.

– Потому что мы плоть от плоти, – невозмутимо ответил Алекс.

Я кивнула и решила больше не задавать вопросов. На комоде лежали, хищно поблескивая, готовые шприцы…

– Собирайся. – Алекс мрачно улыбнулся, заметив мое смятение. – Если мы проторчим здесь еще минуту, быть может, Наше Величество свинтит кушать несчастного мальчишку.

* * *

Погода сильно испортилась: с черного беззвездного неба непрерывно лилась вода. Наступала зима, время, когда дожди – уже скорее постоянное явление, чем какой-то неожиданный гость, а снег если и выпадал, то только на день-два и снова таял, уступая место зубодробительной сырости. Мы с Алексом миновали несколько улиц, сунув руки в карманы и низко опустив головы.

Мне незачем было следить за тем, куда он идет: мысленно я предугадывала каждое его движение, хоть и смутно.

Ночную тьму рассеял ярко-красный свет большой неоновой вывески, изображающей чашку. Вшивая кофейня – странноватое место для королевских охотничьих угодий. Алекс мягко толкнул дверь; приглушенно звякнул колокольчик. Помещение дохнуло на меня тяжелым запахом пирожков с мясом, растворимого кофе и блинов. Классическая забегаловка, рядом с которой «Бино» – французский ресторан; красные кожзамо-вые сидения, вытертые до белизны столики, алая плитка на полу. Кофейня была похожа на вытянутый вагон, и только большие окна портили ощущение полнейшей замкнутости пространства.

Алекс присел за крайний столик, низко опустив голову. Я последовала его примеру и завесилась мокрыми волосами, как шторкой.

– Вон она, – как можно тише прошептал Алекс. – Видишь?

Парочка, сидевшая через четыре стола от нас, нежно ворковала и вела себя в целом как обычные влюбленные. Лопоухий, но смазливый паренек лет восемнадцати глупо лыбился, глядя на свою спутницу, и постоянно поправлял манжеты отвратительной розовой рубашки с рисунком из треугольных кусочков пиццы. Лицо девушки мне никак не удавалось разглядеть: черты словно ускользали.

– Лив? Ты видишь ее лицо?

– Нет… а ты?

– И я нет. – Алекс нахмурился и посмотрел на официантку, неуверенно косящуюся в сторону нашего столика. – Вижу только фигуру. Забыл, какие у нее волосы, хотя смотрел пару мгновений назад. Странно, да? Но еще больше меня беспокоит то, что ты не видишь ее. Ведь Королева приходила к тебе во сне…

Паренек извинился перед девушкой и встал из-за стола. Мы втроем проводили его взглядом, после чего незнакомка пристально взглянула на меня. Брови строго сдвинулись над переносицей. Из всего этого мертвого, пустого лица ярко выделялось лишь свечение глаз, бледное, почти призрачное. Зеленовато-голубое, как туман над болотом.

– Черт, – прошептал Алекс.

В ладонь ткнулось что-то хрупкое и прохладное. Шприцы. Две штуки. Я кивнула и поднялась. Девушка повторила мое движение, не отводя глаз. Алекс тоже встал, сияя адской краснотой своего взгляда.

– Лив, – произнес он.

Я прошла по кафе, опуская жалюзи над окнами. В зал вынырнула парочка официанток. Их дежурные улыбки в секунду сменились недоумением. Алекс, подойдя к ним, нежно произнес:

– Идите в кухню и не высовывайтесь. Остальным передайте то же самое. Ключи отдайте мне. После вы ничего не вспомните, ясно?

Девушки робко кивнули. Одна из них запустила руку в карман на переднике и вынула ключи. С печальным звоном они упали в руку Алекса, а официантки засеменили обратно, понуро опустив головы.

– Лив, – снова произнес Алекс, бросив мне ключи.

Когда все двери в помещении были заперты – даже туалет, где томился спасенный паренек, – девушка улыбнулась, сверкнув белыми острыми зубами:

– Приятно познакомиться, уроды. Я сразу поняла, кто вы такие. Воняет от вас ужасно…

Она медленно двинулась по кругу. Улыбка, достойная глянца, исказилась, превращаясь в оскал – совсем как голографическая картинка из тех, которые коллекционируют дети. Я старалась смотреть только в жуткие светящиеся глаза и видела в них отражение себя самой. Глухо билось ее сердце, громче – сердце Алекса, стоявшего рядом. От незнакомки исходили волны непонятной силы, будоражащие каждый мускул.

– Не сотрясай воздух попусту. – Алекс казался спокойным, но я знала: он едва держит себя в руках.

Она сорвалась с места так быстро, что я испугалась. Алекс ловко уклонился и ударил ее кулаком в скулу. Девушка упала, но через секунду снова была на ногах. Тяжело дыша, она сверкала глазами, глядя то на меня, то на него. Я почувствовала, как закипает кровь в жилах, как сочится из желез яд. Взревев, я бросилась на девушку, но она предугадала это: ловко ухватила меня одной рукой за шиворот, второй – за пояс джинсов и отправила в полет. Позвоночник пронзила боль; столик подломился и завалился, погребая меня под обломками.

– Неважная у тебя помощница, – презрительно фыркнула девушка.

Все вокруг стало слишком ярким, пульсирующим. Я взглянула на левое предплечье – кровь струилась из широкого пореза, пачкала красный пол. Алое на алом. Я встала, пошатываясь, и бросила на противницу свирепый взгляд.

– Неужели ты думаешь меня вот этой штукой убить, а? – Девушка игриво закусила губы, глядя на Алекса. В руках у него угрожающе сверкали иглы шприцев.

Он атаковал справа, но она увернулась и ловко взмахнула рукой – шприц, прощально блеснув, исчез в недрах кафе. Я вытащила из кармана свою порцию физраствора. Один шприц треснул, но второй уцелел.

Девушка осклабилась. Алекс бросался на нее раз за разом, но снова и снова она ускользала от мощных ударов, будто была призраком.

– Кремень, – сказала она, играючи парируя очередной выпад, – но недостаточно…

Ее хрупкие руки с аккуратным маникюром превратились в хищные чудовищные лапы. Кожа на пальцах слезла тонкими лоскутами, обнажая бурое нутро. Имаго пошла на Алекса в упор, размахивая когтями так, что воздух наполнился громким свистом.

Зайдя со спины, я ударила ее в шею иглой. Поршень опустился, впрыскивая прозрачную жидкость в артерию. Перед моим лицом сверкнули безумные глаза; лапы схватили меня за горло и сжали с такой силой, что затрещали позвонки. Судорожно трепыхаясь, я попыталась ударить по этим светящимся зрачкам, нависшим надо мной. Где-то на периферии Алекс старался встать – кажется, ему сильно досталось, – но снова и снова падал. Руки стискивали горло, я почти почувствовала, как сминается трахея. Легкие вспыхнули, готовые лопнуть от нехватки кислорода, голова пошла кругом…

И все прекратилось.

Хватка ослабла, и я упала на колени, жадно глотая воздух. Горло ужасно болело, но единственное, что было важно сейчас, – это шприц, все еще торчащий в шее девушки. Она рухнула рядом и закричала, беспомощно корчась. Ее глаза, прежде похожие на жидкое олово, погасли, став обычными глазами подростка.

– Ты в порядке? – Алекс подполз ко мне на четвереньках, хватаясь за грудь. Я помотала головой, хрипло и часто дыша, сплюнула красный комок слюны и выразительно взглянула на имаго, все еще извивающуюся на полу.

– Это не Королева, – брезгливо сказал Алекс.

– Но как же ее…

– Безликий имаго… – Он рванул ворот рубашки на девушке, обнажая глубокую трещину, рассекшую маленькую грудь. – У нее есть такой же дар, как у Королевы, – отводить глаза, поэтому я не увидел ее.

– Дар? Как у тебя?

– Порой искореженная ядом психика имаго дает сбой, и рождается что-то вроде сверхспособности. – Алекс хмыкнул. – У меня это гипноз. У этой сучки – лицо Королевы.

Девушка заплакала. Я брезгливо смотрела, как с предплечья лениво сполз кусок кожи, сухой и тонкий.

– Я… – прошептала девушка, глядя на Алекса полными слез глазами. – Я умираю, понимаете?..

– Кому же, как не мне, понимать, – мрачно ответил Алекс.

– Я ни в чем не виновата… я пришла сюда на охоту… пожалуйста…

– Это физраствор. Слышала о таком? – Алекс грубо схватил ее за плечо и прислонил к стене. – Тебе будет так плохо, что ты молить будешь о смерти. Ноги и руки у тебя уже парализовало, да?.. Да. Не завидую.

– Они сделали меня такой. – Девушка шмыгнула носом. По ее щеке протянулась еще одна трещинка, тонкая, как паутинка. – А потом боль… и я пила кровь…

– Соберись, иначе я тебя ударю, – пообещал Алекс, сжав кулак. – Твои сопли меня нисколько не трогают.

– Я не хотела нападать. – Она беспомощно таращилась перед собой. – Я так голодна…

– Ты скоро умрешь, – сообщил Алекс. – Разрывы не затягиваются, они растут. Плоть становится все слабее и хрупче. Глупо же ты поступила, ввязавшись в бой.

Я опустила взгляд. Смотреть на залитое слезами лицо имаго было противно. Алекс отвернулся, в его глазах мелькнул огонек разочарования. Тронув меня за плечо, он тихо сказал:

– Лив, отопри все двери. И жалюзи подними. Пора отсюда смываться.

Избегая умоляющего взгляда имаго, я прошла по кафе, возвращая все на свои места. Звякнул колокольчик над дверью – Алекс выскользнул на улицу, под проливной дождь.

– Что теперь со мной будет? – причитала девушка.

Я промолчала. Отперев кухню, где прятались официантки, я бросила прощальный взгляд на девушку, и она встрепенулась, заметив это.

– Неужели вы бросите меня тут… вот так? – Это был уже визг. – Я не могу двигаться!

– Ты и так скоро умрешь, – безжалостно повторила я, отворачиваясь.

* * *

Алекс стоял под дождем, запрокинув голову, и часто дышал. Из его рта без перерыва струилась кровь; временами она пузырилась, пенилась, но ливень смывал ее с мертвенно-бледного лица.

– Ты как? – осторожно спросила я, выйдя к нему и поежившись. – Порядок?

Алекс болезненно усмехнулся. Меж его губ алела кровь, свежая, не тронутая дождем. Он медленно подошел ко мне и встал рядом, под козырьком.

– Внутреннее кровотечение. В кафе я еще держался, а сейчас совсем плохо. Переждем пару минут. Внутри заживает дольше…

Я кивнула и вздрогнула от холода. Мы стояли под узким дырявым козырьком, жалкие, мокрые, как птички, а за этой жестяной полосой город заливало ноябрьским дождем.

– Это чувство, – Алекс кашлянул, его губы снова побагровели, – когда ты думал, что идешь верным путем, но потом, перед самым концом, понимаешь, что ошибался, а времени что-либо менять уже не осталось…

Я промолчала, глядя на отражение неоновой вывески в луже. Алекс грустно усмехнулся.

– Этой девочке совсем ничего осталось. Неделя… может, меньше. То, что она не так крошится, не показатель.

Я заглянул внутрь нее – вся гнилая. Сердце работает с перебоями, сплошные некрозы и заражение крови. Но она не чувствует этого, потому что имаго вообще мало что чувствует. Понимаешь?

– Нет, – призналась я, думая об этой имаго, – я чувствую слишком много. А когда-то мне казалось, что все наоборот.

Алекс повернулся и внимательно посмотрел на меня. Я уставилась в его карие глаза, все еще отсвечивающие краснотой. Или дело в неоновой вывеске?

– Зачем ты пришел за мной? – прошептала я. – Почему рядом теперь?

Алекс не ответил. Бесконечно осторожно он коснулся губами моих губ. Алекс беззвучно говорил со мной – говорил все то, что глодало его изнутри, все, что мучило, пока не появилась я.

Так мы и стояли под крышей жалкой забегаловки, спрятавшись от водной громады снаружи, прикасаясь друг к другу одними губами.

Глава 14

Я задумчиво посмотрела в окно, борясь со сном. Тусклое небо нагоняло скуку, и уж совсем не поднимал настроение густой туман – казалось, весь Пайнберри, вся эта земля создана для чудовищ вроде меня.

На диване вразброс лежали фотографии – прекрасные снимки, одни из тех, что должны стоять в рамке на каминной полке, чтобы ими любоваться в старости. Вот только нет у меня рамок, камина, да и старости тоже не будет. Я осторожно собрала карточки в стопку, чтобы как следует рассмотреть их в тысячный раз.

Семейное фото. Я, Джейкоб, мама и папа. И дядя Уинстон, папин брат. Все такие счастливые: папа обнимает маму за плечи, а она застенчиво улыбается: всему виной сколотый передний зуб, отреставрировать который было слишком дорого. Дядя стоит чуть позади, хмурится: уже тогда в его голове росла опухоль размером с фисташку, отчего он и умер. И мы с Джейком… кислые мордочки, сморщенные от солнечного света. Да, это наш дом. Первый… семейный. Я грустно улыбнулась, увидев сушащиеся штанишки на веревке позади. Сиреневые в горошек.

Ого-го, Вегас. Мы с Женевьевой сбежали тогда автостопом в другой штат, чтобы «оторваться» – так говорила Джи. «Нам нужно оторваться, Лив, пока наши задницы не стали слишком тяжелыми!» Горячий песок, яркие огни, пальмы и юкки вдоль дорог. Ослепленная вспышкой, я на этом снимке вышла ужасно – блестящие лоб и нос будто намазаны жиром, глаза светятся красным: я знала, что это типичный брак фотографии, но по коже все равно побежали мурашки. А вот Женевьева просто красотка – сияющие волосы, сливающиеся с бархатным небом, синие глаза, белоснежная улыбка… Я перевернула фото и прочла надпись, сделанную ее почерком:

Ты – самая клевая жопа из всех. Целую-обнимаю.

Джи. Вегас

Я нежно погладила пальцем глянцевую поверхность снимка.

На другом фото были мы с Холли. Племяшка, громко смеясь, тянула меня за руку к фотографу, а я скромно улыбалась. Какие же мы, люди, все-таки пластичные существа – с семьей одни, с друзьями другие. А наедине с собой – вообще кошмар.

Уносясь в безоблачное прошлое, я просматривала снимок за снимком и не узнавала в себе ту, старую добрую Оливию. Девушка на этих кадрах была совсем другим человеком, ничего общего не имеющим со мной.

Последнее фото в стопке запечатлело Холли крупным планом. Тогда я поймала ее на фоне моря, голубого, как и ее глаза; от резкого поворота волосы эффектно взлетели вверх, описывая полукруг от одного плеча до другого. Розовые губы приоткрыты, глаза распахнуты, и в них теплится что-то, похожее на снисходительную нежность. Тут я поняла, что Холли позволила себя запечатлеть, и мной овладело странное ощущение. Тем не менее это фото было бесподобным – и именно его я вытащила из всех снимков и поставила на полку, прислонив к маленькому кактусу, после чего собрала остальные снимки и решительно убрала в рюкзак.

Наш поцелуй с Алексом был неожиданным. Еще недавно я думала, что ненавижу его, но постепенно изнутри поднялось другое чувство: мне хотелось его понять. «Почему ты пришел за мной? – постоянно думала я. – Почему ты не добил меня тогда?» Эта мысль мучила меня; на прямой вопрос Алекс не отвечал, намеков не замечал. Тем временем близилась ожидаемая спячка, которая пугала сильнее, чем все остальное. Мне казалось, что Алекс, как старший, должен рассказать мне, что делать, но он молчал.

На самом деле все описанное в Книге было отвратительно – особенно выделения, обволакивающие тело спящей особи. Любой биолог душу бы продал, лишь бы изучить такое таинственное существо, как имаго. Хотя Королева, конечно, интереснее. Куда увлекательней наблюдать за маткой, нежели за снующими муравьями.

Я глубоко вздохнула. Когда-то я бы все отдала, лишь бы со мной случилось что-нибудь необычное, но теперь эту самую жизнь и врагу бы не пожелала.

Женевьева

Из зеркальных глубин на меня смотрело чудовище: посеревшая кожа, темные поджатые губы. Я не узнавала это лицо; оно больше не было моим. Пальцы коснулись липкой от пота кожи, брезгливо отдернулись. Я намылила ладони и мягко помассировала щеки. Кожа странно зашевелилась, будто сценический грим. Отняв руки от лица, я посмотрела на маленький лоскуток чего-то подозрительно знакомого на ощупь и вид: бархатно-бежевый с одной стороны и влажный, красноватый изнутри. На щеке зеркальной Женевьевы багровел след, похожий на свежий ожог. Онемев от ужаса, я склонилась к отражению ближе, тронула увечье. Ничего. Ни боли, ни дискомфорта. Все равно что тыкать кусок мяса. Я склонилась над раковиной и закашлялась, со свистом втягивая в себя воздух. Белая фарфоровая поверхность оросилась каплями крови.

Извилистым червем в ванную вползла музыка, ввинтилась иглой в мозг. Удивительной красоты оперная ария, исполняемая чистым женским голосом, дергала за потаенные струны души, плела сумасшедший узор, запутывая мысли в своих жадных когтистых пальцах. Даже не зная языка, я замычала в такт песне, покачиваясь на месте. Все на свете отошло на второй план – осталась лишь прекрасная Богиня, ласково шепчущая на ухо.

Оливия

День, полный одиночества, готовился отступить во мрак. Глядя на себя в зеркало, я застегнула курточку, затем заперла дверь, вышла из квартиры и миновала пахнувший плесенью подъезд.

После ночного ливня улицы притихли, укрывшись густым туманом. Казалось, все облака, что есть на небе, улеглись на город, погребая его под своей пуховой толщей. Автомобили двигались медленнее, чем я; объяснение этому нашлось за углом: две искореженные машины, смявшиеся так, что напоминали один большой ком бумаги, застыли посреди дороги. Очевидно, в одном автомобиле пассажиров раздавило всмятку – асфальт под черной «хондой» чудовищно переливался алым. Водителю второй машины – молодой женщине – повезло не больше: при столкновении она вылетела через лобовое стекло и сейчас изломанной куклой лежала на тротуаре. Проходя мимо, я бросила взгляд на ее лицо – изуродованное и утыканное мелкими осколками, красно-черное от крови. Голубые глаза женщины были широко распахнуты и таращились прямо в бесцветное небо.

Оставив аварию за спиной, я почти почувствовала, как все они – машины, люди, трупы – растворяются в тумане. Стоит лишь отвернуться – и все исчезнет. Я угрюмо взглянула на зеленый аккуратный указатель: поворот на Линкольн-стрит. Что ж, на запад так на запад.

Впереди замаячила будка автобусной остановки, выкрашенная в ярко-голубой цвет, безмятежная, как кусочек неба, прорвавшийся сквозь облака. Транспорт ждали несколько человек: молоденькая девушка с дочкой – ровесницей Холли, судя по виду; лысый мужчина в фосфоресцирующих наушниках и две милые старушки, одетые так элегантно, что я поневоле восхитилась.

– Простите, сорок пятый «Ц» уже прошел? – поинтересовалась я.

– Вот-вот должен прибыть! – отозвалась скрипучим голосом одна из старушек, опершись на зонт-трость.

– Сами дожидаемся, – вяло отозвалась девушка.

Дочка незнакомки как-то слишком серьезно для ребенка взглянула на меня. Прозрачная белоснежная кожа, огромные, фиалкового цвета глаза, обрамленные абсолютно белыми ресницами. Белоснежные волосы были подстрижены небрежно – что кончики, что челка не могли похвастаться аккуратностью. Я узнала школьную форму на девочке. Когда-то и я там училась. Несколько раз девушка рядом обращалась к своей дочери, и так я узнала, что ее зовут Грета. Восхитительное имя, под стать хозяйке.

Сев в автобус, я ощутила невыразимую усталость. Хотелось лечь куда-нибудь и как следует потянуться, чтобы косточки затрещали. Глаза горели, будто в них песка засыпали. Тронув за локоть мужчину рядом, я поинтересовалась, где он будет выходить.

– Я до конечной, – буркнул он, щелкая кнопкой на своем плеере. – Спать собираетесь?

– Мне на Элм-Вуд-стрит, – пробормотала я, разлепляя глаза. – Вы меня…

– Ага, разбужу.

Я благодарно кивнула и прислонилась лбом к окну. За тонкой перегородкой стекла проплывало таинственное белое море, и автобус, едущий по ровному асфальту, убаюкивал своим плавным ходом.

Когда я надеваю это платье, то чувствую себя настоящей Королевой.

– Госпожа, Вы выглядите бесподобно!

Все эти расшаркивающиеся лизоблюды начинают мне надоедать. Хорошо, что скоро это кончится, – на вечер обещают воистину восхитительное меню…

Мои волосы безупречно завиты и сколоты на затылке сверкающим изумрудным гребнем, но непослушные локоны все же выбиваются из прически, обрамляя лицо и плечи. На шее – бархотка с кулоном в форме мотылька, в тельце которого вправлен неземной красоты лабрадор, шлифованный в форме кабошона и таинственно переливающийся зеленым и синим. Я глажу богато расшитое платье из черного шелка и высокомерно улыбаюсь.

За высокими дверьми бальной залы волшебный вальс уже кружит в своем вихре пару сотен гостей. Я беру с туалетного столика серебряную маску, инкрустированную алмазами, и, надев ее, позволяю слугам завязать шелковую ленту под локонами на затылке.

– Как вы прекрасны, госпожа! – несутся со всех сторон благоговейные стоны.

Не глядя ни на кого, выхожу из покоев. Свита покорно семенит за мной: дамы обмахиваются веерами, мужчины сдержанно молчат. А меня ждет возлюбленный, прячущий лицо за устрашающей маской с клювом.

– Ты прекрасна, любовь моя.

Он склоняется, чтобы прикоснуться губами к моей руке. В его глазах плещутся веселье и похоть.

– Идем. Гостям не терпится взглянуть на свою госпожу.

Он держит мою ладонь трепетно и нетерпеливо. Мы оба знаем, что будет этим вечером, мы и еще несколько имаго, питомцев Алистера, моего любимого господина. Рука об руку мы входим в огромную залу и надменно взираем сверху вниз на кружащихся людей. Завидев нас на балконе, несколько пар распадается – и вот уже никто не танцует, а музыка смолкает. В прорезях масок мерцают, как светлячки, глаза; призрачно поблескивают зрачки имаго, замерших у дверей, подобно статуям.

– Госпожа Леандра! – громко возвещает Алистер, и я снисходительно смотрю на него.

Не красавец – между передними зубами щель такая, что птица пролетит, не зацепившись крыльями; глаза слишком широко расставлены; редкие волосы прилизаны… Но кого это волнует, если он граф? Именно он дал мне имя, подарил платье и удовлетворяет мои низменные потребности.

Да и потом – ведь он всего лишь имаго.

Гости встречают нас чопорными реверансами, ахами и вздохами; воздух насквозь пропах ложью. Но я чувствую еще более тонкий запах, похожий на неуловимый аромат духов, – беспокойство по поводу «тех верзил подле закрытых дверей».

Весь вечер я танцую с Алистером, пряча глаза от любопытных взглядов. Я привыкла приковывать к себе внимание, поэтому держусь холодно, подобно императрице, но граф явно чувствует себя неуютно. Я с легким раздражением замечаю, как потеет его ладонь.

Когда голова уже начинает кружиться от нескончаемых танцев и светских бесед, музыка замолкает. Гости недоуменно смотрят друг на друга, не оставляя своей отвратительной манерности.

– Господа! – Алистер, таинственно сверкнув глазами, щелкает пальцами, и на этот звук срывается с места парочка имаго. – Сегодня я собрал вас не просто так. Цель этого приема – познакомить вас с удивительным существом, способным открыть вам секрет вечной жизни.

Люди вокруг изумленно шепчутся. Глаза Алистера светятся ярче, чем когда-либо. Имаго-помощники вкатывают в залу большую клетку, накрытую материей. Гости, оказавшиеся с ней рядом, поспешно отшатываются – из-под тяжелой ткани доносится странное мурлыканье.

– Это существо, – Алистер не в силах скрыть благоговейной дрожи в голосе, – совершенно неразумно. Обладая недюжинной силой, оно способно стать потрясающим оружием. Или защитником.

Алистер хватается за край материи и срывает ее; эффектно взлетает темно-синий бархат, открывая зрителям мое великолепное дитя. Я любуюсь жесткой грязно-серой шкурой, белесыми глазами, голодным широко разинутым ртом, но гости не разделяют моего восторга: кто-то картинно падает в обморок, кто-то, отбросив приличия, кричит от ужаса.

– Не беспокойтесь! – Алистер хищно улыбается. – Он безопасен, пока в клетке, но советую отойти тем, кто стоит в пределах досягаемости, – руки у него хваткие.

Неразумное дитя смотрит на гостей с тоской – опоенное вином, оно может быть безопасно для них лишь в первые десять минут.

– Толстая шкура, которую практически не взять лезвием, поджарое телосложение, – Алистер касается железных прутьев клетки, и существо сердито рявкает, – и вечный, неутолимый голод. Но самое главное – оно когда-то было человеком.

Последнюю фразу гости встречают гробовым молчанием. Тишину нарушает лишь мерное гудение утробы пленника.

– Я никогда не задумывался над тем, каково это – играть в бога. – Граф задумчиво окидывает взглядом присутствующих: считает головы. – Это чувство, когда ты являешься кем-то большим, чем просто человеком. Когда ты можешь позволить себе держать в руках чужую судьбу, чужую жизнь – и сломать ее, просто сжав пальцы. Жизнь – она такая хрупкая.

Гости потихоньку начинают отступать, но караульные имаго не отпирают дверей. Наконец-то я вижу в глазах присутствующих не высокомерие и легкомысленность, а страх и непонимание.

– Жизнь… она такая хрупкая, – задумчиво повторяет Алистер в повисшей тишине.

Замок с клетки падает на мраморный пол, и дверь распахивается. Существо, встрепенувшись, мгновенно чует запах воли и, бросившись вперед, валит на пол первого попавшегося гостя – жирного богача в парчовом наряде. Зубы рвут мягкую плоть и глотают, даже не жуя. Я знаю, что пища в его желудке растворится прежде, чем туда отправится очередной кусок.

Плечом к плечу мы с Алистером врываемся в визжащую и кричащую толпу и принимаемся ужинать. Брызжут вскрытые артерии – имаго-слуги, заперев двери, присоединяются к великому пиру. Вечер приобретает багровые оттенки, я наслаждаюсь этой радугой красного цвета. Смеясь, я подбрасываю в воздух клочки чужих волос и плоти, как диковинное конфетти.

Позже, когда все глотки перерезаны, а сердца вырваны, мы еще копошимся в куче бездыханных тел, выпивая остатки. Алистер тяжело дышит и мелко вздрагивает, а я почти вижу полыхающий внутри него огонь.

– Леандра, – шепчет мой граф.

Возбужденная не меньше, я покорно протягиваю ему руку. Алистер ведет меня твердо и быстро – именно в такие моменты я улавливаю в нем пряный аромат мужчины, острый, властный и пугающий.

Уже на краю залы Алистер оборачивается к слугам:

– Сложите все в одну кучу. Пускай Червяк подчистит.

– Не смей называть его Червяком. – сердито шепчу я, когда мы скрываемся в длинном коридоре.

Алистер останавливается. Еще пару секунд он просто смотрит, холодно и отчужденно, а потом вдруг грубо поднимает подол моего платья, сорвав с него россыпь крохотных бриллиантов. Они скачут по мраморному полу, как сверкающие жуки, а тем временем гладкие напудренные руки утопают в бесконечных складках платья.

– Я буду звать его так, как считаю нужным, – пылко отвечает он.

Я улыбаюсь. Ведь он всего лишь имаго.

– Мэм…

Я открыла глаза. За окном уже мелькали ухоженные домики, аккуратные палисадники, круглосуточные магазины.

– Вы просили разбудить. – Мужчина таращился на меня с такой неприязнью, словно я проспала его личное время.

– Спасибо.

На выходе я принялась наводить порядок в мыслях. Я Оливия Йеллоувуд, мне двадцать семь лет. Я официантка в «Бино». Меня укусил имаго, и теперь я уподобилась ему. Я не Королева. И не убиваю людей пачками. Да я вообще никого не убиваю… Яркие краски видения отступили и поблекли.

Автобус плавно затормозил на остановке. Здесь, в пригороде, было не так туманно – в воздухе висела непонятная дымка, не более того. Я хмуро оглядела знакомую обстановку: гладкие бетонные плиты тротуара, чопорные домики, неизменные в своем скромном великолепии. Красные, желтые и бурые листья смели в лохматые кучи у дороги, и мне захотелось пнуть одну из них. Разбросать, нарушить порядок – хоть как-нибудь разбавить безвкусный и унылый пунш обывателей горькой водкой моей жизни. Но вместо этого злодейства я лишь вздохнула и шаркающими шагами двинулась по улице, выискивая глазами дом Джейкоба.

Тридцать седьмой. Безмерно аккуратный, как и остальные домики на этой улице, само воплощение американской мечты; впечатление усиливал флаг, вяло повисший на вкопанном в землю флагштоке. Я поднялась на крыльцо и замерла, сверля взглядом бронзовые цифры три и семь. Мне показалось, что за идеально белой дверью с полосой красно-желто-зеленого витражного стекла в центре клубится тьма.

Я постучала в дверь, но она неожиданно подалась назад, жалобно скрипнув. Из полумрака холла на меня дохнуло сыростью.

Пахнет как в погребе. Или в гробу. Нет… как под крыльцом. Так пахнут мертвецы.

Я вошла и прикрыла за собой дверь – она с мягким щелчком отрезала меня от внешнего мира. Казалось, я попала в пещеру, где спит древний дракон: все вокруг пронизывала крутящаяся в свете пыль, воздух застыл как кисель. Происходящее напоминало кошмар. Только вот проснуться никак не получалось.

На полу что-то блеснуло. Я нагнулась, чтобы разглядеть это. В тусклом свете, падающем из окна, темнели свежие капельки крови. Что же тут произошло? Неужели Джейкоб спятил и…

Дальше я шла, ориентируясь по кровавым пятнам размером с цент, как Гензель и Гретель – по хлебным крошкам. В углу рядом с лестницей темнел еще какой-то предмет, оказавшийся сумкой с письмами. Долго, как во сне, я разглядывала нашивку в форме американского флага, прожженную дырочку и адрес почтового отделения, выведенный курсивом прямо посередине. На сине-серой ткани тоже чернели расплывшиеся пятна крови. В доме ужасно пахло, и это было странно: в доме Джейкоба Йеллоувуда всегда царила чистота, а тут вдруг такие ароматы, будто где-то сгнил целый грузовик картошки. И этот тонкий металлический запах крови на фоне миазмов…

С кухни послышался тихий смешок. Легким порывом ветра он пронзил меня и унесся прочь. Я почувствовала, как засосало под ложечкой: пол у порога кухни блестел от крови. Тихо, стараясь не наступать в жуткие лужи, я открыла дверь. Если сейчас я обнаружу смертельно раненных Холли и Шерил, придется срочно вызывать полицию. И санитаров.

Я замерла.

Посреди кухни стояла девушка. Почти с нежностью она обнимала со спины девочку-почтальона в форме. Бледная рука поддерживала безжизненное тело, обвиваясь вокруг талии, а вторая, вцепившись в волосы жертвы, оттягивала ее голову влево, чтобы ничто не мешало пить кровь из шеи. С убийственным спокойствием я отметила взглядом широкий разрез на горле девочки, похожий на гротескную пасть.

Девушка оторвалась от трапезы и улыбнулась окровавленными губами. Ее небесно-голубые глаза светились ярче, чем у меня, чем у Алекса. Ярче, чем у любого имаго в мире.

– Привет, Оливия, – улыбаясь, сказала Шерил.

* * *

Наверное, в таких случаях и говорят: «Застыл как статуя». Я вся окаменела, не могла двигаться – только смотрела, как Шерил аккуратно вытерла губы салфеткой. Вот так, просто, будто она только что съела тарелку пасты, а не человека.

– Так и живем, – вздохнула Шерил, разжав объятия. Девочка с тяжелым грохотом рухнула на пол. – Перебиваемся перекусами… и… – она ударила жертву кулаком по ребрам, раздался сухой треск, – случайными… – рука погрузилась в грудь девочки, – прохожими. Да, вот так.

Карие глаза девочки смотрели сквозь меня, пустые, как колодцы. Шерил задумчиво взвесила сердце в руке и, пожав плечами, швырнула его в раковину. – Ты… убила ее… – прошептала я.

– Убила? – изумилась Шерил. – Я? Нет. Я никого не убивала. Разве лев убивает антилопу? А волк убивает овец? Нет, Оливия. Я всего лишь приготовила себе завтрак. И своему любимому мужу.

Я все вспомнила, кусочки головоломки сложились. Истина была на поверхности, просто я отрицала ее до последнего. Тот отвратительный запах, ощущение опасности, когда я звонила в их дом, ужасный вид Джейка, фразы Холли о больном отце.

– Он стал частью чего-то большего, – улыбнулась Шерил. – Я хотела, чтобы он был со мной вечно, но ни сущность имаго, ни человеческий облик не могли этого дать.

– Где он? – просипела я, обретя, наконец, способность двигаться. – Где мой брат?

– Ему приходится сидеть на цепи. – Шерил легко подняла тело девочки и уложила его на стол. – Иначе он все ломает…

Я выскочила в холл, сопровождаемая сухим призрачным смехом Шерил. Я слышала его наверху, пока неслась по коридору; он перекрывал мои попытки позвать Холли и Джейкоба. Маленькая детская оказалась пуста: аккуратно заправленная постель и Тин, любовно укрытый пледом, выглядели невинно и буднично.

Я подошла к двери спальни Джейкоба и Шерил… и остолбенела, даже не прикоснувшись к ручке. Там, в комнате, что-то урчало и мурлыкало. Наверное, именно так поют мертвецы, разлагаясь в своей деревянной люльке, несущей их в вечность. Моя кожа словно покрылась ледяной коркой, глаза расширились от ужаса.

– Почему ты не смотришь? – прошептала Шерил, оказавшаяся за моей спиной. – Ты боишься?

В мозгу что-то взорвалось. В кровь будто впрыснули неизвестный яд. Все внутри меня загоралось всепоглощающим огнем ненависти. Мой брат мертв. Нет… хуже чем мертв – он обречен скитаться тенью по земле, разделять мысли и судьбу вампира. Я бросилась на Шерил, лязгнув зубами в сантиметре от белоснежной шеи. Она оттолкнула меня, впечатав в стену с такой силой, что на гипсокартоне осталась неглубокая вмятина. В груди раздался треск – несколько ребер сломались, как тонкие веточки.

– Удивительные вы твари, имаго, – сказала Шерил, картинно отряхивая когтистые руки от невидимой пыли. – Вроде скоро умирать… а все никак не успокоитесь!

Я встала на четвереньки и выдохнула от прострелившей бок боли. Шерил наблюдала за моими чертыханиями с искренним интересом – так ребенок смотрит на муравья с перебитой лапкой, устроившись на лужайке во дворе. Вот-вот подставит к солнцу лупу…

– Летите на свет, как мотыльки, – сказала она, подходя ближе, – потом обжигаетесь. Но все равно летите!

Нога в изящной туфельке врезалась в меня, послав в полет с лестницы. Падение было чересчур долгим, и, упав, я почувствовала, как внутренности превращаются в месиво. Шерил была уже тут как тут – широко и весело улыбаясь, она наступила на мой живот. Я вскрикнула и закашлялась, захлебываясь хлынувшей в горло кровью.

Шерил упивалась насилием: напевая какую-то вульгарную песенку, она топтала меня, как половик. Улучив момент, я схватила ее за ногу, стараясь сбросить с себя, но она четким ударом сломала мне пальцы. Теперь вся я состояла из боли. Из боли и осколков.

– Не волнуйся, милая, – прошептала Шерил. Ее безумные глаза были совсем рядом, горели ледяным, точно северное сияние, светом. – Имаго ведь не умирают от таких царапин! Я всего лишь поиграю с тобой. А после избавлю от этих ужасных страданий: вырву и съем на ужин твое сердце. Нет, даже лучше – я отдам его Джейкобу!

Рука онемела и словно стала тяжелее. Кожа мягко скользнула с уцелевших пальцев, превратив их в три острые пики. С превеликим удовольствием я вонзила когти в икру Шерил до самой кости. Она хрипло вскрикнула и, покачнувшись, рухнула на пол. Морщась, я встала настолько быстро, насколько позволяли полученные травмы.

– Хитрая сука, – прошипела Шерил.

Она бросилась на меня так стремительно, что я едва успела увернуться. Под рукой оказалась каминная кочерга, прислоненная к стене, и ею я ударила Шерил по голове. Раздался громкий хруст, и поверженная Королева рухнула на пол. Из ее ушей заструилась темная липкая кровь.

Подойдя поближе, я нависла над ней и взглянула в затуманенные глаза. Шерил улыбалась: она знала, что из любой схватки все равно выйдет победителем. Зарычав от беспомощности, я вонзила кочергу прямо в ее тело, пригвоздив к полу. Вытекающая из-под Шерил кровь смешивалась с кровью девочки-почтальона и источала гнилостный запах.

– Мама?

Я обернулась. На пороге дома стояла Холли, одетая в школьную форму. Мертвенно бледная, она прошла к своей едва дышащей матери и рухнула на колени.

– Лив? Она… – Холли осеклась.

Долго висела гробовая тишина. А когда Холли наконец очнулась, то закричала так громко, что я отшатнулась, а лицо Королевы исказилось от ужаса. Ее голос вознесся под потолок, зазвенел в подвесках люстры. На втором этаже раздался громкий стук: кто-то ломился в запертую дверь, и я вспомнила – Джейкоб. Не было смысла бежать проверять его, потому что даже отсюда я чувствовала мистические вибрации его утробы. Джейкоб стал Червем. Шерил убила его, и сейчас единственным важным существом здесь была Холли, кричащая так, будто в нее вселились все демоны ада.

– Холли!

Борясь с чувством вины, я сделала то, что должна была, – залепила ей звонкую пощечину. Это подействовало лучше, чем ласковые уговоры: Холли замолчала и уставилась на меня полными слез глазами.

– Больно!

– Прости, малышка, – зашептала я, обняв ее, – ш-ш-ш…

– Мама…

– Не смотри на нее, не надо. – Я повернула Холли так, чтобы она видела мое лицо. – Слушай внимательно: сейчас ты пойдешь наверх и соберешь все вещи, которые тебе нужны. Ничего лишнего, ясно? Потом сразу спускайся сюда.

– Но мама…

– Беги скорей!

Холли послушно побежала вверх по лестнице, сдавленно всхлипывая. Полные ненависти голубые глаза смотрели на меня внимательно, не мигая. Шерил. Кто бы мог подумать? Самая большая мразь в моей жизни – это по совместительству еще и самая большая мразь в мире.

– Не думай… – захрипела Шерил, – не думай, что ты спрячешься от меня! Найду… раздавлю… как таракана…

– Посмотрим, – ответила я, – во всяком случае, я спрячусь раньше, чем ты вытащишь эту штуку из своего тела.

Шерил усмехнулась и откинула голову. Ее глаза мигнули и потухли, по бледному подбородку скользнула багровая капля.

Холли снова появилась на лестнице: теперь на ее плечах гремел объемный рюкзачок, из которого торчала грустная мордочка Тина. Она странно посмотрела на труп матери – так, словно та могла броситься на нее.

– Я готова, – тихо произнесла Холли, пряча глаза. – Куда ты меня отведешь?

– К одному хорошему другу. – Я протянула ей окровавленную руку.

* * *

Сантиметр. Еще сантиметр.

Лежа на полу, она вытягивала кочергу из своего тела, как копье. Это не боль – так, ерунда. Настоящая боль бывает только от голода… и от осознания, что Юная почти пробудилась. Королева отшвырнула кочергу в сторону; раздался звон разбитого стекла. Она брезгливо вытерла руки об испачканное домашнее платье и посмотрелась в зеркало. Тонкие пальцы скользнули по лицу, поправляя помаду и стирая осыпавшуюся под глазами тушь. Капля крови на бледной коже уже запеклась. Не отрывая взгляда от своего отражения, Королева медленно облизала ладонь. Кровь Оливии еще не испортилась, в ней чувствовались пахучие нотки человека.

Королева устало опустилась на пуф и усмехнулась:

– Ну и ну! Кто-то все же обратил ее. А жаль, я сама хотела это сделать… Ну ничего, – добавила она, и ее улыбка стала страшной, – с этой переменной задачка становится еще интереснее.

Глава 15

Алекс хохотал. Я бы не поверила, если бы не видела, как вздрагивает его кадык и как широко раскрыт рот. Когда он вытер выступившие слезы, я поняла: это истерика. Алекс только что услышал, как многовекового врага, могущественного монстра победили кочергой, как какую-то ведьму из сказок. Я оглянулась через плечо. Холли сидела в гостиной, и ее состояние, мягко говоря, беспокоило меня. Глядя остекленевшими глазами перед собой, она монотонно пинала ножку кофейного столика, время от времени шмыгая носом.

– Значит, она – наша надежда? – сиплым от смеха голосом произнес Алекс.

Я вспылила, но тут же сникла. Не время ругаться, да и смысла нет. Это для меня Холли всего лишь восьмилетняя девочка, которая любит смотреть мультики, боится клоунов и мечтает стать ветеринаром. Для Алекса она – дочь Королевы, которой суждено совершить матереубийство.

– Лив…

Теперь Холли стояла на пороге кухни, опустив голову и нервно теребя рукава пиджака, – она так и не сняла свою школьную одежду. Эта маленькая девочка в желто-черной форме выглядела дико странно посреди грязной квартиры Алекса – как хрупкий крокус на городской свалке.

– Что произошло? – тихо спросила Холли. – Что случилось с мамой?

Алекс смотрел на нее с опаской. Глаза его бессмысленно опускались, едва он поднимал взгляд до уровня ее лица. Имаго не могут видеть Королеву такой, какая она есть. Но почему тогда я могу?

– Милая, – я опустилась на колени и обняла Холли, – тебе нужно очень много всего узнать…

– Мама мертва? – Она сверкнула глазами.

– Холли…

– Что бы там ни было, – дрожащим голосом произнесла она, – рассказывай мне все! Надоело быть в стороне. Сначала папа, потом мама… а теперь еще и ты!

Я не успела ответить: Алекс присел на корточки и подался к лицу Холли так близко, что она попятилась. Мгновение карие глаза сверлили ускользающим взглядом широко распахнутые голубые, потом резким движением Алекс поднялся и открыл холодильник. На пол упал красный пакет с мелко напечатанной на нем информацией: резус-фактор, группа, фамилия донора.

– Пей, – холодно сказал Алекс.

Холли испуганно таращилась то на пакет, то на него. Ее дыхание стало частым и прерывистым, я тайком отметила нездоровый блеск, вспыхнувший во взгляде. Она облизнула пересохшие губы и вскинула руки к лицу:

– Я не…

– Пей, – повторил Алекс, захлопывая холодильник. – Мне нужно, чтобы ты выпила это.

– Это же…

Алекс фыркнул, вновь распахнул холодильник и вытащил второй пакет. Зубами он вырвал из него кусок полиэтилена и принялся высасывать содержимое. Холли, мертвенно бледная, не могла отвести глаз от этого зрелища. По подбородку Алекса побежала багровая капля и, вихляя ярким хвостом, застряла в жесткой щетине. Он швырнул пустой пакет в раковину. Темные прежде глаза источали зловещее сияние.

– Холли, – прошептала я, – нам нужно, чтобы ты выпила это.

Нужно ли это? В этом ли мы нуждаемся на самом деле? Алекс говорил, как важно сломать печать, хранить Юную Королеву и подталкивать ее к осуществлению пророчества… но неужели это верный путь? В кухне повисла пауза, нарушаемая хриплым дыханием, вырывающимся из вздымающейся и опадающей груди Холли. Яростно тряхнув головой, она закричала: «Я не хочу!» – и умчалась обратно в гостиную. Я услышала приглушенные рыдания. Нити, протянутые от моего сердца к ее, возмущенно завибрировали. По телу побежала неприятная дрожь, на душе стало гадко.

– Что на тебя нашло? – угрожающе тихо спросила я.

– Она не человек, Оливия. – Алекс поднял с пола пакет и пихнул его обратно в холодильник. – То, что ты скакала вокруг нее восемь лет, не значит, что я присоединюсь к этим хороводам. Кровь – единственное, что ей нужно.

– Неужели нельзя помедленнее? – процедила я. – Нельзя выждать хотя бы день?

– У нас нет времени! – рявкнул Алекс, саданув кулаком стену. – Ни дня, ни часа, ни минуты лишней! Как ты не можешь понять, Оливия: нет уже никакого завтра. Завтра ты можешь сдохнуть – ты впадешь в спячку, тебя задерут Черви, ты рассыплешься. Сейчас эта девочка – единственное, что может спасти всех, потому что только она может убить Королеву! А она не пробудилась до конца, следовательно, толку от нее в этой войне столько же, сколько от детского пластмассового ножика!

– Перестань на меня орать! – закричала я, стиснув руками голову.

Мы замолчали, сверля друг друга гневными взглядами. Я впервые увидела, как холодный рассудительный Алекс вышел из себя. В стене темнела круглая вмятина, от которой разбегались маленькие трещины…

– Ты ничего не понимаешь, – сказал он севшим голосом. – Все думаешь, что это игра…

– Я пытаюсь сохранить то, что у меня осталось, – зло прошептала я, глядя на него исподлобья. – А ты?

Алекс вдруг сорвался с места. Громко хлопнула входная дверь, и в маленькой квартире воцарилась тишина. Ушел. Неизвестно куда. Я молча вошла в гостиную. Холли сидела в углу комнаты и тихо плакала, уткнув голову в поджатые к груди колени.

– Холли… – Я села рядом и неловко заерзала. – Тебе удобно вот так сидеть?

– Какая разница? – пробурчала Холли, не двигаясь. – Я же не человек. Только людям бывает удобно.

Я вздохнула и погладила ее по голове. Волосы, заплетенные в две французские косички, казались темными в полумраке. Холли наконец взглянула на меня, и я нежно улыбнулась: под ее глазами чернели подтеки туши.

– Ты что, красилась?

– В моем классе есть один мальчик, – прошептала Холли, вытянув ноги, – его зовут Питер. Он… мне нравится.

– Расскажи о нем, – попросила я.

Холли застенчиво улыбнулась сквозь слезы и шмыгнула носом.

– Он несколько раз провожал меня до дома… и мороженое покупал. Я хотела быть красивой, поэтому взяла у мамы тушь утром… пока она не видела.

Для Шерил пропажа туши явно стояла на последнем месте в списке проблем.

– Лив… – Холли вытерла ладонями глаза и щеки. – А я буду нравиться ему сейчас?.. Нет, подожди. Не так. Я увижу его снова?

– Я не знаю, – ответила я.

Не было смысла врать ей – Холли сейчас предстояли лишения гораздо серьезней. Лучше сразу начать готовить ее к этому, чем успокаивать иллюзиями.

– Понятно, – просто отозвалась она.

За окном сгущался мрак, загорались звезды. Взрослая женщина и маленькая девочка сидели вместе на холодном деревянном полу, не говоря друг другу ни слова. Пару раз Холли снова всплакнула, но я ничем не могла ей помочь. Каждой из нас необходимо было пережить этот закат в одиночку.

* * *

– Когда я была девчонкой, был один парень. Не красавец, но из тех, кто вроде и не особенно привлекателен, а все равно чем-то манит к себе. Мы частенько пересекались на испанском в старшей школе – сидели через одну парту. Я засматривалась на его волосы – такие русые локоны… не кудри, а именно кольца, как у Купидона. И зеленые глаза с желтым ободком вокруг зрачка. Эх, как я сохла по нему…

– А что случилось потом? Вы были вместе?

Я ностальгически улыбнулась. Рассказами о своей бурной юности я увлекла Холли настолько, что она даже смогла приоткрыть створки своей раковины грусти. Мы сидели на полу в комнате – я пила молоко, а Холли уплетала китайскую лапшу. Она все еще была печальна, и я подозревала, что безысходность в ее глазах останется насовсем.

– Когда я наконец-то решилась признаться ему в своих чувствах, то узнала, что он переехал в другой город, в семидесяти километрах от меня.

– Ого!

– Тогда я сказала Джейкобу, что уезжаю, а он посмотрел на меня и сказал: «Я всегда знал, что ты сумасшедшая, но чтоб настолько!» Я уехала к своей любви на стареньком велосипеде… Жаль, у нас ничего не вышло. А теперь тебе пора спать. Держи мою футболку – она достаточно длинная, подойдет на первое время вместо пижамы.

– А потом у меня будет своя? – пробормотала Холли, позволяя стянуть с нее гольфы.

– Все, что захочешь. – Я подхватила ее и понесла в спальню. Мне вспомнился труп в кровати, но Алекс действительно вынес Алису: постель была убрана и застелена чистым покрывалом.

Я уложила Холли и накрыла пледом. Она неотступно следила за мной, словно боялась, что я брошу ее в темноте одну.

– Пусть твои глазки сладко-сладко спят и не размыкаются до рассвета, – прошептала я, целуя ее теплые дрожащие веки.

Холли слабо захихикала, но смех тут же перерос в стон. Я сжала ее руку, жалея, что больше ничего не могу сделать, и просто подождала, пока она уснет.

…Затворив дверь в спальню, я прислушалась. Алекс все еще не вернулся. Вспомнив о даре телепатии имаго, я решила заглянуть в его мозг – просто чтобы удостовериться, что его не слопали Черви. Я постаралась сконцентрироваться на том, где он мог быть. Сидит, наверное…

…в баре, слушаю музыку, барабаню пальцами по стакану. Виски со льдом, который все равно не выпью. Рядом красивая девушка. Ей около восемнадцати, не больше, – об этом довольно красноречиво говорят наивный взгляд и незрелая попытка выглядеть сексуально. Красные волосы подстрижены до плеч, глаза влажно поблескивают в тени ресниц. Люси, так ее зовут… Протягиваю «Маргариту», которую сам же и оплатил. Люси, кокетливо стрельнув глазами, обхватывает розовыми губами полосатую трубочку. Я чувствую в ней биение жизни так явственно, будто вся девушка – один большой, непрерывно пульсирующий орган.

Родители уехали на выходные, впереди долгое, полное свободы воскресенье… и субботняя ночь еще не завершилась. Я тащу ее за руку из бара, борясь с раздражением и жалостью, а она щебечет что-то о ключах в сумочке, которую забыла на стойке. Идем обратно за сумочкой.

Дома Люси борется с застежкой на сапогах, и я сам подхватываю ее, отношу в спальню, следуя игривым указаниям. Комната отвратительна: повсюду плюшевые игрушки, особенно много зайцев. Люси пытается мне понравиться – облизывает губы языком с серьгой, играет бровями, и почему-то меня тошнит от этих ужимок. Я грубо отстраняю ее и зарываюсь носом в кошмарные красные волосы. От тонкого девичьего запаха я ловлю кайф, но Люси думает, что эрекция вызвана именно ее внешним видом.

Я потрясла головой и, пытаясь прогнать наваждение, ущипнула себя за щеки. Чары рассеялись, но в темной комнате я все равно услышала хруст ломающихся костей и отдаленный протяжный крик.

Несколько часов прошли быстро. Обрывочные видения говорили о том, что Алекс вот-вот вернется: шагающие ноги, свет фонарей, темные переулки – все это напоминало просмотр фильма на пьяную голову. Видимо, Алекс настолько устал, что не запоминал маршрут, отдавшись «автопилоту», встроенному в каждую человеческую голову.

Когда дверь в квартиру отворилась, я даже не обернулась. Раздались тихие шаги, диван рядом просел. В нос ударил целый букет запахов: от Алекса несло кровью и потом, сексом и мертвечиной. Я все-таки взглянула на него.

– Ты охотился?

Тишина. Кажется, он усмехнулся. Раздался сухой шорох – с головы сполз капюшон.

– Нет. Зашел в «Макдональдс», съел два чизбургера, выпил молочный коктейль и заказал салат с тунцом.

– Врешь. – Я вздохнула и откинулась на спинку дивана. – У тебя на рыбу аллергия.

– И вправду… – вздохнул Алекс. – Я так давно не ел рыбы, что совсем забыл.

Он сгорбился и нахохлился, поджимая к груди колени. В целом он выглядел сейчас довольно жалко. Я хмыкнула:

– Алекс?

– М-м?..

– От тебя воняет.

Он поднял голову и уставился на меня. Его глаза блестели в слабом свете уличных фонарей; на щеке залегла ямочка – то ли от ухмылки, то ли от недоуменной мины.

– Тебе надо помыться, – повторила я. – Пойдем.

Он молчал. Я схватила его за мокрую липкую руку и потянула на себя, стараясь не перепачкаться в приторно пахнущей крови.

– Я не хочу, – запротестовал он, но замолчал, получив тычок в спину.

Я завела его в ванную комнату и заперла дверь. В безжалостном свете лампы Алекс выглядел ужасно: усеянная багровыми пятнами и грязью одежда, кровавый след от подбородка к горлу. Он изумленно следил за тем, как я протираю большой губкой ванну, смывая с нее волоски и грязь.

– Ты так и будешь действовать мне на нервы? – рассердилась я, увидев, как он застенчиво ссутулился.

Алекс упирался. Я схватилась за бегунок на молнии его толстовки и потянула вниз. За распахнутой толстовкой последовали футболка и джинсы. Теперь Алекс стоял передо мной почти голый, неуютно поджимая пальцы ног.

– Трусы-то снимешь сам? – сурово поинтересовалась я, трогая воду в ванне локтем. – Или опять как ребенка раздевать?

Белье отправилось в корзину вслед за остальной одеждой, а сам Алекс осторожно сел в ванну, упираясь в бортики руками.

– Горячо!

– Не выдумывай! – Я намылила мочалку-варежку и грубо растерла ему плечи, смывая грязь. – Сиди смирно.

Алекс замер, низко опустив голову и завесившись волосами, пока я старательно его терла, требуя вытянуть то одну руку, то другую. Ничего интимного – я хотела смыть с него не только грязь и кровь, но и последствия этого ужасного дня. Этой ужасной жизни.

– Знаешь, – произнес Алекс, – в последний раз меня вот так мыла мама, когда мне было четыре года. Ты на нее очень похожа.

Я ополоснула потемневшую мочалку под струей проточной воды в раковине. Когда алчное хлюпанье слива стихло, я обернулась и задала вопрос – один из тех, что задают на первом свидании. Ну, обычные люди задают.

– Расскажи мне о себе.

– В человеческой жизни я работал в транспортной компании. Следил, чтобы автомобили и вагоны достигали пункта назначения максимально в срок. – Алекс послушно поднял голову, когда я принялась намыливать его волосы. – Мне нравилась эта работа – упорядочивание, распределение и планирование…

– Звучит отвратительно.

– А ты так и работала официанткой?

Я с силой скребнула ногтями по голове Алекса. Он вздрогнул.

– Не всегда. До того как стать девочкой на побегушках, я была секретарем в одной бумажной конторе.

Алекс усмехнулся и посмотрел на меня. Я не улыбнулась в ответ, но было что-то в его взгляде, от чего ледышка в сердце подтаяла.

– Бумажной?

– Ну… – взмахнула я мокрой рукой. – Одна из тех, в которых все что-то делают, а что – непонятно. Меня уволили, чтобы принять на мое место другую. Кажется, это была дочь коммерческого директора.

Алекс невесело засмеялся. Я смыла шампунь с его волос и вытерла руки. Он поднял голову; его глаза покраснели – не как у вампира, совсем как у простого человека.

– Ты плачешь?

– Нет, – раздраженно потер он глаза, – тяжело все это вспоминать. Будто было только вчера… но на самом деле – в прошлой жизни.

– Каждое вчера – это прошлая жизнь.

Алекс задумчиво кивнул и глянул в воду. Вместе с темными струями в сточную трубу ускользали плохие мысли и переживания, грязный пот и кровь той несчастной девушки Люси, всего-то желавшей поразвлечься. Когда-то и я желала того же.

Когда с водными процедурами было покончено, а Алекс стоял на заскорузлом коврике, стряхивая с волос воду, я протянула ему темно-синие спортивные штаны и худи, найденные по его указанию в комоде. Алекс помедлил.

– Похоже, теперь мне придется помнить, что в доме ребенок.

– Неужели ты больше не зовешь ее кровососущей тварью? – мрачно отозвалась я. – Что там в твоей голове за эти часы поменялось?

Мы вышли из ванной в гостиную. Ночью она казалась уютней и даже красивее, чем на самом деле. Алекс сел на диван и откинул влажную челку.

– Извини меня, – сказал он, – за те слова. Наверное, это было грубо.

– Неужели извинился.

Я села рядом. От горячей кожи Алекса пахло мылом и материей полотенца; волосы источали острый аромат. Алекс устроился поудобнее и, положив руку на спинку дивана, уставился на меня.

– А теперь твоя очередь.

– Мыться? – улыбнулась я.

– Рассказывать. Про работу я уже знаю, а что насчет остального?

– Нечего, собственно, говорить. Скоро мне исполнится двадцать восемь, я родилась в пригороде. Мама умерла от аневризмы, а папа – от рака легких, когда мы с Джейкобом уже разлетелись по собственным гнездам. Джейкоб в восемнадцать лет влюбился в Шерил, то есть в Ее Величество Королеву, – я сцепила руки в замок и потрясла ими с притворным торжеством, – после у них появилась Холли…

– Насколько я понял из твоего рассказа, Джейкоб стал Червем. Это так?

Я коротко выдохнула. Жестокий вопрос, в самое сердце. Алекс промолчал. Его глаза ничего не выражали.

– Сочувствую.

– Какая теперь разница…

В носу защипало. Я подняла голову и часто заморгала, чтобы прогнать слезы, но Алекс заметил мой маневр. Протянув руку, он мягко взял меня за подбородок.

– Я ворвался в твою квартиру, надеясь застать тебя там, – мягко сказал он, – чтобы оборвать эти мучения, узы. Я не хотел никого, кроме Алисы. А тут появилась ты. Живая. Яркая. Я видел, как ты шла домой с этим мужчиной из кафе. Видел, как ты сидела после смены и таращилась в темноту – уже тогда я хотел тебя прикончить. Мучился… изводил себя… ранил… и все только затем, чтобы днем выиграть время на слежку!

В карих глазах блеснуло что-то недоброе. Что-то, от чего внутри все скрутило. Злоба? Презрение?

– И все это не от большой любви, Оливия, – прошептал Алекс, – а от большой ненависти.

Тяжелый взгляд пригвоздил меня к дивану, и я вдруг почувствовала себя жалкой и маленькой. Ярость Алекса снова поднялась из-под слоя пережитых эмоций, и мне впервые стало страшно. Это не он разрушил мою жизнь, это я разрушила его.

– Но после того как я разнес твою квартиру, меня вдруг охватило отчаяние. Узы говорили за меня: «Зачем? Для чего? Как же так?» Я продал ценности Алисы, оставив немного побрякушек на черный день, и купил тебе новые вещи.

Алекс облизал губы.

– Только в том клубе я смог тебя разглядеть. Ты была живой. В тот момент я хотел обладать лишь тобой… но жажда дала о себе знать. Я не собирался оставлять тебя в живых. Тогда. Но не смог убить из-за уз.

Алекс жадно поцеловал меня, медленно расстегивая пуговицы на рубашке. Шершавые ладони скользнули по моей коже. Ненависть превратилась в отчаяние; мы оба двигались в одном направлении, но до сих пор сопротивлялись этому. Мы сломали друг друга, чтобы осколками соединиться во что-то одно.

– Оливия, давай попробуем снова? Я хочу начать все заново. В ванной ты смыла с меня не только грязь, но и прошлое. Оно теперь там, в канализации.

Я слабо улыбнулась. Алекс навис надо мной: все еще мокрый и взволнованный воспоминаниями, он был красив. И с его суровым мужественным великолепием завораживающе гармонировал кроваво-красный блеск глаз.

– Ты все еще считаешь меня жутким? – поинтересовался он, стаскивая футболку.

– Бесконечно жутким, но мне все равно, – призналась я.

Алекс моргнул и обворожительно улыбнулся в ответ.

* * *

Лежа в темноте, я переживала каждое мгновение заново. Алекс лениво чертил большим пальцем на моем предплечье призрачные овалы. Великолепные и немного грустные моменты угасания – наши тела снова остывают, взгляды пустеют, а мышцы расслабляются, словно и не было никакой близости. Это все потому, что душа возвращается в тело, – так однажды сказала Джи. Я коротко вздохнула и уткнулась носом в грудь Алекса. Он похлопал меня по плечу.

– Загрустила? Тебе не понравилось?

– В том-то и дело, – глухо ответила я, – что мне слишком понравилось.

Алекс промолчал. Я опустила руку на его живот и принялась накручивать черные жесткие волоски на палец. В этот раз все было по-другому. По-настоящему. Люди занимаются сексом по разным причинам: продолжение рода, похоть, страсть, скука, самолюбие – да сколько еще может быть причин, чтобы один человек снял трусы, а второй раздвинул ноги? Я осознала, что до сих пор никогда не занималась любовью: все это было механическими фрикциями, тупым актом, завершающимся одним и тем же – моим отчаянием, холодным, никому не интересным. Алекс же говорил со мной на языке тела, он не гнал до конца, упрямо нажав на газ. Как могут имаго – ужасные существа, убивающие людей и пьющие кровь, – любить настолько искренне и отчаянно, будто каждый раз – последний?

– Я думаю о твоей племяннице. Раз Королева теперь знает, кто ты такая, она непременно найдет нас. Спрятаться от нее сложно, а учитывая, что мы забрали ее ребенка, – и подавно. А когда она нас найдет…

Я вспомнила хруст костей, с которым Шерил (стоило ли продолжать называть ее так? Было ли у Королевы вообще какое-нибудь имя?) сломала грудную клетку девочки-почтальона, и влажный шлепок сердца, брошенного в раковину.

– Что она сделает с Холли?

– Тебе лучше не знать. Поэтому я и говорю, что нужно уезжать. У меня остались средства; я могу выгрузить остатки крови в мини-холодильник… – Алекс пустился в пространные размышления. – Холли потребуется еда, но это не проблема. Купим провизии на ближайшее время…

– Это все отлично, но куда мы поедем? – поинтересовалась я, приподнявшись на локте и глядя на него. – У тебя хотя бы примерный план есть?

– Пока девочка не пробудилась окончательно, я не могу ничего сделать. И никто не может. Печать почти сорвана, спровоцировать взрыв может что угодно.

Я вспомнила испуганные глаза Холли, ее слезы в темноте. «В моем классе есть мальчик… он мне нравится». Бедная девочка даже не подозревала, что этот самый Питер никогда не видел ее по-настоящему. Мерно тикали часы, за окном по темному небосводу улиточным шагом ползли звезды. Или это мы ползли вдоль Вселенной?

– То есть ты предлагаешь колесить по стране, в прятки играть? – недоуменно спросила я.

Алекс встал с дивана, наскоро завязывая шнуровку штанов, и вышел в коридор. Я рассеянно слушала, как он что-то ищет там и копается в вещах.

– Вот, – на кофейный столик легла карта Соединенных Штатов, – сейчас мы здесь… – Он воткнул в обведенный штат Вашингтон красную булавку. – Мы, конечно, можем уйти подальше от побережья, но вообще я слышал, что Игла…

– Какая Игла?

– Неужели ты настолько невнимательно читала? – возмутился Алекс, вновь раскрывая фолиант. – Ведь это и твоя история тоже!

– Я читала по диагонали! – огрызнулась я.

Алекс принялся раздраженно листать страницы. Дойдя до главы о Пророчестве, он остановился и ткнул пальцем в искусное изображение оружия: внешне похожее на католический крест, оно все было усеяно завитушками и письменами.

– Меч?

– Стилет, – отозвался Алекс. – Выкован в семнадцатом веке Джованни Федеричи. Серебро, опалы.

Я провела пальцем по чернильным буквам, идущим вертикально по нарисованной рукояти клинка.

– Sicut mater, ita et filia eius… Что это значит? – спросила я.

– «Какова мать, такова и дочь». – Алекс хмыкнул, распутывая сбившиеся в клубок буквы и фразы в тексте. Увидев мое вытянувшееся лицо, он спохватился: – Библия. Иезекииль, глава шестнадцатая, стих сорок четвертый. «Вот всякий, кто говорит притчами, может сказать о тебе: какова мать, такова и дочь». Это на латыни…

– Хорошенькая цитата. Кем был этот Джованни?

– О нем написано совсем немного, – пожал плечами Алекс. – Судя по тексту, он был возлюбленным одной из имаго, той самой, что владела книгой на тот момент. Я плохо понимаю по-итальянски, но из того, что все же прочел, можно узнать кое-что. Девушка рассказала ему всю историю. Вместе с ее отцом, священнослужителем, кузнец Джованни создал клинок, которым дочь якобы может победить Королеву, как когда-то ее мать победила Древнего.

– Да-да… серебро, которое очищает, форма креста… они действительно верили, – протянула я. – Жаль кузнеца, ведь его возлюбленная все же умерла.

Алекс захлопнул Книгу. Его глаза вспыхнули лихорадочным огнем кладоискателя:

– Игла – это как иголка в шприце, как шарик в острие шариковой ручки. Сколько бы ты ни рвал Королеву когтями, она все равно восстанет, сильная, как раньше. Но яд матери и дочери опасен друг для друга, как гласит легенда. Если обмазать Иглу ядом, задача Юной облегчится.

– Но почему именно Игла Федеричи?

– Потому что мало на свете оружия, способного удержать яд вампира. Укус не позволит впрыснуть смертельную дозу, – просто ответил Алекс. – Я долго копался в мыслях других. Знаний у меня и на связное предложение не наберется, но ясно одно: Игла Федеричи пропала в конце девятнадцатого века. Богатому коллекционеру, владевшему ею, перерезали горло. Но в тысяча девятьсот пятьдесят третьем об Игле вновь услышали в Париже, затем в Амстердаме… и опять тишина.

– Но где она сейчас? – нетерпеливо спросила я, обрывая экскурс в историю.

– Ты не поверишь, – Алекс самодовольно усмехнулся. – Вегас.

Я замолчала. Голова шла кругом. Ну, Париж. Ну, Амстердам. Я бы поняла, если бы артефакт оказался в Лондоне, Санкт-Петербурге, Берлине. Но в Вегасе? Это все равно что найти Туринскую плащаницу в коробке с новогодней гирляндой.

– Значит, Невада? – прошептала я.

Алекс кивнул. Было видно, как перспектива двигаться вперед воодушевила его: он даже расправил плечи, будто ветер надежды раздул невидимый парус.

– Значит, – поднял он зеленую булавку, – отправляемся завтра на закате?

– Да, но сначала мне необходимо заглянуть к Джи. – Я вздрогнула, вновь почувствовав на себе липкую ладонь Предчувствия.

Зеленая булавка воткнулась в нарисованную Неваду.

Глава 16

– Это все так странно.

– Согласна, – пробормотала я, тщательно отглаживая форму Холли.

– Королева… – Она вздрогнула, наверное, вспомнив картинки в Книге. – Вы думаете, это моя… мама?

– Ну да. – Я выругалась сквозь зубы, когда обнаружила отутюженную складку на вороте рубашки. – Именно так и есть.

– Но это… – Холли вздохнула. – Этого не может быть!

Я повесила рубашку на плечики и завязала желтый галстук под ее воротом. Холли критически взглянула на плоды моих трудов.

– Ты пропустила складку.

– Не может быть! – воскликнула я, тыча пальцем в мятый участок ткани. – Я же все тут прогладила!..

В гостиной послышался грохот. Я заглянула туда и увидела, как Алекс смущенно замер над разбитой рамкой с фотографией.

– Все в порядке, – промямлил он, – я просто немного устал.

Сегодня на рассвете Алекс показал, какой ценой имаго может остаться бодрствовать днем: глядя в окно на розовую полоску зари, он прижал к сгибу локтя кухонный нож.

– То, что ты увидишь, может напугать тебя, – прошептал он, – но знай: все будет хорошо.

Когда в оранжевой дымке показался золотистый краешек солнца, Алекс вонзил острие ножа в бледную плоть и повел по направлению к запястью. Я завороженно смотрела, как из вспоротой руки ручейком заструилась кровь.

– Вот и все. – Алекс замотал руку бинтом, который тут же начал багроветь. – Надеюсь, этого хватит до заката.

– А это не опасно?

– Имаго обычно не умирают от подобной ерунды. Впрочем, наш мозг работает, сердце работает, значит, от таких повреждений живой организм может скончаться. Хотя, конечно, раз на раз не приходится. Были случаи, когда имаго придавливало камнепадом, но он выползал и восстанавливался в безопасном месте.

Я вздрогнула. Рядом взметнулись светлые волосы – Холли подскочила к Алексу и присела рядом. Он враждебно покосился на нее, но ничего не сказал; только я знала, каких усилий ему стоило сдержаться. Наверное, Холли почувствовала негативные флюиды, исходящие от Алекса. Взяв кусочек стекла, она осторожно перенесла его на бумагу.

– Вот так… сейчас мы все уберем…

Я улыбнулась про себя, пытаясь расправить ненавистные складки на рубашке. За спиной раздался короткий сухой вдох. Холли поднесла руку к лицу. Как в замедленной съемке я увидела багровую бусинку крови, выступающую на бледном безымянном пальце. Она блеснула в свете солнца, скатившись вниз, капнула на пол и мгновенно впиталась в ковер. Алекс почесал затылок.

– Не волнуйся. Этот ковер уже совсем старый.

Холли как под гипнозом таращилась на пятно, едва заметно раскачивалась взад-вперед и становилась бледнее с каждой секундой. В голубых глазах кружились тени. Я схватила носовой платок и быстрым движением обтерла тоненький пальчик. Холли была так растеряна и испугана, что я едва удержалась от слез.

Постепенно она успокоилась, а я заволновалась еще сильней. У племяшки из одежды были лишь ботинки и куртка, шерстяные гетры, школьная форма и джемпер, который она впопыхах запихнула в рюкзачок. Ни теплых брюк, ни толстых колготок, ни запасных носков и свитеров. Она отправлялась в путь практически голышом.

– Я хочу есть, – жалобно произнесла Холли. – Я не хочу кровь, хочу зефир. И сок… и, наверное, пару тостов с лимонным джемом…

Алекс покачал головой. Я мысленно поблагодарила его за отсутствие попыток угостить Холли содержимым полиэтиленового пакета и хлопнула в ладоши.

– Что ж, от похода в магазин не отвертеться. Где деньги?

Алекс сунул руку в комод и, пошарив среди одежды и белья, извлек толстую колбаску из купюр. Холли вытаращила глаза.

– Вот. Пятидесяти долларов хватит?

– Но ведь это на провизию! – возмутилась я.

Алекс закатил глаза и накинул еще десятку. Склонив голову, я наблюдала за ним с ехидной улыбкой.

– Вообще-то было бы лучше, если бы ты отправился с нами.

* * *

Удивительно, как красив туман, пронизанный солнцем, где-то окрашенный в лососево-розовый цвет, а где-то темнеющий и похожий на смутный силуэт за занавеской. Рассеянно слушая восклицания Холли, я изумленно оглядывалась по сторонам, выхватывая взглядом размытые, призрачные человеческие фигуры.

– Мне надоели туманы, – жаловалась Холли, стискивая руку Алекса.

Я придерживалась того же мнения: сущность имаго сделала из меня параноика. То и дело казалось, будто кто-то наблюдает за нами, и этот липкий ощутимый взгляд стлался по земле хвостом.

– Туман – друг вампира, – флегматично заметил Алекс.

– Ты опять сказал!

– Что сказал?

– Это слово! – Холли закрыла уши, вырвав руку из его пальцев. – Не желаю слышать!

Я закатила глаза. С тех пор как Холли услышала историю имаго в нашем пересказе (текст Книги был для нее слишком сложным), она установила табу на слова «вампир», «кровосос» и «черви». «Имаго» казалось ей красивым, потому что о смысле она не задумывалась, и мы спокойно могли использовать его. Алекс слушал Холли с выражением бесконечного терпения на лице – такое появляется у кота, которого дергает за хвост младенец.

В магазине было так много людей, что я невольно удивилась. Совсем забыла, что Земля все еще крутится, день сменяет ночь, а люди остаются людьми, озабоченными собственными проблемами. Маленькие уютные жизни, которые так легко отобрать.

– Нам нужно купить что-нибудь питательное, Холли! – Я извлекла из корзины коробку хлопьев. – Убери это на место. И положи леденцы.

– Но меня укачивает в машине! Что я буду делать без леденцов? – возразила Холли.

Я убрала на полку упаковку розового зефира. Холли неодобрительно зыркнула на меня и провела пальцем по горлу. Алекс погрозил ей кулаком.

– Чтобы без подобных жестов, или я привяжу твою руку за спиной.

Воспользовавшись обидой Холли, я бросила в корзинку бутылки с водой, молоко, йогурты, связку бананов и сэндвичи. Алекс фыркнул, заметив, с какой скрупулезностью я изучаю состав сока, напечатанный крохотным шрифтом на этикетке. Холли наморщила нос.

– Ни конфет, – буркнула она, завистливо таращась на малыша, облизывающего мороженое, – ни шоколада…

В макаронном отделе мы столкнулись с тем, кого мне видеть совсем не хотелось. Один взгляд на эти широкие плечи, живописно растрепанные волосы и одежду с иголочки заставил меня побледнеть.

– Что такое? – недовольно проворчал Алекс. – Что-то случилось?

– Нет, – пробормотала я, не отрывая взгляда от человека, крутящего в руках упаковку спагетти. – Алекс, сходите с Холли в мясной отдел, посмотрите чего-нибудь, что можно взять в дорогу.

Алекс хмуро кивнул, ссутулившись, подтолкнул вперед Холли и вскоре шаркающей походкой скрылся. Человек возле полок с макаронами повернулся. Его красиво очерченные губы оживила улыбка, зеленые глаза под темными бровями заиграли искорками.

– Оливия? Куда ты пропала? Мы все чуть с ума не сошли…

– Долгая история, – пожала я плечами. – Пришлось уехать… и вот, вернулась.

– Так… на работу ты не выйдешь?

– Скорее нет, чем да, – уклончиво ответила я.

Натан смотрел на меня тепло и заботливо, будто не было той грязной ссоры в «Бино», но я избегала его взгляда. Окунуться в эту зелень значило вернуться мыслями к прошлому, полному беззаботных дней и бессонных ночей. Я не могла позволить себе этого.

– Надеюсь, ты бережешь себя, Лив, – сказал Натан.

– Как могу, – улыбнулась я.

Он приблизился. В голове вспыхнули красные огни: опасно, Оливия, смотри в оба.

– Может быть, есть кто-то, кто заботится о тебе?

– Может быть.

– Какая ты неразговорчивая, – прошептал Натан. – Я тебя не узнаю. Но это хороший повод…

Отодвинься, черт тебя дери.

– …познакомиться заново.

Прежде чем я успела ответить, Натан поцеловал меня – нежно, глубоко и долго. Мне показалось, что сквозь туман за окнами супермаркета пробилось солнце и хлынуло меж стеллажей. Я тонула в горячих золотистых лучах, пропускала их сквозь пальцы, прежде чем поняла, что это не солнце, а волосы Натана…

Сзади раздалось тихое «кхе-кхе», и реальность сомкнулась над головой, как капкан. Лицо Алекса, стоявшего позади, не предвещало ничего хорошего. Холли хмуро выглянула из-за его спины. Натан напрягся, но не убрал руку с моего плеча. Его большой палец нащупал мою ключицу и по-хозяйски погладил. Солнце погасло. Я поняла, что весь этот поцелуй был просто «брачным танцем», «самцовыми играми». Натан увидел Алекса заранее и решил сделать вид, что знает меня, владеет мной. Я отстранилась. Рука Натана повисла в воздухе.

Алекс подошел и довольно грубо обнял меня за плечи. Роль перетягиваемого каната мне не понравилась. Натан смотрел на него свысока: благодаря разнице в росте почти с голову он мог это себе позволить. Зеленые глаза сверлили взглядом карие – весенняя листва и засохшая кровь.

– Натан, это Алекс, – пробормотала я, потупившись и неуклюже тыча пальцем в сторону своего спутника. – Он мой…

– Мы трахаемся, – с холодной улыбкой сообщил Алекс.

Кровь бросилась мне в лицо. Холли переводила взгляд с меня на Натана, с Натана на Алекса и обратно. Алекс был внешне спокоен, но я ощущала, как внутри него бушует злость. Если бы Натан догадывался, с кем связался, спеси бы в нем поубавилось. Если бы он знал, что в тот вечер вся моя прежняя жизнь вывернулась наизнанку, сейчас бы не стоял с таким идиотским самоуверенным видом.

– Значит, ты теперь…

– Занята. – Алекс протянул ладонь для крепкого издевательского рукопожатия. – Приятно было познакомиться…

– Натан Гейбл.

Они пожали друг другу руки, а я отчетливо услышала хруст костей: интересно, с чьей стороны? Натан взглянул на меня, ухмыльнулся и взъерошил волосы. Игра проиграна, приз взят другим.

– Прощай, стало быть.

Он развернулся и пошел прочь. Алекс все еще держал осанку, высокомерно поглядывая на меня. Я ждала вспышки ярости, но его губы неожиданно растянулись в улыбке.

– Ты… ты… – задохнулась я. – Ты такой…

– А что? – пожал плечами Алекс, все еще улыбаясь. – Я вам помешал?

Я фыркнула и пошла вперед, утирая злые слезы. Помешал ли? Наши незрелые отношения уничтожила та ссора в кафе. А впрочем, Натан не был моим ни секунды, даже когда беззащитно и расслабленно смотрел на меня сквозь поволоку желания. Даже в одной постели.

Жесткая рука схватила меня за запястье и развернула. Алекс смотрел на меня внимательно, изучающе – должно быть, искал на дне глаз остатки чувств к нахалу, которого только что отбрил. Шершавой подушечкой пальца он стер слезу с моей щеки.

– Эй, пойдем! – недовольно окликнула нас Холли. – Очередь!

Алекс расцепил объятия. Рука болела от его хватки, и я чуть задержалась позади, потирая ее. Но почему-то эта боль показалась мне слаще, чем поцелуй Натана.

* * *

Мы вновь окунулись в туман, и я загрустила, заметив, как он редеет: я ведь видела Пайнберри с его странной погодой в последний раз. Алекс таинственно молчал, глядя перед собой, и оставалось только гадать, о чем он думает. Холли ворчала всю дорогу: то о попавшем в ботинок камешке, то о дурацком тумане.

Я остановилась. Под сенью деревьев в сквере через дорогу кто-то стоял. По коже побежали мурашки, когда этот кто-то сделал шаг навстречу. Сквозь туман я улавливала ласковый шелест ткани, мягкий стук каблуков. Из белой дымки, пронизанной осенним солнцем, появилось знакомое бледное лицо, пухлые губы, накрашенные сливовой помадой… Эту помаду я подарила ей на день рождения два года назад. Большие темные очки скрывали глаза.

– Джи? – неуверенно произнесла я, прищурившись. – Это ты?

Она слабо улыбнулась и кивнула.

– Здравствуй, Лив. – До боли знакомый голос звучал непривычно хрипло.

Меня сильнее пробрала дрожь. Алекс и Холли уже ушли далеко вперед, и я почувствовала себя так уязвимо, будто стояла не перед лучшей подругой, а перед открытой клеткой с хищником.

– Я так соскучилась по тебе, – прошептала Джи, еще немного приблизившись. Сегодня она накрасилась слишком сильно – естественный тон кожи терялся в мертвенной бледности маскирующего крема. – Ты обещала зайти и забыла…

– Да, я… Столько всего случилось, не успела, – пролепетала я.

Меня не отпускало ощущение, что вместо Джи кто-то подослал оживший манекен с записью ее голоса. Было в Женевьеве Фиоре что-то жуткое, ненастоящее.

– Оливия! – Алекс остановился и настороженно смотрел в нашу сторону.

Я махнула рукой, чувствуя, что обязательно пожалею об этом.

– Я вас догоню!

Он кивнул и отвернулся, решив, видимо, что я снова столкнулась с кем-то из прошлой жизни… из жизни вообще. С отчаянием утопающего я смотрела, как Алекс и Холли растворяются в тумане. На плечо легла рука Джи. Она стянула перчатку, и теперь я видела торчащие кости, отросшие неухоженные ногти, прежде всегда аккуратно подпиленные…

– Нам нужно поговорить, – произнесла Джи, – это важно.

– Мне нужно…

– Это важно! – Джи повысила голос, потеряв самообладание.

Я вздрогнула, но худая рука подруги упорно сжимала мое плечо. В ее очках отражалось мое растерянное лицо.

– Хорошо. – Я перевела дух и постаралась улыбнуться. – К тебе?

Джи кивнула, развернулась и пошла по тротуару, отщелкивая каблуками каждый шаг. Я следовала за ней, не сводя напряженного взгляда с красного шарфа на ее шее. Джи двигалась неестественно, странно – то и дело резко виляла вправо-влево, сталкиваясь лицом к лицу с прохожими, но не касаясь их.

Квартал сменялся кварталом, остались позади спальные районы. Вместо круглосуточных магазинов и аптек на улицах пестрели красками бутики, рестораны и клубы. Пафосный «Боттичелли», где однажды я встречалась с ухажером, достаточно богатым, но недостаточно умным. Джи снова вильнула, прижимаясь к обочине, и рассеянно пошарила рукой в сумочке. Звякнули ключи, которые она непременно уронила бы в канаву, если бы не я. Обогнав ее, я схватилась за металлическое колечко мизинцем, спасая связку от падения туда, где быстрое течение нечистот шумит и бормочет, уносясь к океану.

– Растяпа! – выдохнула я, сжав в ладони ключи.

Джи грустно улыбнулась и продолжила свое хаотичное шествие. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Возле своей высотки она вновь полезла в сумочку, и ее лицо исказила гримаса отчаяния:

– Ключи…

– Эй, – я подняла руку и позвенела связкой, – это ищешь?

– Но как ты… – Джи изумленно замерла. – Я отдавала тебе ключи?

Я промолчала. Такая рассеянность была несвойственна моей Джи, милой мисс Фиоре, главной умнице и заводиле везде: в школе, в колледже, на работе. Женевьева обладала феноменальной памятью, потому что бабушка, помешанная на поэзии, заставляла ее в детстве учить все стихи в толстом сборнике. Но эта Джи была другой.

Я приложила ключ-магнит к домофонному замку, и мы вместе вошли в подъезд. Ощущался резкий контраст между домом Алекса и этой высоткой: здесь было светло и чисто; благоухающий освежителем воздуха лифт, не испорченный бессмысленными граффити, мурлыкал сквозь динамики незатейливую музыку и весело звенел на каждом этаже. Я пялилась на подсвеченную желтым цифру «15» на металлическом щитке, отсчитывая пролетающие за стенами кабинки этажи.

На пятнадцатом лифт прощально брякнул. Бессмысленно суетясь, Джи с минуту царапала замок двери, прежде чем наконец-то его открыла. Ее лицо было растерянным, как у человека с амнезией. Я переступила порог квартиры и сморщилась. Внутри царил полнейший хаос. Пахло чем-то сладковатым, удушливый запах оседал на языке липким слоем, обволакивал, как невидимый кокон. Джи будто не замечала его: она с облегчением сбросила сапоги, распахнула пальто, обдав меня ароматом парфюма и пота, размотала шарф, обнажая истонченную шею, похожую на стебелек.

– Проходи, – произнесла она, расчесав волосы пальцами. – Только у меня не убрано…

– Чем у тебя так воняет?

Она потянула носом воздух и пожала плечами:

– Я ничего не чувствую. Проходи в гостиную, я сейчас приду.

Я неуверенно прошла по коридору, стараясь ступать тише. В гостиной было очень грязно. Симпатичный беспорядок, царивший здесь до сих пор, стал откровенным свинарником. Вонь стояла невообразимая: гнилью пахли забытые на столе пустые вакуумные упаковки, дурманящий запах тянулся от прокисшего майонеза, открытая баночка которого стояла рядом с диваном. Мухи роились над башенкой испачканных тарелок, ощетинившейся ложками.

– Я так ждала, когда ты придешь ко мне, – Джи зашла в гостиную, держа в руках ватные тампоны и средство для снятия макияжа. – Хотя не знала, как объяснить то, что происходит со мной. На ум напрашивался только психоз. Я думала, что все, что я вижу, – галлюцинации…

Она смочила вату в косметическом средстве и с силой провела по левой половине лица, не задевая очки. Очищенная кожа потемнела, и я увидела, что вся она неоднородная и бугристая. Джи криво улыбнулась и мазнула мокрой ватой губы. Сливовая сочность исчезла как по волшебству, уступив место неестественному сизому отблеску.

– Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня и сказала, что все это мне снится, Лив. Или что это ерунда и лечится. Тебе нужно на это взглянуть. – Свежей ватой она еще раз провела по щеке, окончательно стирая фарфоровую белизну тонального крема, обнажая страшные увечья и серую кожу.

Наконец Джи сняла очки – совсем как лицедей срывает маску в конце театральной постановки. На меня смотрели мутные глаза мертвеца: голубую радужку левого совсем съело бельмо, отчего глаз выглядел залитым молоком. Вонь усилилась; она накатывала волнами отовсюду, и центром ее была Джи. Прижав руку ко рту, я отметила, как вылезли ее волосы, как посинели губы, заострились черты лица. На щеке багровел след, похожий на ожог; потревоженный ватой, он сочился сукровицей. Я подавила приступ тошноты.

– На меня напала девушка, – тихо сказала Джи. – Она меня укусила и бросила умирать… а потом началось. Есть хочу постоянно и слышу голоса… песню…

Сердце ухнуло вниз, оставляя зияющую, ноющую пустоту. Я склонилась над полом и позволила содержимому желудка вылиться на ковер водопадом. Джи что-то говорила и говорила, но ее голос был не выразительнее шуршания опавшей листвы.

…Я вдруг вспомнила, как мы с Джи познакомились. В тот день в класс зашла маленькая девочка с нелепо подстриженными волосами, заправленными за уши. Разумеется, ее посадили рядом со мной. Мне тогда безумно понравились ее сережки, похожие на вишенки, но я была слишком горда, чтобы об этом сказать. В кафетерии я забрала перед ней последнее блюдце с персиковым желе, а после уроков, дождавшись, пока весь класс соберется во дворе, со всей силы толкнула ее.

– Тебе тут не рады! Вали обратно в свою старую школу!

Плюхнувшись задом в грязь, она исподлобья посмотрела на меня. Все вокруг замерли в ожидании жалких слез. Но вместо того чтобы рыдать, сидя в луже, она издала боевой клич и бросилась на меня с кулаками.

После, в ожидании нагоняя от директора, мы хмуро смотрели друг на друга, прислушиваясь к голосам за дверью кабинета.

– Ты прости, – буркнула я, утирая расквашенный нос. – Я, наверное, была не права.

– А, ладно, – беспечно махнула рукой она, – от мамы только за форму влетит…

Я посмотрела на ее веселые глаза, упрямую ямочку на подбородке, пухлые губы и шмыгнула носом.

– Меня Женевьева зовут, – произнесла она, – ну, ты, наверное, сама слышала, когда миссис Хантер меня представляла. Зови меня Джи.

– А я Оливия. – Немного поколебавшись, я склонила голову набок. – Мне нравятся твои сережки.

…Спустя двадцать лет я таращилась на Женевьеву, стараясь осознать, что прямо на моих глазах умирает лучший в мире человек.

– Помоги мне, – прошептала Джи, опустившись на колени. – Ты всегда знаешь выход, Оливия, помоги мне.

– Я не… Джи!

Она больно вцепилась в мою руку. В знакомых глазах больше не было ничего родного. Я увидела, как моя милая, моя дорогая Джи проваливается внутрь самой себя, летит вниз, как с утеса. А тихий голос, который явственно слышали мы обе, зазвенел смехом, серебристым, как колокольчик. Королеву забавляла эта сцена. Мы играли в ее пьесе, и сейчас она наблюдала свой любимый эпизод.

– Убей ее, Женевьева. Это она виновата в том, что ты заболела. Она ни разу не поинтересовалась, как ты себя чувствуешь, она не навещала тебя в больнице.

– Она виновата… – тупо повторила Джи. В ее глазах вспыхнуло понимание.

– Она променяла тебя на мужчину, как всегда, – нежно шептала Королева в наших головах. – Неужели ты простишь ей это?

– Джи, не слушай ее! – закричала я.

По лицу Джи пробежала судорога, а из утробы вырвалось приглушенное рычание, невероятно страшное, потому что доносилось оно из человеческой глотки. Продолжая безумно улыбаться и одновременно рычать, Джи взглянула на меня. Второй ее глаз помутнел сильней.

– Убей ее! – жадно и радостно выпалила Королева. – Убей! Это она во всем виновата!

Джи в ярости щелкнула зубами перед моим лицом. Меня обдало тяжелым запахом мертвечины и гнили, и я упала на спину, избежав смертельного укуса. Попыталась встать, но длинные руки хлестнули меня по лицу. Оглушенная, я перевернулась на живот и поползла на четвереньках. Джи рычала и выла сзади, и от этих звериных звуков у меня снова и снова екало сердце.

– Джи, пожалуйста! – плача в голос, я попыталась ее окликнуть.

Червь в маске моей лучшей подруги закричал в ответ. Мелкие капельки слюны оросили мое лицо. Обезумев от ужаса, я поднялась наконец на ноги и схватила керамическую вазу. Удивительно, как часто могут спасти жизнь милые безделушки. Джи прыгнула; брошенная мной ваза разлетелась на куски от столкновения с ее черепом. Один глаз подплыл кровью, но это ее не остановило. Увернувшись от очередного броска, я нашарила на тумбе те самые часы, которыми когда-то вырубила настоящую Женевьеву. Жесткая рука схватила меня за горло и с силой подняла; часы упали на пол. Задыхаясь, я впилась ногтями в запястья Джи и расцарапала их, но только сняла лохмотья мертвой кожи. Червь скалился. Королева безмятежно напевала что-то, глядя на нас. Мы втроем – я, Джи и она – поняли, что случится в следующий миг.

Оконное стекло разбилось. Голова саднила, но было уже все равно, ведь я летела вниз с пятнадцатого этажа, увлекая за собой тучу осколков и капли крови. Время замедлилось на пару секунд: я успела увидеть, как исказилось ужасом серое лицо Джи за маской монстра. Она пришла в себя хотя бы на миг, поднялась, чтобы попрощаться.

Мир снова ускорился. Полет длился недолго и завершился торжественным боем барабана, как и должна завершаться пьеса, – мое тело расшиблось об асфальт.

Алекс

Над городом сгущалась тьма. Собранные в коридоре сумки с немым упреком таращились на меня блестящими застежками. Я сидел на диване, сцепив пальцы в замок. Связь с Оливией лопнула, как натянутая ниточка, с иллюзорным «понг!», и в мыслях теперь царила мертвая тишина. Я не мог пошевелиться, не мог встать и сказать Холли, что нам пора ехать. Ведь это значило бы окончательно смириться с тем, что Оливии Йеллоувуд больше нет.

– Алекс? – Холли дремала полдня и теперь проснулась. – Где Лив?

Я промолчал. Девочка что-то почувствовала в моем молчании и встрепенулась.

– Мы выезжаем, – хрипло сказал я, едва узнавая свой голос.

– Но Лив…

– Она. Догонит.

Холли выдержала мой взгляд и пошла проверять, все ли мы взяли. Я в последний раз посмотрел в окно. Невидимые щупальца разума устремились в бездну, нащупывая сознание Оливии. Молчание в ответ; ничего, кроме приглушенного гула чужих, случайно пробившихся вампирских мыслей. Я будто оказался посреди коридора, в котором за каждой дверью кто-то разговаривал: достаточно громко, чтобы услышать, но недостаточно разборчиво, чтобы понять. Но Оливия оставалась безмолвной.

Холли собиралась ужасно долго. Наверное, растягивала время – мысленно я представил, как она встревоженно вскидывается на каждый шорох.

– Алекс, – наконец раздался за спиной ее тихий голос, – я готова.

Я кивнул.

Мы вышли на темнеющую улицу – я нес целых два больших рюкзака, свой и для Оливии. Шагать предстояло до агентства по прокату машин. Оттуда мы собирались уехать из города.

Но без Оливии, подумал я, все это не имело смысла.

Женевьева

Я стояла на самом краю крыши, вглядываясь в закат. Наверху было так ветрено, что меня то и дело подталкивало все ближе и ближе к пустоте. Боль пронизывала тело, но еще больнее было от воспоминания о падающей в бездну Оливии. Я убила ее.

Я чудовище, монстр.

– Не думаю, что это верное решение.

Знакомый голос вкрадчиво заговорил в моей голове. Я устало закрыла глаза.

– Я могу помочь тебе.

– Нет, не можешь, – прошептала я. – Мне никто не поможет.

– Я знаю, как все изменить. Доверься мне.

Стон сорвался с моих губ. Если бы только можно было повернуть время вспять, изменить путь домой сквозь туман, в котором меня поджидала та девушка. Руки, поднятые к лицу, дрожали; кожа саднила от язв. Шок был хлипкой преградой, сдерживающей темную громаду ужаса и боли. Я не могла смотреть вниз, потому что боялась увидеть распростертое тело лучшей подруги на асфальте. Я не знала, что делать дальше. Я просто села и разрыдалась, обратив лицо к угасающим небесам.

* * *

В моей квартире было темно. Я сжалась на полу за диваном, качаясь из стороны в сторону; в висках стучала кровь.

– Послушай, Оливия…

В памяти воскрес дождливый полдень субботы, который мы проводили у меня. Тогда моя семья еще жила в небольшом домике в пригороде; я до сих пор помню пузыри в лужах на крыльце и мокрого кота, несущегося под косыми струями дождя в ближайшее укрытие. Нам по пятнадцать лет, до сентября еще далеко, и дни наполнены беззаботной суетой, какая бывает только в детстве и юности.

– Чего тебе? – лениво протянула Оливия.

– Моя бабушка недавно умерла. – Лежа на полу, я перевернулась на живот, чтобы видеть непогоду сквозь стеклянные двери. – Просто думаю… Представляешь, если я завтра умру?

Оливия поморщилась и больно пихнула меня в бок:

– Ну ты и балда! Нельзя говорить такое. Но… даже если умрешь… – Она задумалась. В светло-карих глазах вспыхнули искорки. – Если умрешь, я тоже умру.

– А как же Джейк?

– Думаешь, его тоже стоит убить?

Я засмеялась, повалив ее на пол. Мы лежали рядом, как сестры, и понимали: эти слова останутся с нами навсегда. Если и было что-то, над чем время не властно, так это только мы с Оливией.

…Ужасно болело все тело; я легла на живот, чтобы утихомирить дикие рези в желудке, но это не помогло. Во рту появился привкус крови. «Скорее бы умереть, – молилась я про себя. – Почему я до сих пор жива?» Лицо Оливии в воспоминаниях менялось, распадалось, как мозаичная картина. Теперь мы боролись с ней, и она кричала, но не от щекотки, а от ужаса; необходимо было добраться до ее горла, убить… Я хрипло зарычала. Кошмарная реальность отступила; пятнадцатилетняя я сидела на коленях над мертвой подругой и слизывала с пальцев горячую липкую кровь. «Вот так, – путались мысли. – Теперь ты всегда со мной, Оливия».

Чудесная песня хлынула в голову освежающим потоком. Я поднялась с пола, дрожа и роняя бусины пота. Чертова девчонка, как она мне надоела. Вот так. Теперь никто не будет отвлекать меня от музыки; я хочу слушать мамочку, только ее. В желудке опять заурчало.

– Поешь, моя дорогая. – Королева улыбалась. – Ты заслужила это.

Мама говорит, что я заслужила. Мясо в холодильнике, фрукты, овощи, молоко – всего и побольше, пока не кончится, пока есть в шкафах хотя бы горсть круп или корка хлеба. Насыщения не было, только боль и отчаяние от голода.

Мама.

Часть III

Пробуждение

Это началось после того, как я обнаружил свою любимую гнедую лошадь мертвой. Кто-то разорвал ей горло, но крови вокруг почти не было. Случай повторился спустя два дня с двумя другими жеребцами; тогда, ночью, взяв ружье, я залег в засаду, надеясь прикончить убийцу. Глубоко за полночь через забор перемахнула девочка лет двенадцати – она начала красться к лошадям, но вдруг остановилась и посмотрела прямо туда, где лежал я. Девчонка бросилась на меня так быстро, что я едва успел выстрелить, но она все-таки прокусила мне плечо. Пришлось всадить в нее все пули… Я закопал ее на заднем дворе и никому об этом не сказал – ферма у меня находилась далеко от людных мест, никто бы не смог услышать выстрелы. Кажется, вначале я написал, что все началось со смерти гнедой? Нет, не так. Я ошибся. Все началось, когда девчонка вернулась.

«Книга Смерти», безымянный владелец, примерно 1974 г.

Глава 17

Алекс

Это совсем не больно. Я могу потерпеть.

Битый час я сидел в ванной, прижав к локтю нож. Хотя я делал вещи и страшнее, чем вскрытие собственных вен, каждый раз от этого бросало в холодный пот. Холли мирно спала в комнате, подтянув коленки к груди – поза, которую я успел выучить за две недели рядом. Оливия так и не появилась. Я проклинал себя за то, что не дождался, но здравый смысл подсказывал: ты сам слышал, как она замолчала. Сознание Оливии померкло.

Я полоснул ножом по сгибу локтя. В ванну брызнула кровь, быстро смывающаяся проточной холодной водой. Глядя, как сначала красный, потом все более светлый ручеек уходит в водосток, я размышлял: о том, что подумали на ресепшн, когда в гостиницу вошел взрослый мужчина с девочкой, совершенно не похожей на него, и снял одноместный номер. О том, где теперь Оливия и что с ней. О том, куда нужно двигаться дальше. Последний вопрос был самым болезненным. Мы почти добрались до границы Вашингтона, когда на хвост сели подозрительные типы. Мне пришлось убить одного из них, и после этого за нами началась настоящая охота. Выход был один: углубиться в сердце штатов, а уже оттуда пробираться к Неваде, которую Королева окружила настоящей стеной стражи, как замок.

Я перевязал бинтом руку, изведя весь моток, потом достал второй. Благо в гостиничной ванной не было проблем с медикаментами – в зеркальном шкафчике нашлось все, от анальгина и валиума до инсулиновых шприцев и вьетнамской мази.

Вернувшись в номер, я осторожно выглянул в окно. Имаго все еще стояли перед гостиницей: усердно делая вид, что их здесь ровным счетом ничего не интересует, они смотрели в разные стороны, курили и негромко переговаривались. У одного из них рука висела на перевязи. Увлекшись изучением преследователей, я забыл об осторожности. Мрачный здоровяк скользнул взглядом по скрытым кружевной занавеской окнам. Я молниеносно присел. Наличие у Королевы таких слуг оказалось серьезным ударом: теперь нельзя было спокойно нырнуть в мысли, чтобы узнать что-нибудь об Оливии, все время приходилось держать оборону, ограждая сознание. Одна ошибка – и имаго обязательно вычислят, заглянут в голову и увидят все, что вижу я. Безвыходная ситуация.

– Алекс?

Холли, одетая в футболку Оливии, сидела на краю постели и сонно щурилась, потирая встрепанную макушку.

– Сколько времени? – звонко спросила она.

Я отчаянно зашипел на девочку. Мы оба замерли, прислушиваясь к каждому шороху с улицы. Холли повела подбородком в сторону окна, и я кивнул.

– Что нам делать? – прошептала она, испуганно глядя на меня.

– Я думаю.

Ситуация сложилась не из легких: если мы спустимся, имаго ворвутся в фойе, убьют всех, кто встанет на пути, а Холли доставят к Королеве. Черных выходов здесь не было. В голове тлел единственный уголек, но его я старался не раздувать – задумка была чересчур опасной. Впрочем, иного выхода я не видел.

– У меня есть план, – прошептал я. – Одевайся, пока я все улажу.

Холли кивнула и, ступив на холодный пол, поискала под кроватью гетры. Я сочувственно глядел на форменную юбку до колен и легкую рубашку – все это время нам некогда было ходить по магазинам. Айдахо не пугал низкими температурами, но влажный ветер и тающий снег не радовали, особенно если ты – маленькая девочка в юбке.

В фойе царил приятный полумрак. Из динамиков на стене доносился веселый голос Дорис Дэй, щебечущей о потрясающем парне, которого ей довелось встретить.

– Что-то желаете? – произнесла темнокожая женщина за стойкой, напряженно вглядываясь в меня.

– Да. – Я медленно подошел к ней, глядя прямо в черные глаза. – Сейчас вы уйдете в заднюю комнату и будете там сидеть до тех пор, пока не услышите звук автомобильного мотора. После вы не вспомните, что я и девочка были здесь. Ясно?

Женщина кивнула. Действует безотказно. Даже не знаю, что бы я делал без этой способности. Администратор и обслуживающий персонал гуськом пересекли фойе, исчезая в комнате отдыха. Раздался тихий щелчок запираемой двери.

Я встряхнулся и попытался расслабиться. Мысли, как призрачные руки, потянулись к сознанию того, кто стоял ближе всего. Их четверо. Мной овладела паника, но я быстро пришел в себя.

– Ты ответственный за девочку, – прошептал я и облизал соленые от пота губы, – на тебе огромная ответственность…

Один из имаго услышал зов. Напрягаясь изо всех сил, я продолжал манить его, давить на базовые потребности, играя нитями разума, как струнами гитары.

– Эй, ты куда? – послышался оклик с улицы.

– Поссать, – буркнул ближайший голос, – я быстро, смотрите в оба.

Двери в фойе открылись, вошел мужчина в пестром свитере. Как в замедленной съемке он повернулся, увидел меня, глаза расширились, стали наливаться светом… в этот миг я ударил его когтями по горлу. Мужчина рухнул, широко разевая рот. Я ударил еще раз – кровь брызнула на плакат в стиле сороковых, оросив бледное лицо счастливой женщины: «Непорядок? Сообщи администрации!»

– Влюбилась! Влюбилась! Влюбилась! Влюбилась я в того замечательного парнишку! – кокетливо подпевала Дорис.

Я вырвал сердце у бездыханного имаго и раздавил в руке. Зов работал без перебоя – после смерти одной жертвы он настиг вторую, и второй имаго откликнулся.

– Корбетт не возвращается. Позвать?

– Куда? – грубо одернул его товарищ. – Этот урод свинтил, и ты туда же? Надеюсь, он в сортире утонул, скотина.

Я стиснул зубы и усилил мысленный напор. В висках застучала кровь, на глаза надавила иллюзорная ладонь, выталкивая их из глазниц.

– Нет, я все-таки пойду гляну, – пробормотал имаго.

Его напарник выругался. Раздался хруст шагов по гравийной дорожке, ведущей в гостиницу. Этот вошел в фойе спокойно, не оборачиваясь. Глядя на его белобрысый затылок, я занес пальцы с острыми когтями, но тут произошло неожиданное: имаго обернулся. С его губ сорвался вопль, наполовину испуганный, наполовину торжествующий, контрастирующий со счастливым пением из музыкальных колонок. Стиснув зубы, я схватил его за голову. Раздался сочный хруст, словно кто-то разрубил переспелый арбуз. Крик прервался, имаго рухнул на пол, а я вдруг ощутил ледяную волну чужого присутствия в собственном сознании. Кто-то смотрел на происходящее моими глазами, и это подтверждалось громкими шагами снаружи, напоминающими раскаты грома.

– Они здесь! Здесь!

Двери распахнулись, фойе заполнилось летящим снегом и сверканием глаз: два имаго, оскалившись, бросили беглые взгляды на трупы своих товарищей и выхватили оружие. То были специальные приспособления против имаго, описанные в Книге Смерти: короткая рукоять, обернутая замшей, длинный стальной прут, увенчанный пучком тончайших иголок. Я подозревал, что, когда эта штука втыкается в сердце, иглы разом раскрываются, разрывая ткани.

Высокий холеный имаго с аккуратной бородкой усмехнулся. Мы втроем пошли по кругу, не сводя друг с друга глаз, а в динамиках весело гремел оркестр, донося сквозь время давно вышедшую из моды музыку. Второй имаго, с рукой на перевязи, сделал неожиданный выпад, и прут прошел совсем рядом с моим боком – я вовремя увернулся.

– Неужели так сложно просто отдать ее нам и уйти подобру-поздорову? – лениво поинтересовался бородатый.

– Я ее вам не отдам, – отозвался я, двигаясь так, чтобы не дать им прорваться мимо меня на лестницу.

– Ты что же, на нее виды имеешь? – осклабился синеглазый имаго с перевязью.

– Уоррингтон! – угрожающе сказал бородатый.

Я атаковал достаточно быстро, чтобы избежать взмаха его прута и вырвать клок мяса из шеи. Уоррингтон заверещал.

– Ах ты, выродок!

От сильного удара по голове в глазах потемнело. Я врезал ему в грудь, ломая ребра, и раздавил сердце. Бородатый наблюдал за гибелью товарища спокойно, почти насмешливо.

– Когда жить остается мало, хочется забрать с собой как можно больше народу? – осведомился он, улыбаясь.

Я не сводил с него глаз. Этот имаго был силен, очень силен, но помимо физической силы он обладал чем-то еще – был искривленным, как я со своим даром убеждения. Нападать на него, не зная потенциала, не стоило.

– Ты же знаешь, что вы не можете убегать вечно? – спросил он, спокойно подступив на пару шагов.

– Девчонка остается со мной, хотите вы этого или нет. Я буду защищать ее до последней капли крови – вашей либо моей.

– Ну, или до последней песчинки, – засмеялся бородатый.

Я мысленно ощупывал его, как слепой ощупывает предметы, находящиеся перед ним.

– Меня зовут Майло, – бросил бородатый, стряхнув с костюма пылинку. – Сегодня я ухожу, к сожалению. Печально, что не могу познакомиться с Юной Королевой…

– Стоять! – крикнул я, но не смог броситься следом. Передо мной возникла невидимая стена, сотканная силой мысли. Я надавил пальцем на воздух – и палец согнулся.

– Ты обладаешь неплохим даром, имаго, – засмеялся Майло, приближаясь к двери, – но меня тебе не переплюнуть.

Шагнув за дверь, он исчез.

…Холли ждала меня на пороге комнаты, с силой зажав уши. Когда я подошел, она отняла ладошки от головы и подняла вопросительный взгляд. Я кивнул, но забрызганная кровью одежда говорила за меня достаточно.

– Поехали? – прошептала она.

Я поднял ее, подхватив одной рукой под колени, а второй – под спину.

– Закрой глаза.

Холли застонала. Крылья ее носа затрепетали, стараясь сдержать поток отвратительного смрада. Я понимал ее, но мог только перешагивать растерзанные тела как можно скорее, чтобы не мучить ее слишком долго.

Наконец в ноздри ударил ледяной воздух. Запахло землей и морозом, слабый снегопад превратился в метель. Я усадил Холли на переднее сиденье арендованной машины и осторожно снял шарф с ее лица.

– Порядок?

Она открыла глаза: нежный голубой цвет горел новыми красками. Они светились. Так ярко они еще не сияли.

– Ага, – прошептала Холли.

– Нам нельзя тут оставаться. – Я повернул ключ в замке зажигания. – Один из ублюдков сбежал. Будь я проклят, если он не приведет подмогу, задержись мы здесь хотя бы на десять минут.

Прогретая машина мягко вырулила с парковки на шоссе. Скоро предстояло обменять ее на другую – нельзя было передвигаться на одном и том же транспорте. Снег налипал на лобовое стекло, но дворники тщательно сметали его, снова, снова. На это можно было смотреть вечно, как на маятник Ньютона. Я покосился на Холли: с безучастным видом она созерцала пейзаж, проплывающий за окном. Все время, проведенное в ипостаси имаго, я представлял себе Юную Королеву суровой и беспощадной тварью, сильной и непобедимой. Появление этого ребенка выбило меня из колеи. Успокаивал лишь один факт: под маской этой милой малышки дремала Королева. А вот как ее пробудить…

Мелькнул указатель, оповещающий, что мы покидаем Грейнджвилл. Вокруг простирались поля, припорошенные снегом; густой сухостой на них казался совсем рыжим. Вдоль дороги чернели столбы, похожие на высокие распятия…

– Алекс?

Я вздрогнул. Холли робко смотрела на меня. Откуда-то из-под ее рубашки раздалось глухое урчание.

– Я хочу есть.

– Возьми что-нибудь из сумки-холодильника, – отозвался я, сведя брови к переносице, – или мне тебя с ложечки покормить?

Холли вздохнула и, отстегнувшись, наклонилась к сумке. Чуть пошуршав там, она выпрямилась и с каменным лицом принялась пристегиваться обратно. Я глянул на нее:

– Кончились булочки?

– Кончилось все… – помотала головой Холли.

– Что?

Я съехал на обочину и обернулся к ней, стараясь скрыть изумление. Холли с готовностью подняла сумку на колени, чтобы я мог взглянуть на удручающую пустоту. Что тут скажешь? Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Холли молчала.

– Когда я брал тебя с собой, не подумал, какая ты прожорливая, – заметил я.

Холли не ответила. Я прикидывал, сколько придется ехать до населенного пункта, чтобы купить продукты. Денег было не очень много, каждый цент на счету. Холли издала странный булькающий звук, и я повернулся к ней.

Она сидела, раскинув руки, и содрогалась в жутких конвульсиях.

– Холли? – Я встряхнул ее за плечи и услышал жуткий, словно предсмертный хрип из глотки. – Холли!

С бледно-розовых губ брызнула пена, голубые глаза закатились, обнажив белки, пронизанные сосудами. Не зная, что делать, я снова потряс ее. Мелькнула мысль: нужно вытащить язык, пока она не подавилась, – так делают при эпилепсии. Крепко схватив Холли за подбородок, я сунул пальцы в ее приоткрытый рот.

– Давай же!

Язык трепыхнулся, как рыбка. Я выругался. Зубы Холли крепко и болезненно сомкнулись на моих пальцах, но я бесцеремонно пропихнул руку дальше и схватил склизкий извивающийся язык. Холли громко кашляла и хрипела, но, по крайней мере, теперь она не могла подавиться. Отчаявшись, я хотел ударить ее по щеке свободной рукой, но тут все прекратилось. Я замер, вглядываясь в распахнутые, сияющие двумя голубыми топазами глаза.

Холли сосала кровь.

Я отстранился и вытащил из ее рта пальцы. Укусы неприятно саднили, но я знал, что вскоре, хоть и не так быстро, как прежде, они затянутся. Холли так и сидела с приоткрытым ртом, сочащимся слюной.

– Эй… Холли. Эй.

Ее глаза погасли, губы снова сомкнулись. Я вытер мокрые пальцы о засаленные джинсы.

– Похоже, вопрос о твоем дальнейшем питании решился сам собой?

Холли моргнула. И расплылась в холодной, незнакомой, недетской улыбке.

* * *

К полудню метель улеглась, и унылое шоссе, окруженное все теми же унылыми степями и низкими синеватыми горами, стало нагонять вселенскую тоску. Холли мирно спала, но я все равно нервно косился на нее время от времени. Ее глаза источали свет, такой яркий, будто вся она состояла из чистой энергии. Взгляд Королевы – безумный, пронзительный и холодный – не подходил к нежному детскому лицу, создавал такое же нелепое впечатление, как голова бородатого мужчины на теле младенца. Я потер переносицу. Бодрствовать днем было невыносимо. Две недели мы ездили, и порой приходилось останавливаться во вшивых гостиницах и мотелях, спать днем, пока Холли смотрела мультики. Левая рука начала терять чувствительность. Сегодня я долго и с силой щипал ее, но тщетно – будто мнешь мешок с мукой. Это меня беспокоило – с одной рукой будет сложно отбиваться от слуг Королевы. С другой стороны, я уже достаточно пожил, даже для имаго… Из груди вырвался протяжный вздох: каждый раз при мысли об Оливии щемило сердце. Худшим было то, что я не знал, жива она или нет. На кого я оставлю Холли, если погибну сам?

В мыслях что-то шевельнулось, мелькнуло тенью и исчезло, оставив зияющую пустоту. Я резко нажал на тормоз. Машину занесло на мокром асфальте; Холли проснулась и закричала, а пейзаж вокруг смазался, как на смертельной карусели.

Страшный удар бросил меня на рулевое колесо. Крик оборвался.

На блестящие осколки стекла на шоссе медленно начал падать снег.

Глава 18

Я вижу ее глаза. Явно и четко. Почему так? Ведь только зрячие могут…

Алекс!

…увидеть ее лицо.

Ее черты, хрупкие и одновременно дышащие силой. Зрячих не существует. Есть лишь непонятные сбои в защитной завесе, не более. Оливия…

Алекс…

…не смогла увидеть лицо той имаго в кафе.

Я обернулся. Вокруг кружила страшная тварь: пасть, разинутая в зубастой улыбке до ушей, светящиеся голубым глаза, обжигающие бессмысленной ненавистью. За гладким блестящим черепом тянулся шлейф длинных светлых волос, вросших в кость.

– Я знаю, что ты ищешь, – произнесла тварь голосом, в котором слились демонический бас, скрежет и женское сопрано. – Игла… тебе нужна Игла, мальчик?

Длинные заостренные когти на растопыренных пальцах были похожи на опаленные зубья грабель.

– Игла тебе не поможет, – зашептала и захихикала тварь, описывая круги вокруг меня. – И никому не поможет…

Алекс!

Я кашлянул, что-то теплое выплеснулось на губы. Подняв руку, я обтер их. Пальцы обагрились кровью.

– Время умирать, мальчик…

В моем теле зияла дыра. В гниющей плоти копошились черви и разноцветные личинки. Их стремительные пляски причиняли боль, зубы выгрызали тоннели во внутренностях. Тварь смеялась, шептала и вилась вокруг.

– Время умирать!

Передо мной предстала обнаженная Оливия, прекрасная и улыбающаяся. Я с ужасом увидел, что держится она, лишь обвивая мою шею, – нижняя половина тела отсутствовала, и из разодранного живота яркой гирляндой свисал клубок кишок…

– Я люблю тебя, Алекс, – прошептала Оливия и обхватила меня так, что я начал задыхаться.

– Умирать!

Я открыл глаза, и видение отступило. Чувствительность тела вернулась, но сейчас об этом можно было только пожалеть: сломанные ребра горели, куртка промокла от крови и снега. Сквозь пелену я разглядел Холли. По ее чумазым щекам струились слезы.

– Алекс, ты жив! – Она сделала пару шагов и рухнула рядом со мной на колени.

Я с жалостью смотрел, как маленькие ладони размазывают слезы по щекам. Дрожащая рука потянулась навстречу и коснулась лица девочки.

– Не плачь, Холли. Я в порядке.

– А если бы ты у-у-умер?! – причитала Холли, громко всхлипывая. – Как бы я тогда… одна… сначала Оливия, а теперь… – Она заплакала, и в голой степи, окруженной синими скалами, далеко раскатился звук ее рыданий.

Я обернулся, ища взглядом место аварии. Машина, взрезавшаяся в столб, спокойно стояла в снегу, наморщив капот, словно над чем-то тяжело размышляла.

– Идиот, – прорычал я, удивляясь сам себе. – Это ж надо!

– Что произошло? – спросила Холли срывающимся голосом. – Почему мы разбились?

Я замялся. Стоило ли говорить про странный импульс, пронесшийся у меня в мозгу? Нет. Нельзя обнадеживать ее заранее.

– Я потерял управление. На мокрой дороге повело.

В глазах Холли я прочел страх: половина моей левой кисти осыпалась, включая безымянный палец и мизинец. Я поднес к глазам ладонь, разглядывая оставшиеся три пальца.

– Что это?

Время умирать…

– Это то, что ждет каждого имаго, – прошептал я. Из раны струился песок. – Увядание…

– Увядание?

Я опустил руку, чтобы не видеть этого. Взгляд упорно натыкался на изувеченные пальцы и разбитую машину – два ранения в самое сердце. Пытаясь хоть как-то отвлечься, я решил обратиться к наиболее насущным темам:

– Ты взяла наши вещи?

– Свой рюкзак… Книгу. – Холли виновато шмыгнула носом. – Твой я выволокла на снег, но вещи Оливии тяжелые…

Взвалив на плечи свой рюкзак и поморщившись от рези в груди, я подхватил сумку Оливии. Холли понимающе шмыгнула носом. Мы оба знали, что ее вещи не позволяла оставить слепая надежда.

* * *

Мы с Холли двигались вдоль шоссе, протягивая руки с оттопыренными большими пальцами навстречу проносящимся автомобилям, но никто не останавливался, чтобы подобрать испачканных в крови проходимцев. В четыре часа на небе повисли свинцовые тучи, предвещающие снег, и я посмотрел на окоченевшую Холли.

– Как ты себя чувствуешь?

– Н-но-нормально! – выдавила Холли, едва шевеля посиневшими губами.

Она тщетно придерживала подол форменной клетчатой юбки и, закрывая глаза, старалась унять дробный стук зубов. Я снял с себя куртку и накинул на ее плечи.

– Не надо! Ты з-замерзнешь… – запротестовала Холли, пока я пропихивал ее ледяные ладони в рукава.

– Грейся, – я хлопнул ее по плечу. – Ничего со мной не случится.

Холли сунула нос в теплый ворот. Я постарался стоически перенести пронизывающий ветер, впивающийся в тело, как нож. Чертов декабрь. Чертова погода. Чертов Айдахо.

Наконец на протянутые почти в молитве руки откликнулся водитель симпатичного «форда». Моргнув фарами, автомобиль съехал на обочину, и Холли заплакала от счастья.

– Машина! Алекс, машина!

Я шикнул, и она чуть присмирела, но глаза с тоской сверлили взглядом темно-синий «форд». С переднего пассажирского сиденья выглянуло приветливое лицо женщины, обрамленное короткими волосами. Она улыбнулась и махнула рукой. Мы не стали ждать второго приглашения – Холли и вовсе сорвалась бегом, предвкушая тепло и покой.

– Ну и погодка! – весело сказала женщина, когда двери захлопнулись. – Ужас какой-то!.. Боже, да вы все в крови. Вы попали в аварию?

– Да… недалеко отсюда, – пробормотал я.

Женщина кивнула и взглянула на мужчину, сидевшего за рулем. Перспектива подвозить окровавленных незнакомцев наверняка казалась ей сомнительным удовольствием.

– Так куда вас…

– Где не жалко, там и высадите, – с усилием улыбнулся я. – Мы направляемся в Калифорнию… Кэти нужно отвезти к ее матери, моей сестре.

– Значит, ты Кэти, да? – ласково уточнила женщина, и новоиспеченная Кэти-Холли растерянно кивнула. – А вы, стало быть…

– Джош. Джош Мейсон.

– Я Сабрина Шмидт, а это мой муж, Льюис. – Водитель мрачно кивнул. – Лу, где мы их высадим?..

Мистер Шмидт пожевал губу и потер лысую шишковатую голову.

– Я высажу вас у поворота на Уайт Берд. Это классный отель, верно, Саб? Мы отдыхали там в прошлом году с твоими братьями.

Тепло от печки разливалось по замерзшему телу, и я ощущал себя так, будто лег в горячую ванну. Шмидт тронулся, и машина мягко заскользила по асфальту.

Я повернулся к Холли: согретая и порозовевшая, она честно старалась сидеть ровно, но глаза то и дело закатывались, как у куклы. Я уложил ее голову к себе на колени и укрыл пуховиком. Сабрина смотрела на нас с непонятной нежностью: так смотрят на играющих в песочнице детей или на щенят, которые бодают друг друга, лежа на газоне.

– Откуда вы? – поинтересовалась она. – Оба бледные… явно не из жарких мест.

– Северная Дакота, – брякнул я первое, что пришло в голову, – мы из Северной Дакоты.

Сабрина улыбнулась и уставилась в окно. Я тайком порадовался тому, что она больше не пялится на меня, и взглянул на спящую Холли. Она улыбалась своим пушистым детским снам, и я невольно ей позавидовал.

* * *

Когда машина остановилась, на улице совсем стемнело. В чернильной мгле ничего не крутилось и не вертелось: снегопад прекратился. Светящиеся часы на приборной панели показали двадцать три минуты двенадцатого.

– Приехали, – крякнул Шмидт. – Как вы там, ничего? До отеля рукой подать, не заблудитесь.

– Порядок. – Я от души пожал его огромную ладонь. – Я даже и не знаю, как благодарить вас. У меня не очень много денег, и я…

На этих словах оба Шмидта поморщились. Уродливое лицо Льюиса исказилось настолько, что стало похожим на рыло фантазийного карлика.

– Я вас умоляю. Мне стало жаль девочку – ведь она в юбке, а на улице такой холод…

– Мы уже приехали? – встрепенулась Холли, усаживаясь прямо и яростно растирая глаза. – Так темно, сколько времени?

– Тсс.

Выйдя на морозный ночной воздух, я коротко вздохнул и, подойдя к машине с другой стороны, распахнул дверь. Холли таращилась на меня, как совенок, и это было так комично, что я не удержался от смешка. Аккуратно завернув девочку в куртку, я поднял ее на руки. Шмидты уехали, впереди теперь тлели лишь огни их фар.

Отель оказался похож на большое дедово ранчо – деревянный и уютный, он манил запахом сосны и сена, какао с маршмеллоу и кардамона. Люстра, ощерившаяся оленьими рогами, свисала с потолка, как странная гроздь винограда; в теплых уголках, освещенных торшерами, приютились диванчики, манящие своей полосатой обивкой. В глубине здания послышался звук открываемой двери, торопливые шаги. Передо мной появился парень, сжимающий в одной руке рогалик, а во второй – чашку кофе. Он вытер засахаренные руки о брюки и смущенно прокашлялся.

– Добро пожаловать! Чем могу помочь в столь поздний час?

– Нам нужен номер. На двоих.

– У нас есть семейные номера на пять человек, стандартные на двоих и люксовые, также на двоих. – Кажется, его смутило, что взрослый мужчина может спать в одной постели с девочкой.

– А цена?

– Сто двадцать долларов за ночь за стандартный плюс двухпроцентный налог. В цену входит бесплатный завтрак, попкорн… Если вы не соберетесь выезжать до двенадцати, добавится цена еще за один день.

Я выложил нужную сумму на стойку, чувствуя себя так, будто попрощался с другом. Деньги таяли очень быстро. Я понимал, что однажды мы останемся без цента в кармане, но не мог отказаться от теплой и мягкой постели для Холли.

Сжимая в горячей ладони ключ от номера, я поднялся по лестнице и, поставив Холли на ноги, слегка потрепал ее по щеке, чтобы разбудить. Приятно щелкнул замок, и, когда дверь открылась, меня обдало приятным запахом сандала, хвои и кондиционера для белья.

– О-о-о… – хрипло протянула Холли, погладив темно-красное покрывало на кровати.

Бросив рюкзак, она сняла с крючка на стене толстый вафельный халат и скрылась в ванной. Раздался стук экрана душевой кабинки, мерное капанье воды превратилось в монотонное шипение. Я сел на кровать и уставился на искалеченную руку, теперь больше напоминающую клешню. Сплошные неудобства. «Зато ничего не болит», – усмехнулся я.

Мягкая постель так и манила. Как же хотелось уснуть! Просто закрыть глаза и поспать, наслаждаясь каждой секундой дремы, а не впадать в кому на рассвете. Я схватил подушку и, уткнувшись в нее, закричал что есть сил. Когда хлопковая наволочка стала влажной от слюны, а голос сел, я отнял подушку от лица и увидел Холли. Стоя на пороге ванной, она с вялым любопытством наблюдала за мной; с длинных волос капала на пол вода. Я заметил, какой высокой она стала. Когда мы встретились впервые, Холли была едва мне по пояс, но сейчас ее макушка оказалась на уровне моего плеча.

– Что-то не так? – спросила Холли, присаживаясь рядом на кровати.

Я покачал головой, глядя на нее. Все было бы намного проще, если бы я мог запомнить черты ее лица, а не смутный образ. Во тьме горели лишь голубые глаза – как два маяка, которые никак не освещали остальное пространство. Холли вздохнула. Ее тонкие пальцы прошлись по мокрым волосам, разделяя их на аккуратные прядки.

– У Оливии недавно был день рождения, – хмуро сказала она.

– Это не имеет значения, – отозвался я, – возраст, цвет глаз, характер, мечты… все это пыль. Мы пыль. Какой толк от этого?

Холли все смотрела на меня. Мне стало жутко; хотелось ударить по этим тускло мерцающим глазам или схватить ее и трясти, трясти, чтобы она перестала пялиться. Злые мысли казались такими лишь поначалу; позже я понял, отчего они приходят в измученный мозг. Рассуждения загнанного зверька. Затравленное животное всегда выпускает когти. И сейчас я, уставший от всей этой неразберихи, хотел причинить боль высшему существу, Королеве, чей яд сделал меня таким.

Неровный стук ее сердца разбивал тишину. От мокрых волос пахло божественно, даже… аппетитно. Оно и ясно: Холли была полукровкой. Ее человеческая часть изо всех сил боролась с сущностью монстра.

– Знаешь, – произнес я, глядя в ее глаза, – мы, имаго, очень похожи на звезды.

– Почему?

– Ты видишь наш свет. Он может быть ярким, почти ослепительным. Но на самом деле его уже нет. Мы давно мертвы, и лишь этот свет, все еще не рассеянный по Вселенной, напоминает о том, что мы жили когда-то.

Холли молчала. Я гадал, что нам делать дальше. Чем дольше думаешь о неприятном, тем тяжелее дышать, будто тревожные мысли сплетаются в веревку, петлей накинутую на твою шею.

– Алекс?

– М-м?..

– Ты… не делай вид… – она подавила зевок, – не делай вид, что ненавидишь меня… ты же добрый… на самом деле…

– Не знаю, – честно признался я.

Когда я снова обернулся, Холли уже посапывала, смежив ресницы. Мысли превратились в цветистый калейдоскоп. Майло, мои окровавленные руки, Холли, рыдающая посреди заснеженной степи, семейная пара на «форде»… и то шевеление в сознании – смутное, слабое, но определенно живое. Мне до боли хотелось заглянуть в темные коридоры, понять, кто потревожил мой покой, но я страшно боялся вновь раскрыть наше с Холли убежище. В последнее время коллективный разум окреп, превратившись из шаткого мостика в могучую магистраль, и мне приходилось тщательно прятать свои мысли. От этих постоянных усилий голова трещала.

То шевеление. Слабое, нежное, как движение ребенка в материнской утробе. Я буквально видел пальцы, скользнувшие по красноватой мгле, скребущие околоплодный пузырь изнутри…

– Оливия? – прошептал я.

Надеяться не хотелось. Но разве у меня осталось что-то кроме надежды?

* * *

С рассветом пришлось опять решиться на кровопускание. Организм стал восстанавливаться медленнее: раньше кровь сворачивалась уже спустя минуту после повреждения сосудов, а сейчас ей нужно было минуты четыре. Что дальше? Десять минут? Полчаса? Кровопотеря – это общая слабость, черные мухи перед глазами, плохая координация. Это все осложняет бегство от врагов и путает сознание. Я размотал бинт и туго перетянул рану.

В дверь номера громко, бесцеремонно постучали.

Я обернулся, лихорадочно прислушиваясь. Кто-то тихо переговаривался, но я не слышал слов. Предчувствие захлестнуло, заставило судорожно завязать бинт узлом и тихо выйти из ванной. Кто-то долбил по лакированной двери кулаками, слишком настойчиво для горничной или администратора. Я подошел к безмятежно спящей Холли и потрепал ее по плечу. Едва она очнулась, я прижал к ее рту ладонь и покачал головой. Холли округлила глаза и покосилась в сторону сотрясающейся двери.

Я кивнул и ткнул пальцем в сумки на полу.

Сборы не заняли и двух минут. Накидывая куртку и судорожно ища рукава, я краем глаза следил за Холли, завязывающей галстук под горлом. Ее глаза, еще тусклые после сна, сверлили дверь взглядом, словно могли видеть ломящихся чужаков. Мы выскользнули на балкон. Высота второго этажа – уже само по себе прилично, так отель еще и стоял на холме, и под нами простирался крутой склон. Я облизнул губы. Что делать? Прыгать?

В дверь долбились уже с такой силой, что замок дребезжал, того и гляди готовый поддаться.

– Холли, прыгаем!

– Нет-нет! Я не буду!

– Послушай меня! – горячо зашептал я, чувствуя удары практически своей спиной. – Те люди желают твоей смерти. Они гонятся за нами, Холли! Если догонят…

Я умолк. Удары прекратились. Теперь за дверью кто-то глухо бубнил, а более высокий голос отвечал. Холли смотрела на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.

– Я прыгну первым, а потом ты, ясно?! – Я переступил ограждение и дрожащей ногой нащупал карниз. – Увидимся внизу!

– Алекс!

Визг Холли утонул в свисте ветра. Падал я всего секунду или две, а вот приземление вышло совершенно неудачным: лодыжку резанула острая боль, ладони, упершиеся в землю, обожгло снегом.

– Холли, давай! – зашипел я снизу, размахивая руками. – Я поймаю!

Быстро перелезая через ограду, Холли споткнулась и с испуганным криком полетела вниз. Я раскинул руки, напряженно глядя на нее. Она рухнула прямо в мои объятия, и я застонал, почувствовав тянущую боль в теле. Холли виновато взглянула на меня:

– Порядок?

– Все супер. – Я поморщился, наступая на травмированную ногу. – Давай к лесу!

– А как же шоссе?

– Какое шоссе? За нами погоня!

Холли бросилась к темной полосе леса, стараясь скрыться в густой тени. Я, прихрамывая, ковылял за ней, то и дело оборачиваясь. На балконе отчетливо вырисовывались две фигуры, наблюдающие за нами, и я сглотнул кислый комок в горле. Почему они медлят? Дают нам фору? Это что, еще одна игра?

Мы углубились в реденький лес, петляя между деревьями. Снега здесь было совсем чуть-чуть – на коричневой траве лежал легкий слой, похожий на сахарную пудру. Я в панике подумал о следах, которые мы оставляли, но останавливаться, чтобы их замести, значило терять драгоценное время. Под ногами то похрустывал иней, то хлюпала мокрая земля.

– Все! Я… не могу… – застонала Холли, держась за бок. – Они уже не бегут за нами… да?..

Я помотал головой и поморщился. Нога ужасно болела, каждый шаг высекал молнии в нервных окончаниях. Холли прислонилась к высокой ели и прикрыла глаза.

– Я ужасно голодная, – призналась она. – Я не ела уже… когда в последний раз?

Мы помолчали, слушая звуки природы. Поскрипывали деревья, качающиеся от редких порывов ветра, каркали вороны. Далеко отсюда я услышал шаги копыт по земле. Олени… пятеро. Я мучительно сглотнул, представляя сочное мясо с привкусом кореньев и трав, горячую кровь…

– Знаешь, я устала убегать, – поморщилась Холли. – Я просто…

Алекс.

Шевеление розовых губ, легкая ухмылка. Голос призрака… Я привстал, вглядываясь в смутно знакомую фигуру. Ее черные волосы вились, падали на лицо, оттеняя живые, сияющие глаза. Это могла быть лишь она, никто больше.

– Алекс? – Холли потянула меня за штанину. – Что с тобой? Ты что-то слышишь?

Я сделал шаг к ней, не веря своим глазам. Ноги подкосились, и боль в лодыжке взметнулась огненным цветком. Оливия сочувственно улыбнулась, но было за этим что-то чудовищное, неживое, кровожадное. Беспомощно протянув руку к видению, я рухнул на сырую землю ничком.

Холли что-то кричала, тормошила меня и плакала. Я ощущал ее горячие слезы на шее, слышал их капе ль по куртке, но не мог пошевелиться. Перед внутренним взором расцвели желтые глаза, смеющиеся и обжигающие.

Время умирать.

Глава 19

Когда я впервые встретил ее, то подумал, что сплю. Такие встречи бывают лишь в фильмах: узкий экран, на переднем плане – унылый главный герой, бредущий домой под дождем. Уже вечер, и он такой уставший, потерянный и разбитый, что хочется просто выть, но луна скрыта за тяжелым покрывалом облаков.

В кадр врывается ее голос, звенит радостный смех. Я удивленно поднимаю взгляд. Она жмется к высокому мужчине, а тот улыбается ей; вокруг его зеленых глаз собираются морщинки. Я прижимаюсь к стене, пропуская их на узком тротуаре, и она оборачивается. Замедленная съемка: волна черных влажных волос, веселые карие глаза с медовой искоркой, губы, горящие чуть смазанной красной помадой. И все во мне обрывается, превращается в комок и мчится за ней. В один миг я остаюсь опустошенным… и наполняюсь чем-то новым. Узы… это так жестоко.

Дрожащими руками я отпираю дверь в ее квартиру, пробираюсь в комнату и наблюдаю, как она спит. Слежу за ней на работе. Каждая встреча – след в сердце, грубый, оставленный охотничьими сапогами, но бесценный.

– Добро пожаловать в «Бино»! Чем я могу вам помочь?

Если подниму голову – разрушу все волшебство момента. И я, как ботаник в старшей школе, с восторгом думаю лишь о том, что она заговорила со мной. Она рассказывает про блюдо дня, а я решаю вспомнить, что у меня аллергия на рыбу. Закажете что-нибудь? Нет, я не голодный. Зачем тут вообще торчите? Хочу так, чтобы не чувствовать этой ужасной пустоты внутри себя. Страшная жажда крови обрушивается на меня; не в силах сопротивляться, я представляю, как зубы погружаются в смуглую теплую кожу, как нож в раскаленное масло. Она испугана. У меня потеют ладони, под ложечкой начинает мерзко сосать. Оливия не представляет, как близко сейчас ее смерть…

Встречи проносятся радужной метелью в мыслях.

Вечер, когда я заполучил ее, целиком и полностью, но вместо того чтобы убить, изуродовал, превратил в такое же чудовище, как и я. Момент, когда она улыбнулась мне со второго яруса в баре. Ее теплая рука, смывающая с меня грязь в ванне.

Я попытался дотронуться до сверкающих воспоминаний, но они рассыпались в пыль, совсем как моя плоть. В темноте теперь распускались белые лилии, благоухающие, с сочными лепестками. Я изумленно наблюдал за тем, как пухлые бутоны раскрываются, подобно мягким губам.

Та, о ком я и думать забыл, стояла здесь, среди цветов. Светлые волосы, розовое шифоновое платье… голубые глаза с тяжелыми веками и янтарными стрелами прямых ресниц. Она склонила голову и улыбнулась.

– Алиса?

– Здравствуй, Алекс.

По сравнению с энергичным голосом Оливии этот был похож на нежную птичью трель после городского шума. Дрожащей рукой я коснулся щеки Алисы и ощутил нежную кожу под пальцами.

– Ты… настоящая?

– Конечно. – Она поцеловала меня сухими губами, и я вспомнил, как сложно ей всегда было хоть немного их увлажнить. – Мы все настоящие.

– О чем ты?

Не отвечая, Алиса взяла мою руку и судорожно сжала. В ее глазах мелькнула тревога, смягченная безграничной печалью.

– Алекс, я видела Иглу. Она у человека по имени Майло. Он – игрушка Королевы, ее любимый питомец, руководит исследованиями «Этернум». Вечная жизнь, Алекс. Вечные имаго.

Майло. Я вспомнил, как наткнулся на барьер, выстроенный силой мысли. Этого имаго убить будет сложно.

– Королева испытывает сыворотку на Майло, – продолжала Алиса, – по моим подсчетам, ему уже около десяти лет.

– Десять лет?

Голова пошла кругом. Бессмертные имаго, проект «Этернум». Целая армия Королевы, вооруженная клыками, ядом, когтями. Черви и имаго бок о бок. Увидев мое смятение, Алиса кивнула, и ее светлые локоны заструились по плечам. Рядом с тихими хлопками раскрывались новые и новые лилии, и сейчас я видел в их сердцевинах крошечных бесцветных бабочек, спящих в своих белоснежных постелях.

– Королева не любит честных игр. Но один козырь у тебя все-таки есть.

– Козырь? – Я печально усмехнулся. – Какой козырь может быть в такой ситуации?

– Девочка, Алекс. Она в этой войне значит гораздо больше, чем все прочее. В итоге не останется ничего и никого, кроме двух Королев.

Цветы с мягким шорохом начали превращаться в песок, струящийся в пустоту. Облик Алисы померк, и я отчаянно попытался удержать ее руку, но тщетно.

– Береги девочку, – прошептала Алиса, – найди Иглу… Я люблю тебя, Алекс.

Крошечный фантастический мир, созданный подсознанием, растаял, оставив меня во мраке. Последние слова Алисы все еще гремели в голове.

– Разряд!

Тело конвульсивно выгнулось. Я непонимающе огляделся, но вокруг было слишком темно.

– Разряд!

Меня вырвало из мрака и понесло сквозь толщу воздуха, да так, что ветер засвистел в ушах. Я лежал в своей грязной мокрой одежде на стальной кушетке, ощущая, как возвращаются боль и отчаяние. Кто-то снял с меня куртку и расстегнул толстовку.

– Пульс есть! Он жив!

Где-то далеко-далеко тихо плакала Холли. Я повернул голову, стараясь разглядеть ее, но перед глазами висела странная пелена.

– Как ваше полное имя? – строго спросил меня незнакомец.

– Алекс Ньюман.

– Возраст?

– Двадцать шесть лет, – прохрипел я.

– Давно вы имаго?

Я окаменел. Давно врачи стали спрашивать у пациентов такое? Чувствуя на себе чужие взгляды, я выдавил:

– Апрель… две тысячи пятнадцатого.

Кто-то присвистнул, и я скосил невидящие глаза в сторону, ища весельчака.

– Девять месяцев? – Человек хмыкнул. – Вы долгожитель, мистер Ньюман.

– Кто вы? – прохрипел я, стараясь сморгнуть пелену. – Где я? Что происходит? Как вы меня…

Я закашлялся, кровь брызнула на губы и подбородок. Чья-то нежная рука с салфеткой прошлась по ним, аккуратно стирая капли.

– Смотри, Марк, – раздался хрипловатый женский голос. – Уровень биологической деструкции не так высок, как это обычно бывает у имаго в таком возрасте. Кажется, не хватает пары пальцев… здесь немного трещин… а тут, – тонкая ладонь коснулась вмятины, оставленной ударом Оливии в подвале «Давилки», – след… Но я не вижу совсем катастрофических нарушений.

Я с усилием сел, быстро застегнул толстовку и мрачно посмотрел на присутствующих. Холли сидела на скамеечке, встроенной в стену фургона, и я понял, что это никакая не скорая помощь, как казалось поначалу. Дефибриллятор выглядел старым; тут он был явно лишним.

– Мистер Ньюман… Алекс, – поправился высокий лысый мужчина с красивым аристократическим лицом, – девочка привела нас к вам… Она посылала мысленные сигналы, на которые мы не могли не откликнуться. Позвольте представиться. Меня зовут Марк Холдер, мне пять месяцев.

– Я Дункан Хоу, два месяца, – лениво улыбнулся грозно выглядящий мужчина лет пятидесяти.

Девушка с длинной рыжей косой оценивающе оглядела меня. В ее взгляде сквозила неприкрытая жадность, отчего я невольно покраснел.

– Грейси Лавджой, два месяца, – улыбнулась она. – Очень приятно познакомиться.

– Зачем я здесь? – перебил я ее. – Кто вы такие?

Присутствующие переглянулись.

– Мы одни из немногих оставшихся в живых имаго в Америке, не прислуживающих Королеве. Тебя, кстати, я в мыслях ни разу не слышала. – Грейси скрестила руки на груди. – Ты точно наш?

– Я умею закрывать сознание от посторонних. – Я свесил ноги с кушетки.

Марк благоговейно взглянул на Холли, забившуюся в угол.

– Девочка – отпрыск Королевы?

– Ее зовут Холли.

– Существо имеет имя? – фыркнула Грейси.

Я вскочил так быстро, что остальные не успели среагировать. Мой кулак замер перед лицом Грейси. Морщась от отвращения, я рассматривал ее прямой нос, выдающиеся скулы, под которыми залегли тени. Серые глаза глядели в ответ с вызовом.

– Что, ударишь? – нагло улыбнулась она. – Бей, урод. Посмотрим, насколько ты сильный.

– Грейс! Алекс!

Я нехотя опустил кулак и отступил от Грейси. Ее самодовольная, похожая на оскал улыбка подрагивала. В этот момент, глядя в насмешливые глаза, окруженные лучиками морщинок, я проникся нечеловеческой злобой к ней. Дункан встал между нами, грубо встряхнул меня, но в тот же миг добродушно стукнул ладонью по плечу.

– Нам нужно добраться до убежища целыми и невредимыми. Вы ведь с нами?

Отправиться с имаго в удобной, хоть и допотопной машине в безопасное место – такая перспектива была более чем желанна, но находиться рядом с этой рыжей кобылой…

– Алекс? – Холли потянула меня за рукав. – Мы едем?

– Мы едем. – Я отвернулся, чтобы не смотреть на Грейси, и встретился взглядом с Марком.

Он слишком уж понимающе кивнул.

* * *

Всю дорогу я молчал, глядя на проплывающие за окном бело-рыжие равнины. Марк и Дункан сидели впереди – один вел машину, второй неподвижно смотрел в лобовое стекло. Грейси сидела напротив меня и, заплетая длинные рыжие волосы в косу, мурлыкала что-то незатейливое.

– Вы голодны? – спросил Дункан вполоборота. – Там в мини-холодильнике есть немного вы-знаете-чего.

Я бросил взгляд на серо-стальной ящик, в желудке предательски заурчало. Холли смотрела в том же направлении с запредельной тоской. – Холли, ты хочешь? – осторожно спросил я.

Она кивнула. Я поднял тяжелую фольгированную крышку и вынул два пакета из толстого полиэтилена. Взгляд Холли при виде их изменился – будто поверхность озера потревожил подводный ключ. Мне это не понравилось.

В рот брызнула солоноватая кровь, запахло ржавчиной и мокрым асфальтом. Холли поколебалась, но все-таки тоже прокусила упаковку. Тоненькая алая струйка зазмеилась по ее подбородку и впиталась в белый ворот рубашки. Холли глотала шумно и часто, и я вспомнил свое первое кормление, до окукливания – наверное, это выглядело так же.

– Как ты себя чувствуешь? – Я отобрал у нее опустевший пакет.

Глаза Холли налились голубым сиянием. Этот свет пугал до мурашек: было в нем что-то, не сулившее ничего хорошего.

– Уже лучше! – улыбнулась она, вытирая рот. – Это… странно.

– Привыкнешь…

Я задержал взгляд на рукавах Холли, даже не прикрывающих круглые, как орешки, косточки на запястьях. Одежда стала ей тесна; белая рубашка натянулась. Эти чертовы дети растут как на дрожжах.

Чего пялишься, извращенец?

Я так задумался, пытаясь вспомнить рост Холли, что уставился на тонкие пальцы Грейси, переплетающие прядки и снующие из стороны в сторону, как рыбки в рыжем море. Она смотрела на меня иронично, но вместе с тем неприязненно. На сером шелке ее удивительных глаз виднелись золотисто-охряные пятнышки.

– Мне раздеться, чтобы тебе было легче? – полюбопытствовала Грейси, завязывая кончики толстой косы видавшей виды резинкой.

– Пошла ты.

Она рассмеялась. Передний зуб был с щербинкой, и я страстно захотел выбить его из ее глупой пасти.

– Грейс Лавджой, – произнес Марк, – еще слово – и ты побежишь вслед за машиной. Я не шучу.

Грейси умолкла. Метнув негодующий взгляд в сторону Марка, она легла на пол под стальной кушеткой и накрылась с головой изорванным пледом. Я усмехнулся, но в мыслях прозвучал угрожающе-мурлыкающий голос, в котором сквозила досада.

Чего улыбаешься, придурок?

Стоит оборвать женщину – да любую женщину, не обязательно эту ненормальную! – как все летит к чертям: ты становишься главным врагом. Я неуклюже обнял Холли и похлопал ее по плечу, стараясь согнать ехидную ухмылку с лица.

– Ничего, скоро мы наконец-то будем в безопасности.

– Можно ли об этом говорить с такой уверенностью? – горько спросила Холли.

Я не ответил, разглядывая Дункана. Его правая рука почесывала заросшую щеку. На коже темнел длинный шрам, проходящий прямо по молочно-белому глазу и рассекающий надвое бровь.

– Когти Червя, – произнес Дункан, отвечая на мой незаданный вопрос. – Яда в них немного, но хватило, чтобы покалечить. Я на правый глаз слепой как крот.

– А шрам…

Он крякнул и достал из нагрудного кармана пачку «Мальборо».

– Затянулось все, кроме него. Да и какая разница? Зрячий глаз у меня не вырастет.

Я задумчиво смотрел на красный огонек его сигареты. Вьющийся дым наводил дремоту.

– Куда мы едем?

Сигарета затанцевала на тонких щербатых губах Дункана. Он смеялся.

– Увидишь, парень! Смотри в оба…

Хотя здесь я был старшим имаго, мне не давали этого почувствовать. Наоборот, я ощущал себя ребенком, который попал на кухню к взрослым, поглощенным непонятным важным разговором. Все они вели свою игру и о чем-то умалчивали. Меньше всего на свете я любил тайны, но сейчас погряз в них так глубоко, что уже не мог выбраться.

– Чертова карта! – Дункан крутил в руках большой лист бумаги, пронизанный, как капиллярами, красными линиями дорог. – Дерьмо, а не путеводитель! Сигарета еще эта… – Он поскреб пальцем прожженное пятно на штате Юта. – Почему я не могу воспользоваться гуглом?

– Потому что гугл крадет твою геопозицию, – флегматично заметил Марк. – В чем проблема? Ткнул пальцем в девяносто пятое шоссе – и веди спокойно.

– Я постоянно путаюсь, только найду шоссе – сразу же с него съезжаю на другие дороги, черт бы их побрал!

– Да, ориентируешься ты прекрасно, – вздохнул Марк. – Не волнуйся. Мы еще не скоро затормозим.

– А где затормозим? – вяло поинтересовался я.

– В Уайт Берд, дыра жуткая, но нам надо заправиться, – отозвался Дункан, пропихивая в щель над опущенным стеклом окурок.

Грейси лежала, положив голову на сцепленные руки, и смотрела на Холли. Сложно было сказать, что происходит между ними, но взгляд серых глаз казался угрюмым. Холли робко посмотрела на меня, но я так остро чувствовал себя лишним, что захотелось вытворить какую-нибудь глупость: распахнуть дверь на ходу, крутануть руль… Что угодно, лишь бы ворваться в центр происходящего, а не слоняться по периферии. Холли взяла меня за руку и сжала пальцы, как бы спрашивая: «Все хорошо?» Я молча сжал в ответ ее ладонь. Она улыбнулась, но грустно; то была улыбка очень старого и уставшего человека на лице ребенка. Я жалел, что не могу разглядеть ее как следует.

Равнины за окном стали каменистыми; слева потянулись высокие красные скалы, которые в тусклом дневном свете казались застывшими волнами. Создавалось жуткое впечатление, что они вот-вот оживут и рухнут, погребая нас под собой. Я закрыл глаза и ушел в себя. В клубящейся мгле раздавался мерный стук, похожий на звук шагов. Мое сердце. Я с упоением слушал это глухое биение, и оно обретало форму, цвет, фактуру. Оно был влажным и тускло поблескивающим, испещренным сосудами… Где-то рядом в крепкое сердцебиение вливалось еще одно, нежное и хрупкое, как детская ручка, тянущаяся во мраке; хотелось взять его в ладони, согреть и уберечь от всего мира. Мысленно я заключил этот неровный трепет в объятия.

* * *

Мы приехали в Уайт Берд уже ближе к ночи. Я с тоской оглядывал несуразные домики, похожие на сараи, и разбитую дорогу, которая, судя по всему, когда-то сама была шоссе. Единственным плюсом во всем этом был окружающий пейзаж: под прояснившимся звездным небом спокойно спали холмы; они словно укрывали Уайт Берд собой. Городок оказался небольшим, но протяженным: расположившись на побережье, он распустил целый хвост из домиков вдоль реки.

– Ну что, тут и отдохнем? – Дункан с тоской проводил взглядом вывеску бара. – Я лично устал сидеть, задница болит!

– Мотель. – Марк затормозил у двухэтажного вытянутого здания и обернулся к нам. – Идем?

Я взял Холли за руку и помог открыть дверь. Снаружи пахло снегом, свежей древесиной и домашней скотиной – не грязный, а молочно-сенный аромат. Я замер, впитывая запахи, звуки ночи, огромное звездное небо над головой. Холли с любопытством взглянула на меня:

– Что?

– Я чувствую себя… свободным, – признался я. – Это странное ощущение.

В фойе нас встретила хмурая пожилая женщина. Она оглядела всю нашу компанию с презрением и отложила потертый журнал, судя по дате на обложке, восемьдесят седьмого года выпуска.

– Нам нужны номера, – Дункан обернулся к нам, быстро соображая, – два двухместных и одноместный для леди.

Женщина приняла деньги, скрупулезно их пересчитала и проверила на свет. Я невольно фыркнул: как будто был смысл подделывать мелкие купюры.

– Второй этаж, – каркнула она, возвращаясь к чтению журнала.

Мы поднялись по шаткой лестнице, тронутой коррозией. Я подумал о том, что в фильмах в таких мотелях почти всегда присутствуют мигающая вывеска и стоны из-за стен, ведь нет лучшего места для супружеской измены, нежели такая дыра.

– Это твой, Грейси. – Дункан протянул ей ключ. – Давай собирайся, мордочку накрась поприличней. Мы давно не выходили в свет!

– Заткнись, Дункан! – Она засмеялась и захлопнула дверь.

– Сбор через пятнадцать минут! – прокричал в замочную скважину Дункан. – Бабы. Красят каждый миллиметр лица даже при смерти.

– Мне не хотелось бы бросать Холли одну… – пробормотал я.

Марк и Дункан мрачно переглянулись.

– Не переживай, друг. Марк чувствует, есть ли в городе другие имаго. Здесь все чисто.

– И все же…

– Алекс, не переживай, – попросила Холли, похлопав меня по предплечью. – Все будет хорошо.

Я сдался. Выходит, у Марка тоже есть дар – теперь понятно, как они путешествуют, не попадаясь королевским патрулям, ведь мы сами нарывались на имаго трижды. Я принял из рук Дункана маленький ключ на грязной марлевой веревочке. Щелкнул замок, из отпертой комнаты дохнуло тяжелым запахом пота и грязи.

– Ф-фу… – Холли брезгливо дотронулась до постели. – Спать тут будет не очень…

– Зато это настоящая постель, а не сиденье в фургоне. – Я упал на кровать и потянулся, разминая косточки. – Эй, чего у тебя там?

Холли быстро спрятала маленькую жестяную коробочку, но было поздно. Она нехотя протянула ее мне, и, осторожно приподняв крышку, я заглянул внутрь. На дне лежал мертвый черно-желтый мотылек.

– Я забыла о нем, – печально произнесла Холли. – Бедненький.

Я дотронулся до вытянутого полосатого брюшка, но оно раскололось под пальцами. На блестящую поверхность жестяной банки посыпалась серая крошка. Мне стало холодно.

– Ладно, давай сюда, – проворчала Холли, заглядывая внутрь. – Ты его сломал! Вот свинья.

Я не ответил. Мертвый мотылек напомнил о том, кто я такой: бьюсь о яркий источник света – Холли, обжигая крылья и сокращая отпущенный срок. И мое тело – песок, заключенный в кожаную оболочку. К горлу, грозя захлестнуть, подкатило отчаяние, но я вовремя поборол его.

– Давайте недолго, – попросила Холли, забираясь с ногами в небольшое кресло в углу. – Ладно?

– Мы скоро вернемся, Холли.

Я по-отечески поцеловал ее в лоб. На нежных щечках заиграл румянец.

– Ушки на макушке, Алекс. – Холли слабо улыбнулась.

Я опустил жалюзи и, выйдя из номера, запер дверь. Марк и Дункан уже стояли на лестнице. От второго ощутимо несло алкоголем, и в ответ на мои вскинутые брови он пожал плечами.

– Разогрев. Где же Грейси?

Дверь номера отворилась. Это напоминало шоу в мужском клубе: сначала показалась одна нога, обтянутая тонким чулком, затем вторая. Я окинул взглядом изящные бедра, подчеркнутые узким зеленым платьем, стройную талию, по-девичьи высокую грудь. Завитые медные локоны рассыпались по плечам и кожаной куртке.

– Чего встали? – задорно спросила Грейси, глядя на нас. – Идем, что ли?

Я хмуро смотрел на эту рыжую бестию, а она – на меня, как будто мы собрались на свидание. Теплых чувств она во мне не вызывала – наоборот, хотелось схватить ее за волосы и бить головой о перила, пока на бледной коже не выступят багровые кровоподтеки.

– Держи. – Грейси сунула мне в руку платок. – Слюни вытри, мальчик. До пояса развесил уже.

Дункан взорвался смехом. Грейси пошла вперед, игриво покачивая бедрами, а я, разъяренный и униженный, швырнул под ноги ее платок с инициалами.

* * *

В баре было довольно людно, будто весь поселок собрался на вечерние посиделки. Мы вчетвером обосновались за круглым столиком в углу, потягивая каждый свой напиток. Я отказался от алкоголя: он нестерпимо вонял, и для меня оставалось загадкой, как Марк, Грейси и Дункан пьют это чудовищное пойло.

– Расскажи о себе, – попросил Марк, глядя в бокал с медово-золотистой жидкостью. – Откуда ты, как встретил Холли, куда направляетесь…

– Ну, – замялся я. – Я из Пайнберри, штат Вашингтон. Меня укусил имаго, а я – свою невесту. Она умерла.

– Соболезную, брат, – произнес Дункан. – Я потерял жену и сына. Их разорвал Червь – тот самый, что покалечил меня.

– Сочувствую, – я постарался вложить в слова побольше искренности. – Позже я заключил узы с одной девушкой. Хотел ее убить… но так вышло, что она сама стала имаго. Потом выяснилось, что Королева – жена ее брата. – И такое бывает! – изумился Дункан. – Прямо так? Стало быть, Холли – племяшка ее?

– Да. Оливия могла видеть их лица, поэтому не подозревала, что живет бок о бок с двумя персонажами из страшных сказок. Она дала отпор Королеве и забрала Холли.

– Что с ней стало? – хрипло спросила Грейси.

– Она… – я замялся, не смея произнести слово «умерла», – исчезла. А я забрал Холли и уехал. Имаго ловили нас несколько раз.

Повисло молчание, нарушаемое отвратительным кантри-исполнителем, чей голос доносился из старинного музыкального автомата. Каждый был занят своими мыслями. Я снова вспомнил то ощущение, когда Оливия покинула мое сознание, – как будто отпускаешь руку человека и видишь, как он падает в пропасть.

Грейси склонила голову набок. Волосы упали ей на лицо, оттеняя глаза. Она сделала глоток, не отрывая от меня взгляда, и процедила в бокал:

– Значит, ты заключил узы… какая она была?

– Фантастическая. – Мне не хотелось откровенничать об Оливии с Грейси. Тем более что в ее глазах что-то появилось – не то печаль, не то ревность.

«Если ты завязалась на мне, – подумал я, свирепо глядя на нее, – это только твои проблемы».

– А как вы встретились? – спросил я.

– Меня нашел Марк. – Дункан дружелюбно хлопнул его по спине. – В баре, когда я оплакивал семью. Слово за слово, мы познакомились; Марк рассказал мне об убежище, и мы отправились туда.

– Через некоторое время мы нашли Грейси, – усмехнулся Марк. – Она только вышла из кокона, была голой, испуганной и грязной…

– Эй!

– …и вот мы вместе. Мы жили в убежище месяц и уехали, потому что необходимо было кое-что сделать…

– Что? – полюбопытствовал я.

Дункан засмеялся. В его рюмку упали хлопья сигаретного пепла. Оно и понятно: планы этой троицы так же таинственны, как и они сами. Грейси смотрела на меня; она была уже ощутимо пьяна. Мне было неприятно чувствовать ее взгляд на себе.

– Убежище уникально, – сказал Марк, осушив бокал. – Старушка Агнес – хранительница с тех пор, как ее муж стал имаго. Именно он обустроил в бомбоубежище тайное место пятьдесят лет назад. С тех пор десятки вампиров находят там свой покой.

Я представил себе огромную крипту и вздрогнул. Насколько нужно быть преисполненным благородства, чтобы на пороге смерти построить приют для других пострадавших от проклятия? Я не представлял, чтобы мне пришло в голову делать что-то подобное.

Грейси отставила бокал и, выскользнув из-за стола, направилась к центру зала. Она медленно танцевала, покачивая головой, поводя плечами и закрыв глаза. Я впервые посмотрел на нее в упор; Грейси была некрасива, но обворожительна: тонкие губы, небольшие глаза, бледная, с синеватым отливом кожа, хрупкое тело – все в ней отличалось от жаркой красоты Оливии, которая свела меня с ума. Марк хмыкнул.

– Она пытается привлечь твое внимание.

– Пускай пытается.

Он пожал плечами. Дункан не слушал нас, ища зажигалку. Я видел, как Марк смотрит на Грейси, этот раболепный взгляд был мне знаком. Она открыла глаза и уставилась на меня.

– Я понимаю тебя, – улыбнулся Марк, любуясь ею. – Если бы мне предложили какую-то другую девушку, я бы ответил то же самое. В сердце не так много места, чтобы там поселились два узелка.

Я представил карие глаза Оливии, тучу черных блестящих волос, сочные губы. Ее мягкий живот, маленькую грудь, нос с небольшой горбинкой, широкие брови. Красоту любимого человека не замечаешь, пока не потеряешь его навсегда. В глазах предательски защипало, и я потер их. Когда я вновь поднял голову, то не увидел Грейси. Марк печально поболтал пустым бокалом.

– Где Грейси? – спросил я, ища ее глазами.

– Дай ей время, – попросил Марк.

Я все понял, и мне стало стыдно. Грейси ворвалась в мой ослабленный от горя разум, как в чужую спальню, и застала там мысли о смуглой красавице. Не о ней, не о Грейси, а о той чужачке, даже внешне на нее не похожей… Я поспешно поднялся. Дункану и Марку не нужно было ничего объяснять.

На улице было темно и холодно. В свете одного из редких фонарей я увидел быстро удаляющуюся фигуру.

– Грейс, подожди! – крикнул я.

Она не остановилась. Я прибавил шагу и, нагнав ее, схватил за предплечье. Грейси обернулась; на бледных щеках остывал блестящий след грусти, след душащего ее узла. Я смущенно отпустил тонкую руку. Грейси смотрела на меня презрительно… и обреченно.

– Что тебе нужно? – дрожащим голосом спросила она. – Пришел посмеяться надо мной?

Я покачал головой. Грейси быстрым движением вытерла лицо и злобно уставилась на меня исподлобья. Она ничего не могла сделать, только расплескать эту злобу, как яд. Звонкая пощечина стала облегчением для нас обоих; мне нужна была чья-то отрезвляющая ненависть, чтобы понять: жизнь продолжается, Оливию не вернуть. Грейси беззвучно заплакала.

Вдруг я явственно увидел мотель, в котором мы остановились. Все вокруг потеряло свои краски. Раздался звук перезаряжаемого оружия, чьи-то шаги…

Наваждение исчезло, передо мной снова была Грейси – жалкая, замерзшая и плачущая. Только теперь в ее глазах застыл страх.

Стальная лестница. Раз, два, три – восемь ступенек. Где ты прячешься?

Бам!

Дверь слетает с петель от грубого пинка. Старуха ничего не сделает – перегнувшись через стол, она содрогается и истекает кровью; артерия вспорота… Вторая дверь…

– Что происходит? – прошептала Грейси. От ее злости не осталось и следа; я понял, что она видит то же, что и я.

– Я…

Бам! За этой дверью раздается тоненький визг. Она сидит на полу, обняв игрушку, смотрит на нас такими глазами, будто знает, зачем мы пришли. Я наставляю на нее дуло пистолета. Убивать нельзя, но кто знает, что может случиться? В конце концов, она маленькая девочка, а нас здесь четверо… Палец жмет на курок. Тишину взрезает грохот выстрела.

Грейси вскрикнула и схватила меня за руку. Мы припустили по улице что есть сил, не сговариваясь, но понимая, что движемся в одном направлении. Сердце колотилось; я с ужасом слышал, как нежная песня, зазвучавшая было в моей голове, превращается в звериное рычание.

Патроны холостые, только чтобы напугать, и в этот момент я жалею, что не зарядил пистолет настоящими. Глаза девочки вспыхивают. Я вижу, как ее кожа натягивается, блестит от напряжения и лопается, как удлиняются руки и ноги. Она кричит от боли и вертится на полу, окровавленная, а мы даже не можем отступить. Ситуация выходит из-под контроля; Майло говорил, что нам надо будет лишь припугнуть ее, что схватить ее не составит труда… Она встает, и это лицо – самое жуткое из всех, что я видел. Губы растянуты в оскале, глаза – два голубых фонаря. Ни зрачков, ни радужки – лишь яркие шарики в черной жиже, в которую превратились белки.

Испуганная Холли, робкая Холли, маленькая и беззащитная Холли. Я вспоминал ее такой, соотносил с видениями – и не мог сопоставить картинки. Монстр разорвал настоящую Холли, ее больше нет.

Длинные когти разрывают пополам Харрисона, отрывают голову Уотчу – она летит, бешено скалясь. Я не успеваю ничего сделать, когда эти лапы хватают меня за горло и тянут к себе. Голубые глаза излучают ненависть.

Я остановился. Видения оборвались: носитель был мертв. В темной комнате сознания плакал оставленный, всеми брошенный ребенок.

Глава 20

Задыхаясь от быстрого бега, я несся по улице, не оборачиваясь, но зная, что Грейси бежит следом. В ушах отдавались странные всхлипы, доносящиеся из моей глотки, стук крови в жилах и топот подошв по асфальту. Из темноты вырос мотель: черные глазницы его дверей смотрели жалобно и пусто, ни в одном окне не горел свет. Тишина была угрожающей… страшной.

«Все хорошо, Алекс, – подумал я, преодолев первую ступеньку, – все будет хорошо».

Шаги зазвучали влажными шлепками: сверху по лестнице бежала алая струйка крови. Раскинув руки, там лежало тело в кофте неопределенного цвета. Понадобилось несколько секунд, прежде чем до меня дошло: голова должна была свисать между стойками перил, но ее не было. Не было вообще. Аккуратно перешагнув мертвеца, я поднимался дальше, стараясь больше не наступать в кровь. Это оказалось невозможно: все вокруг было в брызгах и лужах, причудливо рассеянных там и тут.

Выбитая дверь нашего номера висела на сорванных петлях. Я перешагнул порог и брезгливо скривился: на полу светлела оторванная от тела рука; по светло-голубой стене в изголовье кровати тянулась широкая багровая полоса. Удушливо пахло кровью и мочой.

За прикроватной тумбой скорчилась фигурка, прижавшая к лицу руки.

– Так больно… больно…

Я протянул руку навстречу, но фигурка отпрянула и оскалила мелкие белые зубы. Ярко горели лазурные глаза. Каждый волосок на моем теле встал дыбом. Грейси вздрогнула за моей спиной.

– Холли, ты не узнаешь меня? – упавшим голосом спросил я.

Холли вздрогнула и стала пятиться, чтобы выползти из своего убежища. Она вся была в крови, и непонятно, только ли в чужой: что-то продолжало сочиться из многочисленных ран на ее теле. Белки глаз окрасились в черный, как деготь, цвет, и в этой густой тьме увязли два голубых пятнышка радужных оболочек. Непостижимым образом Холли стала выше. Когтистые руки висели безвольно, как плети; форменная юбка едва прикрывала ягодицы, а рубашка так топорщилась на груди, что перламутровые пуговицы вот-вот могли разлететься во все стороны.

– Алекс, осторожно, – прошептала Грейси.

Я подошел и убрал длинные волосы с лица Холли. Она смотрела на меня, судорожно всхлипывая; из жутких глаз ручьем бежали слезы.

– Эй, Холли. Все хорошо, слышишь?

– Что пр-роиз-зошло? – заикаясь, спросила Холли, и я с облегчением услышал ее обычный голос, разве только немного ниже, чем прежде. – Что с мо-моими рукам-ми?

Я прижал ее к себе так крепко, что она перестала всхлипывать. Теперь светлая макушка была на уровне моих глаз. Холли превратилась из ребенка в девушку. Она пробудилась.

– Холли, тебе нужно помыться. – Я потрепал ее по голове.

Она кивнула, продолжая икать. Глядя на Грейси, я мотнул головой в сторону ванны:

– Иди, вымой ее.

Видимо, в моем взгляде Грейси прочитала достаточно: не споря, она осторожно взяла Холли под локоть и повела в сторону убогой ванной. Я устало присел на кровать. Юная пробудилась, да еще и дружки Майло снова нас выследили… каким образом? Неужели это было подстроено, чтобы спровоцировать срыв печати с Холли?

– Как… Как ты ее увидел? – прошептал я, глядя под ноги.

Из ванной доносились шум бегущей воды и тихий голос Грейси. Она что-то говорила Холли – наверное, успокаивала бессмысленными фразочками, как делают матери, если их ребенок упадет и обдерет коленку.

«Вот только Холли ободрала все тело», – подумал я.

В номер вошли, переступая через останки и осколки, Марк и Дункан. На лице последнего читалось откровенное удовольствие. Марк склонился над трупом и двумя пальцами поднял пистолет с глушителем.

– Кем они были?

– Их отправил Майло, личная игрушка Королевы, – отозвался я, – ее подопытный кролик… проект «Этернум», Игла. Слышали о таком?

– Конечно, – сел рядом Марк. – Вечные имаго. А Игла… я знаю об этой легенде, но немного.

– В моем рюкзаке в фургоне есть Книга Смерти, – сказал я, глядя на дверь ванной. – Там все расписано.

– Барлоу? – недоверчиво переспросил Дункан. – Мэриан Барлоу?! Настоящая Книга?

Его слепой глаз изумленно таращился в пустоту, а здоровый обшаривал взглядом номер, будто искал Книгу прямо здесь, в разгромленной комнате.

– Нам нужно убираться, – мрачно сказал Марк. – Если кто-то вызовет копов, придется применять крайние меры…

Шум в ванной затих. Холли и Грейси вышли в комнату, увлекая за собой облако пара; Холли завернулась в пушистое полотенце – не первой свежести, зато длинное. Страшные когти так и не исчезли, но глаза стали прежними. Метаболизм Королевы все-таки был схож с метаболизмом имаго: восстанавливаться быстро она не могла. Холли все еще тихо всхлипывала.

– Пойдем, – Грейси положила руку на ее плечо, – в моем номере сумка с вещами. Я поищу что-нибудь по размеру…

Дункан и Марк проводили взглядом обеих девушек и молча переглянулись. Я невольно улыбнулся – так комично выглядело их синхронное удивление.

– Она пробудилась. – Я кивнул в сторону сумки с вещами, где лежала Книга Смерти. – В Книге сказано, что Королева достигнет физического возраста своей матери, едва пробудится, а если будет старше, то остановится во взрослении. Холли готова, теперь она полноценная Королева.

– Это… клево, – поджал губы Дункан. – Не знаю, правда, каково это – вырасти в одно мгновение.

Мы вышли на лестничную площадку. Холли и Грейси уже ждали около фургона. Они стояли рядом, но смотрели в разные стороны.

– Отдохнули, повеселились, – проворчал Дункан.

На полу фургона мы расстелили толстое одеяло, позаимствованное из мотеля: от него воняло, но это было лучше, чем лежать на жесткой поверхности. Холли прижалась ко мне и спрятала лицо на груди. Я знал, что она все еще по-детски ищет у меня защиты, но это все равно несколько смущало.

– Ты поспишь?

Холли кивнула. Я укрыл ее своей курткой. Качка в машине на поворотах и мерный ход по гладкому асфальту сделали свое дело. Бодрствовать остались лишь мы вчетвером.

– У Королевы есть лицо. – Я заправил за ухо Холли прядь волос, и она нахмурилась во сне. – Оливия видела лицо старшей Королевы, потому что между ними есть связь, пускай и непрямая. Холли она обожала, поэтому могла смотреть на нее. Я, сближаясь с девочкой, тоже начинаю видеть больше. Понимаете? Нет никаких зрячих. Королева подпускает только тех, кто достоин.

– Это интересная теория, – серьезно произнес Дункан.

Мы помолчали, наблюдая, как спит Холли. Три дракона вокруг принцессы.

– Ее тело все изранено. – Грейси устало потерла лицо ладонями. – Я не представляю, какую боль она должна была чувствовать.

– Сейчас она в шоке, – сказал Марк, – потому и спит как убитая. Сон – один из способов преодоления стресса, примирения с реальностью, как обморок или громкий крик. Когда она проснется, мы должны быть готовы ко всему.

Я посмотрел в глаза Грейси, но она отвела взгляд. На ее челюсти ходили желваки. Меня захлестнул стыд, и я уткнулся носом в макушку Холли, чтобы успокоиться.

* * *

Утром фургон остановился недалеко от реки. Вода пахла водорослями и рыбой, от этого запаха я чувствовал смутную тошноту. Марк и Дункан рассматривали карту и шумно переговаривались, обсуждая дальнейший маршрут. Я заметил на запястье Марка испачканный бинт.

– Судя по карте, это Сэлмон, – хмуро сказал он. – До Бойсе еще долго…

– Нам нужно в Неваду, – напомнил я.

– Оттуда до Невады рукой подать, – заявил Дункан, глядя на меня исподлобья. – Пятнадцатое шоссе идет до самого Вегаса через Юту, друг, но ты можешь сократить путь по менее оживленным дорогам. К тому же почему ты уверен, что вам нужно именно туда?

Я не был уверен. Что-то тянуло туда, как магнит, и я знал: ничего хорошего это не сулит.

Холли проснулась через пару часов, вялая и неотдох-нувшая. Двигалась она с трудом, стиснув зубы. Никто не мог смотреть на нее в таком состоянии, все отводили взгляд. Грейси любезно одолжила Холли свитер и старые серые джинсы, а я отдал запасную пару ботинок тридцать седьмого размера. Куртку, к сожалению, никто одолжить не мог.

За окном проплывали унылые скалы. Временами Дункан менялся местами с Марком, а иногда мы останавливались, чтобы перекусить. Запасы, рассчитанные на трех человек и не предусматривающие дополнительную пару ртов, стремительно таяли, навевая тревожные мысли и мрачное настроение. Так прошел день, а за ним второй, будто кто-то нервно выдергивал листки из календаря.

Когда позади остались Онтарио и Нью-Плимут, Грейси и Дункан заметно развеселились: из-за ошибки второго мы плутали по непонятным дорогам добрых четыре часа, пока наконец фургончик не вырулил на оживленное шоссе.

– До Бойсе теперь рукой подать! – сказал Дункан. – Я уж думал, заблудились.

Я усмехнулся, глядя в окно. Совсем недавно мы выехали из Грейнджвилла вместе с Холли и все никак не можем уехать от границы Вашингтона далеко. Словно что-то тянет домой.

Чем ближе мы подъезжали к пункту назначения, тем бодрее становилось движение. Однообразные скалы сменились сначала аккуратными полями, а потом – милыми домиками и хозяйственными сараями. Грейси высунулась из окна и мечтательно смотрела вдаль сквозь развевающиеся медно-рыжие волосы. Марк и Дункан зашумели, переговариваясь и вспоминая знакомые места. Мы с Холли были лишними на этом празднике жизни.

Ослепительно сияло солнце. Я провожал взглядом низкие, но симпатичные горы. Сам Бойсе оказался блеклым городом. Почему-то я представлял нашу встречу совсем по-другому: я высовываю голову из машины, вижу здешние красоты… и влюбляюсь. Но взгляду даже зацепиться было не за что. К тому же от солнца я чувствовал себя просто ужасно: глаза слезились и болели, а голова стала легкой от повысившейся температуры. Холли чувствовала себя еще хуже: измученная болью и долгой дорогой, она спряталась под пледом и тихо стонала на полу под стальным столиком.

Фургон петлял, мыкаясь по улицам, и я понял, что мы вновь заблудились.

– Придурок старый! – разозлилась Грейси, выдирая карту из рук Дункана. – Нам нужно на Картрайт-роуд, а мы на Паркхилл-драйв!

– Тут карта больше на моток волос похожа!

– Чтоб ты туалет так же искал, – пробормотала Грейси.

Я слушал их краем уха, глядя на проносящиеся за окном домишки. В одном из окон приподнялась занавеска, и я на долю секунды увидел бледное лицо. Фургон наконец-то достиг пункта назначения: плавно въехав на нужную улицу, мы остановились перед небольшим зданием из красного кирпича.

На улице стоял неприятный влажный холод, несмотря на солнце: на можжевельнике рядом с крыльцом поблескивали маленькие ледяные чехольчики, окутавшие каждую веточку. Марк взялся за кованый дверной молоточек и постучал. В глубине дома раздался кашель, зашаркали шаги, кто-то завозился с цепочкой. На пороге появилась старушка в домашнем халате, держащая на руках рыжего толстого кота. Седые волосы, закатанные в голубые поролоновые бигуди, были похожи на шипы, воспаленные глазки мелко-мелко моргали, фокусируясь на гостях.

– Здравствуй, Агнес! – Дункан дружелюбно потрепал ее по голове, на землю упала пара бигудей. – Помнишь нас?

– Поговори мне еще, и я сдам тебя, болван, – проворчала старушка, близоруко щурясь. – Новеньких, что ли, привели?

– А?

– Это мне восемьдесят или тебе?! Новенькие, спрашиваю! Привели! Новеньких! – воскликнула скрипучим голосом Агнес, тыча пальцем в меня и Холли.

– А, да. – Дункан обошел ее и нарочито старательно вытер ноги о коврик. – Не обращай внимания, много места не займут.

– Своих девать некуда, еще и чужих в дом тащат. – Агнес впустила нас и заперла дверь.

В ее спальне пахло пудрой и кошачьей мочой. Грейси отворила дверцы винтажного шкафа, стоявшего напротив кровати, и пошарила по его днищу, словно искала что-то маленькое. Она нетерпеливо отбрасывала в сторону подолы старческих платьев, отодвигала свисающие подтяжки и фыркала, сдувая волосы с лица.

– Мисс Уайльд – просто сокровище, – сказал Марк.

– Но как ее находят? – спросила Холли.

– Слухи, девочка, – отозвался Дункан. – Как все дороги ведут в Рим, так и все слухи имаго сводятся к домику в Бойсе.

Грейси наконец обнаружила среди месива вещей кольцо на веревочке и дернула изо всех сил. Дно шкафа с тяжелым стоном собралось гармошкой, открывая потайную лестницу в подвал. Оттуда тянуло прохладой и сыростью.

– Агнес, не забудь закрыть! – наставительно сказал Марк.

Старушка, подозрительно наблюдающая за нами с порога, кивнула. Кот на ее руках мрачно смотрел на меня выпуклыми золотистыми глазами-пуговицами.

Я вошел последним. Дно шкафа закрылось с тихим стуком, Агнес наверху зашуршала коробками и мешками, маскируя тайный вход.

В темноте поблескивали осклизлые стены, сточенные ступеньки казались еще опасней. Хотелось поскорее увидеть хоть какой-нибудь огонек, да хоть жалкую горящую спичку… Грейси, идущая впереди, звякнула ключами. В темноте проступила квадратная буква «С», сотканная из желтого света. Она росла и росла, сопровождаясь унылым скрипом, пока не превратилась в дверной проем.

– Мы вернулись! – закричала Грейси.

Когда-то это помещение было бункером, и довольно вместительным. На серых бетонных стенах пестрели фотографии и плакаты, газетные вырезки и постеры. Кое-где разноцветными красками были выписаны религиозные символы, под которыми значились даты: «08.21.2015», «01.17.2011», «09.15.2001». Кое-где я разглядел нагар от свечей и длинные щупальца воска, тянущиеся с выступов в стенах. Тут и там висели гамаки: самые привередливые имаго предпочитали засыпать утром не на полу, а на уютных лежаках. Несколько человек как раз крепко спали поблизости.

К нам неспешно подошел высокий мужчина с очень необычной внешностью. Его длинные светлые волосы были собраны в хвост, открытое бледное лицо казалось угловатым, словно слепленным из воска. Весь он был хрупким и будто сотканным из паутины, сквозь прозрачную кожу проступало бурое нутро, поддерживающее невесомое тело в стоячем положении. Сущность. Немигающие глаза незнакомца остановились на мне, но я твердо выдержал этот пристальный взгляд.

– Алекс, Холли – Хейзелтон Линдхольм, – представил нас Марк. – Хейзелтон – Алекс Ньюман и Холли Йеллоувуд. Хейз, девочка – Юная.

Хейзелтон медленно кивнул и задумчиво нахмурился, словно что-то припоминая.

– Йеллоувуд? Ты сказал Йеллоувуд?

– Да, а что? – быстро спросил я.

Все обернулись ко мне, и я смутился. Хейзелтон снова кивнул, не сводя с меня взгляда:

– Недавно к нам присоединилась девушка. Она представилась этой фамилией… Кстати, как раз сейчас она бодрствует, ушла на задание. Что ж, новенькие. Добро пожаловать.

Я пожал его длинную узкую ладонь и ощутил непонятную антипатию. Вроде бы он говорил спокойно, без агрессии, но отчего-то казался мне очень неприятным. Внутри все дрожало из-за знакомой фамилии. Как она могла очутиться здесь? Какое задание? В голове метались вопросы. Холли, похоже, не меньше взбудоражило услышанное.

– Как же я соскучился! – Дункан завалился на продавленный диван и огляделся. – Сегодня мало народу. Где остальные?

– Часть спит, часть на заданиях, – отозвался Хейзел-тон. – Часть на похоронах… за ночь умерло шесть человек. Наши пошли развеивать их.

Я вспомнил, как отпускал Алису с крыши, как вился прах по ветру. Имаго не знают красивых гробниц и пышных речей, их прощания не пахнут лилиями и ладаном. Оно, наверное, и к лучшему.

Раздался громкий скрип двери. Хейзелтон обернулся и слабо улыбнулся.

– Замечательно, прекрасно! Да еще и с трофеем.

– Я знаю, как ты любишь такие штучки, – отозвался хрипловатый женский голос. – Повесишь над своим гамаком, как оленью голову.

Я повернулся к двери. Там стояла высокая девушка в теплой куртке с капюшоном и эластичных брюках. Черные блестящие волосы обрамляли ее бледное лицо, заостренное и исхудавшее. Она откинула капюшон, шокированно глядя на меня. Янтарные глаза, под которыми залегли глубокие тени, широко распахнулись.

На пороге убежища, стискивая в руке окровавленный холщовый мешок, застыла Оливия Йеллоувуд.

Глава 21

Оливия

Я увидела его – и ожили эмоции, погребенные под лавиной последних событий: собственная смерть, мучительное возрождение, ужас и непонимание после возвращения в пустую квартиру. Острое одиночество после пробуждения, больно жалившее во время скитаний. Хейзелтон, появившийся рядом, как призрак, и с тех пор следующий за мной неотступно.

– Оливия? – севшим голосом произнес Алекс. – Это… ты?

Его окружала пестрая компания: красивая блондинка с растерянными синими глазами, рыжеволосая девица, симпатичный мужчина с тонкими чертами лица и полная противоположность ему – заросший дикарь с безумным взглядом. Я крепче сжала мешок с отрезанной головой моей жертвы. Дезертир, способный выдать местоположение убежища, поплатился сполна.

Хейзелтон обошел столпившихся вокруг имаго и по-хозяйски обнял меня за плечи.

– Видимо, Оливия наконец-то сможет рассказать о своем прошлом. Присядем?

Все опустились на старые диван и кресла. Я осталась стоять. Хейз повернулся ко мне и слабо улыбнулся, сверкнув мерзкими блеклыми глазами:

– Оливия, сделай милость…

Хромая, я приблизилась к островку мебели и села на низкий пуфик. На меня уставилось шесть пар глаз, и я опустила взгляд.

– Как прошло задание? – поинтересовался Хейз, будто начиная светскую беседу. – Без проблем?

– Без.

– Замечательно.

В его глазах появился масляный блеск. Этот ублюдок был завязан на мне, но, поскольку идти было некуда, приходилось терпеть это. Алекс смотрел с тоской, умоляюще, но я смотрела мимо него, в глаза блондинке. Благородная осанка, светлые длинные волосы… и этот взгляд…

– Оливия Йеллоувуд, наша новая птичка, – ухмыльнулся Хейз. – В основном расправляется с дезертирами, конечно… крыс нельзя оставлять в живых, иначе они информацию рассеют, как заразу.

– Но это же была моя работа! – возмутилась рыжая девчонка, вскочив на ноги.

– Ты уехала, Грейси! – повысил голос Хейз. – Мне что, преданно ждать, пока твоя задница нагуляется по всему миру? Сядь.

Грейси, значит. Я оценивающе оглядела ее тонкую фигурку. На вид лет двадцать, совсем девчонка. Мы встретились взглядами: серые глаза горели злобой.

Алекс откашлялся, и все обернулись к нему.

– Полагаю, нам стоит рассказать всю историю сначала, да? Холли, может, ты начнешь?

Я вперилась взглядом в блондинку. Да ей же лет восемнадцать-двадцать. Не может такого быть.

– Я Холли Йеллоувуд, дочь Королевы, – тихо произнесла Холли, глядя в пол, – пробудилась несколько дней назад…

Меня словно ударило молнией. Слушая ровный красивый голос новорожденной Королевы, я растерянно теребила рукава. Никто из присутствующих не знал, откуда я пришла, что мне пришлось пережить. Я вспомнила красноватую жижу, клубящуюся в коконе…

– Вы говорите, что наткнулись на имаго-преследователей? – Хейз нахмурился. – Это правда?

– У них при себе странное оружие, – хмуро сказал Алекс, пытаясь жестами описать, какое именно. – Это похоже на булаву, но иголки…

Раскрыв мешок, я извлекла оттуда отсеченную голову с раскрытым в смертной муке ртом и швырнула на пол. Все взгляды тут же приковались к мертвецу.

– Держи, Хейз. Извини, полочку для нее я прибивать не стану.

Развернувшись, я быстрым шагом направилась к своему гамаку. Мне дико хотелось лечь и ни о чем не думать, но рана, оставленная, чтобы выиграть время, жутко ныла. В висках стучала кровь; сменялись слайды воспоминаний – самых неприятных из всех возможных. Это определенно были худшие дни в моей в жизни.

Три недели назад

Я очнулась на мокром асфальте позади жилого комплекса, в луже собственной крови, уже высохшей и частично размытой. Боли не было, только неприятное онемение. Я не чувствовала ног – должно быть, нижнюю часть тела парализовало. Я покатала языком во рту. Несколько зубов выпало, большая часть была сколота. Осмотревшись, я увидела чуть в стороне темный провал открытого подвала. Надо ползти. Стиснув зубы, я уперлась скрюченными пальцами в асфальт и подтянулась вперед. Тело превратилось в мешок, наполненный болью; каждое движение вызывало судороги. Я перевела дух и, переместив руки дальше, вновь подтянулась. За мной оставался широкий бурый след.

В лицо дохнуло сыростью и запахом плесени. Подвал задумчиво стонал и вздыхал – звуки котельной и сквозняков. Лучшее место для вампира. Съехав на животе с осклизлых ступеней, я поползла в самый темный угол. Дальше – мгла, влажная и липкая, обрывочное сознание и гул в ушах. В этой гадкой тишине единственным маяком был нежный женский голос, что-то тихонько напевающий.

* * *

Просыпайся…

Я приоткрыла глаза в мутной круговерти. Волосы вились вокруг лица, мягко щекотали щеки и шею, гладили плечи. Я была голой – скорее всего, синтетические материалы, входящие в состав одежды, разъело выделениями имаго.

Просыпайся!

Я протянула руки к прозрачной перегородке, отделявшей меня от внешнего мира, и надавила. Она не поддалась.

Просыпайся, имаго…

Я запаниковала: в тесном коконе стало нечем дышать. Я лихорадочно пошарила ладонями по пленке, ударила кулаком. Изо рта вырвалось несколько пузырей – они медленно поплыли вверх, с трудом прокладывая себе путь в родильном киселе.

Так вот как чувствуют себя младенцы в утробе.

Я беззвучно закричала от ужаса и изо всех сил ударила по пленке ногами. Раздался хлопок, кокон съежился. Я вывалилась наружу вместе с жижей, голая, мокрая и липкая. На бетонном полу подвала, дрожа от холода, я мелко-мелко задышала, пытаясь набрать достаточно воздуха. Настоящий вампирский голод наконец-то настиг меня: он терзал и сверлил желудок. На полу возвышалась смятая куча, бывшая когда-то коконом, – защитная пленка сморщилась и потемнела. Я потянула ее и ощутила восхитительный запах крови. Рот заполнился едкой слюной. Стоило всего лишь съесть мембрану, чтобы утолить этот грызущий внутренности голод…

После омерзительной трапезы я осмотрела свои раны. Кости срослись, но что-то пошло не так: одна нога стала короче, и теперь я была обречена на хромоту до конца жизни. Не так страшно, учитывая, что жить мне осталось совсем немного.

Чтобы найти одежду, пришлось забраться в квартиру первого этажа. К счастью, она пустовала, и никого убивать мне в день своего пробуждения не пришлось. Надевая большую клетчатую рубашку, я думала о той песне, которую слышала в спячке. Королева пела своим несчастным детям, как мама – младенцу в утробе. Это существо было непонятно мне, как и всем, кто безуспешно вел записи в старой книжонке: оно жестоко убивало имаго, но лелеяло их в колыбели. Есть в этом толика безумия, рожденного из вселенского одиночества: сколь бы Королева ни окружала себя слугами и прихвостнями, имаго и подопытными кроликами, оно отравляло ее.

* * *

– Лив?..

Я обернулась. Над головой снова сомкнулись стены бомбоубежища, а в нос ударил затхлый запах закрытого помещения. Алекс всматривался в меня – не то испуганно, не то восхищенно. Я потупила взгляд. Отчего-то стыдно было смотреть ему в глаза после этих недель скитания, в которые я почти забыла, какой была до перерождения.

– Иди за мной, – шепнула я.

В убежище был крохотный закуток, служивший многим молельней, а кому-то – местом интимного уединения. В любом случае место считалось чуть ли не сакральным – я не понимала, как можно заниматься сексом, когда со стен на тебя смотрят лики святых. Тяжело отворив дверь, я пропустила вперед Алекса и, закрывшись, повернула ключ: он всегда торчал в замочной скважине изнутри. Здесь было ужасно темно, только из крошечного окошечка размером с ладонь струился бледный дневной свет.

– Как вы меня нашли? – прошептала я.

– Это долгая история. – В тесноте он вынужден был практически прижаться ко мне, и теперь я чувствовала его сердцебиение. – И очень сложная. Может, ты начнешь?

Я судорожно вздохнула.

– Мне… тяжело об этом говорить. Когда мы с тобой разминулись, на меня напала моя подруга. Она стала Червем. Кто-то укусил ее, когда она возвращалась домой…

Алекс прикрыл глаза на секунду. Когда он вновь посмотрел на меня, во взгляде читалось облегчение.

– Ты пережила схватку с Червем… Ты действительно потрясающая.

– Схватки не было. – Я покачала головой. – Она просто кинулась на меня как безумная, потому что Королева начала завладевать ее разумом. Я слышала это в мыслях. Джи схватила меня и сбросила из окна. И я… умерла.

Воздух между нами стал горячим; мне нечем было дышать в крошечном помещении, тем более что этот рассказ требовал больше воздуха. Каждое слово полосовало внутренности, как удар когтями.

– После того как очнулась, – продолжала я, – я впала в спячку. Мне было так страшно, так… противно. Проснувшись, я вернулась домой, но не застала вас.

– Да, я решил, что ты догонишь нас, – виновато пробормотал Алекс. – Но вообще-то я почувствовал, когда тебя не стало.

Память услужливо подкинула удручающую картину: пустая квартира, собранные вещи. Закрытые шторами окна – символ брошенного дома. Я вспомнила, как первое время скиталась, пытаясь не попадаться на глаза другим имаго, – они вовсю рыскали по улицам. А потом я встретила Хейзелтона – мысли о нем были еще неприятнее, к ним не хотелось прикасаться, как к плесени или чему-то мертвому. Он появился, как привидение, на темной улице и долго смотрел на меня, как будто желал сожрать… или что-то еще хуже. «Пойдем со мной, – порывом ветра прозвучали его слова. – Я смогу защитить тебя… Я хочу помочь тебе. Есть место, где имаго могут жить спокойно…» Хейзелтон не обманул – хотя, даже если бы и обманул, мне было так тоскливо и страшно, что ничего не имело значения. «Если бы не узы, он легко бы прикончил меня, – подумала я. – Иногда они не только ломают судьбы, но и спасают».

– Холли без тебя с ума сходила, – признался Алекс. – Нас нашел приближенный к Королеве имаго; каким-то образом он залез в мысли Холли и выяснил, где мы, а потом подослал своих людей. Она пробудилась. Теперь она тоже Королева, как и ее мать.

– Нет, – резко сказала я. – Она никогда не будет как ее мать.

За дверью раздался едва слышный шорох: Хейз прислонился ухом к скважине, слушая наш разговор. Я поморщилась. Что за отвратительный тип.

Алекс рассказывал все, что они с Холли пережили за время нашей разлуки; я слушала и разглядывала его, поражаясь изменениям в знакомом облике. Осунувшееся лицо заросло щетиной, глаза ввалились и почернели, волосы стали длинными и делали взгляд диковатым. Даже голос Алекса охрип, как будто покрывшись ржавчиной.

– Я так рада видеть тебя, – прошептала я. Наши пальцы сплелись. – Так рада…

Алекс грустно улыбнулся в ответ.

Когда он толкнул дверь, Хейз вовремя отскочил. Теперь он стоял рядом с гамаком Шелли, четырнадцатилетней девочки, и с напускным интересом изучал ее профиль.

– Поговорили? – равнодушно спросил он.

– Не знаю, тебе видней, – бросила я.

На тонком бледном лице проступили красные пятна.

* * *

– В тебе что-то изменилось… – Да? – Я поднесла бутылку с кровью ко рту, не сводя глаз с Алекса. – Что же?

– Ты стала жесткой.

В его голосе слышалось такое разочарование, что это меня задело.

– И что же плохого в жесткости? – Я сделала глоток и вытерла губы ладонью.

– Это признак слабости, – отозвался Алекс, пальцем выводя круги на своем бедре. – Когда твои воздушные замки рушатся, приходят горечь и боль. И легче всего замаскировать их напускной бравадой.

– У меня не было выхода, – тихо парировала я. – Без жесткости я бы не выжила.

Грейси пристально смотрела на нас; ее лицо ничего не выражало, но я чувствовала исходящее от нее неодобрение. Алекс перехватил мой взгляд, но Грейси резко отвернулась.

– Твоя подружка? – протянула я.

Алекс посмотрел на меня с отвращением.

– Не неси ерунды.

Я усмехнулась. Подошла Холли и, робко заглядывая мне в глаза, взяла меня за руку.

– Я скучала, Лив. Ты и не представляешь как.

Я внимательно посмотрела на нее, смутно припоминая свою маленькую Холли. В этом лице угадывался ее прежний облик: круглые щечки, розовые губы, большие голубые глаза, – но поверх кто-то словно нарисовал взрослую измученность, умудренность и тонкую красоту, присущую девушкам, а не девчонкам. Я притянула ее к себе и поцеловала в макушку, уловив знакомый запах волос. Ностальгия больно ударила в сердце.

– Я очень скучала, – прошептала я. – Алекс уже рассказал мне про ваши приключения. Тяжко тебе пришлось?

Холли пустилась в долгие рассказы. Я слушала ее, рассеянно наблюдая за компанией, обосновавшейся поблизости, на диване: Алекс присоединился к Марку, Грейси и Дункану. Между этими четырьмя явно произошло что-то, что объединило их, создало общие тайны… Грейси положила руку на плечо Алекса, но он сбросил ее. Я скрипнула зубами. Раздался громкий хлопок, за ним – звон стекла. Бутылка в руках Грейси разлетелась, разбрызгивая кровь – жаль, не ее собственную.

Хейзелтон с насмешкой посмотрел на меня: он-то знал, что после пробуждения во мне проснулась особая способность. Силой мысли я скручивала в свиной хвостик листы железа, ломала бетонные плиты и заставляла петь высоким голосом гнущиеся стальные прутья. То был неконтролируемый дар, шальной и опасный. Разозлившись, я могла прикончить кого-нибудь ненароком, поэтому приходилось сдерживаться. У Алекса – гипноз. У той девчонки из кофейни – лицо Королевы. А у меня вот детонатор в голове. Может быть, природа имаго меняла психику настолько, что открывала какой-то особый отдел в мозгу?

– Оливия, иди сюда.

Так учителя вызывают нашкодивших детей. Я встала с пола, отряхнула колени и нехотя, лениво двинулась к нему, глядя исподлобья. Хейз стоял, скрестив руки на груди; в водянистых глазах плескалась насмешка.

– Я сразу скажу: это не было запланировано. – Я подняла руки, словно защищаясь. – Ты сам знаешь, что…

– Есть задание, – произнес Хейзелтон.

Его бледные руки игриво коснулись моих плеч и стряхнули с них прядь черных волос. Я раздраженно мотнула головой.

– Не тяни, Хейз. Что нужно?

– Район Бойсе-Хиллс-Виллидж. – Хейзелтон вручил мне лист блокнота. – Риджлайн-драйв, а там по запаху.

– Кто? – Сердце пропустило удар. Каждый раз страшно узнавать имена дезертиров, словно должны назвать мое собственное.

– Хаус Джеремия, Кэтрин и их дети – Алисия и Томас. Отец сбежал вчера, прихватив всю семейку. Жаль, мозгов не хватило уйти подальше – укрылись в старом доме.

– Хейзелтон… дети…

Горло сжалось. Отказаться? Бежать в таком случае некуда: этот изверг найдет везде, даже не задействовав чутье. А когда найдет… Я видела, как он преображается – у каждого имаго есть та степень ярости, когда запускается этот процесс. Именно тогда понимаешь, что не кокон – та оболочка, из которой мы выбираемся после спячки, а человеческое тело. Я вспомнила ужас, который испытала, когда кожа Хейзелтона треснула и разошлась грязными лоскутами, открывая бурое нутро с впалым животом, присохшим к позвоночнику; серпантином она брызнула с вытягивающихся рук; обнажились жуткие когти. На свет появлялась бабочка – жуткая, с ощеренной в хищной улыбке пастью и горящими светлыми ободками радужек, плавающими в черной, как стухшее яйцо, жиже белков. Поэтому кожа у Хейзелтона была такой призрачно-холодной и белой, а волосы – тоненькими и редкими: все соки из организма вытягивали превращения. На человеческий облик не хватало ни пигмента, ни сил.

– Я что, спрашивал у тебя мнения на этот счет? – лениво протянул Хейзелтон. – Помнишь, что ты мне обещала?

Конечно, я помнила. Я обещала уничтожать людей, которые могут выдать местоположение убежища, последнего бастиона имаго. Когда мы встретились, Хейзелтон сказал, что был в пути по особому случаю, но я так и не поняла, что заставило его бросить убежище, не оставив никого за себя. Однако каким-то образом он узнал, кто ушел в его отсутствие. «Это не убежище, – думала я, содрогаясь. – Это западня».

– Я проверю, – прошептал Хейзелтон, чеканя каждое слово. – И не дай Бог ты ослушаешься, Оливия…

Перспектива быть расчлененной безумным имаго – не лучшая на самом деле. Хейзелтон улыбнулся, увидев, что я кивнула. Его тонкий палец обвел контур бледных губ, и было в этом что-то омерзительное – будто жирная муха заползла к нему в рот.

– Умница.

* * *

Я смотрела на спящих Алекса и Холли, не смея двинуться. Было раннее утро: один уже впал в кому, а вторая еще не проснулась. Молча вглядываясь в их безмятежные лица, я размышляла: простили бы они меня когда-нибудь, если бы узнали, что мне предстоит сделать? В мыслях промелькнуло лицо Алекса, недовольное и разочарованное.

Ты стала жесткой!

Жестким быть нелегко, но мягкотелым судьба и вовсе ломает спину. Что плохого в стержне, удерживающем позвоночник ровным, как стрела? Или это очередной страх быть сломленным, ведь все прямое ломается под гнетом ветра, дождя, палящего солнца? Быстро, боясь передумать, я покинула убежище: сначала вышла за тяжелую дверь, потом – из подвала, дернув потайной шнур. По ступенькам запрыгали коробки, которыми Агнес заботливо замаскировала пол шкафа. Постель была пуста, только рыжий кот хмуро таращился на меня из своего одеяльного кокона. Из гостиной доносился ровный шум телевизора: Агнес снова не спала, смотрела любимые передачи. Прокравшись через коридор на кухоньку, я отворила дверь на задний двор и вышла на мороз.

Можжевельник покрылся инеем. Я коснулась матовых ветвей, стирая наледь. В утренней тишине мысли были громче, и, чтобы спрятаться от них, пришлось надвинуть капюшон на самые глаза. Под ногами хрустел гравий. Пробираясь проулками и дворами, я дошла до нужного дома. Все ближе к извилистой подъездной дорожке, к темно-коричневой двери… одно шевеление отмычкой в хлипком замке – и я внутри.

Здесь было тепло и пахло конфетами. Я вошла в спальню и окинула взглядом спящих близнецов и их мать. Темная кожа в рассветных сумерках казалась совсем черной, особенно у женщины; ее щеки покрывала нездоровая испарина, а губы – сизый трупный налет. Взмах когтями – и дело будет сделано. Меня тошнило, как и в прошлый раз. Только тогда жертва сопротивлялась. Тогда это была схватка, из которой я вышла победителем. Тогда не было детей. Я сглотнула липкий комок.

– Стой!

На пороге комнаты застыл отец семейства. Он испуганно смотрел на меня; черная кожа посерела, покрылась крупными бусинами пота. От вида этого концентрированного отчаяния мне стало еще хуже.

– Зачем, Джеремия? – глухо спросила я. – Зачем ты втянул в это жену и детей?

Он облизнул губы. Под истонченной кожей ходили круглые желваки. Джеремия знал, что я не смею ослушаться Хейзелтона, но не мог позволить мне уничтожить то, что он любил сильнее всего на свете.

– Хейзелтон не тот, за кого себя выдает, – прошептал он. – Убежище – это…

– Ловушка, – сказали мы в унисон.

Джеремия утер мокрый лоб. У него был такой вид, словно он вот-вот потеряет сознание.

– Он что-то замышляет, – сказал он сдавленно. – Я слышал что-то… Не делай этого, Оливия, не позволяй ему управлять тобой!

– Хейз убьет моих близких, которые пришли за мной, – ответила я, подавив спазм в горле. – Теперь у него появился еще более сильный рычаг давления: раньше я боялась только за свою шкуру, но сейчас в его руках жизни намного ценнее моей…

Джеремия тяжело дышал, глядя на меня. Наконец что-то в его лице прояснилось.

– Я умею создавать иллюзии, – сказал он. – Если я отдам ее тебе, а ты передашь Хейзелтону…

– Это не сработает.

– Вот увидишь! – возбужденно произнес Джеремия, хватая меня за руку. – Позволь… позволь попробовать!

– Но мне нужно будет какое-то доказательство.

Джеремия указал пальцем на себя. Темные губы дрожали. Я отвела взгляд.

– Этого недостаточно.

– Умоляю, – застонал Джеремия. – Умоляю тебя…

Я мрачно пожала плечами. Джеремия воспринял это как знак согласия; он обошел постель, поцеловал в лбы детей и задержался возле жены, глядя на нее долгим, полным любви и тоски взглядом. Вернув самообладание, он повернулся ко мне.

– Дай мне руку.

В глазах Джеремии не было расчета. Напуганный мужчина всего лишь спасал свою семью. Мои пальцы утонули в его большой вспотевшей ладони.

– Закрой глаза… – прошептал он.

Я повиновалась. Он мог убить меня и сбежать вместе с семьей, но что-то подсказывало мне, что он так не поступит. Лба коснулись мягкие пальцы: Джеремия не произносил никаких заклятий, но когда я открыла глаза, то увидела себя, обагренную кровью, и обезглавленных членов семьи Хаус, завернутых в простынь. На ткани расцветали багровые пятна. Я выложила тела рядом под встающее солнце. Мне уже представлялось возвращение к Хейзелтону – как он склонится ко мне, улыбаясь: «Умница, Оливия!»

Умница…

Я вытерла слюну, сбегающую с края губ. Джеремия болезненно скривился:

– Я единственный мог бы выдать убежище, но не сделал этого. Моя семья отправится рейсовым автобусом в Калифорнию к моей сестре. Она позаботится о них. – Джеремия склонился к дочери и нежно убрал с ее лба темные завитки волос. – Я готов. Они знали, на что мы идем.

Мы вышли в промерзший утренний сад. Джеремия Хаус встал на колени и посмотрел на меня снизу вверх. Я помнила: несмотря на страшную сущность, он все еще человек, который знает боль, страдания, страх. Как и все мы.

– Мне очень жаль, – произнесла я. Глаза щипало от подступающих слез. «Мне очень жаль, – мысленно добавила я. – Но я тоже всего лишь спасаю свою семью».

Кулак разжался, сверкнули когти. Джеремия сморгнул слезы и криво улыбнулся:

– Да… мне тоже.

Солнце светило ослепительно ярко.

Глава 22

– Значит, Игла у Майло?

Хейзелтон нахмурился и затянулся сигаретой. Сухие пальцы воткнули булавку сначала в Грейнджвилл, потом зависли над большой красной точкой в нарисованном штате Невада. Лас-Вегас.

– Откуда у тебя эта информация? – подозрительно спросил он, щурясь на Алекса.

– Это неважно. – Карие глаза твердо уставились в белесые. – Важно то, что информация подлинная.

Я задумчиво вертела в руках забытую кем-то монетку. Она с приятным скрежетом плясала по стальному столу, выписывая круги. Столбик пепла с сигареты Хейзелтона упал прямо на карту и рассыпался, вызвав пожар в центре Колорадо.

– Что ж… – Он прижал ладонь к тлеющему пятну. – У тебя есть план, Алекс?

– Найти Майло. Найти Иглу. Дать Холли уничтожить Королеву.

Монетка со свистом крутилась на месте, ее очертания смазывались.

– Амбициозные планы. А почему ты уверен, что девочка убьет мать, а не объединится с ней?

– Ты когда-нибудь пробовал прижать друг к другу два магнита? – поинтересовался Алекс. – Их будет отталкивать, снова и снова. Две Королевы – практически магниты, только связь у них сложнее. Их тянет друг к другу, но встреча будет роковой. Возможно, умрет одна. А может, и сразу обе – это было бы идеальным исходом. Наша задача – подвести один магнит к другому.

Я послала ему долгий угрожающий взгляд. Алекс поперхнулся, но от своих слов не отказался.

– Выбирай выражения, – посоветовала я, вернувшись к монетке. – Если я за твой план, это не значит, что я полностью одобряю его. Холли – моя племянница, а не предмет, судьбой которого можно распоряжаться.

Пляску монетки прекратил палец Хейзелтона, прижавший ее к столу.

– Есть загвоздка… – Он потушил сигарету о собственное запястье. – В легенде говорилось, что Королева впала в глубокий сон, когда люди объявили на нее охоту. Спала она вроде не один век…

– То есть? – переспросил Алекс.

– Полагаю, в этом есть смысл, – хмыкнул Хейз. – Если обе Королевы испытают одинаково сильные чувства – ужасная потеря, критические ранения, например, – то могут уснуть. Они симбиотичны: если уснет одна, то и вторая последует за ней. А спячка может нанести колоссальный удар по мозгам что той, что этой: после они даже могут не вспомнить свое прошлое. Холли может стать неуправляемой.

Мы обернулись к Холли, сидящей на диване. Рядом играла с тряпичной куклой Мими, стеснительная немая девочка. Она то и дело дергала Холли за рукав, демонстрируя ей платья своей игрушки. Холли задумчиво кивала в ответ; взгляд ее голубых глаз был бессмысленным. Королевы симбиотичны… Значит, Холли должна чувствовать все, что чувствует Шерил. Но так ли это?

– В общем, – Хейзелтон небрежно захлопнул Книгу и вернул ее Алексу, – так и думал. Здесь нет ничего дельного.

– А где Дункан? – спросил Алекс.

– На охоте. – Хейзелтон сверкнул глазами, и это мне не понравилось. – У Дункана необычные пристрастия. Он не любит пакетированную кровь.

– Почему?

– Потому что пакеты сделаны из полиэтилена, а не из плоти, – улыбнулся Хейзелтон.

По коже побежали мурашки. Даже из пакета мне пить было неловко, словно я нагло пользовалась чем-то украденным. Но Дункан – необычный имаго. Пожалуй, стоило присмотреться к нему…

– Пойду пообщаюсь с Холли. – Алекс отошел.

Мы с Хейзелтоном задумчиво посмотрели на Холли, глядящую в пустоту. Он достал из замусоленной пачки еще сигарету.

– Узы, да? – Он щелкнул зажигалкой. Крошечный огонек впился в кончик сигареты, аппетитно захрустел табаком. – Двусторонние?

Я пожала плечами, все так же глядя на Холли. Алекс что-то тихо ей говорил, а она робко улыбалась, дергая манжеты симпатичного джемпера. Вещичка выглядела поношенной… и незнакомой.

– Маленький совет. – Хейз выдохнул струю дыма.

– Мне не нужны твои советы.

– Совет номер один, – непреклонно продолжил он. – Следи за словами, иначе и понять не успеешь, как они станут твоими последними.

Прислонившись к стене возле ящика с забродившими консервами, я мрачно уставилась на Хейза.

– Совет второй. – Он поднял два оттопыренных пальца. Его глаза насмешливо блестели, а тонкие губы изогнулись в улыбке. – Будь осторожней с узами.

– И что это за совет такой дерьмовый? – поинтересовалась я, обрывая секущиеся концы волос. – Что я могу сделать с химией имаго?

– Отслеживать узелки. – Хейз наклонился так близко, что меня замутило от табачного дыма, и жестом велел придвинуться. Только когда я подчинилась, он продолжил: – Марк Холдер, – он ткнул пальцем в лысого мужчину, – завязан на Грейс Лавджой, – тощий палец переместился в сторону рыжей девушки, – а она, в свою очередь, – Хейз усмехнулся и махнул в сторону Алекса, – на твоем друге. На Алексе повязана ты, а я – на тебе. Знаешь, на что это похоже?

Взглянув в живые серые глаза Грейси, наполненные жадной тоской, я все поняла. Только слепой не заметил бы такое.

– Как будто мы – персонажи какого-то дамского сериала, – усмехнулся Хейз, – которые то и дело впадают в кому и теряют память на протяжении сотни, пятисот, тысячи серий. Джаспер влюблен в Джулию, а та – в Фернандо. Фернандо обожает Салли, а милая кокетка Салли без ума от Кори. А Кори никого не любит, он в коме после того, как переспал с Мелани.

Я фыркнула, а Хейз сухо улыбнулся.

– Вот видишь. Тебе смешно, а на самом деле все это непонятно. Сценарист, то есть природа, определила каждому из нас роль, которую мы успешно играем. Ты, Оливия, под бурные овации появилась на сцене Алекса и Холли; кто-то из зрителей наверняка ахал от ужаса, глядя, как пробуждается Юная. Грейси – твоя соперница, а Королева-мать – антагонист. Разумеется, нельзя без безбашенного весельчака с придурью – Дункана. Кто-то играет нами, управляет, а иллюзорные домохозяйки за невидимым экраном с нетерпением и трепетом ждут, когда поплывут финальные титры.

– А какую роль играешь ты? – спросила я.

Хейз раздавил сигарету в пепельнице, даже не докурив ее. Он прикоснулся зловонной ладонью к моей щеке, и я вздрогнула.

– Я тот самый парень, потенциал которого никто из съемочной группы не ценит.

Мне хотелось спросить у него, что же это значит, но Хейз уже встал из-за стола и отрывисто гаркнул в пространство несколько имен:

– Жизель, Доминик, Саша, Гвендолайн.

Названные имаго повернули головы, бесстрастно глядя на него. Хейз коротко махнул им, приказав следовать за ним, и все пятеро удалились в другой конец убежища, общаясь, видимо, телепатией – ни слова от них я не услышала. От Хейзелтона исходила такая пьянящая сила, что стало не по себе. Едва поднимая ноги от слабости, я подошла к Алексу с Холли и присела рядом.

– Тебе не приходило в голову, что мы давно не слышали Королеву? – Алекс осторожно вытер струйку слюны, стекающую из уголка рта Холли. – Мысли… раньше это было естественно – видеть вспышки ее эмоций, воспоминаний. А сейчас – тишина, будто она оторвала себя от имаго.

– Понятия не имею, – призналась я, сев перед Холли. – Я после смерти вообще не думаю о мыслях Королевы. Меня гораздо больше интересует ее сердце.

Холли таращилась на меня, шевеля губами. Слюна сочилась из ее рта длинными липкими нитями, как из пасти бульдога.

– Кататония, – на диван рядом сел Марк Холдер и протянул мне пакет с кровью. – Думаю, это связано с быстрым взрослением – мышление у девочки осталось детским.

Я недоверчиво взяла пакет, но пить не стала. Алекс повел себя доброжелательнее: вскрыв пластиковый клапан, он припал к мешку. Марк пил маленькими глотками, искоса поглядывая на Грейси, смеющуюся над шутками каких-то незнакомых темнокожих имаго. Я с болью вспомнила Джеремию. По спине пополз холодок.

– Ешь, – улыбнулся Марк. У него оказалась красивая улыбка. – Я не отравлю тебя.

Я вскрыла клапан и осторожно глотнула. В воздухе разлился густой запах крови. Холли встрепенулась, издав странный звук, словно где-то открыли слив, и не по-королевски подобрала слюни.

– Хочу есть, – заявила она. – Где холодильники?

Алекс молча указал на вытянутый стальной ящик. Холли направилась к нему так быстро, будто не ела неделю. Марк проследил за ней и снова обернулся к Алексу.

– Почему вы уверены, что Королеву может убить только Игла? Можно смазать ядом Юной обычное оружие.

– На клинке есть маленький желобок для яда, и он…

Я рассеянно слушала рассказ Алекса про Иглу. Все это я уже знала, в новинку это было только для Марка; он серьезно хмурился и кивал. Жуткая апатия навалилась непроницаемой душной пеленой. Мы не представляли, как отобрать у Майло Иглу, где он вообще может быть – предположение, что имаго мог находиться у Королевы, оставалось предположением. Желая уединиться, отдохнуть и успокоиться, я махнула рукой Алексу и Марку и направилась к молельне.

Запертая на ключ дверь отсекла меня от всего мира. Дыхание участилось, стало неровным, хриплым. Я, задыхаясь, сползла по стене вниз, на пол, и поджала ноги, упирающиеся в дверь.

– Господи, я не знаю молитв, – прошептала я, мысленно представив Библию. Да я же в жизни ее не читала.

Взгляд упал на нацарапанный на стене крест. Ничем не сдерживаемые слова рвались наружу, перегоняя друг друга.

– Я не знаю ни единой молитвы, – снова начала я, – но вряд ли тебе нужен какой-то язык, так?

Крест безмолвно темнел. Я всхлипнула: сухую блокаду наконец прорвало, по щекам побежали долгожданные слезы.

– Мама говорила мне в детстве, что когда я окажусь в тупике, то всегда смогу обратиться к тебе за помощью. – Я вытерла щеки. – Что ж, вот оно. Я в таком тупике, откуда не выбираются. Будто меня… меня кто-то бросил в могилу, а теперь засыпает землей.

В молельне царила тишина, нарушаемая лишь моим голосом. Я всхлипнула и раздраженно ударила ладонью по полу:

– Где твоя хваленая сила? Почему маленькая девочка должна убить собственную мать? Почему здесь среди мертвецов ходят дети? Куда ты отворачиваешься каждый раз, когда кто-то молит о помощи?

Голову пронзила острая боль. Кто-то словно залез в нее с ногами, быстро заглянул в мысли… и исчез. Моя рука, зажимающая рот, впилась ногтями в щеку и оставила на ней маленькие полумесяцы, заполненные кровью. Глупая потребность помолиться прошла; теперь мне было страшно.

Кто-то хотел выяснить, где я.

* * *

В канун Рождества унылую жизнь в бункере нарушил высокий визгливый звук: Хейзелтон в нелепом колпаке Санта-Клауса, стиснув в зубах сигарету, орудовал перфоратором – сверлил стену. Под облупившейся розовой стремянкой, на которой он стоял, пол был усыпан крошевом.

– Что ты делаешь? – громко поинтересовалась Грейси, остановившись у подножия стремянки.

Я прислушалась. Пальцы уже болели от грязно-белых проводов фонариков, которые я безуспешно пыталась распутать.

– Что? – переспросил Хейзелтон, заглушив аппарат.

– Что-о-о ты-ы де-е-елае-е-ешь? – прокричала Грейси, сложив руки рупором.

– Колонки. – Хейз наморщил лоб и усмехнулся уголком рта с сигаретой. – В этом подземелье слишком тихо.

– То есть?

– Музыка. Я проведу к нам живые голоса. – Хейз вновь поднял перфоратор. – Иди, поиграй где-нибудь в другом месте.

Гневный вопль Грейси заглушил свист вгрызающегося в бетон сверла. Я усмехнулась и воткнула штекер гирлянды в розетку. Лампочки, вспыхнув, ярко замерцали в полумраке убежища.

– Красиво.

Рядом присел Алекс. Его глаза поблескивали в свете гирлянды, а на губах играла улыбка, не обычная вымученная, а искренняя и веселая. Наконец-то я увидела в нем того, кого знала до своего превращения. Его лицо было так близко, на бледной коже танцевали блики перемигивающихся лампочек… Мое сердце, переродившееся и получившее шанс на вторую жизнь, пропустило удар.

– Привет, – слабо улыбнулась я.

Мы смотрели друг на друга, окруженные сиянием. Мне было страшно вспоминать историю Алекса – о том, как он разлюбил Алису после перерождения. Но я понимала, что меня его участь не настигла. От взгляда на Алекса становилось жарко; что-то внутри сладко екало, когда он приближался, и в ужасе застывало, когда его не было рядом. «Узы, – подумала я. – Так вот как, оказывается, это происходит». Он склонился ко мне.

– Я люблю тебя, – прошептал Алекс практически в самые мои губы.

– И я… – слабо отозвалась я.

Лампочки жгли кожу, но узы внутри горели сильнее, чувство разрасталось из солнечного зайчика в сверхновую. Я любила. В голове вяло трепыхнулась мысль о Хейзелтоне и Грейси, ставших невольными свидетелями заключения новых уз и демонстрации старых, но я отмахнулась от нее, обвив руками шею Алекса.

– Знаешь что? – прошептала я.

– Что? – Алекс с интересом глянул на меня.

– Ты зарос. – Я заправила ему за ухо прядь.

– Кристи подстрижет. Мы уже договорились.

Кристина Кольчик, веселая женщина лет пятидесяти, была в убежище вместе со своей матерью, оставшейся человеком. Поначалу Кристи боялась за ее жизнь, но позже успокоилась: смрад застарелой крови был так отвратителен, что отпугивал даже самых голодных имаго.

Я встала, отряхивая штаны от пыли. Гирлянда упала на пол, зазвенев хрусталиками лампочек.

– Помоги-ка мне, Алекс Ньюман.

Он с готовностью вскочил, и мы принялись крепить гирлянду к стене вместе, опоясывая убежище по периметру. Остальные украшали потолок и гамаки пестрой мишурой и букетиками остролиста. Инициатором празднования Рождества стал, как ни странно, Хейзелтон. За два дня до сочельника он и Дункан уехали из убежища под предлогом неотложных дел, а вернулись с целым вагоном украшений: гирлянды, остролист, мишура, букетики рождественской розы… Под мышкой Хейз нес коробки с колонками, которые теперь и устанавливал под потолком.

Я прилепила гирлянду скотчем к стене и обернулась. Холли, широко улыбаясь, любовалась яркой мишурой. Блики танцевали на ее нежном лице.

– О чем ты задумалась? – полюбопытствовал Алекс, сдирая с пальцев клочки скотча.

Я молча кивнула на Холли, и он улыбнулся, разглядывая ее тонкий лик.

– Она прекрасна. Сильно изменилась, да? Стала такой… – Алекс замолчал и пошевелил губами, подбирая слова, – …хрупкой.

– Жизнь имаго отбирает слишком много, – проворчала я.

– Жизнь имаго дает не меньше, чем забирает. – Алекс обнял меня за плечи и кивнул на тощего мужчину, угрюмо косящегося в сторону холодильника с едой. – Его зовут Джерри Доусон. Он еще недавно был наркоманом, не мог без дозы. А вон там, – он указал на толстого мужчину в фиолетовом парадном костюме, – Гордон Ладлоу. Рак.

– Что-то они не похожи на умирающих.

– Яд имаго запускает множество процессов в организме. Что-то он разрушает – например печень. А что-то, наоборот, восстанавливает. Это не назовешь даром божьим, зато есть шанс сделать то, что ты хотел когда-либо. Небольшая отсрочка смерти.

Алекс похлопал меня по плечу и направился к холодильнику, чтобы подкрепиться.

Колонки хрипло кашлянули и засвистели, многие зажали уши. Поднялся недовольный ропот. Хейзелтон рассеянно оглядел убежище со своей стремянки и ухмыльнулся:

– Сейчас исправим… сейчас… Дункан! Включай!

Ужасный свист оборвался. Колонки чихнули в последний раз и выдали чистый, глубокий голос Фрэнка Синатры.

– Это, конечно, не рождественские хоралы! – Дункан усмехнулся.

– Агнес придет? – поинтересовалась я. Не то чтобы мне хотелось ее видеть, просто вежливость не помешает.

– Она уйдет в гости к подруге, миссис Уайт, – отозвался Дункан, смешливо наморщив нос. – Будут пить вино и вспоминать деньки, когда их сиськи не хлопали по животу, а на заднице была только одна морщина!

– Дункан… – вздохнул Хейз.

Подготовка к Рождеству заняла весь день. Агнес сжалилась над своими питомцами и отдала старую сосну с пластиковыми иголками. Искусственное деревце опутали гирляндой с круглыми фонариками и остатками серебристой мишуры. Не бог весть что, но другого не было. Песни в колонках сменяли одна другую – все они были приятными и навевали воспоминания, так что никто не попросил переключить на следующую. Чак Берри, Луи Армстронг, Элла Фитцджеральд… Я невольно вспомнила прошлое Рождество. Тогда было удивительно снежно; вместе с Джейкобом и Холли мы гуляли в парке, где по замерзшему пруду, разрезая лед коньками, носились дети. Воздух пах шоколадом – то тут, то там пестрели полосатые палатки с горячими напитками, хот-догами и пончиками. Я учила Холли кататься, но для начала долго уговаривала ее встать на лед. В результате я упала и разбила лоб так, что пришлось накладывать швы. Джи весь вечер подшучивала надо мной, предлагая вшить в рану змейку, чтобы вкладывать в голову мозги.

– Смотри, что Грейси мне дала! – Холли покрутилась, чтобы раздуть шелковое синее платье с плиссированным подолом до колен. Я невольно залюбовалась.

– Красиво! – одобрила я, метнув взгляд на Грейси. Она улыбнулась Холли, но, посмотрев на меня, скисла.

– Тебе очень идет. Подчеркивает цвет глаз.

– Спасибо! – Холли просияла, погладив платье. – Оно прекрасное!

– Оставь себе. – Грейси тронула ее плечо. – Мне больше некуда его надеть.

Холли умчалась показывать платье Алексу, оставив нас наедине. Повисло неловкое молчание. Грейси сверлила меня взглядом, а я рассматривала свои ногти.

– Спасибо, что позаботилась о Холли, пока меня не было, – брякнула я, – и что заботишься сейчас. Ей очень важно чувствовать себя обычной девушкой…

– Она Королева, и чувствовать себя обычной ей ни к чему, – отрезала Грейси. – Но девочка многое вынесла, пока ты гуляла где-то.

Нет, рождественского чуда не произойдет. Грейси возненавидела меня.

– Послушай…

– Это ты меня послушай, Оливия Йеллоувуд. – Грейси больно ткнула меня пальцем в грудь. – Я, конечно, понимаю, у вас с Алексом узы, любовь и все такое, но не могла бы ты хотя бы на шею к нему не вешаться? Выглядит отвратительно, уж поверь.

Наверное, на моем лице появилось такое глупое выражение, что Грейси презрительно фыркнула и отошла на пару шагов.

– Не такая уж ты и замечательная, чтобы он любил тебя просто так, – бросила она, – так что не обольщайся. Это все узы, не более.

– А ты? – разъярилась я. – Считаешь, что испытываешь к нему настоящую любовь, а не долбаные узы?

Грейси, не ответив, зашагала по направлению к гамаку. Я с раздражением наблюдала за тем, как подпрыгивали ее рыжие локоны на плечах. Дрянь. В бешенстве я подошла к холодильнику и вынула пакет. Опустошив его, без раздумий принялась за второй.

* * *

Вечеринка мертвецов набирала обороты. В воздухе висел запах разложения; имаго танцевали, подпевали колонкам, кружились в объятиях и смеялись, позабыв обо всем. Лежа на спине, я таращилась в потолок, под которым поблескивала разноцветная мишура. Голова покоилась на коленях Алекса, его руки ласково прочесывали мои волосы. Холли безмятежно дремала в одном из гамаков, хмурясь от мишуры, щекочущей ей нос.

– Алекс?

– М-м-м?

– Говори что-нибудь, – прошептала я, глядя на его перевернутое лицо.

– Что бы ты хотела услышать? – улыбнулся он.

– Не знаю… Расскажи о своем детстве. О хобби. Что угодно. Мы ведь так и не знаем друг о друге все.

– Хм. – Алекс задумался на мгновение и рассмеялся. – Что ж, я вспомнил вдруг о Рождестве, когда мне было лет шесть. Младшему брату, Томми, папа подарил какое-то игрушечное ружье, похожее на настоящее. Он так гордился и скакал, размахивая им вокруг, что я громко заплакал – и ревел до самого вечера, никого не желая слышать. Тогда папа отвел меня в гараж и дал подержать настоящее оружие, которое хранил в сейфе. Правда, когда мама узнала об этом, папе здорово досталось…

Я завороженно слушала, толком не вникая в суть. Голос Алекса стал ниже и казался идеальной водной гладью, по которой так и тянуло провести рукой. Мягко вибрируя, он задевал какие-то глубинные струны, дарил мне истинную эйфорию, какую не мог дать ни один наркотик.

«Любой из нас – это механизм, – подумала я, ощупывая каждое слово, сказанное им, – шкатулка с мелодией, которую никак не завести. Но однажды находится ключик, который идеально подходит, который может запустить механизм и заставить шестеренки петь слаженно, рождая музыку…»

– Пойдем, – Алекс подхватил меня на руки.

Я уткнулась носом в его крепкое плечо и бегло осмотрелась. Алекс что-то коротко сказал Хейзелтону, и тот кивнул, как-то особенно остро глянув на нас. Грейси проводила меня полным отчаяния и злости взглядом. В руке она сжимала взорванную хлопушку.

Поднявшись в комнату, Алекс опустил меня. Не на жесткий гамак, не на пол – под спиной заскрипела кровать.

– Агнес…

– Придет утром. – Алекс склонился для поцелуя и стянул с меня джинсы, а затем и кофту.

Я протянула руки. Он торопливо скинул толстовку и прижался ко мне, запустив пальцы в волосы. Алекс не целовал меня – только вдыхал мой запах, мягко касался губами лба, щек, шеи, подбородка.

– Алекс…

– Я так счастлив, что ты жива. – Я ощутила на шее его горячие слезы. – Я искал тебя в своей голове день и ночь… думал…

Я села, отстранив его. В свете уличного фонаря щеки Алекса были мокрыми, а губы дрожали.

– Это… просто ужасно. – Он крепко обхватил мое лицо ладонями, заставив губы сложиться дудочкой, и криво улыбнулся. – Когда ты исчезла, меня как пополам разрубили. Так страшно… и больно. Я представлял эти глаза, – он провел пальцами по моим векам, – волосы, скулы. Твои дебильные привычки: как ты губы обгрызаешь, задаешь вопросы, хмуришься, смеешься…

Я оборвала его поцелуем, страшась снова услышать: «Я думал, ты умерла». Ведь я умерла на самом деле, хотя и отрицала это с тех пор, как выбралась из кокона. Глаза Алекса искрились, словно шампанское, и сходство дополнял терпкий вкус, застывший на губах. Слезы все струились и струились по щекам, теперь и по моим тоже. Наконец-то я не была одинока. Что-то внутри щелкнуло, встало на место. Мы были вместе, а остальное неважно.

Алекс посерьезнел. Склонившись надо мной и глядя в мои глаза, он нахмурился.

– Я знаю, что скоро мы умрем, – прошептал он, – и первым уйду я, потому что так и должно быть. Но я верю, что даже души имаго обретают приют после смерти. Я найду тебя, Оливия-Узелок-Йеллоувуд.

Я светло улыбнулась ему. Слова были не нужны, и Алекс снова поцеловал меня. Снова и снова, снова и снова он ласкал меня, шептал что-то, и я купалась в этой нежности, счастливо улыбаясь и одновременно плача.

Впервые в жизни я плакала не потому, что было больно от любви, а потому, что мне до боли хотелось любить этого человека даже после нашей смерти.

Глава 23

Прошло Рождество, минул Новый год. Влажный декабрь сменился сухим и суровым январем, швыряющим за шиворот снежную крупу. Как и погода, Хейзелтон стал невыносим: он то и дело отправлял меня по поручениям, которые становились страшней и страшней, – только бы я не была рядом с Алексом. Коробка – так я с ненавистью думала об убежище. Сначала ты приходишь сюда, надеясь на приют и понимание, живешь и радуешься, видя столько родственных душ. Но Хейзелтон запирает клетку – и вот ты уже в опасности, сильнее, чем снаружи. Это понимали все – я видела это по их глазам, – но никто не сопротивлялся, а те, кто сбегали, жестоко за это платили. Хейзелтону доставляло огромное удовольствие отправлять меня на встречу с приговоренными – с рождественской ночи он разговаривал со мной отрывочно, зло, хотя и не скрывал тоски.

Вдобавок ко всему плоть начала трескаться. Впервые я заметила это утром, когда пыталась разглядеть свое отражение в мутном зеркале, единственном в убежище. Смахнув волосы, я удивилась, почему одна тоненькая прядь никак не отлипает от шеи. Я тронула ее, помассировала пальцем – кусочек кожи с тихим сухим шорохом отпал, заструился песком. Трещина образовалась прямо под скругленным изгибом челюсти, на самом виду, чтобы напоминать мне, кто я и где нахожусь. Мое тело стало увядать.

– У тебя все в порядке? – поинтересовался Алекс.

Я вздрогнула и смущенно тряхнула волосами, пытаясь скрыть шею.

– Так… думаю, – соврала я, глядя в зеркало на его отражение.

– И о чем же?

– О Холли, – обернулась я. – Я беспокоюсь… кто позаботится о ней после нас?

– Не волнуйся. – Алекс бросил взгляд на Холли, увлеченно читающую Книгу. – Королева привыкла быть одна, и ее дочь тоже привыкнет.

Я пожала плечами и поняла, что сделала это в точности как мой брат: одно плечо, затем другое. Меня вновь захлестнула тоска. Холли вскинулась, потягивая воздух носом, словно почувствовав запах горя. От людей, пустивших в тебя корни, ничего не скроешь.

– Холли! – Я улыбнулась ей, стараясь спрятать смятение. – О чем читаешь?

Она взглянула своими ясными глазами, и мне стало не по себе. Нежные губы, покрытые цепочкой язвочек – была у Холли привычка обкусывать их, – дрожали.

– Мне сегодня приснился сон, – тихо сказала она, оглянувшись на Хейзелтона, но тот был занят своими мыслями. – Как будто я вхожу в концертный зал. Повсюду такие подсвечники на стенах, какие показывают в старых фильмах, ковер… Не знаю, как я туда попала, потому что грязная, босая, платье порвано…

Холли замолчала, покусывая губы, а я вгляделась в иллюстрацию на странице Книги, лежавшей на ее коленях. Две одинаковые девушки, соприкасающиеся ладонями, но смотрящие в разные стороны. Удивительной красоты рисунок.

– Я помню песню, только тихую, как сквозь воду. – Холли нахмурилась. – Я вошла в зал, а на сцене… я.

– В каком смысле?

– Я… только в белом платье.

– Ты стояла у подножия сцены… и на сцене?

– Это очень странный сон. – Она захлопнула Книгу так, что во все стороны полетела бумажная пыль. – Я не думаю, что это будущее… Такое ощущение, будто это когда-то уже было.

Я вспомнила видение, пришедшее ко мне в день, когда я узнала об имаго. Королева и маленькая девочка, говорящая по-немецки; песня, доносящаяся из концертного зала… Холли тогда и в помине не было. Кто же стоял на сцене?

Двое мужчин распахнули дверь молельни и, увидев что-то, отпрянули. Они долго смотрели перед собой, едва слышно переговариваясь, после чего один из них ушел… и вернулся с листом серого брезента.

– Кто-то умер? – спросила Кристи Кольчик, близоруко щурясь. В ее руках замерли спицы со спускающимся язычком красного вязания.

– Мими, – просто ответил какой-то имаго.

Все внутри меня сжалось. Брезент опустили на пол перед молельней, и один из имаго со скорбным выражением лица принялся заметать прах. Выглядело это так, будто пришли уборщики, вынужденные вытаскивать из ловушки мышь с перебитым позвоночником: неприятно и печально, но необходимо. Когда все закончилось, подошла бледная девушка с осунувшимся лицом, бережно ссыпала в жестяную баночку горсть праха и прижала к сердцу. Сложно было понять, что выражали ее глаза. Девушка спрятала баночку под платье, вернулась к своему гамаку и легла на него, глядя в потолок.

Холли с удрученным видом уселась на диван и вновь уткнулась в Книгу. По упрямо поджатым губам и полуопущенным ресницам было понятно, что она мучительно борется с собой. С одной стороны, ты – всего лишь ты, Холли Йеллоувуд, которая восемь лет воспитывалась в обычной семье, ела обычную еду и вела себя как все дети. А с другой – ты причастна ко всему этому ужасу, происходящему не только в убежище, но и за его стенами.

В шее стрельнуло, и я резко вскинула руку. Трещина расширилась, отмирающая плоть разошлась в стороны, приоткрывая иссушенное нутро.

* * *

Я вспомнила субботнее утро, когда не нужно идти в школу и ты весь предоставлен себе. Тогда я вставала раньше Джейкоба, чтобы украдкой послушать, как напевает мама: ее склонивший голову силуэт маячил за тонкой занавеской, подсвеченный солнцем. Временами раздавался стук швейной машинки – мягкий, размеренный, похожий на стрекот водяного колеса. Сердце сладко екнуло: хотелось протянуть руку и отодвинуть занавеску, поздороваться с мамой. Но что-то неправильное было в этой сгорбленной фигуре… Я замерла, и рука повисла в воздухе, касаясь кончиками пальцев невесомого тюля.

Иди сюда, Оливия. Я хочу показать тебе кое-что…

Раздался тихий смешок, похожий на шорох волн. Я отдернула руку и, не дыша, отвернулась.

Тонкий свист, похожий на визг плети.

Чья-то рука пробила мою спину, впилась когтями в сердце и жадно сжала его. Холодная волна онемения и ужаса охватило все тело.

– Оливия!

Я смущенно опустила взгляд на багровое пятно, расплывающееся по груди. Алекс протянул салфетку:

– Держи.

– Ты сжала пакет и поперхнулась, – заметила Холли.

Я покачала головой и выдавила жалкую улыбку. На салфетке остались яркие разводы.

– Задумалась.

Мимо нас прошел Хейзелтон; он скользнул взглядом по мне и Алексу и отвернулся. Я заметила, как он исхудал: и без того сухие щеки ввалились, руки стали похожи на плети. Я почти видела сквозь прозрачную кожу бурое тело имаго; когда Хейзелтон поворачивался к свету, его щеки просвечивали, вырисовывая очертания хищных челюстей, острых зубов и извивающегося языка. Ни разу не встречала таких имаго: все они были похожи на обычных людей, да и вели себя как люди. Когда я смотрела на Хейзелтона, то испытывала странное чувство… будто встретила в туристической пещере доисторическое чудовище.

В голове снова помутилось: на секунду или две я потеряла контроль над собой. Тело стало ватным, моя рука поднялась, сгибая и разгибая пальцы…

– Нет! – Я закричала так, что даже невозмутимый Хейзелтон в отдалении дернулся. – Оставь меня в покое!

Рухнув на колени, я ощутила боль и смутно обрадовалась. Способность ясно мыслить вернулась, но теперь все пялились только на меня: кто-то испуганно, кто-то неприязненно. Холли смотрела с нескрываемым ужасом.

Это она притягивала ко мне Королеву. Она была во всем виновата.

Что я такое несу? Это ведь моя родная племянница…

– Оливия, на два слова. – Хейзелтон смотрел на меня, не мигая.

Я поплелась к нему. Опять какое-то поручение, от которого мне станет дурно и больно…

– Доминик Осман вчера сбежал. – Хейзелтон бросил окурок под ноги.

Доминик… где я слышала это имя? Смутная тревога не позволяла вспомнить; я покосилась на Холли.

– Могу я взять кого-нибудь в помощь?

– Нет. Это работа, а не увеселительная прогулка, – спокойно отчеканил Хейз. – Не забывай: ты здесь до тех пор, пока слушаешь меня. В противном случае твоя голова останется висеть у входа.

Мы обменялись колкими взглядами. Мне на самом деле хотелось взять Холли, но не потому, что в одиночку было скучно. Просто предчувствие подсказывало: Хейзелтон темнит. В его глазах мелькало что-то нехорошее, хищное. Хейзелтон отошел на пару шагов и вдруг остановился. Я почти ощутила, как широко он улыбнулся.

– Хотя, знаешь, Оливия… можешь взять с собой своего друга. Но только его.

Сдерживая глухую ярость, я кивнула.

* * *

Ночь уже опустилась на землю, и под светом луны дома и деревья отбрасывали длинные глубокие тени. Под ботинками похрустывала замерзшая земля – снега не было, но лежал легкий иней. С каждым шагом, приближавшим меня к дому беглеца, напряжение усиливалось. Я бросила косой взгляд на Алекса: он тоже нервничал.

Окна одноэтажных домишек были темными – там спали люди, не подозревая, что по улице вышагивает парочка вампиров, направляющихся на страшную казнь. Я на мгновение позавидовала им: такие проблемы, как кредит, поломка машины или квартальный отчет, сейчас казались просто детскими страшилками.

Мы остановились перед кирпичным домиком с зеленой крышей. Алекс вошел первым, прикрывая меня и мягко ступая по старым половицам. В холле было черным-черно. Из-под ног с паническим писком шмыгнула крыса. Алекс приоткрыл одну из дверей, осторожно заглянул туда и покачал головой. Пусто. То же и со второй, и с третьей.

– Неужели он сбежал? – Возвращаться к Хейзелтону без хороших новостей было бы смерти подобно.

Из последней запертой комнаты раздался тяжелый хрип. От страха волосы на голове встали дыбом, а пальцы похолодели; обменявшись настороженными взглядами, мы с Алексом приблизились к двери, из-за которой доносился страшный звук.

На кровати, раскинув руки, лежала обнаженная женщина. Ее голова была повернута в сторону двери комнаты, рот зиял провалом на фоне бледного лица. В лунном свете я отчетливо видела ее вялые груди, ногти, накрашенные красным, и рваную рану, тянущуюся от груди до самого лобка, покрытого порослью курчавых волос. В разрыве на животе поблескивал моток бледных кишок. Вся постель была залита кровью. Тишину нарушало редкое тихое «кап» – по указательному пальцу свесившейся руки на деревянный пол сбегала алая струйка. Женщина напряглась, по телу пробежала судорога. Вновь раздался скребущий хрип. Должно быть, она умирала давно – кровь на лице успела запечься.

– Боже, – прошептал Алекс.

Что-то темное вдруг взвилось за его спиной. Во мраке блеснули два красных глаза.

– Алекс! – взвизгнула я.

Имаго ударил обернувшегося Алекса в грудь. Раздался хруст костей. Имаго ринулся в мою сторону; я полоснула его когтями, но промахнулась, острые пики вошли в дверной косяк. В воздух взвилась тяжелая лапа.

– Оливия, осторожно!

Алекс снова был на ногах; он заслонил меня, и когти противника вспороли его плечо. Алекс заскрежетал зубами от боли, но тут же ударил имаго кулаком в уродливую челюсть. Взревев не то от злости, не то от неожиданности, тот подался назад, наткнувшись спиной на нелепый декоративный столик. Во все стороны брызнули стеклянные осколки, тысячекратно отражая наш поединок.

Я проскользнула под рукой Алекса и попыталась атаковать, но имаго предугадал это и, с трудом развернувшись в тесном коридоре, отбросил меня – с такой силой, что из легких вышибло воздух. Я врезалась в приоткрытую дверь, в голове вспыхнули разноцветные искры. Алекс, сверкая кроваво-красными глазами, наносил ловкие быстрые удары, но из плотной бурой шкуры нашего противника лишь кое-где сочилась кровь. Атаки легкого Алекса для него были неопасны.

В висках застучало; доведенная до исступления, я выбросила энергию в окружающее пространство. Алекс едва успел пригнуться – мимо него просвистел сброшенный со стены рожок для обуви. Имаго взвыл, держась за голову; сорванный со светильника плафон разбился о его череп. Я схватила его за горло, нащупав ладонью шишечку кадыка.

– Говори.

Имаго лязгнул зубами и зарычал. Я крепче сжала пальцы, и он хрипло закашлялся, обдав меня слюной.

– Что… вам нужно? – заклокотал он, глядя то на меня, то на Алекса. – Кто вы такие?

– Доминик Осман?

– Да… это я.

– Любой имаго, знающий тайну убежища и ушедший из него без ведома главного, должен умереть, и…

Осман хрипло засмеялся, но веселье не коснулось его страшных черных глаз с бордовыми монетками тусклых зрачков и сияющих радужек.

– Хейзелтон использует тебя как убийцу, чтобы самому не пачкать руки. Все это убежище… – Доминик захрипел, – одна большая крысоловка. Ты не задумывалась о том, как странно выглядит Хейзелтон? Он и еще один имаго… служат Королеве. Хейзелтон – потому что она опоила его своей сывороткой, и он нуждается в инъекциях каждый месяц… Поэтому он так странно выглядит. А тот, другой… тоже хочет бессмертия.

– «Этернум»… – прошептал Алекс. – Значит, Хейзелтон и Майло…

– Заодно, – хохотнул имаго, глядя на него. – Я смылся вовремя… догадался, что теперь, когда новая Королева рядом, их уже ничто не удержит… Они вернут девочку, чтобы получить сыворотку. Именно поэтому вы здесь. Я мог выболтать планы Хейзелтона и Дункана…

Я тот самый парень, потенциал которого никто из съемочной группы не ценит.

Не говоря ни слова, я сжала пальцы на шишковатом горле и рванула на себя. По полу покатилась голова, похожая на жуткий кровоточащий фрукт.

– Оливия! – Алекс схватил меня за плечи. В его глазах читался ужас.

Мы покинули дом и вновь окунулись в ледяной свет луны. В мыслях кто-то мурлыкал знакомую песню, но совсем глухо. Алекс мчался вперед так, словно за спиной у него выросли крылья. До убежища оставалось совсем немного. В рот хлынул свежий яд, от которого начало вязать язык; кожа, слезающая с рук и развевающаяся на ветру лепестками, открывала бурое нутро. Впереди показался дом Агнес. Алекс с разбега вынес плечом входную дверь и ввалился в темный коридор.

– Агнес? – прошептала я, заглядывая в кухню. Везде царило зловещее молчание.

Алекс шагнул в спальню, но остановился и скорбно обернулся. Старушка-хозяйка лежала на полу за кроватью, окруженная темной кляксой крови, вылившейся из разорванной шеи. Ее глаза смотрели в потолок, блестя в полумраке.

– Эх, Агнес…

Я опустила ей веки. Алекс уже умчался вниз и, судя по глухим ударам, безуспешно старался открыть стальную дверь.

– Заперто! Там происходит что-то…

Я постаралась прочесть хоть чьи-нибудь мысли. Кристи молчала, Хейзелтон закрылся. Творилось что-то настолько ужасное, что мысли всех имаго в убежище парализовало.

– Лив, иди сюда! – крикнул Алекс.

За дверью раздались глухой удар и вскрик. Кажется, теперь я слышала музыку: конечно же, песня. Вечный боевой гимн, от которого вскипала кровь в жилах, каменели мышцы… Ярость вышла из-под контроля, хлынула волной на ту человечную Оливию, что еще жила во мне, забила ее кричащую глотку вонючей жижей. С левой скулы длинным лоскутом отвалилась истончившаяся кожа, с мягким шелестом осыпались губы, обнажая хищный оскал. Злость разлилась расплавленным металлом по венам, мешаясь с отравленной кровью. Впервые я с радостью, граничившей с безумием, поняла, как это здорово – быть чудовищем, способным сражаться и побеждать, вместо того чтобы отсиживаться в уютной квартирке, пряча свое рыхлое тело, похожее на мешок с потрохами. Крики за дверью, скрежет когтей, лязг зубов – все смешалось, превратилось в мощный импульс, которому необходимо было лишь задать направление… Раздался протяжный стон, потом грохот – дверь, выбитая ментальным ударом, слетела с петель, рухнула на бетонный пол и проехала по нему, высекая искры.

В убежище царил хаос. Пестрели стены, украшенные яркими багровыми кляксами; кто-то еще сражался, но без цели: никто не отвоевывал свободу, лишь пытался отбить последние крохи жизни. Среди присутствующих я заметила много незнакомых лиц – значит, Хейзелтон призвал подмогу в лице слуг Королевы. В кровавом хаосе, в самом эпицентре вихрем смерти кружилась Холли. Она убивала и своих, и чужих, громоподобно рычала и завывала, уничтожая все на своем пути. Я не могла поверить в то, что это была все та же Холли, которую когда-то я качала на руках. На нее напала Кристи, непонятно на что надеющаяся. Хватило одного удара, чтобы отшвырнуть ее. В ушах эхом отдался шлепок, с которым она рухнула у моих ног. Я уловила запах ее крови; сквозь зубы просочилась первая капелька слюны. Голод был слишком силен, и лениво, почти небрежно я задумалась о том, какие мягкие и толстые ляжки у этой женщины.

«Нет! Я не трону имаго!»

Но как же хочется есть! Я распахнула пасть, широко открытыми глазами глядя на расплывающееся пятно крови под бьющимся в конвульсиях телом.

– Оливия! Оставь ее! – Алекс оттащил меня от Кристи. Я отчаянно забилась, пытаясь вырваться и хотя бы укусить, хотя бы снова вдохнуть этот запах…

Алекс отвесил мне пощечину. Острые когти полоснули меня по скуле, но не пробили жесткую шкуру, открывшуюся под человеческой кожей. В ушах зазвенело; я повернулась и поискала глазами Холли. Искусанный язык почти не ворочался, но мне все же удалось нечленораздельно окликнуть:

– Хол…ли.

– Бесполезно.

Алекс напрягся. Бесконечно спокойный Дункан, поигрывая чьим-то колечком, с любопытством наблюдал за побоищем.

– Нравится тебе наша Королева, Оливия?

Я склонила голову, не отрывая от него глаз. Слюна запузырилась от безумного рычания. Дункан снял куртку и отбросил ее в сторону. На локтях зияли свежие разрывы, но не такие, какие бывают при распаде.

– Как же мне нравится этот взгляд! Ненависть, да? Наверное, даже страх… грусть, само собой. Скучаешь по своей маленькой девочке? По ее безобидным играм?

Алекс чуть ослабил хватку, и я прыгнула вперед, воспользовавшись этим. В висках стучала жажда убийства: яркими буквами она билась о стенки черепа, отупляла, сводила с ума. Но я не успела вцепиться Дункану в горло – он отбросил меня страшным ударом огромного ботинка в лицо. Из сломанного носа брызнула кровь, зубы заныли.

– Тьфу ты… тупая сука, – Дункан, казалось, расстроился. – Только и можешь, что мусор убирать, убивать всяких трусливых слабаков…

Я приподнялась на локтях и осторожно вытерла ладонью окровавленное лицо. Алекс не мог мне помочь – он уже сражался с кем-то другим. Среди всей боевой какофонии явственно звучали тяжелые шаги Дункана, шорох его брюк. Пинок вновь отправил меня в полет, впечатав в холодильник. Позвоночник прострелила острая боль.

Я заметила, как Холли повернулась ко мне. Ее волосы, струящиеся и таинственно блестящие, извивались змеями, но что-то погасло в голубых глазах – вместо безграничного безумия там зажглись злость и страх.

– Скажи, Оливия, – Дункан присел рядом и подцепил большим пальцем мой подбородок, – разве тебе не хочется забыть о том, что ты была когда-то человеком? Это же так глупо – цепляться за старую оболочку… Почему просто не задрать кого-нибудь, не выпить крови? Почему не выпустить чудовище, которое ты так упорно прячешь?

– Я не… чудовище, – выдохнула я, глядя в изуродованное лицо со жгучей ненавистью.

– Ошибаешься, – засмеялся Дункан. – Если бы ты видела свое лицо! Свою морду…

Он осекся, отшатнулся от чьего-то ловкого удара и застыл на расстоянии семи шагов. Занеся мощные когти, Грейси воинственно смотрела поверх меня на Дункана и готовилась к новой атаке. Серо-стальные глаза сузились:

– Беги.

– Я хочу сражаться… – пролепетала я, с трудом поднявшись. – Я хочу помочь!

– Хватай Холли и вали! – рявкнула Грейси. – Ты, Марк и Холли – уходите.

– Но как же…

– Сейчас здесь будут полчища Червей и Майло! – рыкнула Грейси. – Они убьют всех, кого увидят, и все будет напрасно!

Дункан развел в стороны руки и зарычал. Трещала распираемая мощным телом одежда…

– Оливия! – теплые ладони опустились на мои плечи. Повернувшись, я увидела налитые кровавым блеском глаза Алекса. – Уходи, мы задержим Дункана, задержим Червей. Бегите втроем с Марком подальше отсюда.

– Не-е-ет… – выдохнула я. – Только не ты!

– Я найду тебя, Оливия, – Алекс улыбнулся. – Помни, что я сказал тогда. Я найду тебя даже после смерти.

Марк подхватил брыкающуюся Холли на руки и начал отступать к выходу. Уже на пороге он обернулся и кивком позвал меня. Я уставилась в холодные серебристые глаза Грейси. Язык едва слушался, слова не шли.

– Будь осторожна.

Она молча глядела на меня еще мгновение и наконец, склонив голову, с усмешкой произнесла одно слово. В нем было и презрение, и недоумение, и желание попрощаться.

– Дура.

Что могут напоследок сказать друг другу люди, жившие в вечной неприязни? Я не нашла ответа, оставляя позади, в шаге от смерти, своего любимого и свою соперницу.

Дрожа, мы с Марком и Холли выскочили из опустевшего дома на холодный воздух, под звездное небо. Далеко на горизонте уже тлела желто-красная полоска рассвета, и я сглотнула липкий комок слюны, представляя, что будет, если мы не успеем скрыться или хотя бы ранить себя.

– Ну наконец-то! – раздался за спиной флегматичный голос. – Я заждался двух главных актрис этой затянувшейся пьесы.

Я повернулась к говорившему. Если уж жечь мосты, так все.

– Хейзелтон.

Часть IV

Рассвет

Я шла против ветра, неся своего сына на руках. И с каждым дуновением сын таял, как свечка… Он уходил в сам ветер, и в землю, и в воздух, что я вдыхала.

Предсмертная записка, найденная в «Книге Смерти», 1927 г.

Глава 24

Он сидел на краю крыши и спокойно улыбался – щербатый рот щерился двумя рядами блестящих мелких зубов.

– И куда же вы понесли милую крошку? – Он изящно скользнул вниз и приземлился на промерзшую клумбу. – Неужели она уже все закончила?

– Потрудись объяснить, что все это значит, – угрожающе произнесла я. – Что вы там устроили?

Хейзелтон не спешил с ответом. Он прикурил сигарету и посмотрел на ее вспыхнувший кончик. Отсвет мягко очертил его изможденное лицо, зажег огни в глазах с тяжелыми веками.

– Оливия, ты ведь знаешь, что Королева любит своих детей? – тихо спросил Хейз. – Что она не хочет причинять им боль, какая бы в том ни была необходимость?

– Бред.

– Отнюдь, – Хейзелтон перевел взгляд на меня. – Но есть дети, которых она любит больше всех. Своим самым талантливым и успешным малышам она дарит самый щедрый подарок… – Хейзелтон улыбнулся, и его глаза зловеще сверкнули. – Жизнь.

Я упрямо молчала, глядя на его безумный оскал. Холли тихо застонала где-то позади, но Хейзелтон, кажется, не заметил этого – все его внимание было сосредоточено на моем недоумевающем лице.

– На тебя у нее особые планы… – задумчиво сказал он, и в тихом голосе прозвучало разочарование. – Интереснейшие планы. Ты станешь ее куколкой, Оливия. Ее маленькой марионеткой! Только она в любой момент сможет управлять тобой.

По коже поползли ледяные мурашки. То ощущение, тот голос, видения, моя поднявшаяся сама по себе рука… я стану ее куколкой.

– Ни за что, – прошептала я.

Оцепенелый взгляд Холли уткнулся в Хейзелтона, потухшие глаза загорелись с новой силой. Марк крепче прижал ее к себе, грозно сверкая глазами.

– Марк Холдер, интеллигентный имаго. – Хейзел-тон сделал шаг вперед. – Я с самого начала знал, что ты будешь занозой.

Я замахнулась, чтобы ударить его, но Хейзелтон предугадал это и перехватил мою руку. Ноги стали ватными от смутного страха, когда я увидела горящие безумием глаза над сдавленным запястьем. Кожа на его лице треснула и с легким шорохом, похожим на шелест листьев, опала. Ее закрутил ветер, понес над асфальтом и аккуратным газоном. «Этернум». Хейзелтон Линдхольм жил уже очень долго. Я напряженно смотрела, как его глаза наливаются чернильной тьмой, как лопаются капилляры. Хейзелтон заплакал кровавыми слезами. Он напоминал какой-то жуткий религиозный символ.

– Оливия! – Марк попятился, бережно обнимая Холли. – Не теряй человеческое лицо! Помни, кто ты есть!

Я не смотрела на него. Нельзя было выпускать из поля зрения чудовище.

– Позаботься о ней. Я обязательно вас найду.

Хейзелтон заревел, и от этого рева затряслась земля. В соседнем доме кто-то неосторожно отдернул занавеску – в оконном проеме мелькнуло испуганное лицо. Я твердо стояла на ногах, вдыхая свежий морозный воздух и глядя перед собой. Я человек, просто в другом обличье. Я человек, просто могу чуть больше и одновременно меньше. Я человек, потому что все еще помню, что значит любить.

Первый удар был страшен. Рухнув в промерзлую жухлую траву, я заскрипела зубами от боли в раненом бедре. Хейзелтон засмеялся сквозь сжатые челюсти.

– Ты даже драться не умеешь, жалкая…

Он схватил меня за волосы и поднял. От бурой морды пахло выгребной ямой. Я не могла высвободить энергию, чтобы уничтожить его, раздавить, – сил не было даже на то, чтобы сражаться врукопашную.

– Как так получилось, что Королева выбрала именно тебя? – прошептал он.

Я попыталась ударить его, целясь в солнечное сплетение, но Хейзелтон перехватил мою руку в каком-то сантиметре от своего тела. Его когтистые пальцы стиснули мое запястье, раздался сухой хруст треснувших костей. Собрав в кулак всю злость и отвращение, я вскинула вторую руку.

– Дура. – Хейзелтон отпустил меня и даже не нанес ответного удара. – Дерись нормально, раз уж начала, черт тебя дери! Дерись!

С крыши соскользнула черепица и, упав на оградку клумбы, разбилась на части. Хейзелтон разозлился, увидев, как иронично я улыбнулась ему в ответ.

– Сука! – заорал он, неумолимо приближаясь. С его лица сползли последние лоскуты кожи, окончательно стерлись человеческие черты. Из глотки вырвался звук, в котором были и грохот грозы, и рев медведя, и крик человека. Тяжелая рука вдавила меня в землю. Что-то лопнуло внутри.

Вставай, Оливия… нам нужно драться.

Я захлебнулась, выплевывая багровые сгустки. Кто-то залезал в меня, осторожно втискивая длинные тощие ноги, а в голове раздался смеющийся шепот:

– Хочешь поразвлечься?

Тело больше не повиновалось мне. Ангельский женский голос засмеялся, кровожадно и злобно:

– Просто смотри…

– Ну что, Оливия? – Хейзелтон склонился ко мне, дыша в лицо запахом разложения. – Есть что сказать напоследок?

С моих губ сорвался шепот. Я наблюдала за происходящим со стороны и одновременно была в центре событий.

– Что ты сказала? – Хейзелтон склонился так близко, что я увидела блики на его сморщенной морде. Серебристые глаза сверкнули, как две маленькие луны.

В то же мгновение мои острые зубы впились в пульсирующую жилку на его шее. В горло хлынула горячая кровь, пахнущая гнилью даже сильнее, чем у обычных имаго. Хейзелтон завыл и задергался.

– Отпусти, отпусти меня! – завизжал он жутким вибрирующим голосом.

Я разжала челюсти. Он кричал и бился в конвульсиях, сжимая разорванное горло обеими лапами. Рука поднялась сама собой и медленно вытерла испачканный в крови рот.

– Ты был хорошим имаго, Хейзелтон.

Он остановился, поняв, кто перед ним. Королева в моем теле схватила его за голову и повалила на колени. Хейзелтон тяжело задышал. В чертах монстра снова угадывалось что-то человеческое. Рука сжалась, череп затрещал под пальцами. На моем лице цвела радостная улыбка, но она не принадлежала мне. Хейзелтон закатил глаза, мои пальцы сжались на чем-то мягком и склизком. Обезглавленное тело рухнуло на землю.

– Оливия… – прошипела я сама себе, с трудом передвигая ноги, идя по следам Марка. – Иди, Оливия, иди… Я покажу тебе… кое-что веселое…

Я упала на колени, сопротивляясь чужой воле из последних сил. Королева понукала меня и подгоняла, смеялась и угрожала, шептала имя своей дочери снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.

– Отпусти меня!

Невидимая рука подняла меня за ворот и поставила на дрожащие ноги. Шаг, второй, третий. Я стонала и плакала, одновременно широко улыбаясь оголенными челюстями; сознание расползалось, как стая жучков.

Покинув задний дворик, я очутилась на травянистом холме. Впереди виднелась автострада. Одна нога поехала на скользкой почве, вторая беспомощно взмыла в воздух – я полетела лицом вперед, проехавшись лбом и животом по острым камням и мокрой траве. Болезненное падение длилось, наверное, целую вечность – пока я не выкатилась на обочину асфальтированной дороги, плача от боли и ужаса. Королева ушла.

– Оливия, сюда!

Я с трудом обернулась на шепот откуда-то сбоку. Мелькнула жуткая мысль, что это снова Королева, но, увидев бледное лицо, выглядывающее из погреба ближайшего дома, я выдохнула. Перебежав дорогу, я рухнула в теплые объятия Марка.

– Хейзелтон…

– Мертв, – прошептала я.

Во влажной мгле пахло грибами; мрак постепенно рассеивался, уступая место неясному свету. Осторожно закрылась на засов разбухшая дверь.

– Что там произошло? – Марк присел на расстеленный на земляном полу мешок.

Я склонила голову, вспоминая все: боль от ударов, жуткую новость о моей роли во всем этом кошмаре, появление Королевы, смерть Хейзелтона… Меня начало трясти.

– Королева… выбрала меня, – прошептала я, опускаясь на пол.

Марк едва заметно напрягся, и я заметила это.

– Марк?

– Есть один миф, – нахмурился он, – что Королева умеет красть тела. Поначалу тело приспосабливается к подселенцу, лицо видят все… А потом Вуаль добирается и до него. Описан единичный случай, хотя я не совсем понимаю, почему она решила вселиться в тебя.

– Это же идеально для наблюдения, – прошептала я. – Тетя ее дочери… человек, который всегда рядом. Как маяк. Но чье лицо носит Ее Величество сейчас?

Марк помолчал, глядя на Холли. Забылась беспокойным сном или потеряла сознание – неясно, но вид у нее был крайне нездоровый.

– Своей матери, – наконец ответил Марк. – Наверняка ты видела воспоминания Королевы о происшествии в опере?

Я вспомнила видение, обрушившееся на меня еще в тот день, когда история имаго только-только начала отравлять мою жизнь.

– Девочка-немка, грязное платье… да, помню.

– В тот день Королева проникла в зал. Грязная и жалкая, она…

…идет по красной роскошной дорожке босиком, вглядываясь в девушку на сцене. Голубые глаза искрятся неведомым счастьем, светлые волосы струятся по плечам и ниспадают великолепной волной. Девушка поет. Я зачарованно вслушиваюсь в ее голос, стараясь разобрать слова, но язык мне неизвестен.

Она умолкает, едва увидев меня между рядами кресел. На губах появляется радостная улыбка:

– Бекки?

Что за странное имя? Это мое имя? Настоящее? Бекки. Ребекка. Я вспоминаю времена, когда мы жили в лачуге. Тогда я умирала от голода, а она носила мне пищу. «Ходила на подой» – так она говорила.

Моя мама. Чудовище.

За спиной – ропот. Девушка тянет в мою сторону руку и смеется, тихо, как будто где-то в тумане звенит колокольчик. Там, на фоне ярких декораций и в свете прожектора, она кажется такой неземной и непорочной, несмотря на свою сущность. Моя мама. Она бросила меня умирать от голода, как выродка.

– Здравствуй, мама, – тихо говорю я, стоя у подножия сцены в полумраке.

Свет и тьма. В ее красивых глазах вечная мерзлота, а волосы – цвета побережий холодного моря.

– Ты бросила меня, – медленно, не сводя взгляда с ее лица, я поднимаюсь на сцену. – Ты обрекла меня на жалкое существование. Я была одна. Зачем?

Мама качает головой. На ее губах улыбка – кукольная, мертвая. Она оборачивается к залу и легко кивает публике, оскалив белые зубы:

– У нас антракт, леди и джентльмены. Приношу свои искренние извинения.

Люди тянутся к выходу, покорно, но не без тихого ропота. Когда зал пустеет, мама вновь поворачивается ко мне. Только бы она прекратила улыбаться – этот оскал разбивает мне сердце.

– Я твоя единственная дочь, – задыхаясь, шепчу я.

– Ты мое проклятье. – Мама все так же стоит в ярком, слепящем сиянии, тогда как я не решаюсь вступить в освещенный круг.

Она неспешно идет вперед, оглядывая меня со всех сторон – то окунаясь в свет, то погружаясь во мглу. Ее лицо меняется – теперь это и мое лицо тоже. Мы – одно целое, части мозаики… одинаковые части. Но место в этой мозаике – только одно.

– Разве ты не чувствуешь, как сосет под ложечкой, когда я рядом? – раздается мягкий бархатный шепот. – Не чувствуешь, как колотится сердце, пока голову заполоняют мысли обо мне? Это жажда, Бекка. Королева должна быть только одна. Потому что двух тронов, как и двух королевств, в этом мире нет.

– Мама…

– Я не твоя мама, Бекка, – скалится Королева, – я твоя смерть. А ты – моя. И раз уж так сложилась судьба, почему бы нам не побороться за свободу?

Мне хочется быть рядом с ней, но бежать подальше хочется еще сильней. Красивые бледные руки облезают, холеная кожа сыплется на пол, тогда как я, ослабев от голода, не могу сделать ни шагу. Чему быть, того не миновать.

– Мерзкая, – Королева исчезает, только ее голос витает где-то рядом, – гадкая, отвратительная… Я ненавидела носиться с тобой. Я бежала, чтобы найти способ стереть тебя с лица Земли.

Я кричу, охваченная злобой. И тогда она бросается на меня из тьмы, выталкивает в свет, ослепив, и больно бьет – но разве это боль по сравнению с болью от ее слов? Все мое существование замыкалось на ней, на матери, которой я не нужна. Кровь вскипает.

Время исполнить свое предназначение. Я вытаскиваю меч из рук декоративного рыцаря, сталь звенит. Как неосмотрительно – настоящее оружие на сцене. Яда так много, что он капает на ладонь, которой я провожу по клинку. Мать даже не защищается – только смотрит на меня, презрительно и насмешливо.

И, ринувшись к ней, я вонзаю оружие меж ее ребер, прямо в сердце. Глаза напротив слегка расширяются.

– Посмотри на свое королевство, – шепчу я, наваливаясь на меч и вгоняя его глубже. – Пыль и призраки, бестолковая музыка и злоба… я сделаю его совершенным. Я сделаю то, чего ты не сумела.

Ее кровь превращается в пыль, сыплется под ноги; теперь она мертва, но все еще улыбается, словно знает что-то, что мне недоступно. Я дотрагиваюсь до ее пока еще теплой щеки. Светлые волосы, голубые глаза, фарфоровая кожа – это все мое, они должны принадлежать мне. Стоя на сцене, я раскидываю в стороны руки перед пустым залом и предвкушаю восхитительную трапезу, когда люди вернутся с антракта.

Я Королева. Единственная Королева.

Повисло молчание, нарушаемое моим хрипом. Чужие воспоминания были так ярки и реалистичны, что во рту до сих пор ощущался терпкий вкус крови Королевы.

– Так вот почему она…

– Да, – хрустнул пальцами Марк, – эта песня теперь – олицетворение ненависти, бешенства и жажды крови. Она нас сводит с ума с тех самых пор, как Королева убила свою мать.

С улицы послышалось глухое рычание. Кто-то жадно обнюхивал створки входа в погреб. Мы застыли, неотрывно глядя на дверь. В узкой щели появился тощий палец и поскреб засов. Марк вовремя зажал мне рот, болезненно надавив на разрывы слезающей кожи. Я тяжело задышала в его ладонь, широко раскрытыми глазами глядя на коготь, лениво скользящий по осклизлому дереву.

Холли внезапно пришла в себя. Поднявшись на своем лежаке из мешковины, она зло посмотрела на дверь и зашипела:

– Уходи!

Я посмотрела на нее вытаращенными глазами, но, к моему изумлению, палец застыл, а потом медленно пополз обратно, исчезая из поля зрения. Холли нахмурилась, прислушиваясь, и уже по-настоящему рявкнула:

– Вон!

Червь взвизгнул. Послышался хруст гравия, шелест травы – и все стихло. Холли тяжело вздохнула:

– Черви слушаются Королеву. Папа…

Я зажмурилась: сердце кольнуло. Марк медленно выпустил меня из объятий; Холли придвинулась ближе и положила голову на мое плечо. От ее волос, кожи и губ исходил сладковатый запах крови. Желудок жалко сжался, а руки затряслись от слабости.

– Оливия?

– Что?

– Когда все закончится, я хочу снова пойти в школу. Поступлю в университет. Получу образование… и стану врачом. Ты будешь жить в маленьком домике… смотреть телевизор… и все будет совсем как прежде.

Марк с преувеличенным вниманием разглядывал свои грязные пальцы. Я думала. Грейси сказала, что в убежище заявятся Черви во главе с Майло. Есть ли шанс, что они с Алексом выживут? Я вспомнила о нашей связи и, закрыв глаза, легко скользнула в коридоры сознания. Эфемерные руки касались незримых дверей, за которыми звучали чужие мысли. Многие «комнаты» молчали – видимо, хозяева навсегда их покинули. Чем сильней я углублялась, приближаясь к сердцу наших уз, тем громче отдавался в ушах влажный гул. Его сердце еще билось. От облегчения голова пошла кругом.

– И что теперь? Мы будем ждать Алекса здесь? – обратилась я к Марку.

Почесав заросшую щеку, он пожал плечами:

– Наверное. Выбора у нас немного. Через десять минут рассвет, уйти мы не успеем. Когда вернется Алекс, передам вас ему на поруки…

– А ты?

В темноте блеснули его глаза. Когда он заговорил, в хриплом голосе сквозила тоска.

– Я хочу спасти Грейси.

– Даже если она уже мертва?

– Ее сердце еще бьется. Разве ты не чувствуешь то же самое?

Хейзелтон говорил, что Марк был завязан на Грейси, а значит, чувствовал ее, как я – Алекса.

Я промолчала: на меня уже накатывали темные волны сонливости. Они подкрадывались медленно, но верно, спешить было некуда. Отчего-то перед сном мне подумалось, что именно в любви имаго несчастней всех. Сопротивляться, мучительно сдерживать сердцебиение и страдать, однако все равно бежать на помощь каждый раз, когда навязанной «половинке» угрожает опасность. Странный мир перепутанных чувств, насильно сотканных хитросплетений ощущений. Он похож на создание Франкенштейна, уродливое и кривое, но продолжающее существовать вопреки здравому смыслу.

* * *

Двери в погреб, зеленый дом у подножия холма. Двери в погреб, зеленый дом у подножия холма.

Упрямо нацелившись в точку существования Алекса, я метала, как позывной, одну и ту же мысль. Марк и Холли ушли на охоту. Голод имаго похож на ад: тело скручивали судороги, лицо искажалось в гримасе, схожей с китайскими оперными масками. Оно страшно зудело: клетки строили новый материал, соединялись и ткали бархатистую кожу, а мне хотелось рвать подбородок и щеки, чтобы избавиться от сумасшедшей чесотки. Руки «обрастали» быстрее – кожа была тонкая и почти прозрачная, но живая.

Двери в погреб…

Я боялась расслабляться: это было чревато вторжением Королевы в разум. Так и приходилось сидеть, сдерживая ручонками заморенного ребенка (так мне виделись усилия в физической форме), доски корявой плотины, за которой ревела громада волн: тревога, чужие мысли, страх, голод…

…зеленый дом у подножия холма.

Желудок прострелило так, что я выгнула спину, глядя широко раскрытыми глазами перед собой. Огонь невидимых осколков прокатился по всему телу, ошпарив брюшную полость и горло.

В дверь тихо постучали. Сердце забилось чаще. Я подкралась ко входу и, затаив дыхание, заглянула в щелочку.

Они!

Дверь распахнулась, Марк и Холли спустились в подвал; от их рук и губ исходил терпкий запах крови. Запах жизни!

– Мы принесли тебе кое-что, – сказал Марк. – Очень жаль, что пришлось так поступить.

Он бережно положил на пол тело девушки в красном пальто. На вывернутой ступне блестел сапожок с острым каблуком, измазанным в грязи; волосы у шеи слиплись и свалялись.

«Ведь у этой незнакомки могли быть друзья и молодой человек», – так думала я, истекая слюной над нежным остывающим телом.

«Она могла идти с работы или учебы, а то и со свидания», – слова бились в мозгу, сталкивались, поднимая возмущенный грохот.

Но вкус крови девушки, ее уникальный аромат, вспарываемая челюстями белая кожа – все это заглушало разум. Зубы сомкнулись на мягком изгибе между шеей и плечом. Рывок. Глоток. Человеческая сущность сопротивлялась, но что-то вновь и вновь толкало меня жрать и поглощать кровь, выкусывать мясо и перегрызать вены. Никто не мог помочь вернуться той, прежней Оливии, а я оказалась слишком слабой, чтобы затормозить скольжение по опасному тонкому льду. Там, внизу – пустота, вечное молчание, а трещин все больше…

В дверь погреба снова постучали. Я вскинула голову вместе с остальными. Марк тихо окликнул меня, пока мои ноги сами несли тело к выходу, а руки взлетали к засову, отодвигая его. Створки распахнулись, впуская ароматы ночи. На фоне неба, покрытого первыми каплями звезд, высился силуэт. Чудовище хрипло дышало, сверкая глазами; пробитое брюхо сочилось кровью. Я протянула руку навстречу, и на мою ладонь легла мощная когтистая лапа, все еще такая горячая, что от бурой шкуры кружевами поднимался пар.

– Наконец-то ты пришел, – прошептала я.

Глава 25

Холли слабо застонала, увидев на пороге Алекса. Он кашлянул и мелко затрясся, хватая ртом воздух. Из перекошенной пасти веревками сочилась алая слюна.

– Дункан… – прохрипел он, – ушел…

– А Грейси? – с надеждой спросил Марк. – Грейси… жива?

Алекс помолчал, двигая челюстями. Когда он вновь заговорил, между острых клыков затанцевал искусанный багровый язык:

– Не знаю.

– Как это?

– Ее забрали. – По изувеченному лицу Алекса пробежала странная рябь. – Майло схватил ее. Я сражался изо всех сил, но…

Марк не ответил, глядя себе под ноги. Когда он вновь поднял взгляд, его глаза светились двумя жуткими звездами; слава богу, таких не было на небосклоне. Он сдержанно улыбнулся одними губами – все тот же мягкий, интеллигентный имаго, – и медленно пошел к выходу из погреба. Я схватила его за рукав:

– Марк, не смей!

– Ты же идешь на верную смерть! – поддержал Алекс.

Марк обернулся у дверей. В его взгляде было столько смирения и убийственного спокойствия, что я невольно вздрогнула.

– Я должен спасти ее.

– Но ведь тебя на куски порвут!

– Значит, я отдам жизнь не зря. – Марк посмотрел на Холли. – Берегите девочку. Она наша единственная надежда.

Он отодвинул засов и вышел. Перед тем как двери вновь захлопнулись, в землистую темноту просочилось тихое:

– Прощайте.

Оставшись втроем, мы молча уставились на истерзанный труп на полу. Холли вытирала лицо рукавом куртки – Марк оставил ее как крошечное напоминание о себе.

– Тут найдется маленький кусочек для меня? – прошептал Алекс.

Я криво улыбнулась:

– Приятного аппетита.

Холли отвернулась. Я обошла опустившегося на корточки Алекса и присела рядом с ней. Цепочка позвоночника болезненно выделялась под бледной кожей, проступала сквозь рваную кофту Грейси. «У нее нет ничего своего, – подумала я, – даже тела…»

– Холли.

Ее кожа регенерировала намного быстрей, чем у имаго, и на месте ранений напоминала хрупкую паутину, открывающую влажный мышечный покров и сеть сосудов. Я нежно погладила Холли по голове.

– Лучше бы я вообще не рождалась, – глухо сказала она, глядя в одну точку. – Все, кто живут со мной, умирают. Моя мама восемь лет растила меня, зная, что когда-нибудь я стану монстром. Я чудовище. Моя мама чудовище. Лучше бы я…

Она тихо заплакала. В горле поднялся горький ком, и, чтобы сдержать его, я сжала дрожащие пальцы в кулаки. Алекс закончил с трупом и теперь сидел напротив, глядя на нас. Воздух входил в его легкие со скрежетом, словно где-то хлопала на ветру ржавая калитка.

– Тебя здорово потрепало.

– Так, царапины. Рана на животе почти зажила. – Алекс облизнул морду. – Ее мне Дункан оставил. Грейси сражалась как безумная. Я уговаривал ее бежать, отпихивал к выходу. А она как даст мне в рожу… и как закричит: «Идиот! Я же люблю тебя!»

Я хмыкнула и неуютно заерзала. «Дура» – вот каким было последнее слово Грейс в мою сторону. «Идиот» – так она попрощалась с Алексом. Но, несмотря на свою грубость, она до последнего билась бок о бок с тем, на ком была завязана… и защитила соперницу, пожертвовав собой.

– Мне жаль, что я не смог ничего дать ей, – продолжал Алекс. – Ты стоила всех моих ран. Но больше… никто.

– Что теперь делать? – прошептала я, разглядывая свою драную обувь.

– Майло бежал. Как только придем в норму, сразу же последуем за ним.

Он приблизился к нам и ласково боднул в плечо Холли. Она обернулась к нему и, слабо усмехнувшись сквозь слезы, погладила уродливую складчатую морду.

* * *

Все время, что Алекс обрастал кожей, я охотилась в окрестностях, стараясь прокормить нас всех. Кое-как умывшись водой из крана в доме, погреб которого мы делили, я выходила на улицу, чтобы заманить очередную жертву в темную подворотню. Баров поблизости не было, оттого охота давалась нелегко.

В последнюю из таких ночей я поднялась в дом, чтобы в очередной раз смыть запекшуюся кровь с лица. Почему жилище пустовало, мне было известно – на холодильнике цветными магнитами пестрела надпись:

«АЛАБАМА. МАРТ, 19»

Наверняка семейка уехала к родственникам на праздники, но в застывшем воздухе все еще пахло жизнью: на кухне витал аромат корицы и чеснока, в гостиной – парфюма, начос и нагретого пластика игровой консоли.

В спальне таинственно вился эротичный дух эфирных масел. Я обошла весь дом, открывая шкафы и аккуратно осматривая полки. На стене в холле висело тяжелое ростовое зеркало. Я замерла возле него, разглядывая отразившуюся в стеклянной глубине незнакомку. Лицо ее испещряли тоненькие шрамы, которые человеческому глазу ни за что не увидеть; грязные волосы сбились в колтун. Я тронула губы, припоминая скрытый за ними хищный оскал.

В комоде обнаружились две пары шерстяных брюк и джинсы. Я достала брюки, огромный свитер, как минимум на два размера больше, и сбросила свои грязные лохмотья.

Полоска заката уже погасла на горизонте. Улицы пустовали, и я невольно разозлилась, подстегнутая легким голодом. Организм имаго не любит ждать, совсем как неуравновешенный преступник: немного замешкаешься – и все, расстрел.

Удача улыбнулась спустя два квартала. На пустынном пятачке возле старенькой «шевроле» столпились пятеро человек. Из магнитолы, установленной в автомобиле, звучал старый добрый рок-н-ролл.

– Эй, привет. – Я натянуто улыбнулась незнакомцам, стараясь не облизывать губы. Новая привычка здорово привлекала внимание.

Они взглянули на меня с суровым любопытством, пуская в воздух клубы дыма. Я отбросила волосы с лица и вновь постаралась выдать кривую ухмылку за очаровательную улыбку:

– Сигареты для леди не найдется?

– А как же, – буркнул один из них, вытаскивая пачку из широкой клетчатой рубахи. – «Кэмэл».

– Сойдет. – Я сомневалась, что могла бы выдержать удар ракеты под названием «Кэмэл» по легким, но другого повода подъехать к этим парням не было. Под кончиком сигареты вспыхнула зажигалка.

– Какие крепкие, – закашлялась я и неумело втянула дым ртом. – Аж по голове бьет, да?

Незнакомцы переглянулись, и только у двоих из пяти я увидела во взгляде не недоумение и насмешку, а улыбку.

– Питер, – сказал один из них. – Это Генри, Освальд, Рик, Тимбер. А ты…

– Патриция, – выпалила я, снова затягиваясь. – Триша.

– Ну что ж, Триша, – Питер по-хозяйски забросил руку на мое плечо. – Какие планы на вечер?

– Так быстро? – сорвалось у меня якобы случайно. – То есть… я просто мимо проходила…

– Проходила мимо, забрела к нам, – грубым голосом оборвал меня Освальд. – Хочешь прокатиться?

– На… этом? – Я окинула взглядом «шевроле». – А эта лошадка потянет? Я думала, она тут, типа, только музыку играет.

Мужчины недовольно фыркнули. Питер крепче сжал мое плечо и дохнул в лицо кислым запахом шнапса и сигарет.

– Этот автомобиль длинный, быстрый и очень удобный. Хочешь прокатиться на нем?

– Хочу, – вяло отозвалась я, бросая под ноги недокуренную сигарету. – Может, поедем в бар?

– В смысле в центр? – уточнил Освальд. – А бабки у тебя есть? Мы за телку платить не будем.

– Мне надо заехать домой, – потупила я взгляд, – взять бумажник. Может, тогда сначала до меня, а там в бар? Я угощаю.

Тимбер, худощавый парень со светлыми волосами, странно посмотрел на меня. В его блеклых глазах мелькнул и тут же исчез знакомый отблеск серебра. Я с интересом оглядела его: щуплым телосложением он напоминал двенадцатилетнего паренька.

– Не, мне уже хватит, – заявил Генри.

– Да и я, пожалуй, пойду. – Рик устало зевнул и почесал шею. – Завтра на колеса чуть свет.

– Ну и валите. – Освальд бухнулся за руль. – Тимбер, ты с нами?

Парень сверлил меня взглядом, и мне стало вдруг не по себе. В горле встал ком.

– Нет, – сказал Тимбер неожиданно низким голосом, – я домой, езжайте без меня.

– Ну, бывай! – Питер сел на заднее сидение и поманил меня. – Давай, Триша, прыгай!

Я пошла к машине, а Тимбер – мне навстречу. Едва мы пересеклись, до слуха долетел шепот, уловить который смог бы лишь хищник.

– Хороший выбор.

Я остановилась, ощутив неприятный холод, но Тимбер уже отдалился на пять, восемь, двенадцать шагов. За ним тянулся тонкий шлейф запаха разложения.

– Садись! – рявкнул Освальд.

Шмыгнув в машину, я хлопнула дверью. В темноте меня уже поджидали противные руки Питера, его хриплый голос и гадкие влажные губы. Я улыбалась ему, внутренне содрогаясь от омерзения и с тоской вспоминая Алекса, томящегося сейчас в темном подвале в ожидании пищи.

– Куда?

Я в ужасе осознала, что даже не знала адреса нашего временного убежища. Мысли жалко заметались в поисках выхода.

– Я покажу. Езжай пока… – Я судорожно вспоминала свой путь сюда. – Вон там.

Освальд подозрительно прищурился, но тут же отвернулся, уставившись перед собой. Наверное, думал, что я собиралась их кинуть на деньги. Ребята и не подозревали, что было кое-что ценнее их кошельков и ржавого корыта.

Машина медленно скользила по улицам. Я хихикала над скабрезными шутками Питера, с нетерпением считая повороты нашего расплывчатого маршрута. Облегчение от вида зеленого домика было таким сильным, что у меня закружилась голова.

– Вон, вон там!

Машина мягко затормозила. Я нервно теребила рукава кожаной куртки, позаимствованной у хозяйки дома.

– Чего сидим? – поинтересовался Питер. – Твой дом, иди и открывай!

Я послушно выскользнула из машины, специально громко хлопнув дверью этой морковно-красной развалюхи. Так, сейчас главное не оплошать. В школах я уходила с контрольных тестов, падая в обморок или вызывая кровотечение из носа, а одноклассники завидовали моему дару, – и вот он, дебют на большой сцене. Я дернула запертую дверь, пошарила в пустых карманах, якобы ища ключи. С каждой секундой бесцельного поиска лицо вытягивалось от тревоги все сильней, что я старательно демонстрировала двум ожидающим меня мужчинам.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Освальд, когда я подошла к машине с трясущимися руками.

– Черт… – я облизнула губы, – кажется, ключи дома оставила…

– И что теперь? – недовольно спросил поостывший Питер.

Я изобразила сложный мыслительный процесс, покусывая нижнюю губу. Разумеется, был один ход…

– Погреб! В дом можно зайти через погреб, дверь в него мы никогда не запираем. Только там ужасно темно. Вы поможете мне?

– Конечно. – Питер вышел из машины и потянулся, разминая спину. – Ос, ты идешь?

– Я что, дурак? – спросил его товарищ, и по моей спине побежали мурашки. – Я туда ни ногой.

– А за три пива? – уточнила я. – И, скажем, тарелочку свиных ушей? За мой счет.

Освальд нахмурился. Особым интеллектом он не обладал, его мышление ограничивалось удовлетворением базовых потребностей. Купить такого за еду – проще простого.

– С тебя фирменный поросенок в «Оллиз», и на этом все, – отозвался Освальд, захлопывая дверь. – Но не дай бог обманешь!

Завершив маскировочные манипуляции с цепями – громко погремев ими, будто бы вскрывая ржавый замок, – я распахнула дверь погреба и опасливо заглянула во тьму.

– Ну что, пошли? Кто первый?

– А если ты маньячка какая-нибудь? – вдруг спросил Освальд. – В темноту затащишь – и все, концы в воду, так, Пит?

– Я об этом не думал, – отозвался Питер.

Я заскрежетала зубами. А он был не таким идиотом, каким казался на первый взгляд.

– Послушайте, я пообещала уже поросенка за свой счет, – взмолилась я, – неужели этого мало?

– Ну, ты же нам не только поросенка дашь, так? – темные глазки Освальда маслянисто заблестели. – Скажем, пирожки я тоже очень люблю. Розовые, с кремом, да, Пит?

Оба противно загоготали, и я, устав улыбаться, рявкнула:

– Будет вам все, что захотите! Помогите мне домой попасть, тупые вы бараны!

– Ладно, я первый. – Питер перешагнул порог и медленно спустился по осклизлым ступенькам. Что-то звякнуло; я постаралась припомнить, что такого стеклянного там стояло. Точно, стеллаж с банками.

– Эй, Пит, это что там загремело? – спросил Освальд, садясь на край и свешивая ноги.

– Яйца мои.

Я закатила глаза. Наверное, если бы куры или свиньи так же скучивались перед бойней, бесконечно отпуская тупые шуточки, их бы забивали более жестоко.

Освальд решился спуститься следующим, и я скользнула за ними, захлопнув створки. В одно мгновение стало темно, но для меня мрак продлился недолго. Алекс, стоявший посреди погреба, голодным взглядом проводил Питера и Освальда, слепо бредущих в темноте.

– Тупая сука, – пробормотал первый. – Не могла придержать створки? Не видно же ничего.

– Черт, Пит, ты слышишь?

Оба замерли. Под моей ногой хрустнул стеклянный черепок, присыпанный землей.

Освальд обернулся, вытаращив глаза, но не увидел никого в чернильной тьме.

– Эй! – проблеял он. – Ты кто, твою мать? Триша?

– Тсс, – прошептал Алекс, и оба мужчины вздрогнули, – не нужно ругаться. Здесь же ребенок.

Освальд закричал, почти завизжал. Раздался влажный хруст, похожий на звук распрямившейся пружины, и голова Освальда отлетела в сторону. Алекс припал к разорванной артерии, а мне вспомнились дети, пьющие из школьных фонтанчиков. Холли впилась в дергающееся бедро уже мертвого мужчины, из-под стиснутых зубов брызнула кровь.

– Освальд! – завопил Питер.

Я уловила острый животный запах. Обмочился от ужаса.

– Эй, Питер, – прошептала я, подойдя к нему. Он вздрогнул – увидел, как мрак прорезали желтые глаза. – Ты что, боишься?

– Не надо, ладно? – по-детски попросил он, прижав руки к бледным щекам. – Пожалуйста, ладно? Л-ладно?..

– Мы голодны. Мы хотим есть.

Глаза Питера закатились: он начал проваливаться в спасительный обморок. Я подхватила его и вцепилась зубами в жилистую шею. Мясо убитого давало странную силу, наполняло энергией.

– Оливия, – прошептал Алекс. Я подняла на него взгляд: в серой темноте ярко светились две красные точки. – Спасибо.

Его тело почти восстановилось за время, проведенное здесь, но что-то изменилось в поведении, манерах, мимике. Я подозревала, что последнее обращение Алекса в имаго наложило на него своеобразный отпечаток. Он постоянно облизывал губы, совсем как я, вздрагивал от любого шороха, разговаривал медленно, стараясь подобрать слова. Правый глаз так и остался черной жижей с алым пятном в центре, а левый остался карим. Видимо, не всем дано безопасно переворачивать сущность с ног на голову – кто-то может не вернуться обратно целиком.

– Холли? Ты сыта?

Холли подняла на меня взгляд синих сияющих глаз и кивнула. По ее подбородку струились бордовые капли.

– Выдвигаемся скоро, – твердо сказала я. – Никаких больше промедлений.

Алекс и Холли кивнули.

* * *

От спячки в последние два дня в погребе никто не отказывался. Даже Холли, не привязанная к рассветному времени, спала достаточно долго, тесно вжавшись в меня. Я чувствовала ее страх и напряжение – они пахли металлом, и во рту ощущался привкус никелевых монеток.

Королева не отступала. Она снова и снова штурмовала мысленную блокаду, и я понимала ее усердие: Холли ускользнула прямо из-под носа, а захват моего сознания провалился. Иногда грань между мной и ней становилась размытой, и тогда я начинала считать в обратную сторону от тысячи, чтобы напрячь мозги. Если она все же прорывалась, Алекс надевал мне на глаза повязку, сделанную из грязного лоскута, и отводил в дальний угол. – Ты считаешь, что можешь прятаться, Оливия? – Заткнись, заткнись… – Ты уже моя. И Холли моя.

– Замолчи… – Я опускалась на пол, прижимаясь щекой к сырой земле. – Закрой свой…

– Но ведь здесь никого нет, Оливия. Ты говоришь сама с собой. – Ты, ты здесь, ты меня достала! – Здесь никого нет.

Я кусала костяшки пальцев до крови и рычала, стараясь заглушить дьявольский шепот за тонкой перегородкой черепа. Алекс и Холли мрачно наблюдали за мной, не приближаясь и не подавая голосов. В этой борьбе я была одинока как никогда. Когда мы вышли из погреба, луна показалась мне такой же яркой, как театральные софиты. Я не узнавала нас в трех мертвецах, вечно голодных, измученных резью в желудках и обезумевших от паранойи. Необходимо было покинуть Бойсе, вырваться из путаных сетей его улиц, добраться до шоссе.

На Кэпитал-бульвар рядом с голосующим Алексом остановилась лимонно-желтая «субару». Из переднего пассажирского окна весело замахала девушка.

– Эй! – крикнула она. – Садитесь, если по пути! Солнце на колесах радуется каждому незнакомцу!

– Нам нужно в Вегас. – Алекс крепко обнял Холли и меня за плечи. – Это совпадает с вашим маршрутом?

– Более чем! – рассмеялась девушка. – Это и есть наш маршрут. Ну же, шевелитесь!

Я втолкнула Холли в теплый салон, мимоходом отмечая дурманящий сладковатый запах. Интересно, откуда он? Явно не от освежителя воздуха в форме ломтика арбуза. За рулем оказалась миловидная девушка с длинными блестящими волосами цвета воронова крыла. Веселушка, зазывающая нас в машину, тоже отличалась неординарной шевелюрой: длинные волосы, заплетенные в две французские косы, пестрили голубым, розовым, зеленым, желтым, да просто всеми существующими на свете цветами.

– Привет! – воскликнула она. – Как дела?

Ее восторженный голос встретило мрачное мычание. Мне не хотелось разговаривать, да вдобавок бинт на бедре промок насквозь; на черной ткани брюк выступали бурые пятна. Как бы невзначай я прикрыла их ладонью.

– О, мы же не представились! – Девица захихикала, глядя на подругу, тихо ругающуюся на какого-то безбашенного велосипедиста. – Это Кими. А меня зовут Эппл. Эппл Грин. И не смейтесь над моим именем.

– Я Джо, это Амели и Шелли. Но у нас нет денег и вообще…

– Слушай, мы просто подбираем всяких странных чуваков по дороге, – протянула Ким. – Никто ничего нам не должен. Только три правила: первое – ничего не иметь против гомосексуалов, второе – не смеяться над нашей тачкой, третье – не смеяться над Эппл, да, Эппл?

– Точно!

Я прильнула к окну, вяло провожая взглядом проезжающие мимо машины и время от времени поглядывая на Ким. Похоже, у нее были азиатские корни: раскосые глаза довольно красноречиво говорили об этом, но высокие острые скулы, пухлые губы и курносый нос создавали интересный контраст. Слово за слово выяснилось, что Эппл и Ким родом из Вирджинии. Долгое время Эппл перебивалась подработками и терпела тяжелое положение в семье, но в девятнадцать лет встретила Ким, и все «как-то закрутилось». Теперь они летели в Неваду – тратить деньги, высланные Ким ее братом.

– Вы страшно интересные! – воскликнула Эппл, глядя на меня вытаращенными зелеными глазищами. – А зачем вы едете в Неваду?

– Встретиться с другом, – пробормотал Алекс.

– А! Типа, встречи в пустыне, бах-бах, все такое? – Эппл изобразила пальцами два пистолета и, сдув с них воображаемый дымок, захихикала.

Холли закатила глаза. Похоже, в мрачной атмосфере убежища она совсем отвыкла от радостных лиц. Все мы очерствели: высасывая чужую кровь, словно заменили ею собственные души.

– У тебя довольно странный глаз, – заметила Эппл, глядя на Алекса. – Типа, черный и радужка красная… Это задумка такая?

– Я делал тату на глазном яблоке, – улыбнулся Алекс, но на его щеках от напряжения заходили желваки.

Эппл широко улыбнулась.

– На сегодня наш пункт назначения – Туин Фоллз, – произнесла Ким, глядя на нас в зеркало заднего вида. – Там и остановимся. Поищем какой-нибудь отель…

– На два номера денег хватит? – обеспокоенно спросила я.

Не хотелось чувствовать себя задницей-должницей, но выбора не было.

– Эппл, бумажник в бардачке, – скомандовала Ким и страшно ударила по клаксону, притормаживая перед прытким автомобилем. – Куда ты едешь, трахнутый козел!

– Хватит, – констатировала Эппл, пересчитывая неприлично толстую пачку банкнот. – У Кими милый братец, постоянно присылает деньги! Майкл просто лапусечка, да, Ким?

– Фантастический лапусечка, – рассеянно подтвердила Ким.

– У тебя волосы… интересные, – подала голос Холли. – Ты покрасила все сразу?

Эппл чуть нахмурилась, глядя на нее, но улыбаться не перестала. Неудивительно, что она стушевалась – ей ведь не удалось рассмотреть лицо Королевы.

– М-м-м, нет. – Она выпутала из косы волнистую золотистую прядь. – Эту я покрасила после поездки в Лос-Анджелес. А вот эту, – она высвободила нежно-розовую, – в Токио.

– Ого, – не удержалась я, – впечатляет! Неужели ты побывала в стольких местах?

Эппл хитро улыбнулась, накручивая выбившиеся пряди на палец.

– Нет никаких якорей для человека, не знающего слова «дом».

* * *

Желтая «субару» прибыла в Туин Фоллз около полуночи. Эппл успела несколько раз поспать и столько же раз вынести мне мозг: она заметила, как фосфоресцируют наши глаза, ловя блеск городских огней. Я не представляла, как сдержанная Ким терпела все это, и подозревала, что где-то в аду существовала особая пытка – бесконечная поездка в одной машине с Эппл.

Для ночевки девушки выбрали отель с очень претенциозным названием – «Королевские угодья».

– Это классное место! – заверила Эппл, отстегивая ремень безопасности.

Я не сомневалась: судя по припаркованным машинам, здесь нам могли предложить лишь матрас, постеленный на крыльце. Матрас, на котором спала какая-нибудь вшивая и страдающая энурезом дворняга.

– Здравствуйте, – поздоровалась Ким, зайдя в фойе первой. – Можем ли мы снять два номера на пять человек?

– О-о-окей. – Худощавая девушка за стойкой быстро застучала пальцами по клавишам, и ее высокий хвост запрыгал в такт движениям. – Сто пятьдесят долларов.

Эппл отсчитала несколько банкнот. Девушка проверила каждую на подлинность и положила в папку на молнии.

– Сто восемнадцатый и сто тридцатый. – Она вручила нам два ключа.

– Располагайтесь, мафиози-убийцы, – весело произнесла Эппл, поднимаясь по лестнице. – Завтра встаем чуть свет!

Алекс открыл дверь номера и, пропустив вперед меня и Холли, щелкнул замком. Его лицо стало решительным и бледным, глаза заблестели сильней.

– Вернемся к теме, – тихо сказал он. – Я весь день думал, как поступить по прибытии в Вегас. Прежде всего необходимо найти Майло. Выманить его подальше от Королевы, чтобы выяснить, где находится Игла. Этим займется Холли.

– Что-о?

– Ты же Королева! Раз есть связь имаго с мозгом матери, значит, и мать может ползать по нашим мозгам! – Алекс потер предплечье, и я догадалась, что там растет новая язва, разъедающая его тело. – А значит, ты можешь попробовать связаться с Майло мысленно. Если это сделает Юная, то вряд ли он распознает разницу между дочерью и матерью.

– Но я боюсь! – запаниковала Холли. – Вдруг я выдам нас? Я же…

– Холли. – Я положила руку на ее напряженное плечо. – Все у тебя получится. Я рядом.

Она взглянула на меня растерянно и испуганно. Я ободряюще улыбнулась, и она уступила.

– Хорошо. Что мне нужно делать?

– Закрой глаза. – Алекс погасил настенные бра, и номер погрузился в мягкий полумрак. – Постарайся абстрагироваться, но не расслабляйся. Каждую секунду тебя могут атаковать чужие мысли.

– Как сложно, – пробормотала Холли.

Еще пару секунд ее лицо было напряженным, но вскоре черты начали смягчаться. Подрагивали длинные ресницы, едва заметно шевелились губы. Мы благоговейно наблюдали за первым путешествием Юной Королевы по чужим сознаниям. Я почувствовала странную рябь в мыслях – так волнуется воздух, когда кто-то быстро проходит рядом. Хоть бы она нашла Майло, хоть бы вычислила среди тысяч других имаго…

– Он рядом с мамой, – едва-едва слышно прошептала Холли, цепляясь за свои видения. – Они в какой-то комнате… ой!

– Что случилось?

Холли стремительно побледнела, но заставила себя улыбнуться:

– Ничего… еле успела удрать. Он меня заметил, но вряд ли понял, кто это. Там была башня… как на французских открытках.

– Эйфелева башня? – Алекс обескураженно взглянул на меня. – Не значит ли это, что мы…

– Нет. Не значит, – просияла я. – Башня есть перед отелем «Париж» в Вегасе. Мы там останавливались с Джи… – Голос сорвался, стоило вспомнить ее.

– По крайней мере, теперь мы знаем, как выглядит обитель зла, – ухмыльнулся Алекс. – Холли, хочешь… О. Ну ладно.

Холли лежала на кровати, раскинув руки, и безмятежно спала. Ее грудь медленно вздымалась и опадала. Я накрыла ее пледом. Алекс изучал мою шею с невероятно мрачным выражением лица, и только спустя секунду я поняла, что волосы упали вперед, открыв увечье.

– Почему ты не сказала? – прошипел он, тронув разрыв. – Думала, заживет?

– Не хотела, – пожала я плечами. – Смысл говорить, если уже все равно ничего не изменишь?

Алекс задрал рукав, обнажив широкую трещину на предплечье. Под ложечкой у меня неприятно засосало. Он угрюмо кивнул в ответ:

– У нас осталось еще меньше времени, чем я думал.

Глава 26

Ярким радужным ураганом в номер ворвалась Эппл. Она излучала раздражающий оптимизм и оглушающее счастье.

– Доброе утро, доброе утро! – заорала она, шлепнув по моей подушке чем-то, подозрительно похожим на влажное полотенце. – Пора вставать, сони!

– Выйди из номера! – рассердился Алекс, поспешно натягивая одеяло на перебинтованную руку. – Дай нам пять минут!

– Ой, поняла, поняла, – захихикала Эппл, прикрыв рот ладонью, и так же стремительно вылетела из номера, хлопнув дверью.

– Это просто монстр, а не девушка, – прошептала я, проверяя свежую рану. Пришлось встать раньше, чтобы снова взрезаться, подарив себе полноценный день. В ванной мне в голову пришла бредовая мысль, что вскоре мы с Алексом будем вскрывать друг друга по очереди.

Сборы заняли меньше двух минут: вещей у нас практически не было, лишь Книга, которую Алекс захватил из убежища. Холли всплакнула по поводу брошенного Тина, и я даже не могла ее утешить, потому что от досады и у самой щипало в горле – игрушечный котенок был напоминанием о прошлой жизни, утерянной навсегда. Закончив собирать пожитки, мы вышли сначала в сумрачное фойе, а потом на парковку.

Солнце полоснуло по глазам, загнав меня назад, в спасительную тень. Казалось, я впервые выбралась из-под земли туда, где люди влюбляются и воспитывают детей, где радуются подаркам судьбы и планируют отпуск. Словно все недавние события были лишь кошмаром, а жизнь так и шла своим чередом. На секунду я счастливо забыла, кто я на самом деле, пока Алекс не подошел ко мне с носовым платком.

– Оливия, – пробормотал он, промокая уголок моего глаза, – кровь.

– У тебя аллергия на солнце? – поинтересовалась Эппл.

Я покачала головой и перехватила платок, вытирая алую струйку, бегущую по щеке. Света я больше не чувствовала, как и пронзительного тепла.

Мы тронулись в путь. Через несколько минут тишины Эппл снова обернулась ко мне. Я невольно отметила, как расширены ее зрачки, и задалась вопросом, сидит ли она на чем-нибудь или это врожденный дефект. Взгляд от этого казался демоническим и сумасшедшим.

– У моей двоюродной сестры аллергия на солнце, – сообщила она. – Надин не может выходить днем без темных очков и платка – краснеет, глаза слепнут, просто жуть! При том что, когда она видит солнце дома, все в порядке. А у тебя что?

– Наверное, просто лопнул сосудик, – пробормотала я, осторожно прижмурив пострадавший глаз. – Мы не привыкли к яркому солнцу…

– Как так, без солнца? – изумилась Эппл.

На этом ее расспросы кончились, но взгляд зеленых глаз все еще назойливо ощупывал меня, выискивая новые интересные детали, и я не выдержала:

– Прекрати!

– Что именно?

– Пялиться на меня. – Я поежилась.

Эппл хихикнула, но взгляда не отвела. Я постаралась сосредоточиться на унылых пейзажах Айдахо. Вот бы эта поездка длилась как можно дольше. Я предчувствовала, что в Вегасе эта история длиной в пять месяцев закончится.

– Эй, Амели. – Я вздрогнула, не сразу поняв, что обращаются ко мне. Взгляд Эппл посерьезнел. – Откуда вы родом?

– П… Портленд, – поправилась я. – Вашингтон.

Ким дернула плечом. Эппл бросила на нее взгляд и снова обратилась ко мне:

– Я слышала, что в штате Вашингтон случается много нераскрытых убийств. Жестоких убийств.

– Слухи, – отрезал Алекс, не отрывая глаз от пейзажа за окном.

– М-м-м… – расплылась в улыбке Эппл.

Мной овладело дурное предчувствие. Да, в Вашингтоне в последние годы участились случаи страшных убийств, и теперь я знала причину. Но предполагаемого маньяка-каннибала уже считали городской легендой, кем-то вроде Джека Потрошителя.

Эппл громко зашуршала вощеной бумагой:

– Кто-нибудь хочет чизбургер?

– Я, – робко пролепетала Холли.

– Угощайся, милая. Мы затарились в «Макдональдсе», их булки долго не черствеют.

– Вкусно, – улыбнулась Холли.

Я мысленно ей позавидовала. Она, как и Шерил, могла есть и обычную еду, и кровь, хотя вряд ли старшая Королева предпочитала жевать бургеры. Я с тоской вспомнила времена, когда объедалась всем подряд и не испытывала никаких неудобств.

Эппл быстро разделалась со своим чизбургером и что-то весело напевала, расплетая одну из разноцветных кос. Я принюхалась. Запах в машине сводил меня с ума. Нет, он был приятным, напоминал цветочный парфюм, но вкрадывалось в него что-то горьковатое, дымное…

Мне кажется, я уже видел одну из них когда-то.

Я покосилась на Алекса, но он увлеченно провожал взглядом однообразный ландшафт за окном.

Кого именно? И при каких обстоятельствах?

– Эй, кто-нибудь хочет пить? – поинтересовалась Ким, сворачивая на заправочную станцию. – Если я возьму немного «Маунтин Дью», никто не будет против?

– Можно и мне тоже? – робко попросила Холли.

Мы с Алисой просто проходили мимо. Эппл сидела в кафе в маленьком городке в Висконсине и таращилась сквозь витрину на улицу. Клянусь, тогда она мне улыбнулась. Чувствуешь этот запах? Пахнет миндалем.

Я отстраненно разглядывала мальчика-заправщика в нелепой бейсболке. А что, если Ким и Эппл – очередные имаго под прикрытием? Вдруг они везут нас в Вегас, чтобы сдать Королеве? Паранойя сделала из меня существо, вечно трясущееся за жалкую, изломанную жизнь. К тому же я не могла представить, чтобы какой-нибудь имаго с наслаждением пил кислую газированную воду с химическим вкусом и ароматом…

По коже побежали мурашки, в затылок дохнуло холодом. Знакомая сила выкрутила суставы, забурлила в жилах вместе с кровью, затянула тугой узел под сердцем. Измученное тело выгнулось, задрожало, как натянутая пружина – кто-то пытался влезть в мое сознание, застигнув врасплох. Я отчаянно закричала, и Алекс все понял.

Выскочив из машины, он открыл дверцу с моей стороны и обхватил меня за плечи. Холли смертельно побледнела, вжавшись в сидение, а Эппл и Ким, вышедшие из магазина, недоуменно уставились на нас.

– Что за…

– Вызвать скорую? – испуганно промямлил заправщик, комкая в руках форменную бейсболку.

– У нее эпилепсия, – сбивчиво пояснил Алекс, сжимая меня в объятиях. – Бывают довольно сильные приступы…

– Очень сильные… – пробормотала Ким, и Эппл взглянула на нее так, будто увидела в этих словах тайный смысл.

Мир превратился в тоненькую нить, готовую вот-вот лопнуть, закачался и задрожал, как паутина, в которую попала муха. Этой мухой была я, а восьмилапый охотник уже подбирался ко мне, блестя безумными холодными глазами… голубыми глазами.

– Будь сильной, будь сильной, – шептал Алекс. – Я рядом, всегда рядом. Видишь?

– Вижу, – прошептала я, обхватив его за шею, – вижу, вижу. Алекс, она…

– Алекс? – громко поинтересовалась Эппл. – А разве ты не Джо?

– Алекс – мое второе имя, – пояснил он, растирая мои помертвевшие губы кончиком большого пальца. – Я прошу звать так меня только близких.

– Ясно, – просто отозвалась Эппл.

Я исчезаю.

Я провалилась сквозь тело, будто оно стало коконом из паутины и пыли, и полетела вниз. Мимо проносились видения, пылали яркие глаза. Коридор сознания сузился, полет оборвался так же неожиданно, как и начался, – в ушах совсем близко прозвучал до боли знакомый голос:

– Ты знаешь, что делать, Майло.

Мужчина с аккуратной бородкой улыбнулся, склоняясь над протянутой рукой, и прикоснулся губами к белой коже:

– Да, госпожа. Знаю.

– Мне нужна только она и марионетка, что рядом. Свежее тело. Свежее мясо. К тому же дело принимает личный характер…

Кыш!

Легкие вспыхнули – я наконец-то сделала вдох, вернувшись в собственное тело. Надо мной склонились испуганные и удивленные лица. Заправщик куда-то исчез.

– Ты в порядке? В порядке? – прошептал Алекс, стирая рукавом испарину с моего лба.

В голове воцарилась странная легкость, будто туда накачали воздуха. Ужасно хотелось есть, но я понимала, что с этими двумя девицами придется быть голодными еще как минимум часов десять.

Десять часов до ее владений.

– Вставай. – Алекс помог мне встать, поддерживая за талию.

Мы расселись по местам в машине, и наступила тишина, нарушаемая музыкой – тихо играло радио. Ким покашливала, теребила брелок на ключах – акрилового кролика – и настраивала зеркала. В конце концов они с Эппл повернулись к нам, таинственно ухмыляясь и сверля взглядами.

– Ну, Джо, Амели и Шелли… давайте заново знакомиться.

Алекс перевел на меня отчаянный взгляд и выдавил кривую виноватую улыбку.

* * *

Дорога была до безумия скучной, но Ким и Эппл оживляли ее разговорами и музыкой. Я улыбалась, глядя на них, но боль в желудке беспокоила с завидным постоянством: она то нашептывала, то выла раненым зверем, не давая забывать о том, кто мы есть.

Смотри, какая мягкая и чистая кожа… тонкие шеи…

Нет. Я этого не сделаю. Мы же не…

Всего лишь один укус. Маленький кусочек!

…животные.

В нос снова ударил незнакомый запах, я чихнула.

Алекс обеспокоенно наморщил лоб: видимо, его тоже донимала эта гадость, струящаяся из каждой ворсинки на чехлах сидений.

– Эй, вот мы и на Айдаваде! – крикнула Эппл, высовываясь из окна на яркое солнце. – Привет, Невада!

– Закрой окно, дуреха, – заворчала Ким, выворачивая руль, чтобы объехать машину с загоревшимися аварийными огнями.

При слове «Невада» у меня скрутило кишки. Так близко, что я могла ощутить темную ауру, окутывающую солнечный автомобильчик. Нам сказочно повезло найти попутчиков до Лас-Вегаса… хотя всю дорогу нас преследовала мысль, что это неслучайно. Миновав городок под веселым названием Джекпот, Ким стала предельно серьезной. Она то и дело поглядывала в зеркало – на следующую за нами по пятам машину.

– Не нравятся они мне.

– Думаешь… – Эппл насторожилась.

– Нет. Слишком открыто.

Мы с Алексом переглянулись. Этот короткий диалог можно было бы услышать в каком-нибудь фильме про шпионов, а в реальной жизни он звучал нелепо… и тревожно. Эппл присмирела, спокойно наблюдая за отражением преследователей.

– Эй, – дрожащим голосом произнесла Ким, – за бортом плюс тринадцать. Наверное, можно открыть окно!

Я оглянулась и увидела все еще следующую за нами машину.

– Кто это? Что происходит? Почему вы такие… напуганные?

– Ничего не происходит. Никто не напуган. – Эппл надула пузырь из жевательной резинки и потрогала его указательным пальцем.

– Но…

– Ничего. И никто, – твердо произнесла Эппл, уже слегка невнятно из-за полного рта жвачки.

Я замолчала, но продолжила мысленно обстреливать ее вопросами. Преследователи не отставали, но и не приближались. Алекс и Холли быстро заразились моей нервозностью. Волнение подобно болезни: одна вспышка – и вирус поражает всех.

Это сильные имаго. Я чувствую их.

Лицо Алекса было встревоженным, но сдвинутые брови выдавали решимость. Если на нас нападут, мы дадим отпор, жаль только Ким и Эппл. Их разорвут на мелкие кусочки.

Вдоль шоссе простиралась долина, а впереди бесконечным полотном змеилась дорога с желтой разметкой. Машина гудела, разрезая воздушные массы, брякал брелок на ключе в замке зажигания. Я заметила, что по мере приближения незнакомцев к нам лоб все сильней покрывался испариной. Мои руки взлетали то к воротнику, то к волосам, дрожали, дергали, поправляли, стискивали. Алекс тоже был на взводе: покусывал губы и вертелся. Таким я его еще не видела, и это пугало. Холли сидела прямо, вцепившись в мягкие чехлы. Ее лицо застыло, лишь губы подрагивали, будто перебирали словесные четки. Уверена, все это было психической атакой – делом рук, а точнее, разума кого-то из тех, кто ехал позади. Какой-то имаго контролировал наши эмоции, и этот дар был силен, очень силен. Он мог обратить в бегство, заставить попискивать от ужаса, а то и хуже – с улыбкой и чувством сказочной эйфории идти прямо на свистящие пули…

Ким нажала на газ. Машина взревела, набирая скорость. Бросив взгляд на лицо Эппл, белым пятном выделявшееся в зеркале, я не увидела на нем тревоги – наоборот, оно лучилось непонятной радостью. Желтая «субару» ловко втиснулась между грузовиком с логотипом фирмы «Пепси K°» и стареньким пикапом, пулей метнулась в зазор перед серой «тойотой». Ким водила так уверенно, что я даже не чувствовала страха из-за дикой скорости. Чем больше машина отдалялась от преследователей, тем легче становилось дышать – невидимый груз на плечах слабел, пока окончательно не исчез. Я выдохнула и искоса посмотрела на Алекса: он улыбался так, будто выиграл в лотерею.

– Холли, ты в порядке?

– Ногу свело, – процедила Холли. Ее ступня, повернутая под странным углом, упиралась в пол с такой силой, словно хотела его продавить. Я помассировала ей бедро. Холли терпеливо молчала, лишь изредка кряхтя от боли.

– Порядок? – спросила Эппл, глядя на небо, наливающееся красивым темно-синим оттенком. – Похоже, в Вегас приедем уже затемно – тем лучше, да, Кими? Этот город красив ночью. Вы были в Вегасе, ребята?

– Я… да, – выпалила я.

– И как?

– Интересный город. Шумный, яркий… пестрый. Мне кажется, на него стоит смотреть лишь ночью, днем он блекнет.

– Знаешь, кого он мне напоминает? – подала голос Ким. – Молодую девушку. Не юную, а ту, у которой уже есть работа, которую можно ненавидеть. Днем она сидит в мерзотном офисе, перебирает бумажки. Ее кожа загорелая, губы пропитаны ботоксом, ресницы искусственные, но она серьезная и в костюме, волосы закручены в ханжеский пучок…

Я искренне засмеялась, и даже Холли слегка улыбнулась – мы обе вспомнили тот день в парке, когда я пришла с ужасным пучком вместо обычной диковатой гривы. Алекс уставился на нас с любопытством.

– Вечером… – Ким сдержала смех. – Не смешите меня, эй вы!.. Так вот, вечером эта девушка натягивает блестящее, расшитое стразами платье, наносит на лицо тонну макияжа и выходит на улицу, танцует под яркими огнями и сама становится огнем, крутит рулетку, делает ставки, хохочет…

– Лас-Вегас довольно-таки фальшивый городишко, – заявила Эппл, – но туда едут за тем, чтобы хотя бы уик-энд побыть собой. Парадокс, да?.. О-о-о, ехать еще так долго-о-о! Может, сыграем во что-нибудь? Холли, давай в «Слова»?

– М-м-м…

– Давай!

– Ладно… гольф.

– Фундук!..

Я тайком покосилась на Алекса: из-под густой черной челки, уже снова отросшей, виднелся благородный прямой нос, сквозь волосы мерцал красный глаз. Я вспомнила, как мы впервые встретились. «Бино». Я решила раскрутить Алекса на бутерброды, а он пригласил меня на свидание. Точнее, спросил, что я делаю вечером, а я уже додумала. Согласись я тогда, кто знает, как все повернулось бы – может, он бы убил меня. Меня бы не нашла Джи, не положили в больницу – на следующий день кто-нибудь обнаружил бы в переулке мой труп. И все, что от меня осталось бы, – силуэт на фотографиях, сводка в криминальных новостях и воспоминания. Может, пара черных волосков на расческе в ванной, отпечатки пальцев на зеркале, окнах и графине, недопитая бутылка джина под раковиной… По коже побежали мурашки. Что, если таково мое предназначение – стать имаго, охранять Юную Королеву от безумной матери и вампиров-предателей, отнимать чужие жизни? Что та, прошлая Оливия, разбрасывающая грязные вещи по квартире, пьющая и таскающая мужиков, могла дать миру? Я прищурилась, разглядывая светлую точку в небе – пролетающий высоко-высоко самолет. Это был шанс на перерождение. Шанс на новую, пускай и короткую жизнь, зато в ней я испытала больше, чем за двадцать восемь лет в человеческой оболочке. Да, я многое потеряла – брат, лучшая подруга и работа остались выцветшими сегментами в воспоминаниях. Но через чудовищную боль пришла сила.

Я опустила оконное стекло и высунулась по пояс, вцепившись пальцами в образовавшийся проем. Ветер ударил наотмашь по лицу, завыл в ушах и наполнил легкие так быстро, что я задохнулась. Отчаянно восстанавливая дыхание, я смотрела вперед, на яркие, неумолимо приближающиеся огни на горизонте. Эппл звонко засмеялась и прибавила звук, чтобы песню было слышно и снаружи.

– Что ты делаешь? – закричал Алекс, но он смеялся, и Холли рядом тоже смеялась, глядя на меня.

Что делала я, высунувшись из окна ярко-желтой машины и отдавшись на растерзание холодному ветру? Наверное, почувствовала, что жизнь бежит слишком быстро и необходимо дотронуться до ее блестящего тела, ухватиться за прозрачную вуаль хотя бы кончиками пальцев… Я протянула дрожащую руку навстречу огням. Ветер терзал разрыв на шее, выдувал из него песок, делая рану глубже и шире, но боли не было.

Впереди сверкающим драгоценным камнем маячил Лас-Вегас.

* * *

Когда мы с Джи приезжали в этот город, первым, что я запомнила, была знаменитая табличка: «Добро пожаловать в сказочный Лас-Вегас». Вторым – горячий пустынный воздух, на который так жаловалась Женевьева. А третьим – поразительная атмосфера, неуютная в сравнении с Пайнберри. Несмотря на размеры и густо застроенный бизнес-центр, наш родной городишко был тихим. А Вегас кричал о себе, и я по-детски поразилась, когда узнала, что здесь люди не только развлекаются, но еще и живут, и работают. Странно-то как – все равно что воспитывать детей в одном из визжащих и дребезжащих игровых автоматов.

Сейчас, въезжая в мерцающую пасть города, я почувствовала ледяной укол страха. Каждый метр, съеденный автомобилем, – шаг на эшафот. И хотя я знала, что Королева вряд ли просто так выйдет к нам с приветствиями, меня не отпускала мысль: встреча неизбежна. Как человек встречается со смертью, так и я непременно увижусь с Королевой перед тем, как склею ласты… и уж она не пожалеет на них клея.

Повиляв по забитым автомобилями и людьми улицам, «субару» припарковалась перед небольшим, но очень вычурным зданием с горящим неоновым бокалом на крыше. Эппл внимательно наблюдала, как мы нехотя выходим из машины.

– Спасибо вам. – Холли пригладила встрепанную макушку. – Вы…

– Не надо драм, – отозвалась Ким, зачем-то возясь с ключами. – Держи. На память.

Холли поймала брошенный ею маленький предмет. На ладони тускло блеснул акриловый кролик. Машина сорвалась с места и скрылась за углом, а я почувствовала укол сожаления. Осталось так много вопросов без ответов…

– Что-то подсказывает мне, что мы еще встретимся, – хмуро сказал Алекс. – Есть в них что-то не от мира сего.

– Но ведь они точно люди. Запах, бодрость без увечий…

– Странными и опасными бывают не только имаго. – Алекс направился ко входу в отель. – Пойдем.

– Стоп, а деньги? – Я так и не двинулась с места.

Алекс обернулся. На его лице появилась снисходительная улыбка:

– Оливия, ты что, сошла с ума? Эй ты, – он обратился к швейцару, безмолвно стоявшему на входе, – опустись на колени и передай ключи от своей машины так, словно это древняя реликвия.

– Перестань! – возмутилась я, когда швейцар раболепно преклонил колено и полез в карман. – Хорошо, я помню, помню.

– Можешь все забыть, – скомандовал Алекс и прошел в стеклянные двери, насмешливо покачивая головой. Холли двинулась за ним, опасливо глядя на швейцара. Парень в алой форме так и остался стоять коленопреклоненным, глупо моргая и пачкая брюки о тротуар.

– Мэм, что это было? – спросил он у меня. – Я опять упал в обморок?

Я поспешила зайти в отель, оставив беднягу позади.

Стоило отдать должное дизайнерам: холл выглядел действительно круто. Одна стена целиком была заставлена полками с декоративными бутылками, потолок прятался под мягкой вуалью алого тюля, натянутого небрежно, но симпатично. Очень романтичное место, если бы не приглушенный звон игровых автоматов откуда-то сбоку.

– Ваш номер на одиннадцатом этаже, – безжизненным голосом сказал администратор. – Казино открыто с десяти вечера до семи утра. Желаю приятно провести время.

– Спасибо, приятель. – Алекс взял ключ от номера.

Мы втроем втиснулись в кабину лифта. Алекс нажал на выпуклую кнопку «11», и нас мягко, но быстро понесло ввысь.

– Довольно приятное место, ты не находишь? – заметил он, когда мы вышли в длинный тихий коридор. – Замечательный отель, как раз для обсуждения злодейских, вампирских…

– Замолчи! – замахала руками Холли.

Алекс засмеялся и открыл дверь в номер. На секунду мне почудилось, что я попала в свою квартиру: те же скрытые тьмой силуэты, большущие окна, за которыми мерцает целая Вселенная… Холли щелкнула выключателем, и наваждение исчезло: номер как номер, стены кремового цвета, пушистый ковер с золотистыми искорками, круглый диван. Единственная схожая деталь – окна в пол, но за ними светился Вегас, а не Пайнберри.

– Я первая в душ, – заявила Холли и, чтобы никто не успел возразить, заскочила в ванную, заперев дверь.

– Чувствую, она изведет все мыло, – проворчал Алекс, вновь выключая свет и опускаясь на ковер с длинным ворсом. – Вот мы и в Вегасе.

В серой темноте алый глаз светился особенно жутко. Я дотронулась до заросшей щеки Алекса, лаская тонкую кожу ладонью.

– Больно? – спросил он, тронув рану на моей шее.

Я помотала головой:

– Ничуть.

– Тебе страшно, – констатировал Алекс, – я прав?

Меня пугала неизвестность, которая ждала нас. Я долго смотрела в глаза напротив, стараясь впитать знакомый взгляд, каждую эмоцию. Я прикоснулась к густым бровям Алекса, обвела пальцем губы, запоминая их текстуру, тронула выступ нижней челюсти, покрытый щетиной.

– Мне страшно, – прошептала я, – потому что мой мир рушится, а я ничего не могу сделать. Никто не может удержать воду в ладонях или песок в часах – все равно последние капли и песчинки упадут. И все будет кончено.

– У каждого имаго, – глухо произнес Алекс, – должно быть предназначение. Я нашел Книгу. Твоя цель в том, чтобы защищать Юную до последнего вздоха. Холли – твой смысл жизни. Не я.

– Я боюсь проснуться однажды, а тебя рядом нет.

Алекс промолчал и погладил меня по волосам.

– Хочу сказать тебе спасибо за то, что наполнил мою жизнь смыслом. До твоего появления я была пустышкой. Ты отобрал у меня старую жизнь, но взамен дал новую. Опасную, страшную… интересную. И я счастлива, что в ней ты рядом со мной.

Он поцеловал меня как всегда, нежно, ласково, как будто этим оберегал от всех бед. Никто и никогда не целовал меня так же, и никто никогда не поцелует. Поцелуй – печать на моей могиле.

В комнате вспыхнул свет.

– Кхм… – потупилась завернувшаяся в полотенце Холли. – Простите. Я не вовремя, да?

Мои щеки вспыхнули, а Алекс заторопился, поднимаясь с пола. Подхватив с кровати белый вафельный халат, он скрылся в ванной. Холли так и стояла посреди комнаты, опустив взгляд. Пересев поближе к огромному окну, я похлопала по полу рядом с собой:

– Иди сюда. Только присаживайся на ковер, пол холодный.

– Так смешно, – наморщила нос Холли. – Я Королева имаго, а ты боишься, что я простужусь?

– Ты моя маленькая куколка, – взъерошила я ее мокрую макушку, – и навсегда ею останешься.

Она уставилась перед собой. В ее глазах отражались искры освещенных окон и неоновых вывесок – целая Вселенная в миниатюре. С мокрых волос капала вода, капля за каплей, – я задумчиво наблюдала, как лужица становится все больше и больше.

– Я смотрю на вас с Алексом… – Холли скрестила ноги, целомудренно закрыв промежность краешком халата. – Прежде я видела, как влюбленные держатся за руки, целуются. А почему… почему у вас по-другому?

– Любовь заключается не только в громких словах и объятиях, – заметила я, глядя на далекую «Эйфелеву башню», переливающуюся за частоколом крыш, – но еще и в готовности хранить друг друга.

– Хм-м… – Холли накрутила на палец мокрый локон и, вспомнив о чем-то, печально хмыкнула. – Мама с папой никогда не ругались, знаешь… Однажды он поранил ногу во время поездки в Миннесоту на озеро.

Громкие жалобы, метры бинтов, антисептики и консультации у хирурга. Нога Джейкоба так раздулась, что впадина между подушечками на ступне и пяткой выпятилась на три сантиметра, натянув тонкую кожу…

– Мама тогда сидела возле него, – нахмурилась Холли. – Я помню, как заглянула в комнату и увидела, что она сидит на полу, поглаживая его ногу, а папа подвывает от боли. Она пела ему колыбельную… «Ты сияй, маленькая звездочка».

Вода затихла; я услышала, как влажные босые ступни шлепнули по плитке. Там, в темных воспоминаниях, Королева была другой – сломленной, потерянной, одинокой, потерявшей веру в последнего родного человека на свете. Когда зверя загоняют в угол, он бросается на преследователей, и это не акт жестокости, но жест крайнего отчаяния. Что, если в рождении монстра виноваты сами люди?

Глава 27

– Благодаря Холли мы знаем, что Майло чаще всего сидит либо в отеле «Париж», либо поблизости. – Алекс нахмурился, глядя в окно. – Я предлагаю подкараулить его, когда он будет находиться как можно дальше от логова, а там прихлопнуть…

Майло я видела расплывчато, только в мыслях, но Алекс встречался с ним лично, о чем мне и рассказал. «Зловещий тип… жуткий». Ментальный барьер в моем представлении виделся чем-то вроде кривляний мимов, когда размалеванные идиоты делают вид, что натыкаются на невидимые стены. Но что-то подсказывало, что эта способность намного страшнее.

– И еще кое-что… – Алекс хрустнул костяшками пальцев. – Этот урод меня видел. Будет лучше, если мы замаскируемся. Боюсь, если он узнает меня, то поймет, что Юная Королева тоже где-то рядом.

Я кивнула. У нас не было права на ошибку. Найти и уничтожить – или так сильно покалечить, чтобы Майло сдох сам. И главное – Игла.

– Я позабочусь о реквизите, – усмехнулся Алекс. – Наверняка в подсобке отеля что-нибудь найдется: порой здесь устраивают небольшие шоу, чтобы развеселить гостей. Это я из воспоминаний у одного гостя высмотрел. Тут, кстати, есть имаго. Вегетарианцы, как и мы… были когда-то. Вегетарианцы – в смысле не убивают, а питаются пакетированным кормом.

– Да уж… – Я ощутила сильную резь в желудке. Корм… пакетированный корм… еда! Ох, как же хотелось есть…

– Голод подстегнет тебя в бою, – заметил Алекс, вытерев пальцем струйку слюны в уголке моих губ. – Я схожу в подсобку.

Он ушел, осторожно прикрыв дверь. Холли мрачно таращилась ему вслед еще несколько секунд, после чего повернулась ко мне:

– Вы собираетесь оставить меня одну?

– Это будет лучший вариант, милая, – рассеянно отозвалась я.

Глаза Холли зло сверкнули:

– Ты знаешь, что случилось, когда он бросил меня? Я пробудилась!

– Холли, – строго одернула ее я, – если тебе говорят остаться в номере, значит, ты останешься в номере. Это война, а не прогулка, мы можем погибнуть.

– Именно поэтому я хочу быть рядом, – прошептала Холли. – С вами. С тобой…

Я поцеловала ее в лоб и крепко обняла. Она такая хрупкая и нежная, куда ей сражаться? Вспомнилась бойня в убежище. Безумный взгляд Холли, оскал, страшные когтистые руки… Нет, она может сражаться. Но ее нужно подстегнуть, а это невозможно – тогда можем пострадать и мы с Алексом.

– Она говорит со мной, – подняла голову Холли. – Постоянно. Это ужасно.

Разговор прервал вернувшийся Алекс. На кровать легли две белые гипсовые маски с выступающими губами и прорезями для глаз. Эти дырки сейчас казались черными, и мне стало не по себе. Я присмотрелась к чему-то лохматому у него в руке.

– Парики. – Алекс нахлобучил на голову длинный сиреневый комок капроновых волос. – Ну как вам?

– Мне, пожалуйста, вон тот серый, – проворчала я. – А сиреневый себе забирай.

– Мы выступим так: парики и маски, – заключил Алекс, собирая реквизит и засовывая его под кровать. – Наверное, можно даже сегодня, если Холли согласится подсмотреть за Майло.

Мы обернулись к ней. Лицо Холли стало упрямым, она явно боролась с желанием отказать нам из вредности. Я скривила нетерпеливую мину.

– Хорошо, – сдалась Холли, – я попробую. Но не знаю, что получится.

– Даже попытка – уже что-то, – подбодрил ее Алекс.

Холли поерзала на покрывале и притихла. Ее глазные яблоки дрогнули под тонкой кожей век и повернулись влево. Влажные красные губы что-то беззвучно говорили, приоткрываясь и смыкаясь, как лепестки живого цветка.

– Он где-то далеко, – прошептала Холли севшим голосом. – Кажется, я видела вывеску «Хард-рок кафе». Это…

– В паре кварталов от отеля «Париж». – Алекс хлопнул себя по бедру. – Козел не уходит далеко от своей хозяйки.

– И он… с девушкой, – наморщила лоб Холли.

– С девушкой? Она человек?

– Наверное, да.

– Значит, пора выдвигаться. – Алекс взял одну маску и парик и решительно взглянул на Холли. – Ты будешь хорошей девочкой?

– Постараюсь не расти дальше, – буркнула она, старательно пряча глаза.

Я натянула сетчатую шапочку, а сверху водрузила лохматый серебристый парик. Алекс так и вертел в руках комок искусственных волос, пока я не вызвалась помочь. Убрав черные блестящие пряди Алекса под шапочку, я набросила ему на голову сиреневый парик и невольно рассмеялась.

– Как вы ходите с длинными волосами? – Он сморщился и почесал лоб.

– Может, тебе стоит завязать их в хвост? – предложила Холли, выуживая из кармана потертую резинку. – Так будет удобнее…

Алекс взял резинку и неумело собрал сиреневую шевелюру на затылке. Я прыснула. Холли настороженно смотрела на нас.

– Как мы проберемся туда? – спросила я, и собственный голос как будто срикошетил от плотной поверхности маски обратно в уши. Дышать в ней оказалось тяжело – благо были небольшие отверстия, имитирующие ноздри.

– Я как раз думаю над этим, – отозвался Алекс, и его слова донеслись до меня как из консервной банки. – Помнишь, как ты импульсом выбила дверь в убежище?

– Ну да…

– А что, если ты оттолкнешь нас обоих от одной крыши, перенеся на другую? – Алекс сделал шаг ко мне. – Сработает?

– Бред какой-то! – фыркнула я. – Мы же не птицы. Даже если бы и были птицами, я бы не взлетела, потому что…

– Ты можешь больше, чем думаешь. – Алекс шагнул к двери. – Идем. Выберемся через крышу.

Я сделала шаг за ним, но тонкие холодные пальцы вцепились в мое запястье. Холли опустилась на колени, не выпуская меня.

– Возвращайтесь.

Глянув на Алекса, я чуть сжала руку Холли. Она не могла видеть понимающее выражение моего лица.

– Непременно.

Я отступила. Ослабшая рука Холли все еще беспомощно тянулась в нашу сторону. Дверь в номер закрылась, сухо щелкнул ключ в замочной скважине.

– Итак. – Алекс двинулся по коридору. Из-за маски раздавалось его тяжелое дыхание. – Где-то здесь я видел служебную дверь на лестницу. Подозреваю, что она выведет нас на крышу.

Сердце екнуло, когда я вспомнила о том, что он задумал. Без тренировок это казалось неосуществимым.

За углом коридора показалась темная дверь, контрастирующая с вычурными белыми. На лакированной поверхности блестела латунная табличка:

ТОЛЬКО ДЛЯ ОБСЛУЖИВАЮЩЕГО ПЕРСОНАЛА. ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

Алекс фыркнул (а может, сдул с губ конденсат, накопившийся под маской) и вытащил из кармана джинсов ключ на пластиковой цепочке.

– Когда ты успел? – прошипела я.

– Администратор любезно подарил мне его. Очень мило с его стороны.

Дверь распахнулась; за ней оказалась лестница с сетчатыми железными ступенями. Мы поднялись по ним, грохоча подошвами. Одиннадцатый этаж – он же последний. Не так высоко, если сравнивать с домом Джи, но все же… Серые неоштукатуренные стены страшно воняли. Глядя на них, я задумалась: неужели подсобные помещения – единственная константа в этом мире, неизменная и в дорогом отеле, и в магазине «24/7»?

Алекс распахнул дверь на крышу. Ветер злобно дернул его парик, но резинка держала прочно. Окруженный ореолом сиреневых волос, он протянул мне руку, помогая выйти наверх. Я едва сдержала вздох восхищения: над головой простиралось огромное небо, а под ногами – Вегас, блистающий мириадами огней. Звезды вверху, звезды внизу. Голова закружилась; я почувствовала себя так, будто стоит мне бросить взгляд в этот сине-черный океан, как я тут же упаду в него.

– Давай кое-что попробуем, – произнес Алекс, встав напротив меня. – Постарайся высвободить энергию целенаправленно, как сделала это в убежище.

– А?

– Оттолкнись! – Алекс взмахнул руками. – Представь, что у тебя выросли крылья! Или что ты перепрыгиваешь через пропасть. Впрочем, – добавил он, оглядываясь через плечо, – я недалеко ушел от истины.

Внизу простиралась сияющая бездна, а следующая крыша расположилась в трехстах метрах, светясь в темноте белым квадратным пятном.

– Сколько ты весишь? – осторожно спросила я.

Алекс проигнорировал мой вопрос. Я прерывисто вздохнула. Ветер поигрывал прядями искусственных волос, сердце бухало, как ненормальное, в груди. Итак, я собиралась перепрыгнуть на другую крышу… каким образом? Я не знала. Как я могла достаточно слабый импульс превратить в воздушную подушку? Где-то в сгибе локтя набух комок, растягивающий кожу, напирающий изнутри. Я взмахнула рукой и закричала от ужаса – ноги сами оторвались от шершавой поверхности крыши и понесли меня вперед. К счастью, полет был недолгим: столкнувшись с Алексом, я рухнула на него. Теперь мы лежали в двух шагах от опасного края. Звездочки-окна все так же приветливо подмигивали, словно ничего не произошло.

– Уф, – нервно прищурился Алекс. – Попробуем снова?

И мы попробовали. Снова и снова я отталкивалась и неслась вперед, с каждым разом все уверенней. Тренировка заняла едва ли больше двадцати минут. Наконец, когда энергетическая шишка в руке «упала» в ладонь, что упростило управление ею, Алекс подытожил:

– Теперь можем прыгать. Давай?

– А-ай, подожди! Стой!

Но он уже схватил меня за руку и помчался к темному краю крыши. Топот шагов, скрип мелких осколков под подошвами, тянущее ощущение в ладони – и пустота внизу. Я разинула рот, но ветер затолкал крик обратно в глотку. Неумолимо быстро, фантастически далеко – мы летели через пропасть, кишащую людьми и машинами. Ноги вновь коснулись упоительно твердой поверхности, проскользив по инерции еще некоторое расстояние.

– Ну как, круто? – выдохнул Алекс. Его глаза возбужденно блестели в прорезях маски.

Обернувшись, я оценила расстояние, которое мы преодолели одним прыжком. Крыша отеля была выше, чем та, где мы находились сейчас, и теперь она снисходительно возвышалась над нами, глядя во все стороны острыми углами.

– Теперь дальше, давай!

Снова короткая пробежка, снова прыжок. На этот раз я почувствовала по-детски чистый восторг, волшебство момента. Алекс крепко держался за меня, глядя перед собой; сиреневые волосы в хвосте хлестали по гипсовым щекам маски, а в ее черных провалах блестели глаза – карий и алый. Вечность запечатлела нас в одном моменте, сбрызнув россыпью ярких звезд, вдохнула жизнь в тлеющие тела, и я подумала о том, что если умирать, то почему не прямо сейчас, в полете? Просто исчезнуть вместе с Алексом…

Пуф! Я засеменила по крыше, стараясь затормозить, и зависла на самом краю. Мир покачнулся, но Алекс вовремя схватил меня за шиворот и затащил обратно.

– Нам нужно преодолеть еще четыре-пять крыш, – горячо заговорил он, считая бетонные площадки, – может, шесть. Можешь?

– Я все могу, – выдохнула я. От напряжения в голове разрывались бомбы. Чуть-чуть слабее импульс – и мы полетели бы вниз… правда, позже восстановились бы. Где-нибудь в морге.

– Третий, давай! Р-раз!

Я дернула рукой, высвобождая энергию, и ноги оторвались от крыши. Все время на свете, все, что было до и будет после, сплавилось в единый миг, в пару-тройку секунд полета над городом. Алекс сжал мою ладонь, указывая направление, а я поняла, что нам слегка не хватило. Носки ботинок чиркнули по стене здания, я уцепилась за шершавую поверхность, стараясь не думать о плохом. Мысли материальны, в моем случае превращаются в настоящую пружину…

– Оливия! – Алекс протянул мне руку, помогая забраться на край крыши. – Ох… как так я не рассчитал?

– Еще бы чуть-чуть, и я снова бы превратилась в котлету, – проворчала я, поправляя маску. – Дальше?

– Подожди, ты только что чуть не свалилась вниз! Как себя чувствуешь, голова не кружится?

Я отмахнулась и схватилась за его вспотевшие от страха шершавые пальцы.

– Держись крепче.

Остальные прыжки дались легче, но на последнем я почувствовала, что энергия идет на спад: ноги и руки ужасно отяжелели, в ушах тоненько запищало. Я едва не разжала пальцы, и Алекс судорожно схватился покрепче. Время словно превратилось в студень.

Алекс неловко приземлился на ноги, а я – на живот, пропахав им крышу и содрав с ладоней кожу. В кишках вспыхнула острая боль. Где-то совсем рядом шаркнули ботинки.

– Ты как? – Алекс пощупал мой пульс. – Ты сильно ушиблась?

– Я… да… я… больше не прыгну…

– Нам осталось только спуститься с крыши, Лив, – прошептал Алекс, поднимая меня на руки. – Последний рывок. Напрягись, чтобы я смог тебе помочь.

Я представила, что под нами не воздушный океан, а безопасная люлька. Она опускалась все ниже, ниже, только волосы вяло лизали лицо. Я приоткрыла глаза и увидела, как над головой Алекса вырастает здание: один этаж, два, шесть…

– Ты умница, – прошептал он, и я тайком улыбнулась в маску.

Когда ноги Алекса коснулись асфальта, я смогла расслабиться. Все пережитое навалилось с новой силой. Спазмы скрутили живот, но рвоты не было – я не ела несколько дней.

– Теперь Майло.

Имя прозвучало резко, как свист хлыста. Алекс сочувственно погладил меня по плечу и аккуратно поставил на ноги.

– Это должно быть рядом. – осмотрелся Алекс. – Не думаю, что этот урод будет стоять на входе, он с какой-то девушкой. Интуиция подсказывает, что…

– Что?

– Что они уединились за кафе, – хмыкнул Алекс. – Видишь, я все еще помню свои юношеские бесчинства. Ладно, идем. Надо спешить.

Он пошел вперед, покачивая сиреневым хвостом. Я двинулась следом, держась в паре-тройке шагов и размышляя об этих «бесчинствах». Интересно, как ее или их звали? Они были красивыми? Наверняка красивыми. В подростковом возрасте людей интересует больше внешность, нежели внутренний мир: красоткой можно похвастаться перед друзьями, как позже хвастаются машинами и работой, и неважно, что ты, может, и имени ее не помнишь. О, это женское свойство – вставлять в задницу крохотной сардинке соломинку и дуть, дуть, дуть, пока не получится кит.

– Чувствую его запах, – прошептал Алекс. Действительно, вокруг разливался запах пота и жвачки с ментолом. – За стеной…

Мы осторожно вышли за угол кирпичного здания, на пустырь, заставленный мусорными баками. Моргающий фонарь осветил интересную сцену: мужчина и худосочная брюнетка предавались кратковременной страсти прямо в переулке. Я успела подметить глупые и бесполезные детали: на правой щиколотке девушки поблескивал золотой браслет; по стройному спортивному бедру тянулось дерзкое тату, имитирующее кобуру; бретель белого топа соскользнула с загорелого плеча.

Алекс сделал шаг вперед; подошва скрипнула, наткнувшись на кусочек кирпича. Девушка вздрогнула и повернула к нам осоловелое лицо.

– Кто это? – произнесла она грудным голосом.

Майло повернулся. В его темных глазах вспыхнула догадка. Бородка дернулась, губы раздвинулись в ухмылке.

– О, у нас гости! – воскликнул он, благовоспитанно натягивая штаны. – Рад вас видеть, очень рад.

– Что за фигня? – спросила девица, в ее голосе уже не было томности. – Кто это?

Майло не удостоил ее даже взглядом. Он таращился на нас и жутко улыбался. Я оглядывала его идеально сидящий костюм, чистые даже после валяния на грязном асфальте брюки, серый галстук в темный ромбик. На безымянном пальце красовался серебряный перстень с сапфиром, ограненным так, чтобы любой блик превращать в звезду на сияющей поверхности. Успешный – вот что кричала его внешность, вся эта сияющая мишура дорогих вещей. И только мы знали, что за ней затаилась кровожадная тварь.

– Что, будем играть в гляделки или у вас ко мне какое-то дело? – осведомился Майло, поправляя часы на запястье, покрытом курчавыми рыжеватыми волосами. – Учтите, слово – серебро, молчание – золото, а время не поддается валютной оценке.

Алекс шагнул вперед, и в воздухе вокруг его рук закрутились лепестки опадающей кожи, обнажающей лапы имаго. Его глаза налились алым свечением, отчего гипсовая мертвенно-белая маска стала казаться лицом какого-то адского существа.

– Драться хотите? – нисколько не смутился Майло. – Жаль, я во всем чистом…

– Эй! – Девица вскрикнула, увидев, как начали облезать и его руки. – Ты что, ты не…

Раздался влажный удар. Лапа Майло уперлась в стену над телом полураздетой девушки, дергающейся в конвульсиях. Из-под когтистых пальцев сочились алая кровь и внутричерепная жидкость, почти незаметная в темноте.

– Ну вот… – вздохнул Майло, опуская лапу. – Эта сука мне костюм испачкала перед смертью.

Он склонил голову набок и сунул окровавленный палец в рот. Страшные глаза испускали красноватое свечение, гораздо более жуткое, нежели у Алекса.

– А теперь… позволите мне немножко покромсать вас?

Я сорвалась с места, распуская на бегу ленты из кожи, скрывающей мои настоящие лапы. Удар когтями, еще удар. Раздался треск рвущейся ткани, Майло громко ахнул.

– Мой костюм! Ты знаешь, сколько он стоит?

Алекс неестественно выгнулся в прыжке. По его маске черным паучком побежала извилистая трещина. Я ударила – и удачно. Энергетический толчок врезался в Майло, сбил с ног и отправил в полет к грязным мусорным бакам.

– Вот теперь я зол, – пробормотал он, поднимаясь на ноги и отряхиваясь.

– Эй, – раздался позади до боли знакомый голос, – развлекаешься без меня, дружок?

Волосы под париком встали дыбом. Я знала, что, обернувшись, увижу тот самый слепой глаз, неопрятную бороду, суровое лицо. Дункан спокойно докурил сигарету и вдавил окурок в кирпичную кладку стены. Его глаза тускло заблестели в темноте закоулка.

– Хоу, – холодно сказал Майло, снимая испорченный пиджак и швыряя его в пыль. – Ну как тебе «Хард-рок кафе»?

– Пиво у них отвратное, – отозвался Дункан, засунув руки в карманы грязных джинсов и непринужденно шагая к нам, – и официантки страшные.

– Тебе не угодишь.

– Что за сброд? – спросил он, пристально глядя на нас.

Меня охватила ненависть. В висках, бешено пульсируя, застучала кровь; в рот прыснул свежий яд, и я приоткрыла губы, позволив ему, перемешавшись со слюной, свободно течь по подбородку. Шавка Королевы. Он уничтожил множество несчастных имаго. Он заставил Холли убивать невинных. Он чудовище, не мы.

– Знакомые глазки, – произнес Дункан, вызывающе щелкнув пальцами. – Иди сюда, котенок.

Звать второй раз не пришлось: я кинулась на него, уворачиваясь от молниеносных ударов и кромсая когтями одежду. Дыхание сбивалось, напряженные мышцы ныли. Краем глаза я видела, как Алекс старается пробиться сквозь барьер, которым Майло себя окружил. Его лапы тщетно скребли воздух в сантиметре от противника.

– Я знаю, кто ты, – прошептал Дункан, тяжело дыша. – Думаешь, можешь спрятаться за маской и париком? Ты воняешь. Каждый имаго воняет, но ты – гаже всех.

Я уклонилась от массивной лапы и впилась ему в бок, вырвав клок плоти. Дункан взревел и врезал кулаком мне в грудь, выбив весь воздух из легких. Я сложилась пополам, стараясь унять боль, вспыхнувшую между ребер.

– Месть – это прекрасно. – Дункан взял меня за горло и поднял над землей. – Она позволяет нам быть сильнее, даже если мы последнее ничтожество. И, – он сжал пальцы так сильно, что я закашлялась, ловя воздух ртом, – рисковать жизнью. Дай-ка я посмотрю на тебя.

Он сорвал с меня маску свободной рукой. С тонким «понг!» лопнула резинка, хрустнул, ломаясь, гипс. Дункан, ухмыляясь, уставился на мое лицо.

– Оливия Йеллоувуд, – прошептал он и бросил насмешливый взгляд на Алекса. – Догадываюсь, кто прячется под второй маской.

Смеясь, он швырнул меня оземь. Язык распух, во рту разливался привкус железа, перед глазами вспыхивали черные розы. Царапнув асфальт, я поднялась. С губ рвались какие-то бессмысленные сиплые звуки.

– Чтоб ты сдохла, – зарычал Дункан и ударил меня по лицу наотмашь с такой силой, что я рухнула на колени.

В голову вдруг хлынули чужие воспоминания: женщина с теплыми медовыми глазами и короткими темными волосами, маленький мальчик на трехколесном велосипеде.

– Давай, Тони!

Я огляделась: вокруг простирался двор сельского домика. Июнь. Летний ветер мягко тронул испачканные кровью щеки, скользнул по разбитой губе. Было очень тепло.

– Тони, Тони!

Женщина засмеялась, жмурясь на солнце. Я растерянно отметила, что она похожа на меня: такие же волосы, только чуть светлее, с каштановым отблеском; светло-карие глаза; губы бантиком. Дункан безмятежно сидел на террасе и курил; его голубые глаза лучились счастьем. Он хрипло посмеивался, держа в руке стакан чая со льдом. Я присела рядом в плетеное кресло и уставилась на мальчонку, заливисто хохочущего на велосипеде.

– Энтони, – крикнул Дункан, раздавив окурок в пепельнице, – поди-ка сюда.

Малыш передал велосипед матери и, посвистывая, направился к Дункану. Его соломенно-светлые волосы взметнул ветерок, услужливо донесший до меня теплый запах ребенка, нежный и молочный. Это были не мои воспоминания, а Дункана – он сохранил все в памяти как деталь чего-то значимого.

– Что, папа? – спросил мальчик.

– Как тебе наш новый дом? – Дункан обвел залитый солнцем двор рукой, словно все это дарил сыну: зеленое поле и огромный клен, качели на ветвях и лес, темной громадой высившийся позади.

– Он классный!

Я улыбнулась вместе с Дунканом, ощущая непонятную тоску на сердце.

– Видишь вон те качели?

– Да, папа, – энергично кивнул Тони.

– Я хочу, чтобы ты никогда не подходил к ним в одиночку, – строго сказал Дункан, склонившись к сыну так близко, что тот попятился. – Если ты упадешь и сломаешь шею, мы даже не услышим этого. Ясно?

– Да! – Тони чмокнул отца в бородатую щеку и помахал ему рукой. – Я никогда-никогда не подойду к ним в одиночку!

Дункан проследил, как сын сел на велосипед и покатил по двору, что-то беспечно напевая. Жена подошла к нему и, обняв за шею, прижалась щекой к его макушке. Они поцеловались, и солнечный свет золотой нитью сшил их губы воедино. Июнь… сладким медом разливалось тепло, громко смеялся маленький Энтони, но смех этот начал затихать, превращаясь в призрачный вой ветра. Резко похолодало. Словно в ускоренной съемке, я увидела, как опал и почернел клен, как сгнила и оборвалась веревка качелей. Все вокруг умерло… и я поняла, что очутилась в том самом моменте, когда умер и Дункан Хоу, заботливый семьянин и счастливый человек. Умер, но родился безумный имаго, носящий его личину.

Дверь в дом была открыта. Я вошла в темный коридор, освещаемый синими всполохами телевизора, работающего в гостиной. Вокруг царил хаос, пахло кровью, гниением… смертью.

– Нет… нет…

На кухне, прислонившись спиной к холодильнику, сидел человек. Его кровоточащий глаз, утонувший в страшной ране, выглядел жутко, и можно было наяву увидеть белую пелену, затянувшую его впоследствии. Дункан рыдал в голос и баюкал в объятиях окровавленные тела сына и жены.

– Энтони… Хлоя… – шептал он, дрожащими руками стирая грязь и кровь с бледных мертвых лиц. – Нет…

В груде обломков стола темнела туша мертвого чудовища. Червь.

– Вернитесь ко мне… – Дункан уткнулся носом в окровавленную голову сына и завопил так отчаянно, что меня пробрала дрожь: – Вернитесь ко мне! Хлоя, Тони! Вернитесь…

– У тебя ее глаза.

Я подняла голову. Настоящий Дункан, безумный Дункан высился надо мной скалой, грозящей вот-вот обрушиться, глядел холодно и презрительно.

– Теперь ты знаешь все. – Он ударил меня по ребрам тяжелым ботинком, проломив грудную клетку. – Ты – живое напоминание о том, чего я лишился… что я не смог спасти их. Я был нужен им, но я не смог.

– Убив меня… – я задохнулась, – ты не вернешь Хлою, убив меня…

– Не верну, – согласился Дункан, и его голос задрожал, – но хотя бы забуду ее глаза. Забуду о том, что у меня была семья… Боль уйдет, если уничтожить ее источник.

– Дункан, – раздался голос Майло позади нас. Алекс лежал у его ног с расколотой маской, открывшей подбородок и губы, и шумно дышал. – Постарайся прикончить их до того, как эту сцену увидит кто-нибудь из людей, окей?

– Как скажешь, – хмыкнул Дункан. Наклонившись ко мне, он зло сверкнул глазами: – Не думай, что сможешь понять меня. Я видел твое никчемное прошлое. Потеря брата, лучшей подруги… ничто из этого не сравнится с тем, что пережил я. Ты никогда не узнаешь, каково это – видеть, как чудовище задирает твоего сына, которому и пяти лет не было! Как жена ползет к его мертвому телу, стараясь заслонить…

Дункан наступил мне на спину. Прогнулся под его ногой позвоночник, захрустели позвонки. Еще чуть-чуть – и он сломал бы меня, но не успел.

Как в тумане я услышала шорох подошв по асфальту.

Затем – тяжелое дыхание и скрежет когтей.

Наконец – звук рвущейся ткани. Рвущейся кожи.

Дункан взбешенно взвыл, отшатнувшись от меня. Рядом рухнул на бок Алекс: его лицо, уже не скрытое маской, исказилось болью, побледнело и покрылось испариной. Алекс скрючился и зажал вспоротый живот, пытаясь удержать вываливающиеся внутренности.

– Нет, – простонала я, изо всех сил пытаясь дотянуться до него. – Алекс, нет!

– Ол…лив… – прохрипел Алекс. Из мучительно скривившегося рта лениво выкатилась жирная капля крови.

Он потянулся ко мне. Наши пальцы замерли в сантиметре, не в силах преодолеть это последнее препятствие. Широко открытыми глазами я смотрела, как под его телом расплывается темная лужа. Он улыбнулся мне, так ласково, будто ничего не произошло. Глаза погасли и закатились.

– Алекс? – прошептала я. Слезы хлынули градом, теперь их ничто не сдерживало.

Где-то рядом завывал и сыпал проклятьями Дункан, хватаясь за обезображенное лицо. Теперь он ослеп – Алекс вырвал его единственный здоровый глаз.

– Я убью тебя, – зарычала я, поднимаясь на ноги. – Я убью тебя! Я убью тебя!

Дункан слепо качнул головой. Я выпрямилась. Впервые мое нутро гудело, как воздух в пустом кувшине, – я мурлыкала, как Черви, оплакивая Алекса, семью Дункана и самого его. Но не успела я броситься, как в воздухе раздался свист. Отсеченная голова Дункана взлетела в воздух. Тонкий прут вонзился ему в спину, дернулся, и тело повалилось на землю. Дункан Хоу был мертв.

– Готово.

Я прищурилась, стараясь разглядеть две невысокие фигуры. Темная форма, нагрудники из прочных пластин, кожаные перчатки, маски с круглыми отверстиями для глаз и прямоугольной прорезью для рта. Один из пришельцев держал длинный прут с шипастой шишкой на конце, второй – мачете с потемневшим лезвием.

– Не убивайте меня, – прошептала я. Бессмысленная молитва срикошетила от сырых стен переулка.

Фигура с мачете мрачно переглянулась с той, что держала прут. Вторая склонилась над Алексом и проверила пульс.

– Еще жив, – пробормотала фигура, – но серьезно ранен.

Ее напарник снял маску и улыбнулся мне. Я уставилась на Эппл, отупевшим от боли и горя мозгом стараясь понять, что происходит.

– Ким, так и быть, – заявила она, неотрывно глядя на меня жуткими зелеными глазами. – Я согласна. Делай, что хотела.

Ким, не снявшая маску, кивнула, достала из-за пояса миниатюрный ножик и поранила себе ладонь. В приоткрытый рот Алекса одна за другой упали несколько темных капель.

– Вы… – Я поморщилась от боли. – Что происходит? Что вы сделали?

– Сегодня нашей целью был другой кровосос, – заявила Эппл.

Ким промолчала, напряженно глядя на меня сквозь маску. Алекс тихо застонал. Восприняв это как сигнал к отступлению, Эппл и Ким развернулись и ушли, сопровождаемые шелестом одежд и запахом миндаля.

– Эй… стойте! – Я обескураженно замолчала. Алекс слабо пошевелился.

– Оливия, – прошептал он, – что произошло?

– Все кончено, – отозвалась я. – Майло ушел. Дункан мертв. Мы возвращаемся, как и обещали Холли.

Глава 28

Стоя у постели, я с горечью смотрела на Алекса. Холли осторожно протирала влажной тряпкой рубец на его животе, почти затянувшийся, но все еще иногда сочащийся кровью, темной и дурно пахнущей. Голова шла кругом. Я думала об Эппл и Ким, о Дункане, Майло, о невыполнимой задаче – сохранить Юную. Времени у меня оставалось мало: трещина с шеи перекинулась на плечо, лениво потянула лапку в сторону ключицы. Это были мелочи по сравнению с тем, что творилось с телом Алекса – плоть на его предплечьях лопнула, в образовавшихся впадинах тускло поблескивала пыль.

Холли посмотрела на меня, закусив губу. Ее щеки ввалились, глаза запали и поблескивали из глубоких теней как два голубых светляка. Она отчаянно боролась за свое тело и разум, но цеплялась за человечность сильней, чем это необходимо. Так нельзя. Не в силах видеть ее такой, я вышла из комнаты.

Старик-хозяин в гостиной обернулся, отвлекаясь от чтения газеты. Его глаза с набрякшими веками уставились на меня поверх очков.

– Мистер Гудроу, – сказала я, – мне нужна еда.

Сморщенные руки отложили газету. Зашуршали брюки, когда Эрих ван Гудроу встал из кресла.

– Через три улицы отсюда, – хрипло произнес он, неспешно развязывая галстук и набрасывая на рубашку теплый кардиган. – Их двое. Хватит на нас, как ты считаешь? И тебе, и твоему другу. И девочке.

Есть хотелось так, что руки тряслись, а перед глазами проносилась легкая мерцающая рябь. Боль еще только начинала зарождаться в теле: мне она представлялась беспокойно мечущимся зверьком с жесткой шерстью и острыми коготками.

Гудроу вышел из квартиры, пропустив меня вперед, и закрыл ее на ключ. Пока мы ехали в лифте, я сосредоточенно разглядывала его. На открытых участках тела не было видно ссадин, шрамов и разрывов, выцветшие глаза смотрели равнодушно.

Из-за дикого голода я помнила нашу встречу смутно: в голове вставали гротескные образы хлещущей из открывшейся раны крови и моих попыток закрыть вспоротый живот Алекса, будто это хоть как-то могло помочь. Старик появился внезапно, словно из клубящихся в переулке теней. Ничего не говоря, он приблизился к Алексу, закинул его руку себе на плечо и пошел вперед.

– Эй! – окликнула я его. – Что вы делаете?

– Спасаю вас. Разве ты против? – глухо ответил старик.

Я последовала за ним, едва переставляя ноги от усталости. После того как он показал свою квартиру, я вернулась за Холли. Так он поселил нас у себя, ничего не требуя взамен. У нас не было выбора – так я убеждала себя.

По улице чинно расхаживал призрак лунного света. Так как Гудроу жил в достаточно удаленном от шумных казино и пестрых отелей квартале, здесь было относительно спокойно: редкие прохожие спешили окунуться в уютный блеск витрин и фонарей; порой раздавались взрывы легкого смеха. Я потянула носом воздух и остановилась, глядя в темный проулок слева от нас. Оттуда несло мочой и мусором, но главный запах был горьковато-кислым, удушливым, отдающим чернилами. Запах страха.

Гудроу двинулся вслед за мной, держась в отдалении. Я не шла, а плыла по волнам аромата, стараясь сдержать безумное слюноотделение.

– Помогите! На помощь!

– Да заткнись же ты!

Я ступила в густую тень, пристально вглядываясь в три фигуры, смутно шевелящиеся в супе из темноты и пыли. Одна высокая и крепкая, вторая ниже и худее, а третья – совсем хрупкая; судя по тому, как ступали ее ноги и просвечивали длинные ногти на руках, – девушка. От двух других так несло потом и застарелым секретом, что дыхание перехватывало. Я сделала осторожный шаг навстречу; под ногой заскрежетала пивная крышка, впиваясь в асфальт. Все трое повернулись одновременно. Девушка, тяжело дыша, вырвалась и подбежала ко мне, обдав жаром.

– Помогите! – заскулила она, вцепившись в мои запястья. – Помогите, пожалуйста, вызовите полицию, они нас сейчас…

Я сглотнула, почувствовав нежный аромат, исходящий от ее разбитого виска. Темные волосы блестели от крови, которой мне так не хватало…

– Убирайся.

– Слышала, что она сказала? – гоготнул здоровяк. – Никак хочет на нас свои приемчики кунг-фу опробовать, а?

– Кончай их обеих! – проворчал его товарищ. – Там разберемся…

Аромат теперь был невыносимо душистым: страх девушки возрастал, кровь насыщалась кислородом, становясь еще вкусней и желанней. Я сморщилась, отстранившись от нее, но тощие руки упорно цеплялись за меня.

– Пожалуйста…

– Ты что, не слышала, что я сказала? – прорычала я, поднимая взгляд на бледное вытянувшееся лицо. – Вали отсюда быстро!

Испугало ли ее свечение ярко-желтых глаз, или она почувствовала на своих пальцах прилипшие лоскуты тонкой кожи, а может, впечатление произвел демонический бас, в который превратился мой голос, но в следующее мгновение девушка уже убегала, цокая каблуками и громко всхлипывая. Я облегченно вздохнула, игнорируя резь в желудке, и снова развернулась к мужчинам. Они явно поняли, что перед ними не просто потенциальная жертва, которую можно подкараулить в темной подворотне. Оба мерзавца зашли за мусорный бак, надеясь спрятаться.

– Я чувствую, как у вас потеют подмышки и спины; воздух от этого стал влажным, – сказала я, углубляясь в проулок. – Здесь воняет страхом – так, будто дождем намочило груду ржавого металла. Ваши сердца грохочут, как отбойные молоты.

Я остановилась напротив бака и принюхалась, впитывая кислый дух ужаса.

– С моим зрением и обонянием, слухом и реакцией распознать работу вашей симпатической нервной системы проще простого. Скажете, что человек такого не может? Но, знаете, – я улыбнулась про себя, и по подбородку потекла слюна, смешанная с ядом, – я ведь не человек.

От контейнера отделилась первая тень и заметалась по проулку, стремясь скорее выбраться под тусклый свет фонарей. Я, лениво посасывая коготь, дала ей фору. Спешить было совершенно некуда. Когда нога жертвы ступила в полосу холодного серого света, я рванулась вперед. Когтистая лапа коснулась вспотевшего под свитером плеча, пальцы погрузились в плоть, как горячий нож в масло.

– Даже не пытайся.

Мужчина полетел обратно к контейнеру, вопя от страха. Раздался хруст – лопнул позвоночник, не выдержав столкновения с острым железным углом.

Я терзала обоих медленно и долго, ломая кости и кромсая плоть, потому что знала: с не меньшей жестокостью они бы мучили ту девушку. Когда они лежали на земле, мыча и тараща обезумевшие глаза, я почувствовала присутствие Гудроу.

– Хватит с них, – заключил он, подойдя ближе и тронув одного носком блестящей туфли, – пора ужинать.

Гудроу питался так же, как я, только еще страшней: разинув огромную пасть и ощерившись, он вгрызался зубами в плечо скулящего мужчины, вырывая клочья мяса. Он почти не пил кровь – только пожирал плоть, медленно и лениво.

«Слишком сдержанный для Червя, слишком голодный для имаго», – подумала я, подставляя флягу к вспоротой от уха до уха шее одной из жертв. Кожа у него в нужный момент не отходила, но глаза горели. Зубы были острые, но коготь только один – на безымянном пальце. Наша встреча облегчила ему охоту – ведь теперь я была загонщиком, а ему оставалось только ждать за моей спиной, как стервятнику.

– Нам пора, – бесцветным голосом сказал Гудроу, подхватывая обезображенное тело. – Бери, сколько можешь, и пойдем.

Я завинтила крышку фляги. Желудок успокоился, погрузившись в деловитое переваривание самой тяжелой на свете пищи – человеческой плоти.

* * *

Когда мы вернулись, Алекс уже пришел в себя. Смертельно бледный и осунувшийся, он постарался улыбнуться и даже приподнялся на локтях. – Хей!

– Хей. – Я поставила флягу на прикроватный столик. – Где Холли?

– Отошла вздремнуть. – Алекс схватил флягу, дрожащими пальцами отвинтил крышку и жадно приложился к горлышку.

На простыню струился песок, в который превратились плоть и кровь. Алекс наконец открыл глаза и вытер тыльной стороной ладони губы. – Иди сюда.

Просить дважды не пришлось. Я медленно заползла в постель, чувствуя, как ломит все тело после удачной охоты, а от сытости налились свинцом конечности. Теплое плечо пахло уксусом; я уткнулась в него носом и притихла, боясь пошевелиться.

– Алекс?

– М-м?

– Что ты думаешь о Гудроу?

Даже не поднимая головы, я почувствовала, как Алекс нахмурился. Его руки сцепились на животе, пряча незаживающее увечье.

– Не знаю, – признался он, немного помолчав. – Старик ест плоть. Имаго ее едят, но редко. Черви также питаются плотью, но они пожирают вообще все, что могут. Гудроу не спит днем, не превращается, коготь только один… Я не знаю, кто он.

Тихо посапывала в соседней комнате Холли, Гудроу шелестел газетой, перелистывая страницы. Монотонно тикали часы в кухне. И тот звук. Кап-кап. Кровь стекала с разделочного стола, где хозяин квартиры освежевал оба тела. Вспомнив, как он спокойно вытаскивал гирлянды кишок, я почувствовала легкую тошноту. «Правильно ли мы сделали, придя сюда? – билась в голове тревожная мысль. – С другой стороны, Гудроу не кажется врагом. Да, он выглядит опасным – но не для нас».

– Лив, – прошептал Алекс, – а если бы мы были людьми… ты бы влюбилась в меня? Без всей этой химии в виде уз… просто так, по-человечески?

– Думаю, да, – призналась я.

– Но почему? Я видел парня, с которым ты целовалась в супермаркете.

– Мы не…

– Лив.

– Он сам поцеловал меня. – Кровь бросилась мне в лицо. – Я испытывала к нему… некоторые чувства. Но это не то. Мне двадцать восемь лет. Я не хочу видеть рядом намазанного маслом парня в тесных плавках. Только обычного мужчину, который бы понимал меня с полуслова, берег и поддерживал. С которым я бы не стеснялась есть спагетти с соусом и глупо хихикать, доставать пижаму с зайцами и заказывать огромную пиццу вместо диетического салата. Мне нужен кто-то, кто сдерживал бы мою глупость, но при этом не гнобил. Мне нужен ты, – внезапно произнесла я.

Алекс смотрел на меня со странным выражением: будто подыскивал слова, наиболее подходящие для нас двоих, понятные, но короткие, не забирающие много воздуха, не загромождающие измученные головы мыслями о грядущем. О неизбежном.

– Если бы у нас было больше времени… – начала я, но Алекс, поморщившись от боли, поднял руку и закрыл мне рот ладонью.

– Оливия, – прошептал он, – чего ты хочешь?

У меня перехватило дыхание. В мыслях склизкой юлой вертелась туда-сюда, кружила по невидимой орбите Королева, вернувшаяся, чтобы ослабить меня, свести с ума.

Сожри его! Порви на куски!

Я зажмурилась. По щекам побежали слезы, смывая высохшие кровавые подтеки.

– Я хочу жить, – прошептала я, – не хочу убивать людей. Не хочу пить кровь…

Алекс прикрыл глаза и поджал губы. Его лицо стало напряженным.

– Холли проснулась.

Ровное дыхание спящего сбилось и понеслось галопом. Раздался шорох одеяла, стискиваемого в пальцах, тихий хриплый голос:

– Лив?

Я нехотя встала с кровати и обернулась. Алекс больше не улыбался. Казалось, в воздухе витали ответы, но мне никак не удавалось поймать их и прочувствовать.

– Только в самом конце мы поймем, для чего существуем, – сказал Алекс. – Каждое твое решение будет разворачивать тебя к осознанию этого. Ты не можешь ошибиться.

Я вымученно улыбнулась.

– Я подумаю над этим.

* * *

Холли сидела на кровати, тревожно прижав руки к груди. Я хотела добродушно потрепать ее по голове, но вспомнила о жутких когтях и просто присела рядом.

– Мне приснился кошмар… – прошептала она. – Пожалуйста, побудь со мной.

Я погладила ее накрытые одеялом ноги. Длиннее, чем я помнила. Сколько бы ни прошло, это было неприятно: я привыкла к своей маленькой девочке, а теперь постоянно видела вместо нее незнакомку, прячущуюся за любимыми чертами.

– Она была на сцене, – тихо сказала Холли, – моя мама. Она и я…

Волосы упали ей на лицо. Я знала, какой кошмар она увидела. Сцена. Схватка. Сон, прокручивающийся в тысячах и тысячах голов имаго.

– Мы разговаривали. Долго и спокойно. Но почему-то мне было страшно, хотя ничего не происходило. Я просто знала, что вот-вот что-то случится. Плохое. О, Холли. Плохая вся наша жизнь. Мы – это случайность, ошибка, сбой. И рано или поздно нас сотрут – так же стремительно, как и создали.

– Зачем это все? – горько усмехнулась Холли, глядя на меня. – В чем смысл убивать… сражаться…

– На каждого сильного найдется тот, кто еще сильней, Холли. И, даже обладая безграничной силой, нужно быть готовым к тому, что рано или поздно кто-то попробует тебя на вкус.

– Я устала жить в таком мире, – покачала головой она.

Я посидела с Холли еще некоторое время, пока она опять не задремала. После, стоя под горячим душем, я пыталась вспомнить, какой она была. Простой, милой. Обычным ребенком, у которого впереди только лучшее и каждый день в радость. Я закрыла глаза. Стук капель, воспоминания, тихая песня, воспоминания, воспоминания…

* * *

– Эй, догоняй!

Это была весна. На заднем дворе из земли полезли первые крокусы, и мама выгнала нас с Джейкобом из дома, чтобы прибраться. Джейкоб вырос похожим на нее, особенно улыбкой и скулами, а вот во мне сочетались черты всех членов семьи Йеллоувуд. Я смотрела на мамины руки, огрубевшие от быта, а потом на свои, нежные, маленькие…

И видела на них кровь. Кровь и когти. Кровь и внутренности!

– Постой, Джейк!

– Смотри, что покажу!

Я неслась за ним, ощущая кожей апрельский ветер. Счастье – жидкое солнце – заменяло нам кровь, бежало по жилам, толкало вперед, заставляя смеяться без причины и давить босыми ногами землю. На опушке я огляделась. Заблудилась. Точно, я помню тот день. Я потерялась в лесу…

Но на заднем дворе нашего дома не было леса.

– Оливия!

Веселый детский смех брызнул из пустоты. Он звучал из каждого дупла в дереве, из-под корней, с высоких крон, шумевших, как море.

– Ты идешь не туда.

Под дубом стоял маленький Джейкоб, такой грязный, будто только что выполз из-под земли.

– Обернись и посмотри еще раз, – прижал он палец к губам. – Посмотри!

Я обернулась. Лес вокруг медленно начал гнить и рассыпаться пеплом. Перед глазами появился наш дом. В окна светило солнце, хоть снаружи и была гнилостная тьма.

– Мамочка, – прошептала я, прижав ладонь к стеклу. Оно не было холодным, теплым, твердым. Оно просто существовало само по себе, никакое.

Мама падала у плиты, словно ей подрезали ниточки. Падала и смотрела на меня. Смотрела на меня. Смотрела и смотрела, только на меня, будто обвиняла.

Гроб. Запах. Странный удушливый запах напоминал трупный, но это был всего лишь аромат букета хризантем, лежащего на могиле.

Джейкоб качался на качелях, задирая тощие ноги. От его ступней, обутых в сандалии, разлетались песчинки.

– Время, когда бабочки, – Джейкоб остановил качели, оставив борозды на земле, – устилают землю.

Теперь вокруг простиралось гигантское поле, заросшее темными цветами. Стоило мне потревожить хрупкие травяные колоски, как бутоны вдруг взмахнули крыльями и лениво сползли ниже. Бабочки. Тысячи, тысячи бабочек.

– Ты пришла.

Этот голос парализовал меня. Утопая по пояс в высокой траве, передо мной стояла Оливия Йеллоувуд собственной персоной. Я двинулась ей навстречу, она в ответ шагнула вперед, грустно улыбаясь. Черное платье, капроновые чулки. Так я была одета в ту ночь, когда умерла в первый раз. Недоверчивый взгляд скользнул по тщательно уложенным локонам, напомаженным губам, длинным подкрученным ресницам. Аккуратный маникюр с черным лаком, серебряный браслет на запястье. Моя копия, застывшая в роковой ночи.

– Ты – это я? – прошептала я, близоруко прищурившись.

– Ты – это ты. – Оливия провела рукой по траве, заставив взвиться в воздух тучу бабочек. – А я – это тоже ты.

– Что это значит?

– Знаешь, куда уходят души имаго, Оливия? – Я увидела ее мокрые от росы бедра; к черному капрону прилипли крошечные семена трав. – Они впитываются в тех, кто дорог нам. Их сознание становится нашим раем. Мы, имаго, не пожираем людей. Мы пожираем друг друга, поглощаем любимые черты, чтобы оставить их навеки в себе.

Она остановилась так близко, что стало возможно разглядеть в светло-карих глазах мелкие темные крапинки. Красивая, свободная, гордая, живая.

– Что мне делать? – по-детски наивно прошептала я, обессиленно опускаясь на колени перед духом. Мягкие руки скользнули по моим волосам, заправили прядь за ухо.

– Сдайся.

Я вскинулась, чувствуя, как сердце пропустило удар. Другая Оливия смотрела строго, как смотрят на детей, которые не слушаются родителей.

– Бороться бесполезно. – Она покачала головой, взяв меня за руку и помогая подняться. – Иногда плыть по течению лучше, чем бросаться грудью на волны.

– Как же так? – тупо спросила я. – Бросить Холли… бросить всех?

– Только в самом конце мы поймем, для чего существуем, – улыбнулась мне Оливия. – Ты не можешь ошибиться не потому, что это запрещено, а потому, что все козыри у тебя.

– Козыри? – переспросила я.

По полю пронесся ветер, взметнув в воздух мириады бабочек, аромат крови и французских духов – сиреневый флакончик я выбросила вместе со всей косметикой, покидая квартиру.

– Она приближается, – испуганно прошептала Оливия, глядя на тучи бабочек, мечущихся над нами. – Не дай ей уничтожить себя. Только ты властна над своими мыслями и телом.

– Стой! – Я попыталась перехватить ее руку, но тщетно: плоть рассыпалась, поднялась над землей и развеялась.

Я растерянно обернулась, взметнув слипшиеся от пота и крови волосы. Ветер утих, и раздался тихий шорох, похожий на дождь, – бабочки, прежде беспорядочно метавшиеся вокруг, врезавшиеся в мое лицо, замерли и посыпались на землю. На горизонте появилась фигура в длинном платье, развевающемся в застывшем воздухе. Ее голубые глаза светились, в такт приближающимся шагам раздавался далекий барабанный стук.

Я попятилась, и меня осенило: барабаном выступало мое собственное сердце. Нога провалилась в пустоту, а трава и мертвые бабочки поплыли вверх, как этаж проносящегося мимо лифта. В горло вдруг хлынула вода.

* * *

Кто-то наотмашь ударил меня по щеке. Я постаралась открыть глаза. Передо мной маячили смазанные силуэты, в ушах гудело от попавшей внутрь влаги. Было очень трудно дышать. Я закашлялась, и меня вырвало: сплошная вода. Кто-то старательно обтирал меня полотенцем. Спину холодил жесткий кафель, вокруг было жутко сыро. – Оливия, ты меня слышишь?

Холли. Я подняла руку, чтобы дотронуться до ее нежной теплой щеки.

– Ты ударилась? – прошептала она, ощупывая мой затылок. – Больно? – Не-ет… – Подожди, сейчас…

Гудроу осторожно поднял меня на руки – несложно было догадаться, что это именно он, по запаху старости и пыли. Он уложил меня на мягкий матрас, и я блаженно закатила глаза от соприкосновения тела с сухим теплым одеялом. Оно реально. Одеяло, кровать, руки Гудроу, щека Холли, матрас, электронные часы на столике – все это имело качества и свойства, не то что стекло в моих воспоминаниях. Хотя та трава была мокрой, а бабочки бились о щеки…

Они что-то говорили. Гудроу, Холли. Слова выползали из их ртов, шмякались об пол, расползались по комнате, как насекомые, но я никак не могла уловить их смысл, все еще находясь в полуобмороке.

– Сколько времени?

– Почти рассвет, – отозвалась Холли, и ее голос растаял как дым. – Почти…

Рассвет…

Глаза слипались. Внезапно я ощутила себя такой уставшей.

Прямо до смерти уставшей.

* * *

Когда спит человек, его организм работает как бы в режиме энергосбережения: замедляются сердечные ритмы и кровообращение, понижается температура тела, дыхание становится глубоким и размеренным.

Мозг принимается разбирать информацию, накопленную за время бодрствования. Сон – такая же неотъемлемая часть нашей жизни, как и естественные испражнения, питание, секс.

Когда спят имаго, их мозг просто «потухает», как выключенная лампочка. Остается бодрствовать лишь крохотная искра, какой-то непостижимый участок, который будит нас, когда заходит солнце. Кровообращение замедляется настолько, что тело становится холодным, а губы и веки темнеют. Кожа выделяет секрет, не имеющий ни запаха, ни вкуса, ни цвета, – он похож на тонкую маслянистую пленку. Он обволакивает нас – это необходимо для маскировки собственного запаха от других имаго. Очищаются ядовитые пазухи в деснах, сердце почти останавливается. Имаго не видят снов, и этот долгий период бездействия от рассвета до заката кажется нам пятью минутами.

Страшная сказка о том, как вещество, содержащееся в зубах неизвестного существа, может изменить обычного человека. Жаль только, что главным героем в этой сказке оказалась я.

Когда я открыла глаза, солнце уже клонилось к горизонту. Щедро разбрасывая алые лучи, оно трепетало и купалось в облаке смога, накрывшего Лас-Вегас. Дома никого не было. Всюду царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и покашливанием за стенкой у соседей. Я заглянула в кухню, чувствуя нарастающую тревогу. На холодильнике белел линованный листок, испещренный буквами:

УШЛА С ГУДРОУ НА РАЗВЕДКУ. НЕ ТЕРЯЙ. Х.

Скомканная записка отправилась в мусорное ведро. Что ж, минус двое. Но где Алекс? Я вошла в его спальню и обнаружила вторую записку. Она содержала лишь одно слово, выведенное дрожащей рукой, но завершенное жирной точкой в конце.

КРЫША.

Я накинула сырую, зато чистую одежду и вышла из квартиры, затворив дверь. Ноги сами понесли меня к лифту, а затем подняли по ступенькам чугунной лестницы. Порыв ветра, будто в знак приветствия, поиграл моими волосами и улегся отдыхать на плоской поверхности крыши. Сгорбившись, Алекс сидел на краю и глядел вдаль. Здесь, под бесконечным небом, он казался меньше, чем был на самом деле.

– Привет. – Я присела рядом.

Алекс посмотрел на меня так внимательно, что внутри что-то екнуло.

– Закат сегодня красивый, да? – слабо улыбнулся он, щурясь на оранжевое зарево. – Похож на пожар.

– Согласна.

Мы замолчали, любуясь заходящим солнцем и горя в его ярком свете. Вокруг царило такое умиротворение, что телом овладевала сладкая истома…

– У тебя глаза похожи на этот закат, – заметил Алекс, болтая ногой в воздушной пустоте и разглядывая машины, снующие внизу, словно муравьи. – Жидкий огонь.

– А у тебя – на молочный шоколад… были похожи раньше, – выдавила я. – Не такая романтичная метафора, да?

Алекс встал – медленно, будто каждая его клеточка болела. Я поднялась следом, отодвигаясь подальше от края – с некоторых пор мне очень не нравилась высота.

– Я тут вспоминал о том, кем был когда-то. – Алекс поднял голову к небу, рассматривая белый след от пролетающего самолета. – И знаешь что?

– Что?

– Я не помню, – скривил он губы, – ни секунды своей прошлой жизни.

Я промолчала. Сказать ему, что я видела саму себя, или лучше не надо?

– Алекс!

– М-м?..

– Я теперь знаю, куда имаго попадают после смерти. – Я покраснела, понимая, каким же бредом становятся красивые слова, стоит им прозвучать.

– Это очень кстати, – усмехнулся Алекс.

Он поднял правую руку, и я увидела струю песка, падающую с его ладони. Истончались пальцы, растворялись линии на коже… Алекс посмотрел на меня: в его бесцветных глазах больше не было ничего. На меня глядел мертвец.

– Видимо, это все. – Алекс опустился на колени и крепко сжал мои пальцы уцелевшей рукой. – Но я рад, что умираю от ран, а не в постели, как какой-нибудь старик.

– Ты не…

– Ш-ш-ш.

Правая половина его лица потеряла четкие очертания, и, пока не стало слишком поздно, я отчаянно приникла к его губам, жадно впитывая их вкус и текстуру, но ощущая лишь приторность праха. Последний поцелуй. От этой мысли меня пробрал холод. Мы прощаемся, и этот поцелуй – последний.

– Прости, что я не… не встретил тебя раньше. – Алекс задохнулся, выпустил мои пальцы и схватился за ворот футболки, будто мог облегчить этим собственную боль. – И что сделал такой. Но я… так счастлив, что мне довелось увидеть тебя…

Он потянулся ко мне, и я потянулась в ответ, но вместо тех самых шершавых длинных пальцев коснулась чего-то зыбкого и невесомого, бесплотного. Мертвого. Мы снова не смогли дотронуться друг до друга, преодолеть ничтожно малое расстояние.

– Оливия… – прошептал Алекс.

Ветер вновь пронесся над крышей и обрушился на нас. Секунда – и фигура Алекса растаяла, превратившись в тучу белой пыли, развеявшейся над Лас-Вегасом. С шорохом, похожим на вздох, осела более не нужная одежда.

И все, что у меня осталось от Алекса, – лишь горстка праха в ладони.

Глава 29

Слез не было. Не было звуков, движения. Алекс умер – и мир умирал вслед за ним, сбрасывая краски, обнажая гнилые клыки. Боль была слишком большой, чтобы можно было выпустить ее. Я открыла рот, стараясь сказать что-нибудь, – но не смогла.

Я опустела. У меня ничего не осталось.

Небо сгущало чернильные краски, покрывалось звездами – далекими, холодными, немыми. Тишина простиралась вплоть до них и дальше. Я оказалась в эпицентре смерти.

Стоило мне услышать яростный рев машин внизу, приглушенную музыку откуда-то из сердца Лас-Вегаса и веселые крики, как оцепенение спало. Время вновь начало свой бег. Над головой пролетали самолеты. Мир жил, и я тоже. Именно это осознание сломало меня окончательно. Подавшись вперед, словно я еще могла вцепиться в плащ уходящей Смерти, я прошептала севшим, безжизненным голосом:

– Алекс?

Слезы наконец брызнули из глаз. Плач выворачивал меня наизнанку, ужас раздирал горло. Я осела на колени и била кулаками по крыше, надеясь, что это лишь дурной сон, кошмар, иллюзия. Но реальность была непреклонна.

Воспоминания накатывали обжигающими волнами; казалось, с меня кто-то заживо сдирал кожу: карие глаза, кривая улыбка, длинные пальцы, черные волосы. Живот скручивало, будто организм пытался отторгнуть ужас и горе. Наверное, какой-нибудь прохожий на улице внизу в этот миг нервно поднял глаза к небу, услышав мой звериный вопль.

Что было после, я помнила плохо.

…Я чувствовала мягкую постель под спиной; ободранные руки тикали болью. В гостиной покашливал Гудроу, а Холли заперлась в ванной. Несмотря на включенную воду, я слышала, как она давилась рыданиями. Темнота обволакивала комнату, превращая ее в кокон – тот самый, из которого я сбежала пару месяцев назад, только огромный, раздувшийся и пустой. Я тупо сжала пальцы, слушая, как поскрипывают суставы.

Мне вспомнилось, как хоронили маму. Джейк не хотел надевать костюм и идти «прощаться» – он сидел в углу своей комнаты, таращась опухшими глазами перед собой. Я все еще помнила, какие у него пальцы на ощупь.

– Оливия, а мама вернется?

Я нахмурилась, стараясь сконцентрироваться на его галстуке.

– Вернется, Джейк.

Благодаря этой маленькой лжи он не плакал, когда мы бросали на крышку гроба горсть земли, когда мама в деревянном ящике опускалась в яму. Глядя на его светящееся тайным знанием лицо, я поняла, что моя живая часть в тот момент, когда я галлюцинировала в душе, сделала то же самое: она сказала, что имаго не уходят.

Имаго не пожирают людей. Они пожирают друг друга.

Было ли это правдой? Или все же ложью во спасение? Меня взволновал этот вопрос так, что мертвое оцепенение отступило.

Их сознание становится нашим раем.

Матрас начал таять. Я попыталась поднять руку, но ее крепко держала белая масса, которой только что было постельное белье. Края матраса уже возвышались надо мной, как белые липкие горы. Кокон, в котором я оказалась, становился все теснее, пока наконец не лопнул, как разогретое яйцо.

* * *

Здесь с трудом получалось дышать. Вокруг крутилась пыль, и ее было определенно больше, чем кислорода. Посиневшие щиколотки кто-то заковал в кандалы – я отследила взглядом цепь по всей ее длине; последнее звено крепилось к железной петле, прочно вбитой в стену. Никакая физическая сила не способна была справиться с этими оковами.

– Физраствор. Парализует верхние и нижние конечности имаго, – раздался рядом спокойный голос.

Я нервно обернулась. Бледная копия меня самой, равнодушно глядя в пространство, прислонилась к стене рядом. – В больших дозах он способен даже убить.

Я дернула цепь, но петля не поддалась.

– Любое снотворное средство замедляет регенерацию организма. – Оливия подошла ко мне, бережно прижимая что-то к груди. – Если принять от одной до двух таблеток, имаго не сможет восстановиться в течение нескольких дней, свыше – чувствительность исчезнет. В обоих случаях после ранения остаются гораздо более уродливые и глубокие шрамы.

– Откуда ты…

– Диуретики выводят калий из организма, вне зависимости от того, человек ты или нет. – Оливия пристально посмотрела мне в глаза. – Только у имаго это сопровождается еще и невероятной слабостью. Организм расслабляется, конечности не двигаются, разум погружается в туман. Длиться это может от получаса до нескольких часов, в зависимости от дозировки.

– Зачем ты все это говоришь? – Я рванула на себя цепи. Пальцы бестолково скребнули по полу, собирая под ногти грязь и сдирая в кровь кожу.

– Все это ты уже слышала когда-то. – Оливия бросила что-то передо мной. На черных плитах лежала Книга Смерти, неизменная как в реальности, так и в горячечном бреду.

– Разве? Не помню…

– Алекс читал тебе это. – Она присела и убрала с моего лица мокрые волосы, запустив в них пальцы. – Но все это как-то позабылось, забилось другой информацией, более важной…

– Более важной… – эхом отозвалась я, – а чем важна эта?

– Скоро ты поймешь.

Оливия встала и отошла на пару шагов. Ее глаза смотрели с легким презрением; наверное, она только и думала о том, что эта жалкая тварь – будущее, которое настигнет ее и раздавит, как жука. Цепи хищно позвякивали, словно говорили: «Не пустим! Ты наша! Ты останешься здесь, пока не придет Королева!»

– Не смогла их спасти… – прошептала я, склонив голову и опираясь на вытянутые руки, – ни Алекса, ни Грейси, ни Марка, ни Джейкоба, ни Джи, ни Холли… Я никого не смогла спасти… не смогла…

– Ты забыла, что я говорила тебе? – с укором произнесла Оливия. – Про рай имаго. Про чужие сознания.

– Но это не одно и то же! Я хочу чувствовать его рядом, говорить с ним, быть…

– Высшая степень эгоизма – стараться привязать к себе кого-то только для того, чтобы тебе было хорошо, – бросила Оливия, взмахнув рукой, и этот жест обжег меня стыдом. – Эти цепи ненастоящие, пол ненастоящий, потолок над нами – все, что мы видим сейчас. Единственное реальное, что здесь есть, – это ты и я.

Цепи нереальные, но вот ощущения от них – очень даже. Тело напряглось, каждый мускул превратился в сталь. Железо звеньев стонало, лязгало зубами, верещало. В висках стучала кровь. Зубы заскрежетали. Из горла вырвался отчаянный вопль, вторя визгу цепи, – и звенья разлетелись, и каждый сантиметр пространства начал жить, двигаться, пока стены наконец не обратились в прах, как и угольно-черные плиты. Я выпрямилась среди травы, усеянной живыми бабочками, и вдохнула чистый, разреженный воздух. Оливия ободряюще улыбнулась. Ее пальцы переплелись с моими.

– Послушай… в прошлый раз… в прошлую встречу… ты утверждала, что лучше сдаться. Что мне делать?

– Порой необходимо сложить оружие, но обставить свою капитуляцию так, чтобы это оказалось победой, – шепотом отозвалась Оливия, глядя мне в глаза, – проиграть, но выиграть. Одержать верх, не вступая в бой. Понимаешь, о чем я?

– Пока нет, – призналась я.

Оливия усмехнулась, отводя взгляд.

– Просто… жди. Твой смысл сам найдется.

Я серьезно кивнула, стискивая ее пальцы. «Единственное реальное здесь – ты и я». Похоже, настало время пересечь ту черту, когда фантазии и бред становятся милосердней и понятней самой реальности. Там, где Оливия прижималась ко мне, кожу обжигало невидимым огнем. Она забиралась в меня, словно надевала костюм, возвращалась в небытие, туда, где ей самое место.

– Я должна быть с тобой. Что бы ни случилось. И это в какой-то степени тоже эгоизм.

Со дня, как я осознала, кем стала, я металась между человеческим прошлым и чудовищным настоящим, в котором приходится жить совсем по другим правилам. Но так нельзя. Нельзя разбивать себя на две части – нужно оставаться цельной, даже когда душа готова расползтись, как прогнившая материя.

Чужие руки, холодные и сухие, обвили мою шею почти нежно.

– У тебя очень красивые глаза, Оливия.

Мерзкие пальцы по-хозяйски гладили плечи и обводили ключицы, издевательски постукивали по разрыву на коже, перебирали слипшиеся волосы.

– Яркие, как золото, – раздался слева тихий голос, и воздух всколыхнулся от горячего дыхания. Смешок. – Ты же знаешь, что во все времена люди сходили с ума при виде желтого металла?

Трава вокруг стекленела, с хрустом ломалась и превращалась в прах, как и сидящие на ней красивые бабочки. Там, где появляется Королева, нет места ничему живому.

– Золото способно дать многое и столько же отобрать, – продолжала тень за спиной, заплетая мне косички. – Оно сводит с ума, обретает над человеком невероятную власть, а он, в свою очередь, возвышается над другими. Все имеет свою цену, Оливия. Ты – золотая монета, которую я жажду заполучить…

Я обернулась, с ненавистью глядя на синеглазую красавицу-блондинку. Нежная кожа, стройная фигура… Вся она вылеплена из фарфора и искусно раскрашена, но за этой безупречностью прячутся грязь и жестокая мерзость. Я не такая. Холли не такая.

– Просто приведи ее мне, – прошептала Королева, – и я щедро вознагражу тебя. Я даже не буду убивать тебя – по сути, это всего лишь забава, от которой легко отказаться. В моей жизни много веселья, и потеря одной игрушки не лишит меня других.

– Закрой свой рот! – крикнула я, брызнув слюной.

– Лив.

От этого голоса мое сердце разбилось во второй раз. Среди тлеющей травы стоял Алекс. Он взъерошил волосы таким привычным жестом, что мне стало плохо. Иллюзия, не больше. Алекс мертв, и то, что предано земле, пусть там и остается. Так говорил мой папа после смерти мамы.

– Неплохой трюк, – произнесла я с дрожью. – Что дальше в твоем репертуаре?

– А ты наглая, – заметила Королева, хищно улыбаясь. – Неужели тебе мало вернуть любовь?

Я промолчала. Вернуть Алекса было желанней всего на свете; на секунду мелькнула предательская мысль, несомненно, вызванная усталостью и страхом.

«Какое мне дело? Неужели я стараюсь подставляться из-за какой-то…»

Ладонь врезалась в щеку, рука вспыхнула и зачесалась, но мысли отступили, растворились, как капля чернил в стакане воды. Проблема в том, что чернила, даже растворившись, остаются в стакане.

– Ты сомневаешься. – Королева очутилась позади. – И это мне нравится. Всем свойственно сомневаться. Но мое предложение выгодно, Оливия. Жизнь в обмен на девочку. Ведь ты уже слышала об «Этернуме»? Многие имаго о нем говорят.

Те, кого она сломала или пыталась искусить. Но тогда откуда об этом узнал Алекс? Он так и не рассказал.

– Майло – мой любимый экземпляр, – нежно улыбнулась Королева. – Он уже давно принимает сыворотку, и это помогает ему продлить жизнь. Я могу подарить тебе годы и годы…

– Я не выдам Холли. – Я вздернула подбородок, вызывающе глядя в холодные голубые глаза. – Хотя бы потому, что хочу, чтобы когда-нибудь она выпустила тебе кишки и вырвала сердце.

– Жаль… – Все вокруг померкло. Последними яркими искрами в черной буре пепла были безумные глаза. – Тогда мне снова придется делать нехорошие вещи.

В коленях вспыхнула боль – я рухнула на пол и вцепилась пальцами в ковер. Вокруг снова проступил реальный мир, но что-то изменилось, и я не могла понять, что именно, пока нога сама по себе не выпрямилась под углом девяносто градусов, поднимая тело с пола. Шаг. Еще шаг. Рука сжала ручку двери и повернула ее. Мое тело плавно зашагало по коридору, вздрагивая и останавливаясь из-за внутреннего сопротивления. Впереди замаячила белая дверь ванной, и мысли, оставшиеся со мной крохотной стайкой, пронзила догадка: моими руками она хочет убить Холли.

Дверь распахнулась и врезалась в стену, оставив в ней вмятину. Из глубины ванной комнаты на меня воспаленными глазами смотрела Холли, застывшая у раковины. По ее щекам сбегала влага, но не слезы – скорее, вода. Взгляд метнулся к моему лицу:

– Лив? Что ты…

В один шаг Королева в моем теле преодолела расстояние между нами и ударила Холли по лицу. Она взвизгнула и попятилась, врезавшись спиной в вешалку для полотенец. Обе руки вцепились в горло Холли, стискивая его с садистским удовлетворением. Королева хотела насладиться моментом… а потом убить. Холли хватала воздух ртом, стараясь расцарапать мне руки; ее вытаращенные глаза непонимающе смотрели в пространство.

Тяжелый удар обрушился на мою голову. Затылок нещадно запульсировал, зато это были мои ощущения. Дрожа, я отошла на пару шагов и обернулась: Гудроу замер в дверном проеме, крепко сжимая эмалированный ковш, который раньше висел на крюке над стиральной машиной. На белой поверхности темнели красные капельки.

– Холли… – прошептала я. – Это была не я…

Холли посмотрела на меня, и в этом взгляде я прочла то, что напугало сильней, чем те звериные искры, с которыми она потрошила других имаго в убежище. В глубине ее души поселились разочарование и страх. Она меня боялась.

* * *

– Значит, так… – вздохнул Гудроу, помешивая ложечкой темный напиток в чашке. По запаху он напоминал горячий шоколад.

Столешницы были идеально выскоблены, а полы вымыты, и если бы мне сейчас кто-нибудь сказал, что холодильник забит человечиной, а все помещение еще недавно было залито кровью, я сочла бы этого человека психом. Передо мной сидел почтенный старик с узорчатой чашкой в руке. В глубоких морщинах на лице скопились эмоции, давно отзвучавшие и потерявшие былые краски, и оттого в полумраке он казался жуткой мумией с живыми глазами.

– Королева… имаго… Черви… – Гудроу отхлебнул из чашки и бросил еще кусок сахара. – Я подозревал, что у всего того, что произошло со мной, есть какая-то предыстория, но и подумать не мог, что все так закручено.

– А как вы… – Я усмехнулась и качнула головой. – Это, наверное, бестактно… простите.

– Я был влюблен в Королеву. – Гудроу отодвинул чашку. – Мне было всего двадцать два, я был молод и глуп. Побежал за красивой мордашкой… бросил невесту, подработку, родителей и уехал. После я узнал, кем на самом деле является моя Менди, но любил так, что предложил ей стать донором: бесперебойное питание. Она набиралась сил около полугода, а потом сбежала, оставив меня в живых. Ну, почти в живых.

Менди, Леандра, Шерил и еще туча фальшивых имен. Королева Ребекка тщательно прятала свое прошлое.

– С тех пор питаюсь преимущественно человеческим мясом. – Гудроу задумчиво уставился в окно, и его сморщенные щеки поймали блики от огней Лас-Вегаса. – Не кровью. Мясом. Могу обойтись и без него, но тогда становлюсь слаб. Ведь я уже старик…

– Часто вы так… охотитесь?

Гудроу наморщил лоб, стараясь разглядеть за вопросом какой-то скрытый смысл.

– Я никогда не убивал обычных людей, Оливия. Только убийц, насильников, грабителей. Благодаря этому рациону я не бываю голодным.

Затылок саднило. Я поморщилась, дотронувшись до повязки: регенерация организма стала медленной. Мои дни сочтены. Почему же я не боюсь? Я отвела взгляд.

– Гудроу… мистер Гудроу. – Я протянула руку и коснулась его сморщенного запястья. – У меня к вам есть просьба… Отнеситесь к ней ответственно, потому что важней этого нет ничего на свете.

Гудроу кивнул и сцепил пальцы под подбородком.

– Я внимательно вас слушаю, Оливия.

Глава 30

Я сидела перед Книгой, покусывая пластиковую ручку, и сверлила страницу пустым взглядом. Мне предстояло сделать последнюю запись в Книге Смерти, оставить свой след, сохранить для других имаго информацию, полученную от Гудроу. Сам он с любопытством косился в сторону старого фолианта на протяжении всего нашего разговора: ему явно не терпелось изучить материалы.

Я опустила ручку и вывела большими круглыми буквами:

СПЯЩИЕ

Далее, под громким заголовком:

Особенности физиологии, происхождение, положение в Древе Королевы

Древом я назвала собственную схему, в которой обрисовала иерархию превращения после попадания яда в организм. Между строками «имаго» и «Черви» красовалась надпись: «спящие». Задумавшись, я отвела от слова «Королева» еще множество полупрозрачных стрелочек.

Спящие – отдельная категория хищников, превращенных посредством нападения Королевы. В отличие от вампиров-имаго и всеядных Червей, спящие – плотоядные существа, пожирающие человечину, но не пьющие кровь. Данный вид наиболее приспособлен к жизни среди людей: внешне практически не отличающиеся, они не могут превратиться, чем и объясняется их название. Сущность спящих выдают лишь отметины: например, коготь на руке, длинные клыки, полости над деснами, в которых нет яда, и проч.

Спящие могут бодрствовать и днем, и ночью или в качестве дани человеческим привычкам ложиться спать в темное время суток. Жизненный цикл не отличается от человеческого: единственный известный Спящий был обращен пятьдесят лет назад.

Информация неполная. Дополнить.

Я раскрыла Книгу на списке предыдущих владельцев. Сердце екнуло при виде знакомого имени. Он бы гордился мной. Никогда бы не простил… но гордился. Одолеваемая мрачными мыслями, я размашисто вывела свои имя и фамилию.

– Держите, – произнесла я, входя в гостиную и бережно передавая труды Барлоу из рук в руки. – Теперь хранить историю надлежит вам.

– Я исполню свое обещание, как и говорил. – Гудроу положил Книгу на колени и погладил истрепавшуюся обложку. – Вы идете сейчас?

– Нет. Мне стоит немного подумать.

Он кивнул и погрузился в изучение истории с первой страницы. Я бросила взгляд на витиеватые буквы и помрачнела, увидев те самые заголовки, которые читала когда-то, сидя в квартире Алекса.

Это было так давно.

* * *

Солнце в синих небесах радостно сияло, обливая город слепящим светом. Меня знобило. Бесцельно слоняясь по улицам, бросаясь в шумное разноцветное течение толпы, я чувствовала, что от меня остались только глаза и мозг, – все остальное стерлось, превратилось в прозрачную жижу. Ради таких моментов и стоило выбраться из дома: порой ты сам себе так надоедаешь, что хочется просто исчезнуть, стать не самой собой.

Я устало опустилась на скамейку напротив торгового центра, разглядывая людей с таким любопытством, будто оказалась перед огромным аквариумом. Из вращающихся дверей выходила очень грузная женщина: проталкивая свой внушительный бюст вперед пакетов с покупками, она постоянно пыхтела, и мне в голову пришла нелепая мысль о пароходике, пытающемся побороть речные волны. Позади с невероятно печальным лицом замер мужчина, ожидающий, видимо, пока «пароходик» проплывет. Мимо стремительно, как стайка неоновых рыбок, пронеслась толпа подростков в ярких жилетках и нарядных пуловерах. Вслед за ними, будто ожиревший сом, степенно проплыл усатый мужчина, обнимающий молодую симпатичную особу. – Здравствуйте.

Я вздрогнула от звонкого детского голоса и обернулась. За моей спиной стояла рыжая девчушка лет десяти, сжимая в руках стопку каких-то бумаг. Она решительно обошла скамью, плюхнулась на свободное место и уставилась на меня темно-серыми серьезными глазами.

– Я ищу своего папу, – сказала она, протягивая мне листовку, – вы не видели его?

Я взглянула на зернистую фотографию, и горло сжалось. На меня смотрел худой мужчина средних лет с пронзительными черными глазами. И… я видела его. Ночью, в переулке, пока кромсала когтями двух извращенцев, напавших на девушку.

– Нет, прости, – сложила я листовку пополам, – впервые вижу. Ничем не могу помочь.

Глаза девочки потухли, но она вздернула подбородок и заговорила громче:

– Если все же увидите, то знайте: его зовут Дэвид Майк Редмен, сорок четыре года, женат на Линде Джой Редмен, и у них есть дочь. Когда позвоните, спрашивайте Руфь Мел Редмен, это я.

Она улыбнулась, но напускное спокойствие легко рушила нервозность, червячками скользившая то тут, то там: дрожали пальцы, дергались уголки губ, бегали глаза – с моего лица на фото отца. Страшно потерять близкого человека, но еще страшней верить, что он вернется, хотя на самом деле его тело уже расчленено и ждет в холодильнике, как готовый обед для микроволновки.

Руфь встала со скамейки и отправилась дальше по улице, останавливая людей, чтобы задать одни и те же вопросы. «Видели ли вы моего папу?», «Знаете ли, куда он пропал?» Что-то темное во мне нашептывало грязную правду: «Да, маленькая Руфь, я знаю, куда пропал твой папа. За ним пришел монстр и немножко его убил. Ты уж прости, я бы могла дать тебе кусочек его бедра на память, но разморозка займет много времени…»

Я тяжело встала и пошла вперед, таращась под ноги. Монетка. Жвачка. Упаковка от конфеты. Солнце нещадно жгло глаза, когда я осмеливалась поднять взгляд выше дозволенной горизонтали, но все остальное скрывала плотная тень – от лица под капюшоном до рук в карманах. Люди слепо натыкались на меня, выплевывая вслед ругательства. Их бессмысленная суета меня не волновала.

Оставшиеся деньги я решила спустить на абсолютно ненужную чушь – казино. Обменяв одну половину на четвертаки, а другую спрятав в карман – «про запас», я замерла посреди зала, сжимая в пальцах картонный стаканчик с мелочью. Днем здесь было мало народу, но где-то в глубине зала грохотали игровые автоматы, весело заливались звоном желобки, по которым стекал никелевым ручьем выигрыш. Я уселась на высокий красный стул перед одним из металлических монстров с пятью барабанами. Классический «однорукий бандит». Пальцы обхватили круглую «вишенку» на конце длинного рычага, и я опустила его до упора. Изображения на экране смазались, побежали с чудовищной скоростью, дразня яркими красками и щелканьем. Первый проигрыш. Я бросила новый четвертак и опустила рычаг. В унисон автомату в голове дребезжали воспоминания – так много мыслей, словно я вмиг состарилась, и теперь ничего не оставалось, кроме как сидеть и лелеять эти светлые моменты счастья.

Промах.

Вспомнилось Рождество, когда Шерил пекла мясной рулет, а мы с Холли смотрели праздничный выпуск мультфильма про Микки Мауса и его друзей. Елка, густой снегопад за окном, чашка горячего шоколада, свитера и теплые слаксы. Шерил возилась на кухне, что-то бормоча и погромыхивая посудой (интересно, как она умудрялась оценивать вкус своей стряпни?). Проходя мимо нас, она окинула меня таким взглядом, что даже сквозь года мне стало неловко.

Пять дорожек одновременно выдали звездно-полосатые флаги, автомат изверг поток четвертаков. Я лениво сгребла их в стакан, но пара монет ускользнула из-под пальцев и покатилась по мраморному полу.

– Эй.

Я раздраженно мотнула головой. Наверное, какой-нибудь мистер Я-проходил-мимо-и-решил-помочь увидел монетки и надумал их вернуть.

– Кажется, это ваше. – Ну конечно! – Если вам не надо, я их себе оставлю, ладно?

– Ладно, – чопорно произнесла я, глядя на мерцающую надпись: «Вы выиграли!». – Нет проблем.

– Оливия?

Я медленно обернулась.

– Натан?

Повисла неловкая пауза – мы молча оглядывали друг друга. Натан Гейбл собственной персоной. Он возвышался надо мной горой мускулов и приятно пахнущей одежды, как всегда картинно взъерошенный, но теперь какой-то усталый и печальный. Я представляла себе, как сама выгляжу со стороны: волосы нечесаные, дедовский темно-зеленый кардиган и куртка с капюшоном, запавшие глаза. Сердце больно кольнули воспоминания о нашей последней встрече, когда Алекс играючи отшил Натана.

Кажется, Натан подумал о том же, потому что прочистил горло и произнес:

– А где Алекс?

– Он умер, – просто ответила я, глядя в зеленые глаза. Зеленые, не карие. Чужие, нелюбимые.

На лице Натана отразился весь спектр эмоций, которые должен испытать каждый нормальный человек: недоверие, ужас, неловкость, сочувствие, жалость, печаль. Эта каша из мимики встала поперек горла.

– Ничего не говори, – оборвала я возможные унизительные соболезнования. – Просто… ничего не говори, пожалуйста.

Он кивнул и сделал то, чего я совсем не ожидала: взял меня за истончившиеся пальцы, игнорируя уродливый бурый цвет и огрубелость кожи.

– Давай пообедаем вместе? Я несколько раз видел тебя и все ясней понимал, что в твоей жизни происходит что-то странное. Мы можем просто поговорить?

Стакан с четвертаками остался на подложке игрового автомата. Вместе с Натаном мы вышли из прохладного казино на яркий свет весеннего солнца.

* * *

Все следующие сорок минут я говорила – о Королеве и имаго, о том, кем я стала и что ждет меня в обозримом будущем. Это была исповедь, лекарство, в котором я так нуждалась: вся грязь, накопившаяся внутри, выходила наружу, будто кто-то вытащил пробку из слива. Натан слушал, подперев ладонью щеку, – мне казалось, он вот-вот схватит телефон и наберет номер лечебницы, но этого не произошло. Когда я закончила, воцарилось молчание. Рядом переговаривались люди, и это напоминало бормотание воды в ручье. С камня на камень…

– Значит, вампиры существуют? – произнес Натан, размешивая пенку в своем кофе.

– Я сама себе порой не верю.

– И… это страшно? – Натан наклонился ко мне, облокотившись на стол. – Убивать людей… да?

– Гораздо проще, чем ты думаешь. – Я отстранилась, потому что слишком остро ощущала аромат его парфюма и кожи.

Он поднес чашку к губам. На белом керамическом боку запеклась капля кофе. Ощущение нереальности происходящего захлестнуло меня.

– Натан.

– М-м? – Он отставил чашку и виновато улыбнулся. – Этот кофе очень вкусный.

– Класс, – рассеянно кивнула я. – Почему ты поверил мне?

Натан нахмурился. За окном варился в бурлящем котле Лас-Вегас, город греха и счастья, а вокруг сомкнулась уютная кофейня, пропитанная нежными ароматами.

– Мою невесту убили месяц назад. – Натан поболтал ложечкой в чашке и резко вытащил ее на салфетку, забрызгав деревянный стол. – Ее нашли с проломленной грудной клеткой и разбитой головой во дворе. С тех пор я только и делаю, что собираю газетные вырезки, читаю новости, подслушиваю в барах и на улице. Как маньяк… – он усмехнулся, – но сейчас я встретил тебя, ставшую… иной. Именно иной убил ее, я уверен. И это меня сбило с мысли.

– Почему?

– Ты не чудовище, – сокрушенно покачал головой Натан, – ты сломленная. Жалкая. Грустная. Худая. И ты человек.

– Я не…

– Человека нельзя утратить, Лив, – устало улыбнулся он мне.

Однажды Алекс тоже сказал, что во мне еще слишком много человеческого, а еще – что это пройдет. Все прошло: боль, страх, жалость к себе, слабость и легкомыслие. Но человечность не исчезла. И именно после слов Натана мне наконец стало легче. Да, я человечная. И этого не отобрать. Было что-то, чего даже Королева не могла меня лишить. Она украла мою семью, жизнь, любовь, тело – но не человечность.

– Спасибо. – Я склонилась к Натану и поцеловала его в щеку. – Ты действительно помог мне этими словами.

– Если бы у меня был шанс… – начал Натан.

В его глазах застыл немой вопрос, но я покачала головой. После смерти единственного человека, занимающего мое сердце, внутри осталась выжженная пустошь, на которой уже ничего не взрастить. Да и не завязана я на Натане… Что-то смутно трепетало, но то было лишь отзвуком давней глупой влюбленности, загубленной на корню моими узами.

– Прости.

Я набросила капюшон и встала из-за стола, стараясь не смотреть на Натана. Он вскинул голову.

– Уже уходишь?

– Мне нужно сделать еще пару дел, – пожала я плечами.

– Пока, Оливия. Надеюсь, мы еще увидимся.

– Прощай, Натан.

«Мы больше никогда не увидимся».

Я двинулась к выходу, оставляя за спиной теплый мягкий диванчик, ароматы кофе и корицы и красивого мужчину, никогда не принадлежавшего мне. Хотелось, чтобы Натан Гейбл, замечательный бариста, ловелас и просто душевный парень, запомнил меня такой, какой я была до встречи с имаго. Ведь хранить необходимо все воспоминания, но лелеять – лишь лучшие.

* * *

Лист бумаги лежал передо мной, как немой укор. Все, что в мыслях казалось божественным, в письме превращалось в кашу.

Дорогая Холли.

Я бесцеремонно скомкала листок и достала новый.

Я надеюсь, ты не держишь зла на меня. То, что произойдет со мной, – судьба, и ее не изменить.

Под кофтой покоился надежно спрятанный пакетик из аптеки.

Мне хочется многое написать, но все, что я чувствую к тебе, уместится в одном поступке. Сейчас тебе больно и страшно, но запомни слова, которые я когда-то слышала от одного хорошего знакомого: умирая, мы остаемся рядом. Твое сознание станет моим раем, и, надеюсь, там мы будем вместе навсегда.

Вытерев влажные глаза и шмыгнув носом, я вздохнула. Нельзя углубляться в мысли – нужно сделать это, прямо сейчас.

Слушайся Гудроу – он станет твоим наставником и опекуном. Борись и будь сильной. Веди за собой, но никогда не иди за кем-то, кто этого недостоин.

Друзья навек. Лив

Я сложила письмо пополам, тщательно разгладила и убрала в карман джинсов, затем взялась за стеклянную ручку кувшина с красной шипучкой и вынула из вскрытой картонной упаковки четыре таблетки «Диамокса». Маленькие белые кругляши упали на дно, и я принялась ожесточенно молоть их кухонным пестиком. Шипучка помутнела. Убрав оставшиеся таблетки в аптечку Гудроу, я вскрыла другую упаковку, самую важную. Именно такие лекарства пил мой отец, когда умерла мама, – снотворное. Одну за другой я проглотила пять таблеток и поперхнулась, зажав ладонью рот.

– Спокойно…

Совершенно необязательно было блевать именно сейчас. Пить дополнительную дозу из-за внезапной рвоты вовсе не хотелось.

За окном буйствовали краски заката: золото, пурпур, багрянец – как перья фантастических птиц. Этот – последний. Будут еще закаты и рассветы, пока мир не умрет, но до этого умру я сама.

– Оливия?

Холли стояла на пороге комнаты, потирая сонные глаза, – невинная, нежная, с всклокоченными волосами и разрумянившимися щеками.

– Привет.

– Ты одна тут? – Она села за стол и, часто моргая, взглянула на закат.

Я криво улыбнулась ей, подперев щеку, и кивнула. Рука медленно немела – действовали снотворные таблетки. Чувствительность пропадала, оставляя неприятное ощущение, словно под кожей копошились клубки червей. Однако и это длилось недолго – вскоре все нервные окончания словно уснули сном мертвеца. Меня окутывала тишина.

– Пей, – сказала я, пододвигая к Холли графин.

Облизнув пересохшие губы, она налила себе стакан холодной шипучки и, опустошив его, вновь наполнила. Я отстраненно следила за ней, ощущая вину. Таблетки подействовали быстро: выпив третий стакан, Холли покачнулась. Неосознанно ее руки наклонили кувшин, доливая остатки шипучки, и часть выплеснулась. Закат распался на отдельные цветные пятна, разметался по всему небу, как рыжие волосы. На синеющем шелке небес проступили блестки звезд. «Если двигаться с чудовищной скоростью вперед и вперед во Вселенную, то можно настигнуть момент ее рождения», – так однажды сказала мне Джи. А если бежать быстро и без оглядки, возможно ли настигнуть ту Оливию, встряхнуть ее за плечи и кричать в лицо до посинения, кричать о том, что будет дальше, если прямо сейчас не сложить чемоданы и не укатить подальше?

Безвольно откинувшись на спинку стула, Холли медленно соскользнула вниз, судорожно хватая воздух ртом. Глаза закатились, язык вывалился и повис между губами. Стакан упал на пол и разлетелся на множество осколков. Я осторожно опустилась рядом с Холли и подняла ее обмякшее тело, бережно убирая волосы с лица.

– Я должна сделать то, что должна. – Я уже не узнавала свой голос. – Это единственный способ помочь тебе.

В ее закатившихся глазах ничего не отражалось. Я сжала бледные пальцы и втиснула в них записку – последний мой подарок.

– Прощай, Холли.

Опустив ее на пол подальше от осколков, я выпрямилась и закусила губу. Теперь накатывающие эмоции разбивались о сжавшееся горло и стиснутые зубы, как волны о скалы, и, чтобы не поддаться слабости, я вышла в коридор. Что-то поднималось изнутри меня горячим валом, грозя вот-вот рухнуть и превратить в руины сознание. Еле передвигая ноги, я добралась до ванной и упала на пол, часто и тяжело дыша. Воздух входил в легкие с болезненным хрипом. Я коснулась носа, губ, прошлась пальцами по ресницам, ощупывая тонкую кожу век. Из груди канонадой вырывались сухие всхлипы, вызванные то ли страхом, то ли отчаянием.

Однажды, когда мне было пять, я отстала от мамы и заблудилась в лесу. Страха не было – только понимание того, что вокруг ни души. Тогда я не практиковалась в охоте, потому голову осаждали мысли: кто будет кормить меня? В лесу есть ягоды, грибы, орехи и коренья, но какой смысл в них, если желудок не способен извлекать пользу из такой пищи? Я оставалась на месте, пока какой-то охотник не показал дорогу домой – конечно, тогда он едва меня не пристрелил, приняв за мелкого зверя. Незнакомец вывел меня из лесу, но именно тогда я узнала, что мать свою дочь даже не искала.

На кафеле появились маленькие детские ступни. Девочка в нищенском платье склонилась ко мне и участливо взглянула в лицо:

– Какие у тебя красивые глаза!

– Убирайся… – Я упала на бок, задыхаясь от запаха гниения.

– Поиграй со мной. – Ребекка протянула руку, ободранную кустами лесной ежевики. – Смотри, мы все пришли, чтобы поиграть с тобой!

Надо мной нависли две высокие фигуры: девушка с блеклыми светло-каштановыми волосами и та самая, что стояла на сцене в ослепительном свете много лет назад. Мама Королевы.

– Вы… ты… вы… – Я перевернулась на живот, но, даже закрывая глаза, видела бледные лица призраков. Дотянуться до раковины, где лежала бритва, оказалось невозможно.

Мать Королевы склонилась ко мне, задев по лицу отвратительными липкими лохмотьями платья, и улыбнулась окровавленным ртом:

– Тебе лучше сказать нам, где Юная. Разве ты не видишь, что она опасна?

– Да, давай, Оливия! – поддержала ее маленькая Ребекка. – Покажи нам, где прячется эта мелкая сучка!

– Уходите! – закричала я, и собственный голос, срикошетив от влажных стен, стрелами впился в уши.

– Размозжи ей голову ковшом…

– Вскрой глотку осколками стекла!

– Заставь ее жрать это стекло…

Враждебные голоса сливались в басовитый гул, перемешавшийся с омерзительным хихиканьем. Вспотев от ужаса, я бессмысленно ползала по кафелю, сдирала в кровь ногти, но пол, выложенный квадратиками, превратился в огромное поле, которое нереально было пересечь. Скользкая от пота рука нащупала холодный край раковины и стиснула его. Пальцы скребнули, шаря по гладкой поверхности, и споткнулись о пластиковый предмет. Коробочка упала на пол, разметав вокруг бритвенные лезвия. Дрожа, я взяла одно из них. Снотворное лишало чувствительности и замедляло регенерацию. Оно не затягивало раны целиком, оставляя страшные шрамы. Королеве нужно мое лицо, так? Что ж, она его получит.

Вложив всю силу в удар, я полоснула себя по лицу, раздваивая бритвой губы. По подбородку потек горячий ручеек крови, и, чтобы не утратить решимость, я вновь подняла лезвие, рисуя ранами диковатую улыбку, направляя левый уголок рта под скулу, а правый – к нижней челюсти. Окровавленные руки с холодным спокойствием уродовали лицо, будто принадлежали кому-то другому. Пульсировали разрезы, гулко стучало сердце. Сейчас Холли слаба, но к тому моменту, как я сдамся Королеве, Гудроу посадит ее в машину и уедет далеко за пределы города, а если повезет, то и штата. Она бы никогда не дала разлучить нас, но это вынужденная мера. Пока я рядом, Холли в опасности – поэтому я должна была вырезать себя из ее жизни. Осталось последнее: Королева могла увидеть мой маршрут сюда, если я просто пойду по улице. Взяв новое лезвие, я поднесла его к глазам и уставилась на тонкую острую кромку. Это не страшно – страшней не выдержать, не довести свою миссию до конца.

Бритва впилась в глаза, и в тот же миг на меня обрушилась тьма.

Эпилог

Зажав ладонями изуродованное лицо, я выла, сидя на холодном полу, должно быть, целую вечность. Ослепшая и жалкая, я стонала, прижавшись спиной к ванне:

– Помогите мне! Кто-нибудь… помогите…

Щеки коснулась теплая рука, ласково вытерла кровь. Я испуганно вскинула голову. В ванной кто-то был: воздух двигался, рассекаемый невидимкой.

– Это я, Лив.

От родного голоса все внутри устремилось вперед, словно к маяку, испускающему теплые вибрации. Рука взяла мои пальцы и нежно сжала, призывая встать.

– Алекс? – прошептала я. – Это… неужели это…

– Я же говорил, что даже после смерти найду тебя, – сказал он, прикасаясь к моим рассеченным губам.

Я крепко сжала руку с длинными шершавыми пальцами – теплую, плотную, настоящую. Дыхание стало прерывистым: вдруг это очередной фокус Королевы?

– Доверься мне, – раздался скрип отворяемой двери, – я отведу тебя к ней.

– Мое лицо…

Мягкая материя обвила голову, скрывая чудовищные порезы. Алекс уверенно повел меня вперед, и, даже не видя ничего вокруг, я шла ровно и твердо, ни разу не запнувшись. Последние ступеньки остались позади. Я уловила аромат ночи и выхлопных газов.

В детстве я ужасно боялась старого шкафа в своей комнате, потому что страшилась того, что таится в темноте за его створками. Густая тень прятала множество детских страхов с огромными вытаращенными глазами. Вырастая, мы перестаем быть детьми и становимся теми шкафами, бережно запирающими дверцы на замок и лелеющими свое блестящее, отполированное обществом тело. И теперь, ощущая в своих пальцах руку любимого, но умершего человека, следуя за ним в полной тьме, я поняла, как высока цена того, чтобы открыть эти самые створки своего тела-шкафа. Я открыла – и увидела множество безобразных рож и длинных когтей, почувствовала запах крови, разложения и отчаяния, но вместе с тем поняла, что среди этих мерзких существ можно увидеть отражение себя в задней стенке. Ребенок, боявшийся когда-то всего на свете, но веривший в свое спасение, остается внутри каждого, чтобы держать факел и освещать путь в этой непроглядной тьме.

– Почти пришли. – Алекс снова пожал мою руку. – Не бойся.

– Ты будешь рядом?

– Конечно. Ты же знаешь.

Боялась ли я? Безумно. Только в красивых историях люди храбро и жертвенно бросаются грудью на пулю или нож. Будь моя воля, я бы не делала всего этого, жила бы зрячей и дальше. Если бы могла.

Кожа покрылась мурашками, зашевелились волосы на голове. Я почувствовала, как горло перехватило от страха, и остановилась в нерешительности.

– Лив. – Алекс настойчиво, но мягко подергал меня за пальцы. – Они ничего тебе не сделают. Черви надежно заперты.

– Скажи мне, – прошептала я, – что-то, что знает только Алекс Ньюман.

– Что?

– Мне нужно знать…

Он усмехнулся. Я замерла от страха. Если это очередной морок, то я даже не смогу убежать. Нежные губы коснулись моего лба, заставив сердце жалобно дрогнуть.

– У меня аллергия на рыбу, – прошептал Алекс, – а еще я чертовски люблю тебя, Оливия Йеллоувуд.

Я подняла руку. Пальцы наткнулись на заросшую щетиной щеку, ощупали ямочку. Он улыбался.

С мелодичным звоном отворились двери гигантского отеля. Где-то сбоку раздалось глухое рычание, и я вздрогнула, чувствуя, как мгновенно потеют ладони, но Алекс ласково обнял меня. Мы преодолели лифт и длинный коридор, и все это время я мысленно обрисовывала путь, дополняя пугающую черноту неоновыми линиями фантазий. Дорога оборвалась, упершись в дверь. Подняв руку, я нашла холодные цифры на деревянной поверхности. Двести тридцатый.

– Ты идешь? – прошептал Алекс мне на ухо. Я уверенно кивнула.

Ручка двери повернулась с нежным щелчком. Слух уловил оборванный разговор. Двое.

– Здесь Королева и Майло, – тихо сказал Алекс.

Неудивительно. Майло всегда старается быть рядом со своей госпожой.

– Не уходи… – почти беззвучно прошептала я.

– Я рядом.

– Оливия? – недоверчиво протянула Королева.

Я попятилась, услышав ее быстрые шаги. На плечи легли холодные руки, а до ноздрей донесся сладковатый аромат духов и крови. Наверное, я прервала ее трапезу.

– Здравствуй, Шерил, – как можно жестче сказала я.

– Одна… – Королева поддела мой подбородок пальцем и грубо заставила задрать голову. – И лицо подпортила. Ты надеялась так спастись от меня?

В голосе не было ни негодования, ни ожидаемой досады – только веселое недоумение. Это мне не понравилось.

– Где Холли, Оливия? – прошептала Королева мне на ухо, очутившись за спиной.

– Попробуй найти ее сама, – отозвалась я.

Королева зацокала языком. Раздался громкий скрип. Что это? Задвигающиеся шторы? Зазвенел тихий смех, и одновременно закрылась дверь. Чувствительность начала возвращаться: все лицо вспыхнуло огнем, трепещущим в каждой ранке.

– Очень жаль, – Королева подошла ко мне со спины и нежно коснулась губами шеи, – что ты не захотела помочь, Оливия. Ты стала бы прекрасным пополнением в моей коллекции.

Я сглотнула комок. Ее близость и холодные, улыбающиеся губы на коже вызывали омерзение. Чужие руки тронули меня за воротник кофты, бесцеремонно расстегнули пуговицы. Алекс где-то неподалеку прерывисто вздохнул.

– Тогда я тебя просто съем, – жадно прошептала Королева, – ничего ведь не поделаешь, да?

Действительно. Ведь в этом и был смысл моего существования – защитить Юную Королеву от ее безумной матери. И пока я стояла в номере отеля «Париж», ощущая приближение смерти, сонная Холли ехала на заднем сиденье машины Гудроу прочь отсюда.

Я вспомнила теплое тело Алекса, его блестящие карие глаза, шершавые руки. Прерывистый вздох сквозь поцелуй, ярость перед врагом, грацию в бою. Я вспомнила безумное лицо Холли в кровавом вихре, вспомнила ее смех возле пруда с утками, объятия Джейкоба, веселый оклик Джи из ее машины. Я вспомнила свое отражение в зеркале, кокетливо подмигивающее густо накрашенным глазом.

Я вспомнила все и освободила эти сияющие мгновения, как птиц. Меня больше не было в этом теле.

Теплые пальцы Алекса переплелись с моими. Самое страшное позади. Впереди километрами тишины пролегала вечность. Моя история кончилась, но именно она послужила прологом для Холли.

Острые зубы впились в шею, круша позвонки, но я не издала ни звука.

Все будет хорошо.

Благодарности

Прежде всего я хотела бы поблагодарить своих замечательных друзей из самиздат-сообщества за безграничную поддержку, любовь и веру в то, что я делаю. Спасибо вам за искренний восторг, теплые беседы и искрометный авторский юмор, который часто спасал меня от уныния.

Благодарю любимого мужа за вдохновение; ты помогал мне идти вперед даже тогда, когда это казалось нереальным, и подарил характер Алексу Ньюману – главному мужчине в этой удивительной истории.

Свою семью, которая с уважением и трепетом относилась к моей тяге писать с юных лет и подталкивала расти и развиваться. Без вас я не прошла бы этот долгий и сложный путь.

Издательство «АСТ» и Ирину Рожнову в частности за предоставленный шанс, величайший в моей жизни. Вы показали мне, что стать издающимся автором действительно возможно даже простому человеку, пишущему на любительском сайте.

Моего редактора, Екатерину Звонцову, за внимание к каждому слову в рукописи, замечательную редакторскую работу, а также мудрость и доброжелательность – ты научила меня, что работа над ошибками может быть веселой и интересной, а не обидной и муторной.

Коллег по работе, которые стоически переносили бесконечный стук клавиш, когда у меня выдавалась минутка на редактуру рукописи; благодаря вашему живому интересу и теплу я больше не стесняюсь говорить вслух «Я писатель», а рассказывать о своей деятельности становится все легче.

Content

Элен Фир
Имаго

Пролог

Часть I Охота

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II Метаморфоз

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть III Пробуждение

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть IV Рассвет

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Благодарности