Владимир Шигин

Павел Дыбенко. Пуля в затылок в конце коридора

Глава первая

Одесские художества

Закончилась Гражданская война, началось вполне предсказуемое в сокращение непомерно разросшейся Красной армии. Многие военачальники поспешили уйти на а гражданскую и партийную работу. В этих условиях герой революции Павел Дыбенко предпочел остаться в Красно армии. 7 июня 1921 года приказом РВС Республики № 194 П.Е. Дыбенко был назначен начальником 37-й стрелковой дивизии, фактически же принял командование ею только 21 октября. До этого времени он занимался подавлением крестьянского мятежа на Тамбовщине, а потом отдыхал от карательных трудов на курорте. Поэтому 37-й дивизией Дыбенко реально толком не командовал, т. к. уже три месяца спустя стал командиром знаменитой 51-й Перекопской стрелковой дивизией. Однако фактически вступил в должность комдива лишь в марте 1922 года, т. к. до этого времени снова отдыхал.

Командующий войсками Украины и Крыма М. В. Фрунзе вручает Почётное революционное Красное Знамя начальнику 51-й дивизии П. Е. Дыбенко. Крым, 1921

Удивительные вещи узнаешь о деятельности комдива-51 Дыбенко, например, из книги писателя В.А. Нелаева «Павел Дыбенко» (Изд-во политической литературы, М., 1965 г.): «Наступили мирные дни. П.Е. Дыбенко весь свой незаурядный организаторский талант, все свои силы отдает строительству Советских Вооруженных Сил, укреплению их боевой мощи…Штаб дивизии размещался в центре Одессы, в гостинице «Пассаж». Дни нового комдива протекали в напряженной деятельности. Население и войска испытывали нехватку продовольствия, транспорт и промышленность ждали восстановления, подходила пора уборки урожая. Преодолевая трудности, П. Е. Дыбенко твердо проводил в жизнь требования нашей партии об укреплении государственных границ. Старый большевик П. Г. Пашковский вспоминает: «Никогда не изгладится из памяти огромное трудолюбие, забота и внимание, которые вкладывал Дыбенко в дело боевой и политической подготовки войск. Все ответственные совещания местных органов в Одессе проводились при активном участии П.Е. Дыбенко. К нему приходили все, кому были дороги завоевания революции, выслушивали его мнение и считались с ним. Особую заботу Павел Ефимович проявлял о бойцах и командирах. Павел Ефимович был человеком разносторонних интересов. Как-то ему стало известно, что в Одессе гастролирует прославленная балерина Е.В. Гельцер. Павел Ефимович выразил пожелание, чтобы актриса выступила перед воинами дивизии. Концерт Е.В. Гельцер состоялся в Доме Красной Армии и прошел с большим успехом».

В то, что Дыбенко с распростертыми объятьями принимал балерину Гельцер, я нисколько не сомневаюсь. Относительно огромного трудолюбия, заботы и внимания Дыбенко к людям, относительно его одержимости повышением боеготовности дивизии у меня большие сомнения. Впрочем, в особняк, где жил и весьма нескучно проводил время Павел Ефимович, действительно могли приходить те, кому были дороги завоевания революции, т. е. его друзья и сослуживцы. Сегодня трудно достоверно судить, насколько грамотно командовал Дыбенко вверенными ему дивизиями и корпусами в начале 20-х годов. Доподлинно известно лишь то, что писал он, по-прежнему, с массой грамматических ошибок, а в общении с подчиненными предпочитал мат.

Среди командиров 51-й дивизии был и будущий Маршал Советского Союза, а тогда командир одного из артиллерийских дивизионов, Л.А. Говоров. К этому времени, за мужество при штурме Перекопа он был уже удостоен редкого тогда ордена Красного Знамени. Думаю, как профессионал своего дела, Говоров вполне устраивал своего комдива. При этом сам он вряд ли в глубине души, как бывший царский, а потом и колчаковский офицер, симпатизировал недавнему революционному матросу. Как бы то ни было, но именно по представлению П.Е. Дыбенко, Говорову за хорошую службу были торжественно вручены Л.Д. Троцким перед строем дивизии красные бриджи, весьма серьезная по тем временам награда. В октябре 1923 года Л. А. Говоров назначается начальником артиллерии 51-й Перекопской стрелковой дивизии.

Говорят, что впоследствии Дыбенко старался не вспоминать о временах своего командования 51-й дивизией. Дело в том, что когда в начале 1922 года голод выкашивал целые деревни юга Украины, красноармейцы 51-й дивизии занимались реквизицией продовольствия в степных селах. Забирали последнее, что еще оставалось у крестьян после уплаты продовольственного налога. При этом не обошлось без грабежей, избиений и изнасилований. На все преступления подчиненных Дыбенко смотрел снисходительно. Это вызвало конфликт с местными партийными властями. Они требовали поставить на место Дыбенко, убрать его с юга Украины. Однако командующий войсками Советской Украины и Крыма М.Ф. Фрунзе ограничился директивой — «неусыпно наблюдать за Дыбенко, как за ненадежным командиром".

Любопытно, что выступая на параде войск 1 мая 1922 года, Дыбенко во всеуслышание называл местных коммунистических лидеров «бездельниками» и предложил «разогнать» исполком Одессы. Другого, за такое высказывание сразу бы упекли в ОГПУ, обвинив в контрреволюции. Дыбенко все сошло с рук.

При этом служебными обязанностями Павел Ефимович себя не обременял, справедливо полагая, что в мирное время он, как герой революции, должен отдыхать и жить в свое удовольствие. Поэтому Дыбенко не стеснялся. Революционный аскетизм — это не о нем. В Одессе они с Коллонтай поселились в лучших номерах лучшей гостиницы «Пассаж», что на Дерибасовской, заняв там целый этаж. По воспоминаниям современников, комнаты были завалены конфискованной антикварной мебелью, картинами, коврами… У подъезда круглые сутки дежурило несколько выездов и автомобиль.

Павел Дыбенко и Александра Коллонтай

К этому времени Дыбенко уже тяготился своей постаревшей, хотя по-прежнему, весьма влиятельной в высших большевистских кругах, женой — Александрой Михайловной Коллонтай, тем более что его покровительница влезла в очередную оппозиционную группу. Александра Коллонтай неосмотрительно приняла участие в т. н. «рабочей оппозиции» РКП (б), которая открыто выступила против диктатуры В.И. Ленина. Но это выступление было вначале разгромлено на X съезде РКП (б) в 1921 году, а затем окончательно добито на Х1-м съезде в 1922 году, причем лидерам «рабочей оппозиции» Шляпникову, Медведеву и Коллонтай было объявлено последнее предупреждение. Дзержинский же вообще предлагал их расстрелять.

Боясь оставаться в Москве, Коллонтай и поспешила к мужу в Одессу. Но там ее ожидал новый удар — любимый Павлуша был не слишком рад появлению жены, которая начала, не только руководить всеми женсоветами, но, по старой привычке, принялась активно вмешиваться и в командование дивизией, а кроме этого пытаться отлучить мужа от пьянства и распутства.

В своих воспоминаниях А.М. Коллонтай так описывает свои воспитательные беседы с Дыбенко: «… Твой организм уже поддался разрушительному яду алкоголя. Стоит тебе выпить пустяк, и ты теряешь умственное равновесие. Ты стал весь желтый, глаза ненормальные…» Пытаясь отвратить своего непутевого мужа от пьянства, Коллонтай сразу же настояла на продолжении учебы Дыбенко в военной академии, а так как учиться сам Дыбенко не желал, Коллонтай фактически сама за него и училась.

Александра Михайловна Коллонтай

"Вернувшись" в 1922 году в академию, Дыбенко «как особо талантливый» (!) закончил ее уже экстерном, проучившись не более года. 4 февраля 1923 года приказом РВС СССР № 32 Павел Ефимович был объявлен в списке лиц, успешно окончивших военную академию РККА в 1922 году. Это значит, что Дыбенко не прослушал даже минимального количества лекций, не говоря уже о семинарах, войсковой практике и штабных играх. Скорее всего, ему было просто лень учиться. Понять Дыбенко можно — пусть учатся те, у кого нет заслуг перед Советской властью! А легендарному герою революции за партой делать нечего! В своих воспоминаниях А. Коллонтай пишет, что ночами писала Дыбенко во время его учебы в академии контрольные и даже дипломную работу «о роли полководца в военных действиях». Возможно, это вообще единственный случай, когда жена командира дивизии фактически училась за мужа в академии, делая диплом и разрабатывая идеи реорганизации армии, которые Дыбенко потом зычным голосом озвучивал с трибун. Все же Коллонтай была дочерью полного генерала и бывшей женой генерала-инженера, вот былые навыки и пригодились. Да и что не сделаешь ради любимого!

Советские военачальники. 1. В первом ряду: крайний слева — М. Н. Тухачевский; в центре — С. М. Буденый; крайний справа — П. Е. Дыбенко

В то время, как Коллонтай корпела над контрольными, Дыбенко пил и гулял, причем так, его кутежи надолго запомнились одесситам. При этом впоследствии он беззастенчиво приписывать себе все идеи по реорганизации армии, написанные ему Коллонтай. Думаю, что Павел Ефимович и сам, в конце концов, поверил в свое авторство.

Более того, умная и практичная Коллонтай объединила все свои контрольные работы и диплом под одну обложку, и, назвав книгу «Военная доктрина и эволюция армии. Опыт исследования», издала ее в том же 1922 году в Одессе. Разумеется, книга вышла с авторством П.Е. Дыбенко, который, согласно воспоминаниям, был немало удивлен, увидев впервые «свой труд», о котором имел самое смутное представление.

Известно, что во время своего весьма недолгого пребывания в академии, Дыбенко не слишком утруждал себя изучением военной науки. Куда ближе были ему политические дискуссии.

В уголовном деле П.Е. Дыбенко имеется выписка из архивных материалов военной академии имени М.Ф. Фрунзе: "Дыбенко Павел Ефимович, член ВКП (б) с 1912 г., в академии с 1919 по 1922 гг. По заявлению т. Венцова на бюро фракции ВКП (б) Дыбенко говорил о ликвидации бюрократических главкомов, имел в виду, очевидно, не только вопрос об изменении тактики компартии, но и вопрос о замене персонального состава руководства кадров и в т. ч., и в первую очередь, ЦК и Совнаркома. На собрании коммунистической фракции академии 13.11. 1920 г. по докладу т. Стецкого о положении в партии, был принят троцкистский наказ делегатам на Московскую партконференцию. На этом собрании Дыбенко заявил: "Убита самодеятельность рабочего и крестьянина. Все решения конференции остались на бумаге".

Данная выписка из архива академии им. Фрунзе весьма любопытна. Прочитав ее, можно сделать вывод, что вернувшись после разгрома при Лихтфельде доучиваться в академию, Павел Ефимович громко критиковал руководство РККА, обвиняя его в бюрократизации. Кроме этого он, как и раньше, продолжил свои нападки на руководство ВКП (б) и Совнаркома, а, следовательно, и на В.И. Ленина, как на вождя партии и председателя Совнаркома. Дыбенко опять играет в опасные игры с властью, опять всем недоволен, опять в оппозиции к власти. При этом следует признать, что рассуждения Павла Ефимовича об убитой самодеятельности рабочего и крестьянина достаточно странны. Во-первых, такой самодеятельности никогда не было, да ее никто никогда бы и не позволил. При этом даже попытка проявить эту самую самодеятельность крестьянами Тамбовщины, как и рабочими Кронштадта, как мы уже знаем, была утоплена в крови самим же Дыбенко.

Если называть вещи своими именами, то в реальности в академии Дыбенко не учился, так как уровень его образования и интеллекта просто не позволял нормально усвоить преподаваемый материал. Для чего же Дыбенко вообще поступал в академию? Для того, чтобы серьезно учиться и по настоящему освоить современное ему оперативное искусство, чтобы научиться воевать с серьезным и технически оснащенным противником? Или же для того, чтобы заполнить соответствующую графу в личном деле для дальнейшей карьеры. Ответ, думается, однозначен.

Дело в том, что разгульная жизнь героев революции имела под собой определенное морально оправдание, мол, мы столько вынесли горя от царского режима. И, несмотря на это, именно мы, а никто иной, сражались с этим режимом и победили его. Так что теперь именно нам, а не кому-нибудь иному, и позволено, наконец-то, насладиться плодами одержанной победой в виде баб и водки. Многие революционеры пустились в 20-е годы во все тяжкие, но Дыбенко переплюнул всех. В Одессе снова заговорили о «дыбенковщине». Мы помним, что весной 1919 года "дыбенковщиной" называли режим правления Павла Ефимовича в Крыму, когда он расстреливал всех, кто попадался ему под руку, не всегда, кстати, и трезвую. Если крымская "дыбенковщина" была символом кровавого произвола, то "дыбенковщина" одесская уже стала символом распутства и пьянства. Так что определенный прогресс в поведении Павла Ефимовича все же наметился, теперь он, хотя бы, беспричинно не убивал людей.

П.Е. Дыбенко — наркомвоенмор Крымской республики. 1920

* * *

В 1922 году, благодаря стараниям Коллонтай, Павла Ефимовича восстанавливают и в партии, причем, с весьма сомнительным партийным стажем с 1912 года. Дело в том, что в то время существовала неофициальная, но четкая градация внутри большевистской партии по стажу партийной работы, которая обязательно учитывалась при назначении на руководящие должности. Особо ценились ветераны партии со стажем до 1914 года. Это была т. н. "ленинская гвардия", прошедшая и ссылки и эмиграцию. Даже следовали вступившие в партию в 1917 году, это была своеобразная "молодая гвардия", причем и среди "семнадцатого года" было неофициальное подразделение. В более выгодном положении были вступившие в партию до Октябрьской революции и в менее выгодном те, кто вступил после нее. За этой категорией шли вступившие в партию в годы Гражданской войны и уже последними по престижности значились принятые в партийные ряды в годы мирного строительства. Заполучить привилегии "старого большевика" стремились в послереволюционный период многие, так что Дыбенко не исключение. То, что партстаж Дыбенко был определен именно с 1912 года, было для него очень важно, так как отныне он автоматически становился "старым большевиком". При этом в отличие от других с Дыбенко никто никаких документов с подтверждением партийного стажа с 1912 года почему-то так и не потребовал. Дыбенко в виде исключения "поверили" на слово. Почему партийные чиновники закрыли глаза на явный обман Дыбенко? Во-первых, потому что герой Великого Октября просто не мог быть случайным человеком. Он должен был являться старым и испытанным членом партии, пусть даже не в реальности, а на страницах официальной истории революции. Да и Александра Коллонтай так же неплохо поработала в этом направлении. Так что и своим званием "старого большевика" Павел Ефимович обязан не мифическому подпольному прошлому, а связям жены. Если раньше, Дыбенко, несмотря на свой неофициальный титул героя Октябрьской революции, являлся беспартийным — это создавало для него много неудобств, в том числе и ограничение в карьерном росте. Теперь же, став "старым большевиком", он мог наверстать упущенное. Отныне герой Октября и "старый большевик", да еще выпускник военной академии, Дыбенко имел все для того, чтобы сделать мощный карьерный рывок.

Александра Михайловна Коллонтай

Что касается Коллонтай, то переждав гнев Дзержинского, она снова помчалась в Москву, чтобы заявить об ошибочности своей политической линии и попытаться восстановить утраченное влияние в ЦК. Дыбенко тоже время зря не терял и, пользуясь отсутствием жены, пил и гулял с одесскими девицами. Из немалого количества девушек бывших в это время у него в истории Одессы остались лишь две его постоянные зазнобы, некие подруги Шура и Валя, хотя и от них он частенько «уходил по бабам».

Несколько позднее у Дыбенко завязался роман с «буржуйкой» Валентиной Стафилевской. Существует целый ряд версий относительно знакомства Дыбенко с этой сексуальной одесситкой. По одной из них, Дыбенко спас ее от депрессии, в которой она находилась после того, как при бегстве врангелевских войск из Крыма, ее столкнули с парохода, на котором находились родители. Спасенная рыбаками, Валя оказалась в Одессе. Согласно другой версии, Дыбенко спас ее от кровожадных чекистов, которые уже точили ножи на пойманную буржуйку. На самом деле все было гораздо прозаичней. Стафилевской было двадцать два года, когда один из краскомов 51-й дивизии взял ее «как трофей» при разгроме армии Врангеля в Крыму. На одной из совместных гулянок девица приглянулась Дыбенко, и тот отобрал ее у подчиненного. Нравы среди краскомов были простые, а девушка Валя была, как говорят, без комплексов.

Появление молодой красивой соперницы, разумеется, осталось без внимания Коллонтай. Начались скандалы. Коллонтай подняла вопрос о разводе. Дыбенко пытался вымолить прощение. Рыдая, он ползал на коленях, обещая «исправиться», порвать «с буржуйкой Валькой» и бросить пить. Нервная система Павла Ефимовича к этому времени была уже ни к черту. Кончилось все тем, что когда в очередной раз пьяный Дыбенко появился утром, Коллонтай решила поставить все точки над «и». В книге воспоминаний А.М. Коллонтай так описала тот памятный скандал: «Я проводила отпуск у моего мужа в Одессе. Жили мы на Большой Фонтанке в нарядной вилле какого-то бежавшего с белыми богача… Мучительноповторное объяснение между мной и мужем происходило в саду. Мое последнее и решительное слово сказано: «В среду я уезжаю в Москву». Ухожу от мужа навсегда. Он быстро повернулся ко мне спиной и молча зашагал на дачу. Четко прозвучал выстрел в ночной тишине удушливой ночи. Я интуитивно поняла, что означает этот звук, и, охваченная ужасом, кинулась к дому… На террасе лежал он, мой муж, с револьвером в руке".

В дневнике Коллонтай изложила произошедшую трагедию несколько иначе: «Не лги. Мне все равно, где ты был. Между нами все кончено. В среду я еду в Москву. Совсем. Ты можешь делать что хочешь — мне все равно. Павел быстро, по-военному, повернулся и поспешил к дому. У меня мелькнуло опасение: зачем он так спешит? Но я медлила. Зачем, зачем я тогда не бросилась за ним? Поднимаясь по лестнице террасы, я услышала выстрел… Павел лежал на каменном полу, по френчу текла струйка крови. Павел был еще жив. Орден Красного Знамени отклонил пулю, и она прошла мимо сердца… Только позднее я узнала, что в тот вечер «красивая девушка» поставила ему ультиматум: либо я, либо она».

Вообще странно, что профессиональный военный, желающий покончить жизнь самоубийством, стреляет прямо в орден на своей груди, а не рядом с ним. Впрочем, скандал скандалом, театр театром, а жить все же хочется…

Отдадим должное Александре Коллонтай. Она лично приняла участие в лечении неверного мужа. При этом Коллонтай знала, что более молодая и успешная соперница продолжает борьбу за ее мужа: "Бедный Павел! Она (В. Стафилевская — В.Ш.) навещала его больного тайком, когда я уезжала в партком. Я больше не говорила Павлу о своем намерение уехать. Но это решение крепло. Я выходила Павла. Рана оказалась менее опасной, чем вначале опасались. Павел стал быстро поправляться. Но ко мне он был нетерпелив и раздражителен. Я чувствовала, что он винит меня за свой поступок и что его выстрел вырос в непроходимую моральную стену меж нами». Несмотря на это, Коллонтай в данном случае оказалась на высоте, она не только выходила самоубийцу-неудачника, но отчиталась перед парткомом за «непартийный поступок Павла", взяв всю вину на себя… Только тогда, когда Дыбенко пошел на поправку, она уехала в Москву, оставив Дыбенко с красоткой Стафилевской. Следствием перенесенного ранения у Дыбенко стали частые на боли в сердце, а иногда и потеря сознания. Вообще-то, после данного происшествия его следовало немедленно уволить в запас. Но кто бы отважился поднять руку на героя Октября и "старого большевика"!

А вскоре из печати вышла книга П.Е. Дыбенко «Мятежники», рассказывающая о Кронштадском мятеже и героической роли Дыбенко в деле усмирения мятежа. И хотя книга была написана А.М. Коллонтай, в авторах ее значился сам Павел Ефимович.

* * *

Как мы понимаем, при столь насыщенной личной жизни у Павла Ефимовича, времени на служебные дела в вверенной 51-й дивизии просто не оставалось. При этом, судя, по личному делу Дыбенко он фактически и прокомандовал-то этой дивизией всего три месяца. 30 июня 1922 года приказом РВС № 148 еще не оправившегося от "сердечной раны" Дыбенко назначают с повышением командиром 6-го корпуса.

Из книги писателя В.А. Нелаева «Павел Дыбенко»: "Полученные в академии теоретические знания он с большой охотой и настойчивостью передавал своим подчиненным, прилагал много усилий, чтобы вывести корпус в передовые соединения Красной Армии. И деятельность Дыбенко высоко оценивалась высшим командованием. «За несколько месяцев работы, — отмечал в своей аттестации на Дыбенко М.Н. Тухачевский, — зарекомендовал себя отличным командиром: требовательным и справедливым. Хороший хозяин. Много занимается военно-научной работой. С оперативной стороны показал себя способным, твердым начальником. Чрезвычайно вынослив. В общем, выдающийся комкор, достоин выдвижения…»

То, что Дыбенко был вынослив и мог пить без удержу, тут спору нет. Здесь Тухачевский объективен. И то, что хорошим хозяином был Павел Ефимович, я тоже согласен, мимо рта ложку, как говорится, не проносил. А вот относительно «выдающегося командования корпусом» и особенно относительно его «военно-научной работы»… То ли Тухачевский подписывал характеристику на Дыбенко, не глядя, то ли это ирония.

Павел Дыбенко в 1930-х годах

На должности командира 6-го корпуса Дыбенко задержался опять всего лишь на три месяца, т. к. приказом РВС № 202 от 2 октября 1922 года назначен командиром 5-го корпуса, куда вошли и части сокращенного 6-го корпуса. Какое тут повышение боеготовности. За три месяца в пору только принять дела, познакомиться с подчиненными и более-менее войти в курс дел, тем более, что корпусная организация сложнее дивизионной.

В состав подчиненного Дыбенко корпуса входила его бывшая 51-я Перекопская стрелковая дивизия (комдив Н.Е. Княгницкий, управление в Одессе) и 15-я Сивашская стрелковая дивизия (комдив М.Я. Германович, управление в Николаеве). Управление корпуса с мая по июнь 1922 года согласно директиве командующего Украинским округом должно было дислоцироваться в Киеве, а с июня 1922 по март 1923 года в Елизаветграде, и только с марта этого года в Одессе. Однако ни в Киеве, ни в Елизаветграде Дыбенко не появлялся, предпочитая проводить время в более приятной и близкой ему Одессе, где уже обжился будучи комдивом. Это другие комкоры безвылазно сидели в указанных для дислокации их штабов городах, но для Дыбенко никто не был указ, он жил там, где хотел. Самое удивительное, что к этому снисходительно относился, как М.В. Фрунзе, так и А.И. Корк, да и все другие начальники. Думаю, что просто с Дыбенко никто не хотел связываться. Войны пока, слава богу, не было, ну, а то, что Павел Ефимович гуляет, так ведь по праву заслужил своим огромным вкладом в победу Октября!

Командарм Тухачевский в годы Гражданской войны

К сожалению, став «выдающимся комкором», Павел Ефимович на военно-научной работе, пьянках и бабах не остановился, а пошел далыпе. Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе 13 мая 1938 года: «В 1922 году я командовал корпусом в Одессе и жил на даче Вагнера по соседству с отделом АРА. Там я познакомился с сотрудником отделения АРА по фамилии Холен. Знакомство переросло в личную дружбу. Он начал снабжать меня разными продуктами питания, одеждой и т. д. Холен давал продукты не только для меня, но и для других сотрудников штаба. Я взамен посылал ему вино, которое я доставал из погребов бывшего удельного ведомства. По мере нашего сближения он подробно расспрашивал меня о положении в стране, о настроениях в РККА и я подробно рассказывал ему обо всем, что его интересовало. В одной из бесед, когда мы остались вдвоем у меня на даче, во время ужина, Холен поставил передо мной вопрос о том, что он готов гораздо больше снабжать меня всем о необходимым и если мне понадобиться, то и деньгами. «Конечно, — добавил Холен, — если Вы будете снабжать меня сведениями, которые будут меня интересовать».

Следователь: Шпионскими сведениями?

Дыбенко: Да.

Следователь: Какие именно сведения Вы ему передали?

Дыбенко: Я согласился на предложения Холена, и по его требованию передал ему следующие материалы: о состоянии судостроительных верфей в Николаеве, о бытовом положении в РККА начальствующего состава, дал письменный обзор политико-экономического положения СССР по тем сведениям, которые я имел. Как член бюро окружкома я дал так же материалы о состоянии промышленности Украины. По требованию Холена я разрешил ему провести фотоснимок артполка, стоявшего в 25 километрах от Одессы в бывшем имении. Полк в это время был раздет и снимок дал возможность создать впечатление о том, что РККА находится в состоянии развала.

Следователь: Деньги Вы от Холена получали?

Дыбенко: Нет, не получал. Я получал разные продукты и вещи в неограниченном количестве. А затем наша связь прекратилась с моим отъездом из Одессы».

Теперь давайте разбираться с показаниями П.Е. Дыбенко о его развеселой одесской жизни. Во-первых, что эта за такая организация АРА и чем она занималась в России? АРА — американская администрация помощи, по-английски American Relief Administration (ARA). Формально АРА — негосударственная организация в США, существовавшая с 1919 года до конца 1930-х годов. Первоначально в задачи АРА входило осуществление американского плана по «остановке большевизма в странах Европы посредством обеспечения продовольствием. Второй задачей АРА была квотированная продажа продовольствия и товаров, накопленных в США в качестве военных запасов, с целью пресечения обрушения цен на него. И, наконец, еще одной задачей АРА было ее участие в оказании помощи Советской России по ликвидации голода 1921–1923 годов, с целью последующего заключения выгодных для США межгосударственных контрактов.

После полуторагодичного наблюдения за работой АРА в России было установлено, что эта организация помимо помощи голодающим вела весьма серьезную разведывательную работу. Так, к примеру, Цдрицынским губотделом ГПУ в местном отделение АРА был задержан с поличным американский разведчик Д. Фой, которого немедленно выслали из Советской республики. Сегодня факт наличия в штате АРА в России большого количества кадровых разведчиков признается и американскими историками. То что сотрудник АРА Холен познакомился с комкором Дыбенко, напросился к нему в дружбу, а потом и предложил снабжать его определенной информацией выглядит не только вполне реально, но, зная Дыбенко и закономерно.

Откровения Дыбенко о его одесской жизни вообще дают немало материала к размышлению. Как вам, например, упомянутые вскользь на допросе Дыбенко бесчисленные дармовые вина из «погребов бывшего удельного ведомства», которые находились в единоличном ведении нашего героя! К сказанному на допросе Дыбенко добавим, что вино в подвалах было не простым, а коллекционным.

Ну, а «дача Вагнера» — место проживание комкора. И сегодня дом Вагнера — это один из красивейших особняков Одессы, где некогда размещался Ришельевский лицей, посещавшийся многими знаменитыми людьми, начиная с А.С. Пушкина. И сегодня этот дом поражает своими размерами и красотой. А ведь тогда практически весь город ютился в коммуналках…

Жизнь в 1922 году и на Украине, и в Одессе была очень тяжелой. В письме 5 июля 1922 года даже председатель Украинского ГПУ Манцев отчаянно жалуется Дзержинскому: чекисты для пропитания продают на черном рынке личные вещи, голодают, предаются унынию. Если верить письму Манцева, среди сотрудников Украинского ГПУ в 1922 году имелись случаи самоубийств из-за маленького пайка и унижения голодом. Манцев писал: «Арестованы и расстреляны за налеты уже десятки наших сотрудников, идет повальное бегство из ГПУ, некоторые сотрудницы уже занимаются проституцией, чтобы не умереть с голоду… Если ЧК больше не нужна, то пусть нам об этом скажут прямо». Трудности со снабжением ГПУ к концу того же 1922 года были преодолены. Но это ГПУ, а как жили тогда рядовые люди? Возникает закономерный вопрос: как же должен был вести себя в этой ситуации старый большевик Дыбенко? Думаю, ответ однозначен — и огромный особняк, и найденное вино, отдать на дело народа.

Но не таков был Павел Ефимович! Его дом — это его крепость, а обнаруженное в подвалах вино — его личный трофей, делиться которым он ни с кем не собирался, разве что выгодно менять баш на баш. Как здесь не вспомнить былое возмущение команды военного транспорта «Альфа» на то, что баталер Дыбенко не только грабил сослуживцев и жульничал в картах, но еще и спекулировал казенным вином. Как говориться, обстоятельства меняются, но человеческая сущность остается неизменной. Что и говорить, Павел Ефимович по праву победителя пожинал свой личный урожай с революции. Казалось бы, что еще не хватало Дыбенко? Жильем обеспечен, вина столько, что можно залиться. Зачем еще продаваться американцам? К тому же совершенно очевидно, что не Холен изощренно вербовал Дыбенко, а сам Дыбенко вприпрыжку спешил завербоваться к Холену!

Но для чего Павлу Ефимовичу понадобилось продаваться за кусок американской колбасы? В чем смысл его предательства? Чтобы ответить на этот вопрос, начнем с того, что именно во время своей службы в Одессе, Дыбенко пустился во все тяжкие. Начало НЭПа, объявленного Советской властью в марте 1921 года, вызвало не только оживление частного сектора, но и моду на красивые и хорошие вещи, изысканную одежду, дефицитные продукты. Текстиль, продукты и другие товары на прилавках магазинов уже стали появляться, но это были простые отечественные продукты, простой текстиль и простые товары. Хозяевам же новой жизни и их окружению хотелось иного — самого модного, дорогого и эксклюзивного. Особенно это касалось жен и любовниц больших начальников. Что касается жены Павла Ефимовича Коллонтай, то она была в силах всем этим обеспечить себя сама, тем более что обладала куда более изысканным вкусом, чем ее супруг.

Но Коллонтай уже жила отдельно от мужа в Москве, а безутешный Павел Ефимович содержал в Одессе целый гарем любовниц и проституток. Как же он расплачивался с ними? Конечно, каждой из его дам льстило уже то, что она близка с самим Дыбенко, который может прислать ей в благодарность за любовь свиной окорок или несколько мешков картошки. Но ведь не картошкой жива душа настоящей ночной бабочки! Ведь одно дело перелицовывать маменькины дореволюционные платья и донашивать старые туфли и совсем иное — пройтись по Дерибасовской в супермодном габардиновом плаще-тренчкоте или появиться на пляже в Аркадии в умопомрачительной шелковой пижаме, с сигаретой «Кэмэл» в длинном мундштуке. А вечером, между прочим, угостить потрясенных подруг консервированными омарами и ананасами! Да за такую роскошь одесские девицы в 1922 году были готовы носить Павла Ефимовича на руках! Обо всем этом, разумеется, прекрасно знал мистер Холен, который и наладил бесперебойное снабжение Дыбенко и его ближайшего окружения американским эксклюзивом. Слухи о богатстве и щедрости Дыбенко быстро всполошили одесский полусвет. И вскоре от жаждущих получить от его щедрот не было отбоя. Былые загулы быстро переросли в одну беспрерывную оргию. На военную службу у Дыбенко уже просто не оставалось ни времени, ни физических сил. Думаю, что это время было для него по-настоящему счастливым. Павел Ефимович достиг того, о чем не мог и мечтать некогда отбирающий у сослуживцев последние медяки баталер Дыбенко.

Когда в Одессе еще бывала наездами Коллонтай, то Дыбенко кое-как сдерживался, но когда она уехала навсегда, тут уж он оторвался по полной. Ежедневные оргии с проститутками начинались около полудня и заканчивались далеко за полночь. Завершались гулянки неизменным катанием на автомобиле и купанием нагишом при лунном свете. Помните знаменитого автомобилиста Козлевича из «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова, купившего автомобиль и мечтавшего обслуживать свадьбы: «Все шло совсем не так, как предполагал Адам Казимирович. По ночам он носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ, слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров, а днем, одурев от бессонницы, сидел у следователей и давал свидетельские показания. Арбатовцы прожигали свои жизни почему-то на деньги, принадлежавшие государству, обществу и кооперации». Поэтому когда к Козлевичу подошел Остап Бендер с Шурой Балагановым, Козлевич перво-наперво поинтересовался:

— Пить не будете? Голые танцевать не будете при луне?

Ильф и Петров знали, о чем писали, так как были одесситами. А Одесса долго помнила скандальные автомобильные загулы всесильного Павла Ефимовича с вином и девками. Признаем, что Павел Ефимович был не одинок в своем пристрастии к ночным оргиям на автомобилях, но именно Дыбенко был зачинателем этого нового модного увлечения советских нуворишей. Он был первым, с него брали пример, ему подражали. Кстати, совсем не случайно и герои знаменитого романа собирались ехать на авто ни куда-нибудь, а именно в Черноморск. Под этим названием в романе была описана именно Одесса. Для современников Ильфа и Петрова, читавших роман, намек на Дыбенко был более чем прозрачным…

Ну, как теперь не поверить проникновенным словам писателя В.А. Нелаева из книги «Павел Дыбенко»: «В одесском гарнизоне Дыбенко пользовался большим уважением и любовью. В личной жизни он был скромен, на службе — требовательным и справедливым. Командующий Харьковским военным округом А. И. Корк высоко оценивал деятельность Дыбенко. Он отмечал, что П.Е. Дыбенко обладает большой силой воли, энергией и решительностью. Хотя в военной обстановке, отмечает Корк, я его не видел, но судя по действиям в военной игре старших начальников, Дыбенко быстро и правильно разбирается в обстановке. К подчиненным весьма требователен, и пользуется среди личного состава несомненным авторитетом. Любит военное дело и работает добросовестно…»

Особенно мило звучит рассказ о скромности в личной жизни. Похоже, что В.А. Нелаев обладал неплохим чувством юмора. Ну, а в том, что Дыбенко пользовался авторитетом, но и любовью у определенных категорий жителей Одессы писатель был абсолютно прав. Что же касается служебной характеристики, данной Корком Дыбенко, то ее можно оставить на совести Корка, которого Павел Ефимович, кстати, тоже не раз привечал на «даче Вагнера». При этом Корк в своей характеристике все же подстраховывается, и на всякий случай отметив, что многоуважаемого Павла Ефимовича «в военной обстановке… не видел».

Глава вторая

Норвежский вояж

Несмотря на пятый, «окончательный», разрыв с Коллонтай, Дыбенко продолжает состоять с ней в переписке. Последний эпизод их романа приходится на 1923 год. Едва А.М. Коллонтай была назначена советником посольства СССР в Норвегии, она тут же неожиданно получила телеграмму от Дыбенко: «Люблю! Хочу в Норвегию!»

Что касается, Коллонтай, то она, несмотря на произошедший разрыв, видимо, все еще любила Дыбенко. Он об этом прекрасно знал и пользовался. В смятении от неожиданной телеграммы Дыбенко и его последующих слезных писем, Коллонтай пишет подруге: "…Видишь ли, мой муж стал засыпать меня телеграммами и письмами, полными жалоб на свое душевное одиночество, упреков в том, что я несправедливо порвала с ним… Письма были такие нежные и трогательные, что я проливала над ними слезу и уже начала сомневаться в правильности моего решения разойтись с Павлом… И я узнаю, что Павел вовсе не одинок, что, когда его корпус перевели из Одесского круга в Могилев, он захватил с собой "красивую девушку" и она живет у него. Ночью со мной случился сердечный приступ и нервный припадок…”

После нескольких бессонных ночей Коллонтай решает все же организовать приезд Дыбенко в Норвегию. Но с какой стати начальство будет отправлять обычного комкора гулять и веселиться в буржуазную Европу? И снова Коллонтай начинает действовать, забрасывая старых друзей в ЦК письмами с просьбой разрешить приезд мужа. Вопрос о разрешении на поездку Дыбенко был вынесен на заседание ЦК. Окончательное разрешение дал лично И.В. Сталин, подписавший бумагу об отпуске комкора Дыбенко "для лечения в Норвегии». Думаю, что добиваясь приезда Дыбенко, Александра Коллонтай, как и всякая любящая женщина, мечтала, что его приезд перечеркнет все старые недоразумения и их любовь вспыхнет вновь. Но ничего подобного не произошло. После нескольких страстных дней и ночей, Коллонтай случайно обнаружила письма Дыбенко к Валентине Стафилевской в Одессу, в которых Павел Ефимович, не только изъясняется своей пассии в безумной любви, но одновременно поносит последними словами "опостылевшую старуху Коллонтаиху". Для Коллонтай это был еще один удар, которого она Дыбенко уже не простила никогда. Пятилетний революционный роман закончился. Павел Ефимович был немедленно со скандалом выдворен из Норвегии домой, проведя там всего неделю из положенных пяти. По другим данным, он все же сумел потянуть время и задержаться в Норвегии на три недели.

Но если, порвав с Дыбенко, Коллонтай сохранила благородство и никогда в дальнейшем особо не хулила своего бывшего мужа и не трепала его имени, то Дыбенко поступил совершенно иначе. В 1938 году он припомнит Коллонтай все свои унижения перед ней, при этом совершенно забыв, скольким ей обязан…

Выпроводив неверного мужа, Коллонтай написала два письма. Первое — официальное Сталину: "Товарищ Сталин. Прошу больше не смешивать имена Коллонтай и Дыбенко. Наши пути разошлись. Наш брак не был зарегистрирован, так что всякие формальности излишни". Второе неофициальное в Одессу пассии Павла Ефимовича В. Стафилевской с пожеланием счастья в личной жизни. И здесь Коллонтай оставила за собой последнее слово. Впрочем, Коллонтай, несмотря на все свои сильные переживания, в одиночестве не осталась. Вскоре у нее появились новые любовники, наиболее известными среди них были французский социалист Марсель Боди и бывший бундовец Семен Мирный. Последний то время работавший сотрудником советского посольства в Норвегии (т. е. находился у Коллонтай в непосредственном подчинении) и был по возрасту младше ее сына.

В последний раз Коллонтай и Дыбенко случайно встретились в Москве в 1928 году на приеме у афганского посла. Александра Михайловна вспоминала об этой встрече так: «Ко мне подсел Павел Дыбенко. Подошел и Раскольников. Втроем сели за маленький столик. Ели мороженое. «Будто 17-й год», — пошутил Раскольников. И как тогда, на него тотчас огрызнулся Павел, стал прохаживаться, что Раскольников растолстел и похож на буржуя. «Что ты такой злой, Павлуша?» — обычный вопрос Раскольникова, как в те годы. Что-то сейчас, как и тогда, кипит у Павла против Раскольникова. Ревность прежних лет? Или память мрачных, жутких дней весны 18-го года? Я посмотрела на себя в зеркало. Очень я другая, чем в 17-м году. О себе судить трудно. А к Павлу у меня все умерло. Ни тепла, ни холода. Равнодушно. Странно…"

Первая делегация ВЦИКа, отправленная за границу как специальные представители большевистской Советской республики А.М. Коллонтай, Берзин, Натансон, Устинов, 02.1918

* * *

В истории с норвежским вояжем Дыбенко имеется определенная загадка. Если Павлу Ефимовичу уж так опостылела старая жена, и он уже планировал создать новую семью, зачем ему вообще было проситься в Норвегию и изображать там перед Коллонтай пылкого влюбленного? Я еще понимаю, если бы он приехал и объявил: "Между нами все кончено. Я ухожу к другой". Но он ведь этого не сделал? Хотя для того, чтобы объясниться с Коллонтай, вполне можно было бы просто послать ей письмо. Но Павлу Ефимовичу, по какой-то причине, надо было приехать именно в Норвегию. Что же это была за причина?

На допросе 15 мая 1938 года на вопрос следователя: "Вы принимали меры в дальнейшем к осуществлению Ваших планов побега из СССР?", Дыбенко ответил следующее: "В апреле 1923 года я возвратился в Советский Союз и разошелся с Коллонтай, т. к. в это время я собирался жениться на Валентине Александровне Стефилевский. Это не послужило причиной того, что на время отпал вопрос о возможности моей поездки на работу за границу и невозвращения в Советский Союз. Однако мысли об отъезде за границу не оставляли меня и позже".

Изучая следственное дело П.Е. Дыбенко, больше всего меня удивили его показания на свою бывшую супругу и соратницу Александру Коллонтай. Дело в том, что следователей Коллонтай не особо и интересовала, но Павел Ефимович снова и снова возвращался к разговору о ней, при этом не жалея черных красок, чтобы как можно больше облить Коллонтай дерьмом. Честно говоря, зная, сколько хорошего сделала для Дыбенко Коллонтай, читать его откровения насчет бывшей жены было омерзительно.

Так на допросе 15 мая 1938 года Дыбенко несколько раз не совсем к месту упоминает имя Александры Коллонтай, вследствие чего следователь нехотя переходит к расспросам о ее деятельности:

"Следователь: Коллонтай знала о Вашей попытке поднять антисоветское восстание и о Ваших связях с эсерами и анархистами?

Дыбенко: Да, знала. Я от нее тогда эти факты не скрывал.

Следователь: Вы ранее показывали, что в 1918 году были завербованы германской разведкой для шпионской работы. Знала ли об этом Коллонтай? Дыбенко: нет. Это я от нее скрывал. Однако, решившись рассказать следствию обо всех моих преступлениях перед народом, я не могу скрыть известные мне факты предательства со стороны Коллонтай — некогда близкого мне человека.

Следователь: Какие факты преступной деятельности Коллонтай Вам известны?

Дыбенко: В 1918 году после суда надо мною и снятия с поста наркома Морских Сил, я через ЦК КП (б) Украины был направлен на подпольную работу на Украину и в Крым. При вербовке мне была показана немецким офицером Крейценом записка и телеграмма за подписью Коллонтай о том, что я буду освобожден.

Следователь: Как попала телеграмма и записка Коллонтай в Крым в тюрьму? Дыбенко: По возвращении в Москву, я спросил об этом у Коллонтай, т. к. меня крайне удивило это обстоятельство. На мой вопрос о ее записке и телеграмме. Коллонтай ответила, что для моего спасения она действовала не только через Советское правительство, но и через немецкое посольство. При этом Коллонтай, как мне рассказала, использовала свои связи у немцев и в частности своего давнего знакомого — немецкого офицера, с которым она познакомилась, еще проживая в Берлине в эмиграции до революции 1917 года. Этот офицер, по ее словам, был социал-демократ.

Следователь: Какой характер связи Коллонтай с немцами?

Дыбенко: Так как я сам уже был завербован немцами, мне показалось подозрительным эти связи Коллонтай. Я спросил ее, не давала ли она каких-либо обязательств немцам. Коллонтай смутилась, обругала меня и ответила, что она готова для меня на любую жертву. Однако о подробностях и мерах, принятых ею к моему освобождению она говорить со мной не считает возможным. В этот период я почти все время был на фронтах и с Коллонтай встречался редко. Снова вернулись мы к разговору об ее отношении к немцам в 1921 году, когда я учился в Москве в военной академии и вместе с Коллонтай примыкал к «рабочей оппозиции». После разгрома «рабочей оппозиции» на Х-м съезде партии Коллонтай, входившая в группу «рабочей оппозиции» была долгое время не у дел и проявляя крайнее озлобление против ЦК и Ленина. Когда я заговорил с ней в этот период о ее перспективах, Коллонтай заявила мне, что она была бы счастлива, если бы ей удалось уехать за границу. Тут же она рассказала, что у нее за границей есть свои связи, которые бы поддержали ее морально и материально.

Следователь: О каких связях за границей говорила Коллонтай?

Дыбенко: Я ухватился за фразу Коллонтай о ее заграничных связях и стал требовать от нее полной откровенности. Я говорил ей, что поскольку мы являемся самыми близкими людьми, она должна доверять мне и что меня обижает ее скрытность. Я напомнил Коллонтай обстоятельства моего освобождения немцами в 1918 году и спросил, не о немецких ли связях говорит сейчас. Коллонтай после некоторых колебаний и раздумий, призналась мне, что немецкий офицер, с которым она познакомилась в Берлине и о котором она мне рассказывала в 1918 году, является сотрудником германской контрразведки. Это свое знакомство она использовала для моего освобождения. Коллонтай добавила при этом, что «ее немецкие друзья» в любое время окажут мне поддержку. Я задал ей вновь вопрос: «Значит, ты связана с немецкой контрреволюцией?» Коллонтай ответила, что она по этому поводу говорить со мной не хочет и не может, что я и сам должен понимать. И на этом она разговор прервала. Сколько потом я не пытался выяснить подробности ее связей с немцами, мне это не удалось, т. к. Коллонтай по этому вопросу говорить категорически отказывалась. Исходя из этого, я ей о вербовке меня немцами, говорить не стал".

* * *

На допросе 15 мая 1938 года П.Е. Дыбенко уже сам неожиданно заявляет: "Я хочу сделать официальное заявление о контрреволюционной деятельности моей бывшей жены Коллонтай!"

Следователь на это отвечает, что сейчас Дыбенко допрашивают по другой теме, но Дыбенко настаивает на своем заявлении и следователь уступает. Здесь, как говорится, комментарии излишни…

Из допроса 15 мая 1938 года:

"Дыбенко: Целью всех стремлений Александры Коллонтай было тайно уехать и остаться навсегда за границей. В 1922 году Коллонтай была назначена полпредом в Норвегию. Перед отъездом она приехала в Одессу, где я в то время командовал 51-й дивизией, и прожила у меня месяц. В разговорах со мной она говорила. Что постарается, используя свое положение полпреда СССР, устроиться за границей так, что в случае если ее будут отзывать на постоянную работу в СССР, не возвращаться. А остаться за границей навсегда. При этом Коллонтай обычно добавляла: «Мне бы только тебя вытянуть за границу и все будет в порядке». Уезжая в Норвегию, Коллонтай взяла с собой в качестве сотрудника полпредства вторую жену своего бывшего мужа — генерала Коллонтай — Марию Игнатьевну Коллонтай, которая в 1923 году вышла замуж за какого-то норвежца в Осло. Затем Коллонтай добилась и перевода в Германию своего сына с семьей, работавшего в Германии в одной из немецких фирм. В 1923 году по ходатайству Коллонтай и моему, я получил разрешение и так же выехал в Норвегию к Коллонтай.

Следователь: Какова была цель Вашей поездки за границу?

Дыбенко: Моя поездка внешне была оформлена как отпуск для встречи с женой. В действительности же я имел цель выяснить возможность устройства на работу в торгпредстве или полпредстве в Норвегии с тем, чтобы впоследствии не возвращаться в Советский Союз. Основные причины к этому были те, что я боялся раскрытия меня рано или поздно, как немецкого шпиона. Кроме того, несмотря на то, что я знал о сожжении матросами жандармского отделения в Гельсингфорсе и убийстве вербовавшего меня офицера Ланге, я опасался, как бы, не всплыла моя роль в прошлом, как провокатора. По приезде в Осло Коллонтай со мной неоднократно разговаривала, что она была бы счастлива, если бы мне удалось перевестись за границу на работу военного атташе или в торгпредство. Мы договорились, что она поставит вопрос Наркоминдела о включении в штаты советского посольства в Норвегии должности морского атташе, с тем, чтобы затем ходатайствовать о моем назначении на эту работу. И при встречах в Норвегии и до этого еще в СССР Коллонтай в разговорах со мной высказывала открыто антисоветские взгляды. Она клеветнически отзывалась о положении в СССР и всегда восхищалась Норвегией, утверждая, что это самая демократическая страна в мире, которую она любит, как настоящую родину. Она утверждала, что советский режим в Норвегии никогда не привьется и компартия там успеха иметь не будет. Коллонтай подчеркивала, что так мыслит не только она, но и ее «друзья» в Скандинавии.

Следователь: Какие антисоветские зарубежные связи Коллонтай Вам известны?

Дыбенко: Мне известно от Коллонтай, что она была в большой дружбе с лидером «рабочей партии» Норвегии Траммелем, который в том же 1923 году вместе со своей партией вышел из Коминтерна. В очень близких отношениях она была так же с руководителем компартии Швеции Хеглундом, впоследствии вышедшим из компартии и бывшим коммунистом, впоследствии руководителем троцкистской организации в Норвегии Олафом Шефло. Хотя недостаточно ясно, однако уже и тогда в 1923 году Коллонтай говорила мне о том. Что Траммель, Хеглунд и Шефло недовольны политикой Коминтерна и ЦК ВКП (б) и готовят раскол в компартиях Норвегии и Швеции и выход из Коминтерна".

На следующем Дыбенко опять, по собственной инициативе, начинает разговор об А.М. Коллонтай: "В апреле 1923 года я возвратился в Советский Союз и разошелся с Коллонтай, т. к. в это время я собирался жениться на Валентине Александровне Стефилевский. Это не послужило причиной того, что на время отпал вопрос о возможности моей поездки на работу за границу и невозвращения в Советский Союз. Однако мысли об отъезде за границу не оставляли меня и позже. В 1925 году я обратился к Фрунзе с ходатайством о посылке меня военным атташе за границу, или на работу в одно из торгпредств по военным заказам. Фрунзе мне в этом отказал. В более поздний период при встречах с Коллонтай я вновь ставил вопрос о моем отъезде заграницу. Этот вопрос я с ней обсуждал неоднократно. Однако бежать за границу, и тем более остаться без средств к существованию, я не хотел. Поехать на официальную работу заграницу мне не удавалось. Кроме того, уже в 1931 году мне немецкая разведка предложила, как своему агенту, оставаться в СССР для проведения шпионской и подрывной деятельности. Об этом мне так же прямо заявил при встрече в Москве еще в 1926 году немецкий генерал Кюльман, с которым я был связан.

Александра Коллонтай (в центре) и Павел Дыбенко (второй справа) с первой делегацией в Швеции..

Следователь: Расскажите о встречах с Коллонтай после приезда из Норвегии. Дыбенко: С Коллонтай, как мы разошлись, было несколько встреч. В том же 1923 году осенью она приезжала специально для того, чтобы выяснить окончательно ли я с нею разошелся. Затем в 1925 или в 1926 году она приезжала по своим делам в Москву в Наркоминдел и я с ней встречался в доме Наркоминдела на Спиридоньевке. Во время этой встречи Коллонтай, как и раньше, была резко антисоветски настроена. Она говорила о своем неверии в возможность построения социализма в СССР, о своей дружбе с социал-демократами и сторонниками Троцкого за границей. В конце этой беседы Коллонтай заявила, что она виделась со Шляпниковым и что этот человек на сегодня является и физическим, и политическим трупом. Кроме того, сейчас она окончательно убедилась, что старые отношения со мной восстановлены не будут и что, следовательно, теперь ее с Советским Союзом ничего не связывает. Коллонтай сказала: «Все мои симпатии лежат за пределами советских границ и если станет вопрос об отзыве моем в Советский Союз, я твердо решила сюда не возвращаться, тем более, что мне удалось вывезти всю свою семью в Норвегию». Должен отметить, что при этой встрече Коллонтай, зная, что я работаю начальником артиллерийского управления РККА, подробно расспрашивала меня о состоянии вооружения РККА и перспективах закупок и заказов за границей…Кажется в 1928 году Коллонтай приезжала в СССР для сопровождения Аммануллы Хана (падишаха Афганистана — В.Ш.), однако, встретиться с ней мне не удалось. Вновь встретился я с Коллонтай в 1929 году, когда она приехала в Москву… При встрече она, по-прежнему, высказывала свои антисоветские взгляды, выражая свое возмущение начавшейся коллективизацией и называя фантазией планы индустриализации. Я рассказал тогда Коллонтай о моих правых взглядах и о том, что такие же взгляды разделяет вместе со мной группа крупных военных и что мы твердо решили бороться за наши взгляды. Коллонтай заявила, что мы совершенно правы, что «с политикой Сталина надо бороться» и что «Россия должна учиться у Запада, а не пытаться строить социализм». Тут же она мне рассказала, что продолжает поддерживать связь с бывшим секретарем шведской компартии Хеглундом и с Шефло в Норвегии. Она доказывала мне, что «лучшие люди» разочаровываются в коммунизме и уходят из Коминтерна… Коллонтай с возмущением говорила о высылке Троцкого из СССР и рассказала, что будет принимать все меры, чтобы Троцкий получил пристанище в «свободной» Норвегии.

В 1931 году, когда я находился на учебе в германской военной академии, я списался с Коллонтай. Просил ее приехать для встречи со мной в Германию. Я хотел осуществить свое намерение не возвратиться в СССР, но немецкое командование не разрешило этого сделать. Узнал от немецкого офицера Шпальке. Я думал договориться с Коллонтай о ее содействии мне в этом. Я был убежден, что Коллонтай продолжает сотрудничать с немцами. Я считал, что она сможет помочь мне, воздействует на немцев и устроит меня за границей. Однако Коллонтай в Германию не приехала. Одним из моментов помешавших ее приезду было то, что я в Берлине находился со своей второй женой Валентиной Александровной Стефилевской.

Встречался я с Коллонтай в 1933 или в 1934 году в Москве, там же где она останавливалась обычно — в доме Наркоминдела на Спиридоньевке. Коллонтай, по-прежнему, стояла на антисоветских позициях. При встрече я подробно рассказал ей, что в Красной Армии существует заговор…, что я вхожу в подпольную антисоветскую военную организацию правых и в ее руководство. Коллонтай меня внимательно выслушала и заявила, что об этом антисоветском заговоре она уже осведомлена и рада тому, что и я принадлежу к нему и играю там активную роль. Рассказала мне о своей антисоветской связи с Троцким и зарубежными троцкистами.

Коллонтай рассказала, что поддерживает постоянную связь с Троцким…, что имеет задание Троцкого подготовить почву для его приезда в Норвегию, где он мог бы создать свой штаб по руководству антисоветской и антикоминтерновской работой. Это поручение Троцкого, несмотря на все трудности, выполняется успешно… Коллонтай заявила мне, что если не удастся создать для Троцкого возможность проживания в Скандинавии, она постарается использовать свои связи в Мексике, где она была полпредом СССР. В этом же разговоре 1934 года Коллонтай рассказала, что она поддерживала антисоветскую связь с Раскольниковым (полпред СССР в Болгарии), который так же, как и она, связан с Троцким и активно ведет антисоветскую работу по заданию Троцкого.

А.М. Коллонтай на лестнице Полпредства СССР в Мексике 1926

Ну, что тут можно сказать? И как человек и как мужчина, Дыбенко проявил себя в данном случае откровенным негодяем. Посудите сами, он сделал все возможное, чтобы постараться упрятать за решетку ту, кто, в свое время, не раз спасала его от тюрем и расстрелов, выхаживала после неудачного самоубийства, да и вообще любила Дыбенко так, как только может любить настоящая женщина. Разумеется, что любящий мужчина никогда не предаст любимую женщину, пусть даже под самыми страшными пытками. Примеров тому не счесть. Допустим, что Дыбенко уже (или вообще никогда) не любил Коллонтай, но ведь чувство элементарной благодарности за все то, что она для него сделала, должно было у него остаться? При этом откровения Дыбенко об антисталинской активности Коллонтай, столь изобилуют всевозможными деталями, что исключают насильственное получение данной информации. Ведь если бы Павла Ефимовича действительно колотили "звери-следователи", то он, "вынужденный" оговаривать Александру Михайловну, вполне мог отделываться общими фразами, а не рассказывать целые "поэмы" о нюансах ее политических метаний. Ну, не могли "подлые" следователи сами придумать столь подробную информацию о Коллонтай, все ее перемещения, встречи с различными людьми, которые (если это было действительно придумано) всегда можно было легко проверить, а, следовательно, и легко опровергнуть. Только Дыбенко и мог рассказать о таких деталях в закрытой для посторонних политической жизни Коллонтай. Так как эти детали, кроме нее и его знать, а тем более придумать не мог больше никто. Увы, как это не прискорбно, но Павел Ефимович не только откровенно предал, но и в буквальном смысле слова усиленно "топил" свою бывшую возлюбленную, в последней отчаянной попытке спасти собственную персону.

Уже через много лет после смерти П.Е. Дыбенко, в 1956 году, при его реабилитации, неожиданно всплыл следующий любопытный документ: "Архивная справка МВД СССР, Главное архивное управление, Центральный Государственный особый архив, 18.04. 1956, № 16-6-001263 Совершенно секретно. Экз.-1. В документальных материалах Центрального государственного архива СССР имеются следующие сведения о Дыбенко. По делу, заведенному французской контрразведкой на А. Коллонтай проходит ее муж Дыбенко (имя не указано), комиссар, бывший матрос. По сведениям за март 1923 года Дыбенко приехал в Христианию, имея визу, выданную по распоряжению министра иностранных дел Новинкеля. По сведениям французской контрразведки за этот год, норвежские коммунисты неприязненно относятся к Коллонтай Александре за ее высокомерие, распускали слух о том, что Дыбенко приехал в Христианию из-за любовной интриги его жены с одним из служащих советской делегации. В действительности, как сказано в документе, Дыбенко приехал с миссией 111-го Интернационала. Ему было поручено, как специалисту, установить на месте степень революционной подготовки скандинавского пролетариата, и в частности, норвежского. В зависимости от выводов, которые сделает Дыбенко, исполком Интернационала решит нужно или нет продолжать затрачивать деньги на вооружение норвежских рабочих. Эта миссия, сказано в документах, тесно связана с последним визитом Бухарина, который во время своего пребывания, настаивал на возможности поднятия скандинавского пролетариата в случае осложнений в Центральной Европе. Далее указывается, что, несмотря на то, что Дыбенко, находился под постоянным наблюдением полиции, ему удалось встретиться с наиболее активными комитетами. Сведения за 1923 г. На карточке, заведенной французской контрразведкой на Дыбенко в 1924 году имеется следующая служебная запись: "Дыбенко, муж известной Александры Коллонтай. Тот и другой являются активными (ярыми) пропагандистами большевистских идей.

Дыбенко, возможно, является агентом большевистской разведки. Его жена после руководства большевистской политикой в Швеции, Норвегии и Дании назначена послом в Тегеран. Кроме того в картотеке французской полиции имеется карточка на Дыбенко и его жену Коллонтай, заведенную в 1919 году контрразведывательной службой французской полиции: "Дыбенко главнокомандующий большевистскими войсками. Его жена писала ему о заговоре против Клемансо, Ллойд Джорджа и Вильсона. Начальник Центрального Государственного особого архива СССР И. Каверин, начальник 3-го отдела ЦГОА СССР ст. л-т Валикова".

Честно говоря, в секретную миссию П.Е. Дыбенко я не слишком верю. В то время в распоряжении Коминтерна было большое количество куда более надежных и опытных специалистов, чем Дыбенко. Впрочем, вопрос об истинных мотивах поездки Павла Ефимовича в Норвегию до настоящего времени следует считать открытым.

Глава третья

Главный баталер РККА

Но вернемся в 1923 год. Письмо Коллонтай Сталину, о ее полном разрыве с Дыбенко, сразу же развязало руки дыбенковским начальникам. Теперь, лишившись влиятельной заступницы, они могли сделать Дыбенко более управляемым. Поэтому сразу же после возвращения Павла Ефимовича из Норвегии в Одессу, ему был поставлен ультиматум: или он прекращает пьянство и распутство, заводит семью и тогда остается на военной службе, или же его выгоняют на все четыре стороны. Дыбенко сразу все "осознал" и в том же 1923 году расписался с Валентиной Стафилевской, чтобы "родить с ней сына и жить дружно". Изменение образа жизни не замедлило сказаться на карьере, где, опять же, сыграли немаловажную роль дореволюционный партийный стаж и диплом военной академии. И, если 5 апреля 1924 года Дыбенко приказом РВС СССР № 85 был назначен командиром (как выпускник военной академии) и комиссаром (как старый большевик) 10-го корпуса, то уже ровно через год, 4 мая 1925 года, приказом РВС СССР № 299 старый большевик и герой Гражданской войны был утвержден начальником артиллерийского управления — начальником снабжения РККАФ.

Ходит легенда, что вскоре после одного из совещаний Реввоенсовета к Дыбенко неожиданно подошел Сталин и спросил:

— А скажи-ка мне, Дыбенко, почему ты разошелся с Коллонтай?

Дыбенко попытался что-то объяснить, но вождь, не дослушав, прервал его:

— Ну, и дурак. Большую глупость сделал.

Думается, в словах Сталина был большой смысл. Как знать, останься Дыбенко с Коллонтай, может быть, и удалось ему пережить 1938 год…

И.В. Сталин

Но до этого еще далеко и пока награды на "старого большевика" Дыбенко продолжают сыпаться как из рога изобилия. 13 мая 1925 года приказом РВС СССР № 316 Дыбенко было присвоено звание «почетного красноармейца» 16-го стрелкового полка. Сегодня традиция награждения званием «почетный красноармеец» и «почетный солдат» ушла в прошлое, но в 20-е годы прошлого века она процветала. Приказ о присвоении этого звания принимался на самом высшем уровне — Реввоенсоветом и объявлялся по всей Красной армии. Это была особая форма награды государственным деятелям и военачальникам. Причем, в отличие от более поздней традиции посмертного зачисления в списки личного состава, звание «почётного красноармейца» присваивалось при жизни отличившегося. Как Герои Советского Союза, в то время были и дважды, и трижды, и даже четырежды «почетные красноармейцы».

Для начальника, зачисленного «почётным красноармейцем» в списки личного состава, в спальном помещении на видном месте устанавливалась кровать, которая всегда содержалась в образцовом состоянии. А вдруг «почетный» когда-нибудь завернет на огонек и захочет отдохнуть на своей личной кровати? Над кроватью обязательно вывешивался портрет зачисленного «почётным красноармейцем» и описание его заслуг. На вечерних поверках всегда зачитывалась его фамилия, и кто-то выкрикивал из строя: «Почетный красноармеец Дыбенко временно отсутствует!» По большому счету, это был культ личности отдельного начальника в отдельно взятой воинской части.

Одним из первых «почётным красноармейцем» в октябре 1919 года был избран В.И. Ленин. Ну, а потом вслед за вождем стали «записываться» в «почетные» и все остальные. Между военачальниками шло настоящее состязание, кто из них заслужит больше «почетных красноармейств». Победитель считался фаворитом начальства, тот же, кого же этими почестями обходили, считался неперспективным. Любопытно, что Ленина переплюнуть не удалось, так как он избирался «почётным красноармейцем» около двадцати раз, причем, последний перед самой смертью. «Почетным конником» 1-й Конной армии был избран в 1920 году и И.В. Сталин Несколько раз избирался «почётным красноармейцем» и даже «почётным комсомольцем» Троцкий. Последний вообще был падок на подобные знаки внимания к своей особе, а потому в 1922 году даже санкционировал переименование в свою честь эсминец «Лейтенант Ильин». Чуть позднее, в знак своих особых заслуг, Троцкий переименовал в Троцк город Гатчину, причём, помимо этого, был одновременно определен и «почетным председателем горсовета» города своего имени… Поэтому, когда нам сегодня рассказывают о культе личности Сталина, мы должны понимать, что не Сталин все это придумал, и не Сталин был в первых рядах восхвалителей своих собственных персон.

Так что, Павел Ефимович, думается, был несказанно рад, получивши первый почетный титул. Второй раз «почетным красноармейцем» Дыбенко стал год спустя, теперь уже «почетным красноармейцем» легкого артиллерийского полка особого назначения.

21 мая 1925 года Дыбенко был введен в состав Химического комитета при Реввоенсовете СССР, а еще пять месяцев спустя стал еще и членом центрального комитета военно-научного общества СССР. Уж не знаю, насколько разбирался наш герой в науке в целом и в химии в частности, но сидеть в президиумах с умным видом он все же умел. В следующем, 1926 году Дыбенко становится еще и членом бюджетного комитета ЦИК СССР, а чуть позднее еще и введен в состав высшей аттестационной комиссии РККА и одновременно введен в состав военно-кооперативного комитета при РВС СССР в качестве заместителя председателя. Но и это еще не все! Буквально месяц спустя Дыбенко дополнительно становится еще и с членом комитета государственных заказов от РВС и членом мобилизационного комитета.

8 января 1926 года Дыбенко был назначен временно исполняющим делами начальника снабжения РККА. Думаю, что эта должность была Павлу Ефимовичу по душе. Как-никак, но первые "университеты" на снабженческих (баталерских) должностях он прошел еще на проклятом царском флоте. Так что некоторый опыт был. Поменялись лишь масштабы. Тогда Дыбенко "баталерил" на каком-то заштатном транспорте, теперь же перед ним были практически безграничные возможности — вся Рабоче-Крестьянская Красная армия. Однако времени на исполнение своих служебных обязанностей у него было немного.

Осенью 1926 года Дыбенко входит в состав бюджетной комиссии ЦИК СССР. Он был членом Высшей аттестационной комиссии. Совет Труда и Обороны СССР утверждает П.Е. Дыбенко членом Комитета государственных заказов от Реввоенсовета. Принимал участие Дыбенко и в работе мобилизационного комитета. Перечень должностей, которые одновременно занимал Павел Ефимович во время работы в Москве, вызывает уважение, но работал ли он на этих должностях фактически, вот в чем вопрос. Честно говоря, я слабо представляю Дыбенко в составе "Химического комитета при РВС СССР", Какие вообще он мог иметь познания в химии? А если ни черта не понимал в химии, значит, просто просиживал штаны на комитетских заседаниях, если вообще там появлялся.

Однако во время службы в Москве Дыбенко весьма активно занимался совершенно иной деятельностью — он с головой окунулся в закулисную борьбу высшего руководства РККА. Отныне и до самого своего ареста он будет принимать самое активное участие в возникавших и исчезавших неофициальных группировках. Будет интриговать, строить козни, распускать и собирать слухи.

Из признаний П.Е. Дыбенко в 1938 году: "Я много раз обманывал партию и при вызове всей нашей группы правых (Егорова, меня и Буденного) в ЦК в 1938 году я так же скрыл всю эту борьбу с партией и советским народом, которую проводила наша организация. Сейчас мне скрывать уже нечего, и я буду говорить правду. Прежде чем рассказать о деятельности нашей организации я хочу рассказать о мотивах приведших меня в эту организацию. Из показаний Дыбенко во время следствия в 1938 году: "…Я все годы всегда с неприязнью относился к Ворошилову. Считаю, что Сталин и Ворошилов встали на пути к моему продвижению. Я мог бы быть претендентом на пост Наркома, каким я уже был в 1918 году. Я знал, что Сталин, еще со времен Гражданской войны считал меня плохим военным и аморальным человеком, и это препятствовало моему продвижению. В результате я временно занимал руководящие посты, затем направлялся на командование тыловыми и окраинными округами. Вся моя дальнейшая контрреволюционная борьба — борьба лично против Ворошилова, которого я ненавижу и против Сталина, как олицетворявшего коммунистическую партию и Советскую власть. Отсюда вытекало мое искание тех групп, к которым бы я мог примкнуть в борьбе против руководства РККА и партии. К моменту, когда стало ясно, что Троцкий будет снят с поста Наркома и выдвигалась фигура Фрунзе, среди высшего комсостава велись разговоры, что на пост Наркома необходимо выдвинуть кого-то из крупных специалистов, например Каменева, Тухачевского, Егорова. Я видел, что группа Тухачевского, к которой примкнул Уборевич, Лебедев, Петин, Корк и большая группа молодых командиров, в т. ч. Вахитов, Вольде, Белицкий, Полгорецкий и т. д. имеют большой вес в армии и лично Тухачевский имеет большие перспективы на продвижение. Учитывая это, я примкнул к группе Тухачевского. Я сблизился с ним лично, высказал свое восхищение его военными талантами, и прямо заявил, что лучшего Наркома, чем он, я себе не представляю и буду его всеми силами поддерживать. Однако Наркомом был назначен Фрунзе. Но групповая борьба продолжалась, и я поддерживал Тухачевского. После смерти Фрунзе встал вопрос о новом Наркоме. Вновь началась борьба между разными группировками в армии за продвижение своих кандидатов. Я вначале поддерживал Тухачевского, однако затем убедился, что его кандидатура не проходит и начал искать близость к Ворошилову. С этого времени с Тухачевским я окончательно разругался. К этому времени (1925–1926 год) я сблизился с Егоровым и Бубновым.

Отбившись от группы Тухачевского, я желал иметь опору в армии, искал к кому бы мне примкнуть для того, чтобы использовать этих людей, как трамплин для дальнейшего продвижения, в первую очередь я обратил внимание на группу Егорова и Буденного. Группа Егорова-Буденного считалась «демократической» группой и занимала особое место в РККА. Им удавалось спекулировать на том, что в период Гражданской войны они воевали со Сталиным и были близки к нему… Егоров и Буденный были лично озлоблены против Ворошилова, считая, что он выдвинут на пост Наркома без достойных оснований к тому. В моих беседах с ними и Егоров, и Буденный открыто высказывали свое озлобление против Ворошилова, пытаясь всячески дискредитировать его.

Буденный, например, в 1926 году, когда я был у него на квартире с Тухачевским, начал как обычно, рассказывать о роли 1-й Конной армии в Гражданской войне, хвалился, что Конная армия решила исход Гражданской войны. Тут же он заявил, что он не давал Ворошилову хода, не допускал его к решению оперативных вопросов и тем зачастую спасал свою армию. Он обвинял Ворошилова в том, что тот вытащил 7-ю польскую дивизию из Киева, т. е. дал возможность отступить польской армии без полного ее разгрома. Тухачевский посмеивался и называл Буденного молодцом. Аналогичные разговоры вел и Егоров, который считал себя крупнейшим военным деятелем-стратегом. В армии Егоров и Буденный считались людьми близкими Сталину, и я считал эту группу силой, а Егорова и Буденного людьми, которые в перспективе займут решающее положение в армии и пошел на сближение с ними.

Я вел разговоры с ними в том же духе в 1925–1926 годах, как с Тухачевским. Я настраивал Буденного против Ворошилова, доказывал ему, что Ворошилову незаслуженно присваиваются успехи 1-й Конной армии, что его, Буденного, держит в черном теле, подчеркивая его роль инспектора кавалерии, т. е. генерала без армии. Егорову я прямо заявил, что считаю его наиболее подходящим кандидатом в Наркомы или хотя бы на первое время начальником штаба, моя поддержка Егорова и Буденного сблизила нас, и я стал участником этой группы, который впоследствии переросла в руководство военной организации правых. Наша дружба была наглядна для всей армии и нас даже называли «триумвират». Этот термин я стремился распространять, желая подчеркнуть свою связь с такими крупными военными. Помимо этого я учитывал, что Егоров и Буденный пользуются покровительством занявших тогда руководящие посты в стране Рыкова и Бубнова.

Сочи, 1933. Слева рядом со Сталиным Климент Ворошилов, справа Тухачевский и Нестор Лакоба (партийный руководитель Абхазии)

Таким образом, в 1926 году сложилась наша группа, и мы начали подбирать сторонников в армии. Вначале под флагом борьбы против Ворошилова Мы использовали и то недовольство, которое было у ряда кадров РККА к Тухачевскому, как к аристократу «голубых кровей» и стремились поднять свой вес в борьбе с ним.

Я лично после ссоры с Тухачевским имел личные мотивы борьбы с ним. Наш спор по вопросу реорганизации наркомата усилилась в 1927 году. Я уже тогда добивался реорганизации наркомата так, чтобы отнять самостоятельные функции снабжения у артиллерийского и химических управлений и все отдать главному управлению снабжения, начальником которого я являлся.

Но этот мой план провалился. Известную роль в этом сыграл Тухачевский, который к концу 1928 года выжил меня из наркомата. Он использовал при этом, то недоверие, которое питал ко мне Ворошилов. Таковы корни моей личной неприязни к Тухачевскому. Егоров и Буденный видели в группе Тухачевского ту силу, которая может помешать им, добиться плана захвата власти в РККА. Это не была политическая борьба двух различных группировок. Мы видели в группе Тухачевского своих конкурентов и стремились убрать со своего пути.

Начиная с 1926 года, одновременно с Егоровым сблизился командующий Кавказской армией Левандовский. Левандовский — старый эсер, кадровый офицер царской армии, так же как и мы все считал себя ущемленным в продвижении по службе, т. к. его долго не выдвигали, а затем он долгие годы командовал окраинными округами. Левандовский, не входя формально в нашу руководящую тройку, был, по сути, нам самым близким человеком. Левандовского Егоров иногда в шутку называл генералом Ермоловым и наместником Кавказа. Левандовский, будучи уроженцем Кавказа, и воевавший там, в годы Гражданской войны, все последующие годы командовал Кавказским военным округом и там имел широчайшие связи среди националистов — грузин, армян, тюрок, среди эсеров. Основные связи Левандовского шли по линии эсеровской организации. Левандовский входил в военно-эсеровскую организацию, действовавшую в РККА еще в годы Гражданской войны, и через него мог осуществить блок с эсерами. Однако об этом я узнал позднее, примерно в 1931 году.

К 1928–1929 году группирование недовольных среди высшего комсостава усиливается и обостряется борьба. Я в конце 1928 года был направлен в Среднюю Азию командующим САВО и несколько оторвался от этой борьбы. Приезжая в Москву я встречался с Егоровым и Буденным и знал от них. Что «подполье копошиться», как любил выражаться Егоров. Я знал, что Егоров укрепляет связь с правыми, с Рыковым и Бубновым. С Бубновым он был в близких отношениях. Будучи в Москве, я посещал Егорова на его квартире. Либо встречались у Буденного, и он информировал нас о том, что Рыков и Бубнов считают необходимым, в связи с проводимой партией сплошной коллективизацией и индустриализацией (это было уже в 1929 году), активизировать свою работу, для того, чтобы при «неизбежном крахе» политики партии выступать, как организованная сила. Во исполнение этих директив я начал в Средней Азии устанавливать связи с правыми. Кроме того, я и сам признавал программные требования правых правильными и полезными для страны.

Я видел в программе правых путь к восстановлению таких порядков, которые бы дали мне возможность знать в будущем руководящее положение в стране и устроить свою личную жизнь так, как мне этого хотелось. Скажу прямо, я мечтал жить так, как живут крупные военные в буржуазных странах. Кроме того, я думал, что кулацкие хозяйства — основа сельского хозяйства страны и разрушение кулацких хозяйств мне казалось вредным".

Подводя итог признаниям Дыбенко можно констатировать, что после прибытия в Москву, он там времени зря не терял.

П.Е. Дыбенко в Средней Азии

П.Е. Дыбенко выступает перед населением

* * *

Надо ли говорить, что едва Павел Ефимович принял весьма важную должность в военной иерархии РККА, как о себе напомнили его немецкие коллеги. В этом нет ничего удивительного, любая разведка никогда бы не упустила шанс возобновить контакты со своим старым завербованным агентом, достигшего серьезного административного поста, а потому сделался весьма ив весьма полезным.

Из показания П.Е. Дыбенко на допросе в 1938 году: "После того, как я был освобожден в Симферополе из тюрьмы и как агент германской разведки был обменен и возвращен в Советскую Россию, на некоторый период моя связь с немцами оборвалась. Я имел лишь одну встречу с вербовавшим меня немецким офицером разведки Крейценом. С ним я встретился на Украине, когда германская армия эвакуировалась с Украины. Несколько немецких эшелонов в 1918 году должны были пройти через территорию, занятую частями Красной Армии, которыми я командовал (группой Екатеринославского направления). Я имел задание разоружить немецкие эшелоны. С Крейценом, который ехал в этом эшелоне, я встретился на станции Мерефа чисто случайно. Однако он, увидев меня, потребовал я чтобы я не принимал активных мер к разоружению эшелонов и пропустил их, в противном случае — заявил мне Крейцен, — факт Вашего сотрудничества с германской разведкой станет известным Советскому правительству. Я был вынужден согласиться с его требованиями и формально для того, чтобы прикрыть себя, забрав небольшое количество оружия, пропустил немецкие эшелоны. До 1921 года я ни с кем из представителей германской разведки я не был связан. Я считал, что революция в Германии и последующие там события не дали возможности выявить связь со мной".

После этого следователь задает логичный вопрос:

— А что же произошло в 1921 году?

На это Дыбенко рассказал следующее:

— В 1921 году, когда я учился в военной академии, ко мне в гостиницу «Националь» в Москве явился неизвестный мне человек в штатском и заявил, что он имеет поручение от Крейцена установить со мной связь. На мой вопрос, что ему конкретно надо, он заявил, что он имеет поручение от Крейцена установить со мной связь. На мой вопрос, что ему конкретно надо, ответил, что ему нужны данные о кронштадтских событиях и подробные данные об укреплениях Кронштадта. На следующий день я передал этому представителю германской разведки (фамилию его не помню) подробную докладную записку о кронштадтских событиях, дав ему одновременно подробный анализ причин, вызвавших кронштадтские события, начавшийся поворот к НЭПу и в общих чертах изложил известные мне данные о состоянии РККА. Я дал ему известную мне схему всех укрепрайонов самого Кронштадта, так и фортов в районе Кронштадта. На этом наше свидание закончилось, и он ушел, заявив, что когда я понадоблюсь, со мной свяжутся по тому же паролю: «Привет от Крейцена».

На это последовал следующий вопрос следователя:

— Когда вы снова связались с германской разведкой?

На это Дыбенко поведал:

— После моей встречи с представителем германской разведки в 1921 году со мной никто не связывался до 1926 года и только в 1926 году я восстановил связь с генералом Кольманом, приехавшим в СССР.

— Расскажите подробнее?

— Генерал Кольман — представитель рейхсвера при «Рейнметалле», член комиссии прибыл по вопросу о заказах РККА на вооружение. Я в этот период работал начальником артиллерийского управления, а затем с осени 1926 года начальником снабжения РККА и мне приходилось иметь с ним непосредственный контакт. Генерал Кольман на первой же встрече, когда мы остались наедине у меня в кабинете, заявил мне, что он имеет поручение, как он сказал, «от германского правительства» восстановить со мной прерванное сотрудничество. Я сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь, однако, Кольман напомнил мне о моей вербовке в Севастополе и Симферополе и о встрече с их представителем в 1921 году. Я понял, что Кольман осведомлен обо мне и имеет соответственное поручение, и я сказал, что готов к сотрудничеству.

— Какие конкретно услуги Вы оказывали?

— Генерал Кольман потребовал от меня подробной информации обо всех намечающихся заказах Наркомвоенмора на вооружение о ценах и когда я его подробно проинформировал, генерал Кольман предложил мне оказывать их комиссии всяческое содействие.

— В чем именно содействие?

— Немецкая комиссия, в которую входил Кольман, привозила с собой для испытания образцы вооружения, в т. ч. ручной пулемет Дрейзе, автоматический пулемет, различные оптические приборы и т. п. При испытаниях обнаружилось, что предложенное немцами оружие не совершенно и требуют переделок и исправлений. Цены, на которых настаивали немцы, были невероятно высоки. Несмотря на это, я по требованию генерала Кольмана дал санкцию как начальник снабжения РККА на защиту этого оружия. Помимо всего прочего, купив оружие, я поставил РККА на прямую зависимость от германской промышленности.

— Почему?

— К пулеметам требовались специальные патроны, которые в СССР не изготовлялись. Их надо было закупать в Германии. В то же время я имел предложение советского изобретателя Колесникова, изготовившего более совершенный пулемет, чем немецкий. Но, по требованию Кольмана, реализация этого изобретения, так же, как и пуск в производство в больших масштабах пулемета Дягтерева, были мною заморожены. Всех вопросов не помню. Помню. Тогда поднимался вопрос о новой форме для РККА и по предложению Кольмана я поднял вопрос взять за образец немецкую форму и сделать соответствующий заказ в Германию. С этого момента была установлена практика широкой немецкой помощи в деле вооружения и снаряжения РККА, и я стремился закупать оружие у немцев.

Следователь: Передавали ли что еще?

Дыбенко: Я информировал Кольмана обо всем, что мне было известно, как начальнику управления снабжения РККА, в т. ч. о численности и дислокации и боеспособности частей РККА".

Насколько невероятны показания Дыбенко о том, что он откровенно лоббировал германские интересы в деле обеспечения РККА заведомо устаревшим вооружением? Не напоминает ли это нам не столь давние события с закупкой вооружения, связанные с российским министром обороны Серюковым? Увы, за последние девяносто лет ничего не изменилось. Так же как некогда Дыбенко лоббировал интересы германских концернов, так Сердюков и его команда совсем недавно столь же нагло лоббировали интересы итальянских и французских промышленников. В чем разница? Только в том, что девяносто лет назад справедливость все же восторжествовала, и виновник получил по заслугам. Сегодня все закончилось совсем иначе…

Но вернемся к допросу Павла Ефимовича. Следователь снова задает вопрос. На это раз он спрашивает, о чем еще просил Дыбенко германский генерал.

Дыбенко отвечает: "Всех вопросов не помню. Помню, когда подписывал вопрос о новой форме для РККА и по предложению Кольмана, я поднял вопрос взять за образец немецкую форму и сделать заказ в Германию. С этого момента была установлена практика широкой немецкой помощи в деле вооружения и снабжения РККА, и я стремился закупить вооружение у немцев.

Следователь: Передавали ли Вы немцам что-либо еще?

Дыбенко: Я информировал Кольмана обо всем, что мне было известно, как начальнику управления снабжения РККА, в т. ч. о численности и дислокации и боеготовности частей РККА. В этот период немцы, по словам Кольмана, интересовались РККА с точки зрения того, насколько СССР может быть ценным союзником для Германии. Этой информацией я удовлетворил немцев полностью. Более тесная связь с германской разведкой установилась в 1930 году, когда я выехал на учебу в германскую военную академию. Через Кольмана немцы предложили мне принять все меры, чтобы я повысил свое значение в РККА и приносить большую помощь Германии. Заявили, чтобы я объединил в управление снабжения артиллерийское и технические управления, и чтобы занял пост заместителя наркома по снабжению РККА. В конце 1928 года я был переведен командующим САВО до поездки в Германию в 1930 году на обучение".

* * *

Впрочем, долго на всеармейском баталерстве Павел Ефимович не задержался. О причинах его перемещения со столь лакомого места мы не знаем. Скорее всего, в силу своей малограмотности, он просто не мог исполнять в должной мере свои служебные обязанности. Понимая, что надо подыскивать себе другое место службы, Дыбенко засуетился.

Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе 15 мая 1938 года: "1925 году я обратился к Фрунзе с ходатайством о посылке меня военным атташе за границу или на работу в одно из торгпредств по военным заказам. Фрунзе мне в этом отказал. В более поздний период при встречах с Коллонтай я вновь ставил вопрос о моем отъезде заграницу. Этот вопрос я с ней обсуждал неоднократно. Однако бежать за границу, и тем более остаться без средств к существованию, я не хотел. Поехать на официальную работу за границу мне не удавалось. Кроме того, уже в 1931 году мне немецкая разведка предложила, как своему агенту, оставаться в СССР для проведения шпионской и подрывной деятельности. Об этом мне так же прямо заявил при встрече в Москве еще в 1926 году немецкий генерал Кюльман, с которым я был связан".

Что касается личной жизни, то в Москве она у Павла Ефимовича пошла наперекосяк. Разумеется, он продолжал пить и «гоняться за юбками». Но масштаб загулов стал значительно меньше. В Одессе Дыбенко был сам себе хозяин, в Москве надо было вести себя поосторожней. Не отставала от Дыбенко и его молодая жена. Совершенно не стесняясь мужа, бывшая одесская путана «крутила бесконечные романы» с дипломатами и «красными генералами». По сути, они оба на полную катушку воплощали в жизнь теорию первой жены Павла Ефимовича о "стакане чистой воды". При этом, спустя некоторое время, Дыбенко стал все же несколько противиться излишне свободному поведению супруги. Та же, наоборот, только-только вошла во вкус свободной "светской жизни".

Из официальной биографии П.Е. Дыбенко: "Работая в центральном аппарате Наркомата обороны, П. Е. Дыбенко держал тесную связь с войсками, учитывал их запросы и нужды. Вместе с тем Дыбенко испытывал горячее стремление быть на практической работе в войсках, в гуще воинов. И вот в конце 1928 года согласно его просьбе Дыбенко назначается командующим Среднеазиатским военным округом".

Глава четвертая

Хозяин Азии

Среднеазиатский округ был создан в 1926 году на территории Узбекской, Туркменской, Казахской, Киргизской и Таджикской республик путём преобразования Туркестанского фронта. Первым командующим округом стал ближайший соратник и друг М.В. Фрунзе грамотный и толковый командарм К.А. Авксентьевский. Но на должности Авксентьевский продержался всего полтора года и был убран из-за пристрастия к алкоголю, а также из-за излишней либеральности по отношению к местному населению. На его место и был назначен П.Е. Дыбенко. Для Павла Ефимовича получить сразу после корпуса округ, минуя командование армией, было серьезным рывком в карьере. Правда округ был не самый престижный и весьма отдаленный, но, как говорится, лиха беда началом. При этом Среднеазиатский округ был в то время и самым беспокойным по причине наличия басмаческого движения. Хотя к моменту назначения Дыбенко с самыми большими бандами было уже покончено, боевые действия еще не прекратились. Этот фактор мог послужить на пользу Дыбенко. Командуя воюющим округом, вполне можно было выделиться в лучшую сторону среди командующих невоюющих округов, что помогло бы сделать очередной рывок наверх. Так что, в смысле карьеры, у Дыбенко на этом этапе все складывалось весьма неплохо.

Проанализируем службу П.Е. Дыбенко в первое десятилетие после Гражданской войны. Итак, в июне 1921 года Павел Ефимович назначается командиром дивизии, сначала одной, а затем другой. Обоими дивизиями он командует в общей сложности ровно год, т. е. примерно по полгода каждой. Затем первый резкий скачек вверх и Дыбенко, минуя весьма важное для каждого военачальника ступень начальника штаба корпуса, сразу становится корпусным командиром. Здесь он так же попеременно командует тремя корпусами (6-м, 5-ми 10-м), на что у него ушло в общей сложности меньше трех лет. При этом за это время он еще закончит академию. Учитывая, что Дыбенко учился заочно, (а это установочная полугодовая сессия и минимум два раза в год месячные сессии плюс ежегодный отпуск), то из трех лет его командования корпусами следует вычесть как минимум год. Итого, каждым из корпусов Дыбенко реально откомандовал меньше года. Согласитесь, что это явно недостаточно для того, чтобы вникнуть в дела своего соединения, и научиться им грамотно управлять в боевых условиях.

Затем Дыбенко перебирается в Москву на весьма важную аппаратную должность. Новая должность весьма важная, но, она не боевая, а чиновническая. Руководя артуправлением и снабжением РККА, он достаточно долго — три года. Впрочем, учитывая количество комиссий, в которых состоял Дыбенко, думается, что черновой работой не слишком перетруждал не слишком. Вообще снабженческая должность, да еще в столице была для Дыбенко, как мне кажется, наиболее близкой его менталитету. Зачем же понадобилось нашему герою вдруг менять Москву на далекий провинциальный Ташкент?

Причина могла быть только одна — командование округом — это обязательная ступенька службы на пути в высшее руководство РККА. Чтобы выбиться в первый ряд военачальников, надо и сегодня обязательно пройти округ. Ну, а амбиции у Павла Ефимовича были немалые. Впоследствии он сам будет рассказывать, что его мечтой была немного нимало, а должность наркома обороны СССР. Дыбенко никогда не забывал, что однажды уже был наркомом, причем каким наркомом! В первом составе советского правительства наравне с Лениным! Под первыми декретами советской власти его подпись шла второй, сразу за подписью Ленина. Ну, и что, что вскоре он с треском был изгнан! Он же потом покаялся, и его простили! Так почему же он, человек, которому советская власть во многом обязана самим фактом своего существования, должен ныне прозябать на каких-то третьестепенных ролях! Разве это справедливо? Именно поэтому любая должность, в сравнении с той первой — наркомовской, казалось Павлу Ефимовичу недостойной его заслуг. Был в назначении именно Дыбенко в Среднюю Азию и еще один повод. Дело в том, что Павел Ефимович в годы Гражданской войны показал свою полную неспособность воевать с регулярными войсками противника. Как известно, от белогвардейцев он обычно терпел одни поражения. Впрочем, можно ли его за это осуждать? Бывшему матросу было действительно трудно тягаться в тактическом и оперативном искусстве с выпускниками Генштаба! Винить в поражениях от деникинцев следует не столько самого Дыбенко, но и тех, кто назначал его на деникинский фронт. Но зато Дыбенко, как мы знаем, был просто незаменим, когда речь заходила о карательных операциях. Как тут не вспомнить, его жестокость при усмирении тамбовских крестьян и кронштадтских матросов. Теперь ему предстояло усмирять взявшихся за оружие дехкан Средней Азии.

Дыбенко Павел Ефимович (с бородой) — командующий войсками Среднеазиатского военного округа в 1928–1934 гг.

В этом плане Дыбенко были деяльной кандидатурой, ибо такие понятия, как жалость, добросердечие и сострадание к людям, были ему не знакомы.

Задачи, которые стояли перед Дыбенко, были весьма непростыми. Соединениям САВО (Среднеазиатского военного округа) предстояло окончательно ликвидировать басмаческое движение, которое постоянно получало подпитку из-за границы. Для этого надлежало надежно прикрыть 500-километровую границу, создать погранохрану и бороться с контрабандой. Помимо этого надлежало заниматься обустройством самих войск, которые не имели ни полигонов, ни казарм, ни жилых городков для комсостава.

Из статьи в газете "Красная звезда" от 2 июня 1990 г., где описываются условия размещения командного состава РККА конца 20-х годов: "Сложными оставались социально-бытовые условия. Более половины командиров и политработников, хозяйственников не имели жилья. Доходило до абсурда. Так, из Среднеазиатского военного округа сообщали: ряд командиров вынуждены были устроить себе "жилье"… на деревьях, сделав помосты в их кронах".

Прибывшего командующего встречал его старый знакомый по Балтике начальник политуправления САВО и член Среднеазиатского бюро ЦК ВКП (б) Н.Н. Кузьмин. В 1920 году Кузьмин был членом РВС Балтийского флота, а затем помощником командующего по политической части Балтийского флота. Во время Кронштадтского мятежа Кузьмин был арестован мятежниками и ждал казни, но был освобожден Дыбенко, так что двум старым балтийцам было что вспомнить. Кузьмин же ввел Дыбенко и в курс дела по обстановке, как в округе, так и в целом по Средней Азии, о которой Павел Ефимович не имел ни малейшего представления.

Отметим, что Дыбенко очень повезло и с начальником штаба округа. Эту должность исполнял комдив С.А. Пугачев, военачальник с огромным опытом боевой и штабной работы, в том числе имевший опыт организации борьбы с басмачами. По отзывам современников С.А. Пугачев был выдающимся штабистом. На должность начальника штаба Среднеазиатского округа он был назначен одновременно с Дыбенко. Это не было случайностью. И Сталин, и Ворошилов прекрасно понимали, что отдавать одному Дыбенко воюющий округ весьма рискованно. Поэтому "для поддержки штанов" туда и был назначен лучший штабной специалист РККА. Имея за спиной такого профессионала, как комдив Пугачев, Дыбенко не о чем было особо волноваться.

Чем же занимался Дыбенко в Средней Азии? Из книги В.А. Нелаева времен хрущевской "оттепели" «Павел Дыбенко» (Изд-во политической литературы, М., 1965 г.): "Волевой, энергичный военачальник быстро освоился с новой обстановкой. П.Е. Дыбенко большую часть времени находился непосредственно в войсках, старался как можно чаще встречаться с бойцами и командирами… Вместе с партийными и советскими органами он умело организовал обеспечение войск, действовавших в Кара-Кумах, всем необходимым. П.Е. Дыбенко установил тесную деловую связь с местными партийными и советскими органами и с населением. По его указаниям армейские коммунисты и комсомольцы проводили большую и плодотворную работу среди гражданского населения: помогали в ликвидации неграмотности, участвовали в полевых работах, проведении выборов местных органов власти, организовывали культурно-массовые мероприятия. Только в 1929 году из числа демобилизуемых воинов округа было подготовлено 8500 разных специалистов для работы в народном хозяйстве.

Все это поднимало авторитет Красной Армии и самого Дыбенко в глазах населения. П.Е. Дыбенко лично принимал самое активное участие в общественно-политической жизни республик Средней Азии. Партийные организации республик оказывали ему заслуженное доверие. Дыбенко был членом Среднеазиатского бюро ЦК ВКП (б), избирался в состав ЦК КП (б) Узбекистана и ЦК КП (б) Таджикистана, членом ЦИК Узбекистана и Таджикистана. Особенно большую помощь Павел Ефимович оказал местным органам власти в формировании и организации национальных частей Красной Армии. Отмечая заслуги П.Е. Дыбенко перед Таджикской Советской Социалистической Республикой, Президиум ЦИК Советов республики в своем постановлении от 22 февраля 1932 года указывал: «Принимая во внимание долголетнюю работу товарища Дыбенко П. Е. на посту командующего войсками Среднеазиатского военного округа и его огромную помощь в деле организации таджикских национальных частей Красной Армии, а также его роль по ликвидации басмачества в 1929 году в Гармском округе, Президиум ЦИК Советов Таджикской ССР постановляет: наградить тов. Дыбенко П.Е. орденом Трудового Красного Знамени Таджикской ССР».

Орден Трудового Красного Знамени ТаджССР

За победу над басмачами и за заслуги в деле установления и упрочения Советской власти в районах Средней Азии Павел Ефимович Дыбенко был также награжден орденом Трудового Красного Знамени Туркменской республики. Имя П.Е. Дыбенко, проявлявшего в боях личную храбрость и умение руководить войсками, было широко известно среди воинов. В знак глубокого уважения воины неоднократно избирали Павла Ефимовича почетным красноармейцем. Приказами Реввоенсовета республики П. Е. Дыбенко 13 мая 1923 года был утвержден в звании почетного красноармейца 16-го стрелкового полка, а 20 мая 1926 года — в звании почетного красноармейца легкого артполка Особого назначения. В один из декабрьских дней 1931 года начальник объединенной Среднеазиатской военной школы имени В.И. Ленина А.К. Малышев выстроил на плацу курсантов и командиров и объявил решение Революционного совета СССР от 7 декабря 1931 года о зачислении почетным курсантом школы Дыбенко Павла Ефимовича — славного сына нашей Родины. И с этого дня на вечерней поверке всегда называлось имя П.Е. Дыбенко…"

Оговоримся, что военная школа имени В.И. Ленина была школой не РККА, а ОГПУ. Мог ли предположить Павел Ефимович, что это амбициозное ежедневное упоминание его имени на вечерней поверке чекистами, станет прологом его будущих трагических взаимоотношений с органами НКВД…

* * *

Части Среднеазиатского военного округа, помимо подготовки к возможному отражению внешней агрессии, активно помогали органам ОГПУ в борьбе с басмачами. Будем объективны, сидеть без дела Дыбенко в это время не приходилось.

Приезд в Ташкент Дыбенко совпал с весьма сложной и политически рискованной спецоперацией на территории Афганистана. Сославшись на малое время пребывания в должности, на незнание подчиненных частей и местной обстановки, Павел Ефимович от руководства ею открестился. Спецоперацию возглавил комдив В.М. Примаков (тогдашний военный атташе в Афганистане). 15 апреля 1929 года отряд Примакова в две тысячи сабель при орудиях и пулемётах (бойцы и командиры были одеты в афганскую форму), при поддержке авиации атаковал афганский пограничный пост. Войска РККА действовали на территории Афганистана полтора месяца. За это время они взяли города Мазари-Шариф, Балх, Ташкурган и более мелкие населённые пункты, уничтожая обосновавшихся там басмачей. В результате этой операции главный противник Примакова Аманулла-хан решил прекратить вооружённую борьбу и бежал в Индию, и продолжение экспедиции выглядело бы как агрессия против суверенной страны. Поэтому Сталин приказал отозвать войска. За успешное проведение операции В. Примаков был награждён третьим орденом Красного Знамени. Дыбенко не получил ничего.

В том же году басмаческая банда М. Фузаила ворвалась в таджикский город Гарм. По приказу Дыбенеко из Душанбе на пяти самолетах в окрестности Гарма был переброшен отряд РККА под командой комбрига Т.Шапкина, выбивший банду из города. Это был первый опыт десантирования в Красной Армии. Тогда же басмачи захватили узбекский город Тахта-Купыр, учинив погром советских учреждений. Через два часа басмачи были выбиты из города отрядом РККА под командованием командира 6-го стрелкового корпуса И.К. Грязнова. Для последующей борьбы с басмачеством в этом районе были в полном составе привлечены части 2-й Туркестанской дивизии. В Узбекистане в результате успешной боевой операции, проведенной 62-го кавдивизионом в Тахта-Купырском районе, были ликвидированы басмаческие отряды П. Волыса, А. Кассаба и Гафарова. А в Кзыл-Аджарском районе произошел кавалерийский бой Ферганского кавдивизиона М. Маслова с басмаческой бандой Мадумара. Месяцем позднее тот же Ферганского кавдивизион М.Маслова уничтожил басмаческую банду Истам-бека в районе высот Ксинен-Тюбе.

В 1930 году состоялся успешный бой кавалерийского взвода РККА комэска Ахметова с басмачами С.Шайтана у колодца Чашме. В июне 1930 года для усиления погранохраны на реке Пяндж у города Термез прибыл эскадрон 81-го кавполка. В том же месяце произошел бой Ташкентского кавполка с басмаческой бандой Ады-Ходжаева в ущелье Баляулы. Тогда же части РККА с пограничниками, при поддержке авиации, сорвали попытку массовой эмиграции туркмен в Афганистан. Убито 90 человек, захвачено 258 человек. В октябре того же года части Красной Армии и пограничники при поддержке авиации РККА отразили попытку басмачей прорваться из Афганистана в Туркмению.

В апреле 1931 года на территории Таджикистана произошел бой эскадрона 79-го кавполка с басмачами Ибрагим-бека. После нескольких часов боя в окружении, эскадрон был спасен подходом основных сил 7-й отдельной кавбригады САВО. Месяцем позднее на территории Туркмении произошел бой отряда комэска Мелькумова с басмачами М. Али у колодца Куртыш. В мае 1931 года отряд пограничников и Туркменского полка разгромил басмаческую группировку Ораз-Гельды в Туркмении.

В ходе боев с басмачами только за период 20 марта по 2 июня 1931 года потери САВО составили 106 человек убитыми, 90 ранеными. Басмачи потеряли 1224 человек убитыми, 75 пленными, добровольно сдалось 314.

В июне 1931 года, по приказу командующего Туркменской группой войск САВО комдива А.Я. Мелькумова, комбинированными действиями конницы и пехоты из районов Кизил-Арвата, Казанджика, Джебела, Ташауза и авиацией нанесен удар по основным группировкам басмачей, расположенным на колодцах Орта-Кую, Геоклен-Куюсы, Коймат, ликвидированы банды в Кара-Кумских песках.

17 октября 193 Иода войска САВО начали общее наступление против басмаческих банд в Бахарденском, Куня-Ургенчском и Тахтинском районах Туркмении. В декабре 1931 года сводный отряд САВО вышел в пустыню Кара-Кум для ликвидации басмаческой банды Ахмет-бека. 17 декабря 1931 года в бою с басмачами погиб член Среднеазиатского бюро ЦК РКП (б) А. Соколов. 20 декабря 1931 года произошел бой сводного отряда с басмачами Ахмед-бека в туркменской пустыне Кара-Кум.

Новый 1932 год, так же начался с интенсивных боевых действий. Уже 17 января отряд ОГПУ совместно с эскадроном 84-го кавполка РККА схлестнулись с басмачами Ахмед-бека в районе Хивинской дороги между туркменскими кишлаками Хан-Кую и Эшак-Ангран. В бою погиб командир отряда ОГПУ Яровой. А спустя каких-то два дня части 82-го кавдивизиона войск ОГПУ, эскадроны 84-го кавалерийского полка и 8кавалерийская бригада РККА при поддержке авиации окончательно разгромили басмаческую банду Ахмед-бека. Раненому Ахмед-беку с небольшой группой басмачей удалось скрыться. Одновременно войска ОГПУ и части САВО приступили к проведению новой чекистско-войсковой операции по ликвидации басмачества в Северных Кара-Кумах и Каракалпакии.

В январе 1933 года на территории Байсунского района Узбекистана появилась басмаческая банда Утан-бека. На ликвидацию басмаческой банды Утан-бека выступил кавалерийский взвод РККА под командованием Алтыкбаева. 18 апреля 1933 года произошел бой кавалерийского дивизиона РККА комэска Краснощекова с крупной басмаческой бандой Е. Клыча. В апреле того де года объединенная басмаческая банда Д. Мурта и Ахмет-бека взяла поселок Нефес-Кую. Состоялся бой басмаческой банды с отрядом РККА комэска Ермоленко в районе селения Бала-Ишема. 11 апреля 1933 года войсками САВО западнее поселка Нефес-Кую захвачен басмаческий караван с оружием, посланный из Персии Джунаид-ханом курбаши Д.Мурту. Басмачи, бросив караван, бежали в Казахстан. В апреле того же года басмаческая банда А.Вали прорвалась через железную дорогу в районе туркестанской станции Ачха-Куйма и направилась к границе с Персией. Для преследования банды были брошены кавдивизионы Павлова и Краснощекова.

За период марта-апреля 1933 в боях с советскими частями басмачи Д.Мурта и Ахмед-бека потеряли 50 чел. Авиаразведкой РККА в 50 км северо-восточнее Серного завода обнаружена банда казахских басмачей.

В мае 1933 года состоялся встречный кавалерийский бой отряда 11-го кавалерийского полка с басмаческой бандой Д.Мурта, укрепившейся на колодце Докуз-Аджи в песках Туркестана. Спустя месяц там же в Туркестане войсками САВО и пограничниками полностью ликвидирована многочисленная басмаческая банда Ораз-Бала

Помимо боевых действий против профессионально подготовленных отрядов басмачей, красноармейцы САВО постоянно привлекались и для крестьянских мятежей. И если заниматься организацией перехватов и преследований хитрых и стремительных басмачей Павел Ефимович не любил и обычно перепоручал эти дела своим заместителям, то к крестьянским восстаниям у него было отношение самое трепетное. Тут уж он по праву считался одним из лучших специалистов. А крестьянских мятежей хватало с избытком!

Уже вскоре после назначения Дыбенко на должность командующего САВО, в сентябре — октябрь 1929 года произошло восстание дехкан в Каракалпаки, вошедшее в историю как Тахта-Купырское восстание 1929 года. Его Павел Ефимович подавил с показательной жестокостью. Однако это мало помогло. В том же сентябре вспыхнул мятеж в Ходжикенте, а месяц спустя началось масштабное Батпаккаринское восстание. Не принес умиротворения в сельских районах и следующий 1930 год. Уже в феврале вспыхнуло восстание крестьян в селении Созак Сырдарьинского округа. Поводом для него стало сооружение в районе нескольких концентрационных лагерей для раскулаченных и их родственников.

Одновременно поднялся и Восточный Казахстан. Здесь взялись за вилы и топоры уже русские крестьяне сел Кондратьевка, Васильевка, Зубовка Усть-Каменогорского района, Крестовка и Березовка Зыряновского района. Повстанцы выдвинули лозунг "Долой Советскую власть, да здравствует свободный труд!". За несколько дней к восставшим присоединились все соседние села. Восточно-казахстанское восстание было подавлено так же с особой жестокостью. Одновременно с Восточным Казахстаном поднялся и Сарысуйский район уже на юге Казахстана.

Весна 1930 года ознаменовалась для Дыбенко борьбой с сарбазскими повстанцами. В апреле казахские повстанцы взяли южнее Орска поселок Жайылма. Повсюду восставшие сарбазы громили сельсоветы, уничтожали документацию, срывали хлебозаготовкам, распускали колхозы. 14 апреля произошло крупное сражение с казахскими повстанцами у селения Иргиз. Части 8-й кавалерийской дивизии в конном бою рассеяли казахских повстанцев, которые оторвавшись от преследования, вскоре вновь объединились. В конце месяца части 8-й кавалерийской дивизии окончательно разгромили казахский отряд хана Айжаркына и М. Саматова. Весной 1930 года выступления против коллективизации имело место в Каратальском районе (к северу от Алма-Аты). Здесь после подавления восстания частями ОГПУ и САВО, казахи начали массовую откочевку в Китай. По данным ОГПУ в Казахстане на тот момент действовало 82 повстанческих отрядов численностью более двух тысяч человек.

Весной 1931 года произошло печально известное Мангышлакское восстание. Казахи, спасаясь от коллективизации и мясозаготовок, начали массовую откочевку в Туркмению, Каракалпакию и даже на Кавказ.

Попытки остановить откочевку казахов вызвали вооруженное восстание, охватившее весь Мангышлакский район, несколько аулов соседних районов. Повстанцы пытались взять Форт-Александровск, разгромили ряд сельсоветов. Для подавления восстания активно привлекались части САВО, в частности 13-й стрелковый полк, ряд моторизованных и механизированных частей. В сентябре Мангышлакское восстание было подавлено. Основные силы казахов были разбиты и разоружены. Часть повстанцев вместе с семьями ушли в Туркмению, Афганистан и Иран.

Всего в 1931–1932 годах из Казахстана откочевало более миллиона трехсот тысяч человек, т. е. половина населения. Конечно во всем этом главная вина не Дыбенко, а местных партийных и государственных властей. Но определенная доля вины все же лежит и на командующем САВО, ведь именно по его приказу и его красноармейцами подавлялись крестьянские восстания по всей средней Азии. Надо отметить, что Дыбенко не только не стеснялся своей карательной деятельности в Средней Азии, а, наоборот, гордился ей. Себя же он вполне серьезно величал не иначе, как "Хозяин Азии" и очень любил, когда именно так к нему обращались окружающие. Это уже, скажу я вам, даже не блажь — это мания величия при полном отсутствии чувства реальности.

* * *

Учитывая непомерные политические амбиции П.Е. Дыбенко, нам небезынтересно будет узнать, с кем из политического руководства Средней Азии Павел Ефимович контактировал наиболее близко. Ответ на этот вопрос дает сам Дыбенко. На допросе в 1938 году он рассказывает: "Наиболее близким мне человеком в Средней Азии был Файзулла Ходжаев. Когда мы с ним подружились, то у нас сложились исключительно доверительные отношения, и я понял, что Файзулла мыслит точно так же как и я…"

Так кто же был этот наилучший друг Дыбенко Файзулла Ходжаев, и какие были у него мысли, которые в точности совпадали с мыслями бывшего председателя Центробалта? Файзулла (Файзулло) Губайдуллаевич Ходжаев родился в 1896 году в Бухаре. Этнический узбек. В 1913 году примкнул к джадидскому движению. В 1916–1920 годах являлся одним из лидеров младобухарской партии, выступившей против эмира. Организовал демонстрацию, после ее разгона бежал из Бухары. В начале Октябрьской революции в России выступил против эмира Бухары. После поражения выступления бежал в Туркестан, приговорён к смертной казни. По дороге в Москву был арестован атаманом Дутовым, заключен в Оренбургскую тюрьму. По освобождении работал в Москве. В конце 1919 года появился в Ташкенте. В сентябре 1920 года помощью советских войск младобухарцы добились свержения эмира. Ходжаев был назначен председателем ревкома, вступил в РКП (б), возглавил правительство Бухарской Народной Советской Республики. С 1922 года член Среднеазиатского бюро ЦК ВКП (б). С образованием Узбекской ССР назначен председателем совета народных комиссаров Узбекской ССР и членом президиума ЦИК УзССР. В июне 1937 Ходжаев был смещен, исключён из ВКП (б) и в июле 1937 года арестован в Ташкенте. В марте 1938 года Ходжаев оказался одним из обвиняемых по делу правой оппрозициис Н.П. Бухариным, А.И. Рыковым. Был признан виновным в организации троцкистского заговора, направленного на свержение советской власти в Узбекистане. Расстрелян на полигоне «Коммунарка» 15 марта 1938 года. В 1965 году был реабилитирован и восстановлен в партии, как жертва сталинских репрессий.

Но не все в биографии Файзуллы Ходжаева так просто. Во-первых, он являлся сыном бухарскоготорговца каракулем миллионера. Все состояние отца Файзулла потратил на свержение Бухарского эмирата. Таджикский историк К. Абдуллаев считает, что Файзулла Ходжаев и его соратники-пантюркисты сумели обозначить контуры так называемого «Великого Туркестана». Ходжаев использовал русских, чтобы претворить в жизнь идеи пантюркизма в Узбекистане. Пантюркисты с помощью Москвы сумели завоевать для «Великого Туркестана» большие территории. Взгляды и убеждения Файзуллы отражали интересы национального капитала, вступившего в конкуренцию с бухарским эмиром. Именно отсюда берет начало стремление Файзуллы к реформам и путь во власть через революцию. В компартию Файзулла вступил лишь в 1920 году, чтобы свергнуть с помощью Москвы с бухарского престола Алим-хана. Когда в 1920 году, после падения престола Алим-хана, его назначили председателем Совета народных назиров (комиссаров) народной Бухарской республики, Файзулле было всего 24 года. В 28 лет он возглавил Совнарком Узбекистана.

Историк А.В. Арапов приводит признание Ф.Ходжаева: «…Я был воспитан как националист». При этом Файзуллу связывали личные доверительные отношения с лидером младотюрков, министром обороны Турции (а также организатором геноцида армян) генералом Энвером-пашой, который проживал в доме Хаджаева в Бухаре. Как свидетельствуют архивы службы национальной безопасности Узбекистана (аналог российскому ФСБ), наряду с легальной политической деятельностью, группа Ф.Ходжаева использовала тайные формы. Сохранились документы, подтверждающие о существовании в Бухарской Республике тайной организации "Милли Иттихад (Национальное единение)», нацеленной на создание «независимого национального государства" и возглавлял ее именно Файзулла Ходжаев. При этом его политическая линия предусматривала ориентации на союз с Россией, но не более того. В Москве он видел лишь временного союзника, с помощью которого можно распространить свое влияние на всю Среднюю Азию.

В архивах СНБ Республики Узбекистан сохранились свидетельства того, что в кругу близких соратников Файзуллы постоянно обсуждались идеи об отделении Узбекистана. Поэтому Москва приняла ответные меры. Уже в 1929–1930 были репрессированы члены «Комитета национального освобождения (бывшие джидаисты), открыто провозгласивших курс на отделение Средней Азии от СССР, а столица Узбекистана переносится из Самарканда в Ташкент, а Таджикская автономная республика вместе с Ходжентом выделяется в отдельную республику. Это, безусловно, ослабило бухарскую политическую элиту Ф.Ходжаева. В противовес группе Хлджаева на политическую арену Узбекистана были выведены представители Ташкента — А. Икрамов и У. Юсупов. Тогда Ф. Ходжаев вышел сухим из воды, а вот 1938 год уже не пережил. Как реальный политик, Ходжаев понимал, что независимость Узбекистана возможна только при политической реорганизации СССР. В этой связи, вполне логичны контакты Ходжаева с представителями центра, оппозиционными Сталину, а также признание Ф.Ходжаева, что он, еще со времен создания Бухарской республики, пытался создать буржуазно-демократическую республику, «как буферное государство между Англией и Советской Россией». Кстати, именно такой стратегии придерживались в то время, близкие по духу бухарским джидаистам, младоафганцы, добившиеся в итоге создания независимого Афганистан. Ну, и последний штрих к личности Ф. Ходжаева — сегодня в Узбекистане его чтут именно за то, что он был убежденным и последовательным националистом, пытавшимся создать "Великий Туркестан", но никак не за его мнимую революционность.

Что же рассказал в 1938 году П.Е. Дыбенко о его взаимоотношениях с "наиболее близким ему человеком в Средней Азии Файзуллой Ходжаевым": Это был человек (Ф. Ходжаев — В.Ш.) буржуазных стремлений, который для себя лично мечтал примерно о том же, что и я. Когда мы полностью установили взаимоотношения и вели разговоры откровенные, Файзулла Ходжаев в одной из бесед в начале 30-х годов высказал мысль, что он считает целесообразным в условиях Средней Азии, центральная точка борьбы с центральной властью перенести на организацию национальных элементов в Узбекистане, Туркестане, Таджикистане. Файзулла Ходжаев доказывал мне, что центробежные силы подорвут центральную власть и изменить существующий строй. Я договорился с Файзуллой Ходжаевым, что как командующий САВО, буду его поддерживать за отделение Средней Азии от СССР. Я стремился развивать национальные части в САВО, в частности при поддержке Егорова протестовал против вывода из Средней Азии 4-й Туркестанской дивизии. Мы добились преобразования узбекских и туркестанских бригад в дивизии, киргизского кавалерийского дивизиона в полк, ликвидировали, как самостоятельный, казахский военкомат, подчинявшийся до этого Реввоенсовету СССР и Казахский кавалерийский полк переформировали из территориального в кадровый. После маневров 1930 года я составил проект реорганизаций частей САВО, при помощи Файзуллы Ходжаева и Зеленского поддержали Средазбюро. Кадры национальный частей, политработники, командиры комплектовались при помощи Файзуллы Ходжаева, становились его люди". Характеристика, данная Дыбенко его лучшему другу Хаджиеву, полностью соответствует тому, что пишут о Файзулле современные узбекские историки, а это значит, что Дыбенко говорил правду.

В показаниях Дыбенко фигурирует и еще один тогдашний партийный деятель в Средней Азии — Исаак Абрамович Зеленский. Если Ходжаев был в определенной мере самостоятельной политической фигурой, то Зеленский являлся типичным партийным карьеристом. Впервые о нем узнали после февраля 1917 года, когда И. Зеленский стал председателем Басманного Совета рабочих депутатов в Москве. В годы гражданской войны Зеленский работает в продовольственных органах — член коллегии Наркомпрода. На X съезде РКП (б) он уже кандидат в члены Е(К, в ноябре 1921 года — секретарь МК РКП (б), а еще год спустя член Е(К компартии. Звездным в партийной карьере И. Зеленского стал 1924 год. В январе И. Зеленский — член комиссии для организации похорон В.И. Ленина. В том же году он избирается секретарем ЦК РКП (б) и членом Оргбюро. Однако удержаться на партийном Олимпе, где кипела борьба за власть между преемниками В.И. Ленина, ему не удалось. В ноябре 1924 года И.А. Зеленского отправляют в негласную ссылку в Среднюю Азию. Там, в должности секретаря Среднеазиатского бюро ЦК ВКП (б), он занимается национально-территориальным размежеванием (последствия которого мы ощущаем до сегодняшнего дня), земельно-водной реформой… Дыбенко не был так близок сЗеленским, как к Ходжаевым, но у них было общее московское прошлое и оба были представителями центра.

Формально И.А. Зеленский поддерживал генеральную линию партии и И.В. Сталина, неформально тяготел к правым. Из выступления Исаака Зеленского: "Процесс идеологической борьбы неизбежно несет за собой некоторый отход и некоторый урон старых кадров. С момента Октябрьской революции… мы потеряли, значительную группу работников, которые были видными работниками. Потеряли Преображенского, Серебрякова, Троцкого, потеряли Каменева и Зиновьева, потеряли многих людей…".

При этом И. Зеленский занимал осторожную, выжидательную позицию. Но в целом, тяготея к правым, он поддерживал и Ходжаева, и Дыбенко. Обратим внимание, что из Средней Азии И.А. Зеленский был отозван в Москву почти одновременно с П.Е. Дыбенко. Вряд ли это было случайностью, скорее всего, Сталин продуманно менял партийную и военную элиту в Ташкенте. В дальнейшем И. Зеленский трудился председателем правления Центросоюза, в обстановке, когда потребительская кооперация сходила на "нет". В августе 1937 года И. Зеленский был арестован по делу "антисоветского правотроцкистского блока". Среди подсудимых (Н.И. Бухарин, А.И.Рыков, Г.Ягода и др.) был и И. Зеленский. От него потребовали признания в организации в системе кооперации вредительских групп, которые "запутывали планирование по таким товарам как сахар, масло, яйца, махорка и т. п., умышленно задерживали продвижение товаров в деревню, запутывали всячески учет и отчетность, что содействовало безнаказанному расхищению и разбазариванию государственных средств, поощряли обсчитывание и обкрадывание потребителей". По всем пунктам обвинения И.А. Зеленский признал свою вину и был расстрелян.

* * *

В конце 1929 года Ф. Ходжаев и И.А. Зеленский, действуя по собственному плану "чем хуже, тем лучше", начали требовать немедленной коллективизации. При этом в колхозы забирали все до подушек и одеял. Это вызвало яростный протест дехкан. В январе 1930 года в Бухаре, Ферганской долине, Таджикистане, Туркестане, Киргизии, Казахстане вспыхнули массовые вооруженные восстания, тысячные демонстрации. После письма Сталина «Головокружение от успехов» Средазбюро под видом увеличения посевов хлопка, запретило на всех поливных землях выращивать овощи, массово сносить дувалы и все засевать хлопком. Ответом стал массовый угон скота и уход населения за границу.

Из показаний И. Дыбенко: "Перед XVI-м партсъездом в Самарканде я встретился с Хаджаевым и мы пришли к выводу, что предстоит неизбежная катастрофа всей политики партии и мы должны принять меры по усилению этой катастрофы".

Теперь сопоставим даты договоренности Дыбенко с Ходжаевым о необходимости срочных мер по провоцированию дальнейших крестьянских мятежей и усилению басмаческого движения с приказом Дыбенко о полной приостановке уничтожения банд басмачей и расформировании стратегически важного Красноводского боевого участка. Они совпадают!

Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе: "В 1930–1933 годах, когда я командовал САВО, по линии начальника штаба военного округа был назначен Пугачев, до этого занимавший должность заместителя начальника РККА, от которого я впоследствии и узнал об этой организации. Пугачев был снят с работы в штабе РККА и отправлен в САВО, в связи подозрением о его участии в военно-офицерском заговоре, который тогда был раскрыт. Я использовал эти подозрения…, чтобы привлечь его в нашу организацию правых. До вербовки Пугачева, мне дал о нем характеристику Файзулло Ходжаев, как об антисоветском человеке. Он его хорошо знал, т. к. Пугачев в прошлом командовал САВО. Ставили вопрос, чтобы военным обучением охватывать более широкие круги националистов… для подготовки вооруженных антисоветских кадров в Средней Азии. Этот вопрос я согласовывал с Ходжаевым…. Эти отряды не только проходили военное обучение, но и получали оружие под видом борьбы с басмачеством… Накапливали огнеприпасы…"

Как мы видим, речь идет даже не о поддержке басмачей, а о подготовке Дыбенко и Ходжаевым собственных неподконтрольных Москве вооруженных отрядов, готовых в нужное время в нужном месте взять власть в свои руки.

Что касается комкора С.А. Пугачева, то его арестуют 10 октября 1938 года на основе показаний Дыбенко, Вот так, вначале соблазнил и привлек к себе, а потом сам же и предал… На состоявшемся 26 октября 1939 года суде Пугачев был приговорен к 15 годам лишения свободы. Умер С.А. Пугачев в тюрьме в 1943 году.

Оговоримся, что Ф. Ходжаев с П.Е. Дыбенко решали в 1929–1930 годах сразу несколько политических задач. Во-первых, Ходжаев продолжал готовить почву для будущего "Великого Туркестана". Во-вторых, Дыбенко мог рассчитывать на вожделенный пост наркома обороны в этом самом "Великом Туркестане", т. к. другой равной с Дыбенко военный фигуры в окружении Ходжаева просто не было. Наконец, в-третьих, раздувая ситуацию с крестьянскими мятежами, оба они откровенно подыгрывали правым оппозиционерам в Москве, вследствие чего, Ходжаев мог надеяться впоследствии на тесный союз с ними, а Дыбенко приобретал надежный "запасной аэродром".

Однако и Дыбенко и Ходжаев просчитались. Сказалась отдаленность от центра и неполная информированность о тех закулисных процессах, что происходили в тот момент в высших эшелонах московской власти. Вследствие этого они переоценили влияние "правых" и недооценили силы сталинской группировки. Здесь необходимо дать пояснение. XVI-й съезд ВКП (б) проходил в июне-июле 1930 года. Главной темой съезда была борьба с «правой оппозицией» (Бухарин, Томский, Рыков, бывшие «зиновьевцы» Угланов и Рютин). Именно на XVI-м съезде "правые" были окончательно разгромлены. Для Дыбенко и Ходжаева это означало крах их планов по отделению Средней Азии и созданию самостоятельного "Великого Туркестана". Теперь надо было срочно перебираться в лагерь сторонников Сталина.

Далее П.Е. Дыбенко продолжает: "Я был делегатом XVI съезда. Надеялся на открытое выступление правых, но не решились…" Еще бы, решись Дыбенко поддержать Бухарина, Томского и Рыкова и с ним было бы покончено раз и навсегда! Можно только представить, что творилось на душе Павла Ефимовича! На его глазах происходил разгром политических сил, на которые он не только рассчитывал, но, в интересах которых, он на протяжении долгого времени трудился, что говорится, не покладая рук, а он был абсолютно бессилен что-либо предпринять. Впрочем, судьба лидеров "правой" оппозиции была уже предрешена и теперь следовало думать о своей собственной. Не менее П.Е. Дыбенко были испуганы и Ф. Ходжаев с И.А. Зеленским.

* * *

К сожалению и в Средней Азии П.Е. Дыбенко остался верен себе — заниматься только тем, что выгодно лично ему. В своих показаниях в 1938 году он рассказал: "Я должен сказать, что у меня было очень сложное положение, т. к. в связи с перегибами и политикой, которую вели Ходжаев и Зеленский, в Средней Азии басмаческое движение приняло широкие размеры и я, по директиве из Москвы, вынужден был силой подавить эти выступления. Я советовался по этому поводу с Ф. Ходжаевым и Зеленским и они заявили мне, что сейчас складывается такой момент, когда мы вынуждены бить «своих», т. к. выступать сейчас основным кадрам нецелесообразно, ибо они все равно будут разгромлены. Из этого мы сделали вывод, что для укрепления собственного положения нам необходимо выполнять директивы центра и громить басмачей".

При этом Дыбенко в наиболее напряженный момент противостояния с басмачами "выкинул фортель", который и сегодня военным историкам трудно объяснить. Дело в том, что в разгар тяжелейших боев, он неожиданно для всех объявил об одностороннем прекращении боевых действий и отдал под контроль басмачам… половину Туркмении. И это тогда, когда Москва потребовала начать подготовку к проведению окончательной полномасштабной операции по уничтожению организованных басмаческих отрядов…

Вначале ничего не предвещало катастрофы. Специально созданный полевой штаб САВО, который возглавил координацию ударов по стратегическим пунктам логистики и снабжения басмаческих формирований, быстро добился первых успехов. Но Дыбенко, отрапортовав о победоносном завершении операции, внезапно распорядился всякую дальнейшую борьбу с басмачами прекратить и даже расформировать Красноводский боевой участок. Последствия этого приказа были катастрофическими. Уже неделю спустя внезапным налетом 400 басмачей был захвачен город Куня-Ургенч, сожжены больница, мельница, почта и ряд других европейских построек, зверски убито большое количество советских работников, в т. ч. научные сотрудники исследовательской экспедиции Средазхлопка. Небольшой советский гарнизон, понеся серьезные потери, укрылся в старой крепости. Начальник гарнизона И. Ламанов, вопреки распоряжению Дыбенко, отдал собственный приказ о поддержании вверенных ему войск в полной боевой готовности в связи с угрозой вторжения басмачей, скрывающихся в песках пустыни Кара-Кум, в культурную полосу (вдоль железной дороги Красноводск — Ашхабад — Мерв).

Подошедший по настойчивой просьбе И. Ламанова эскадрон 84-го кавалерийского полка выбил басмачей из Куня-Ургенча и отразил повторную попытку налета басмачей, но на большее сил у кавалеристов не было. К этому времени, исполняя приказ Дыбенко, остальные части округа уже ушли в места своей постоянной дислокации. Еще вчера самая благоприятная для советской власти обстановка в Теркменистане мгновенно изменилась в обратную сторону. На июль 1931 года только на территории Туркмении в песках оперировали уже 14 крупных басмаческих бандитских объединений, не считая мелких банд, — 46 курбашей и несколько тысяч рядовых басмачей, вооруженных винтовками, пулеметами и даже минометами. Резко оживилось басмаческое движение и в остальных районах Средней Азии.

Отдавая приказ о расформировании Красноводского боевого участка, Дыбенко фактически бросал помощника начальника управления пограничной охраны и войск ОГПУ в Средней Азии И.И. Ламанова и его людей на произвол судьбы. Именно Ламанов, исполнявший в тот момент должность начальника Красноводского боевого участка, послал 2 июня 1931 года из Красноводска в полевой штаб отчаянное донесение, «с просьбой воздержаться от расформирования участка в связи с опасностью активизации каракумских басмачей». Дыбенко ответил матерной руганью и повтором приказа о расформировании боевого участка и отводе войск.

В результате в течение двух летних месяцев басмачи не только значительно увеличили количество формирований и общую численность. С двух тысяч человек в конце июля 1931 года их число фактически возросло к сентябрю 1931 до четырех тысяч, а на вооружении появились даже миномёты. При этом басмачи сразу же перешли в наступление, произведя серию эффективных нападений и налётов. В сентябре 1931 года Каракумы Туркменской ССР вновь оказались под полным контролем басмачей, центральная база которых находилась в районе колодца Чагыл. Как начальник гарнизона Красноводска, И.И. Ламанов, вопреки предательскому приказу Дыбенко, издал свой приказ о поддержании вверенных ему войск в полной боевой готовности, в связи с угрозой вторжения басмачей, скрывающихся в песках пустыни Каракум вдоль железной дороги по линии Красноводск — Ашхабад — Мерв. Но это всего лишь попытка спасти ситуацию, хотя бы на одном участке фронта. Разумеется, что вскоре басмачи беспрепятственно заняли селения и оазисы в Каракумах. В том же сентябре, пытаясь спасти положение дел и исправить содеянное Дыбенко, Ламанов героически погиб в бою с басмачами в Каракумской пустыни у этого самого колодца Чагыл.

Возможно, кто-то скажет, что Дыбенко просто не имел объективной информации, а потому и отдал приказ о прекращении операции по истреблению басмачей. Это полное заблуждение! Если о продолжении операции командующего округом буквально умоляют собственный начальник штаба и руководитель этой операции начальник Красноводского боевого участка, какие тебе еще нужны аргументы в пользу продолжения операции?

История с приостановкой уничтожения басмачей именно в тот момент, когда наметился окончательный поворот к успеху, как две капли воды, похож на события первой Чеченской войны 1994–1996 годов. Тогда так же, именно в моменты наибольших успехов федеральных войск, неоднократно следовали приказы не только о приостановке боевых действий, но и об отводе войск с захваченных позиций. Это, как мы помним, привело лишь к эскалации конфликта и затягиванию войны. Чеченские боевики всякий раз получали возможность передышки. За это время они пополняли свои ряды, довооружились и с новыми силами начали воевать. Сегодня мы доподлинно знаем, что те приказы об остановке боевых действий были преступными, а авторами их являлась прозападная олигархическая элита во главе с недоброй памяти Б. Березовским. При этом, как мы знаем, олигархи преследовали интересы не столько экономические, сколько политические.

Теперь попробуем разобраться с мотивацией Дыбенко. Сразу же отбросим версию, что приказ о немедленном прекращении всех боевых действий против боевиков и об упразднении Красноводского боевого участка, Павел Ефимович сделал по неведению или же из желания поскорее отрапортовать в Москву о своей победе. Не знать реальной ситуации на Красноводском фронте, он просто не мог. Прекрасно работали и все виды связи, от телефона до радио. Ничего не мешало Дыбенко и сообщить в Москву о своей победе, продолжая добивать остатки басмаческих банд. Такой доклад, наоборот, придал бы большую значимость одержанной Павлом Ефимовичем победе. Но он поступил совершенно иначе. При этом Дыбенко не мог не понимать, что отдавая приказ о прекращении боевых действий, он, во-первых, затягивает войну, во-вторых, настраивает против себя командиров и рядовых бойцов округа. Наконец, в-третьих, он не мог не понимать, что Москва рано или поздно, узнает о его преступном приказе. Информация туда уйдет как по линии ОГПУ, так и по линии политработников-комиссаров. И все же, несмотря на все это, Дыбенко решается на преступный приказ!

Согласитесь, что в данном случае у него должны были быть весьма серьезные основания, ведь, с точки зрения обычного командующего округом, для такого приказа не было никаких оснований. Но все дело именно в том, что Дыбенко как раз и не был обычным командующим. Он был командующим с большими амбициями, и знающим толк в политических интригах. Так что преступный приказ Павла Ефимовича, безусловно, имел под собой политическую подоплеку. Но какую именно? Какой могла быть реальная польза от затягивания ликвидации басмаческого движения для самого Дыбенко?

Начнем с того, что за все время своего командования САВО Павел Ефимович демонстративно НИ РАЗУ лично не выезжал в районы боевых действий, ограничиваясь исключительно общими директивами и разносами по телефону из Ташкента. Апологеты Дыбенко разводят руками, что поделать, мол, таков был стиль руководства героя революции. Зато, какие грозные директивы он слал в войска и как виртуозно материл подчиненных командиров, направляя и вдохновляя подчиненных. Что же касается более чем странного приказа о расформировании Красноводского боевого участка, то он становится понятным после ознакомления с протоколами допроса Павла Ефимовича в 1938 году.

В августе 1931 года по запоздалому, но грозному окрику из Москвы РВС САВО, наконец-то, издает приказ о проведении войсковой операции по окончательной ликвидации басмачества в Туркменской ССР и в Хорезмском районе Узбекской ССР. Планировал и осуществлял операцию, разумеется, начальник штаба округа комдив Пугачев. Для участия в операции выделялись 82-й, 83-й, 84-й и Узбекский кавполки, Туркменская кавбригада, 62-й и 85-й дивизионы войск ОГПУ, эскадрон 1-й горнострелковой дивизии и эскадрон 8-й кавбригады, 35-й и 40-й авиаотряды, автотранспортные роты, школа войск ОГПУ им. Ленина, бронепоезда, бронелетучка, бронемашины и даже 5 танкеток Т-27. Реально танкетки мало что могли: у них все время перегревались моторы, а сами они безнадежно вязли в песках. Однако определенный психологически эффект на басмачей они произвели.

Показательно, что этой полномасштабной операцией, начавшейся с сентября 1931 года, П.Е. Дыбенко фактически не руководил, все важные решения принимал полномочный представитель ОГПУ Е.Г.Евдокимов. Павлу Ефимовичу откровенно не доверяли. При этом в Кызыл-Арвате был сформирован полевой штаб САВО и центральная оперативная группа ОГПУ, которые, фактически не подчинялись Дыбенко и действовали по своему усмотрению. Несмотря на все перипетии, за разгром банд басмачей в Средней Азии П.Е. Дыбенко был награжден орденами Трудового Красного Знамени Туркменской и Таджикской ССР.

Орден Трудового Красного Знамени УзССР

Отметим, что в бытность командования Дыбенко Среднеазиатским военным округом, там служило немало боевых и талантливых военачальников. Среди них будущий герой обороны Одессы и Севастополя генерал армии И.Е. Петров — командир 2-го Туркменского кавалерийского полка, а затем командир 1-й Туркестанской горнострелковой дивизии. Будущий генерал армии И.Р. Апанасенко — командир 4-м кавалерийского корпуса. Будущий генерал армии и Герой Советского Союза А.В. Горбатов, командовавший 4-й Туркестанской горно-кавалерийской дивизией и многие другие.

* * *

В мае 1930 года состоялось торжественное открытие Туркестано-Сибирской железной дороги (легендарный Турксиб). Разумеется, Дыбенко побывал на открытии дороги, где, выступив на митинге, призвал молодежь учиться жизни и подвигам у героев Великого Октября, т. е. у него самого.

Личная жизнь Дыбенко, во время его пребывания в Средней Азии, была весьма бурной. Его жена Валентина, обосновавшись в Москве, не пожелала менять столицу на жаркий Ташкент. Только изредка она приезжала к мужу, причем Дыбенко, не без иронии, называл ее приезды «погромными инспекциями». В письмах к Коллонтай, Дыбенко сообщал своей «бывшей», что Валентина «стала совсем невыносимой». Как итог — после одиннадцати лет супружества развод. Теперь все свое свободное время Дыбенко проводил в окружении дам ташкентского полусвета.

Оказавшись в Ташкенте, Дыбенко мечтает о более престижной должности в центре. С этой целью он настойчиво искал покровителей, тех, кто бы мог взять его под свое крыло. Современники отмечают, что почти половину времени своего командования округом Дыбенко провел или в Москве или в поезде между Москвой и Ташкентом. Не сиделось командарму в Средней Азии. В Москве же Павел Ефимович, как впоследствии выяснилось, занимался делами серьезными.

Из показаний Дыбенко на допросе в 1938 году: "Будучи в Москве, я посещал Егорова на его квартире. Либо встречались у Буденного, и он информировал нас о том, что Рыков и Бубнов считают необходимым, в связи с проводимой партией сплошной коллективизацией и индустриализацией (это было уже в 1929 году), активизировать свою работу, для того, чтобы при «неизбежном крахе» политики партии выступать, как организованная сила. Во исполнение этих директив я начал в Средней Азии устанавливать связи с правыми. Кроме того, я и сам признавал программные требования правых правильными и полезными для страны". Вот ведь какой Павел Ефимович! В Ташкенте он соглашается стать министром обороны в независимом "Великом Туркестане", одновременно в Москве, предлагал себя в качестве главного посредника между правой группировкой центра и среднеазиатскими единомышленниками. Тут уж двух мнений быть не может — Дыбенко, "не щадя живота своего", пытался играть в собственную игру.

Поняв, после разгрома группы Рыкова, что задумка с "Великим Туркестаном" уже не выгорит, Павел Ефимович окончательно теряет всякий интерес к Средней Азии и снова сосредотачивается на московских играх. При этом его амбиции значительно уменьшаются. Он уже не декларирует свое желание возглавить наркомат обороны, а согласен на военный округ, правда не на любой, а на наиболее престижный. Снова появляется в признаниях Дыбенко и германская тема.

Из показаний П.Е. Дыбенко на следствии: "Во время работы XVI-ro съезда встретил в Москве Егорова и Буденного, говорили о нашей работе. Буденный тогда поддерживал личную связь с Томским, и был страшно недоволен позицией правых, и резко ругал Рыкова за его раскаяния: «Нет у них армейской стратегии и тактики! Нужна атака, а не слезы лить!»

Я ответил: «Здесь армейская стратегия, пожалуй, неуместна. Рыков прав. Он сохраняет возможность борьбы в легальных условиях и тем самым создает возможность накапливать кадры к решающему моменту.

Буденный: Вы подпольщики и привыкли дискутировать, ругаться. Я этой тактики не понимаю.

Я: Ты пойми, Семен, вот мы тебя не будем проводить сейчас в ЦК, а каждый наш голос в ЦК, каждый наш голос на местах есть продвижение к победе. В этом сейчас главная задача.

Встречался с Егоровым. Он имел беседу с Буденным, говорили о тактике борьбы. Активной работе помешала наша с Егоровым поездка в 1930 году в Германию на учебу, где мы пробыли до середины 1931 года.

Егоров наезжал в Москву, где встречался с Рыковым и тот рекомендовал ему использовать пребывание в Германии, чтобы установить контакт с немцами и переговорить о возможной поддержке правых в СССР. Егоров был, якобы, поражен этим предложением.

Рыков: Надо быть последовательными и сказав «а», надо говорить «б». Ситуация в стране такова, что развязка будет быстрой.

Бубнов сказал Егорову: Коллективизация, голод, недовольство, будут стихийные выступления против власти.

Бубнов сказал Егорову, что Германия объективно заинтересована в правых, СССР ее союзник против Франции и программа правых должны импонировать немцам. Надо находить программные перспективы с германским рейхсвером о формах поддержки, о компенсации после прихода к власти. В курсе этого разговора был и Буденный, кроме той части разговора, где говорилось о связи с немцами. Егоров это скрыл от Буденного. Егоров советовался со мной, и мы решили, что так и надо делать.

Егоров сказал: Буденный не такой «тонкий» человек, чтобы понять необходимость этого. Это его может только отпугнуть от нас. Для нас не достаточно того, чтобы с нами и ведет за собой группу конников".

Глава пятая

Американский друг

Изучая дело Дыбенко, я обратил внимание на то, что следователь не особо заострял вопрос на многочисленных прегрешениях Дыбенко в Средней Азии. Павел Ефимович без принуждения рассказывал и о "Великом Туркестане" и своих общих планах с тюркским националистом Ходжаевым. Делал он этого, скорее всего, потому, что просто не знал, какой информацией располагает против него следствие. В данном случае выход был один — рассказывать все, что имело место быть в действительности, напирая при этом на свои былые революционные заслуги, полное признание и осознание своей вины. Удивительно, но следователей совершенно не заинтересовал и откровенно преступный приказ Дыбенко о расформировании Красноводского боевого участка, да и многое другое. Почему? Да потому, что Павел Ефимович накуролесил столько, что для того, чтобы разобраться во всех его делах, нужно было очень много времени. А времени у следователей было мало, в камерах сидели десятки таких же "революционеров", как Дыбенко с которыми надо было разбираться, и чем быстрее, тем лучше.

При этом в "среднеазиатской эпопее" Дыбенко следователей привлек, казалось бы, на первый взгляд, весьма незначительный эпизод. Итак, в один из дней допросов следователь неожиданно задал Дыбенко весьма странный вопрос:

— Следствие располагает данными, что Вы снова связались с американцами".

Думаю, что этот вопрос заставил Дыбенко содрогнуться, так как сама его формулировка говорила, что следователь не только держит в памяти его показания относительно контактов с американцами в Одессе в начале 20-х годов, но помимо знает кое-что еще.

Ответ Дыбенко: "В 1929 году в Среднюю Азию приехал со специальной миссией американский инженер Девис со своим секретарем и переводчиком. Он имел задачу сделать заключение о системе постройки ирригационной сети в долине реки Вахи и о возможности выращивания в Таджикистане египетского хлопка. Я предоставил Девису вагон командующего Среднеазиатским военным округом, в котором ехал и я. Таким образом, несколько дней до Сталинабада я имел возможность быть вместе с Девисом. Следователь: Девис был осведомлен о Ваших отношениях с Холеном?

Дыбенко: Да. Когда мы остались вдвоем в моем спальном купе, Девис заявил, что когда он выяснил, что ему предстоит побывать в Средней Азии, он обратился в одно правительственной учреждение в САСШ (так в России ранее именовали США — В.Ш.) и ему предложили связаться со мной. Я выразил крайнее недоумение этому обстоятельству, и спросил, откуда меня знают в «американских правительственных учреждениях» и зачем ему нужно связываться со мной. Девис в ответ сказал, что мистер Холен сообщил своей администрации в Вашингтоне о том, что я, Дыбенко, был весьма любезен и оказал некоторые услуги в свое время американцам. Я понял, что Девис является американским разведчиком, как и Холен. Однако я вначале не решился признаться во всем Девису и ответил ему, что я готов к его услугам, хотя и не понимаю, о чем идет речь. Девис пожал плечами и сказал: «Подумайте, мистер Дыбенко, счастливый случай дал Вам возможность так удачно встретиться, и без риска разговаривать. Не упускайте этого случая, и мы будем полезны друг другу».

Уже на следующий день в продолжение наших разговоров Девис доказывал мне, что в Америке рабочий класс находится в хорошем положении и что в СССР положение трудящихся значительно хуже. Я вначале возражал ему и привел в пример свою родную сестру, жившую в Америке в городе Детройте в 1911 года, которой после гибели мужа на заводе Форда не получила пособия. Я обратился к Девису с просьбой помочь мне в этом вопросе. Девис со своей стороны сказал, что после своего возвращения в Америку. Познакомиться с этим делом и тут же начал меня подробно расспрашивать об экономическом положении и богатстве недр Средней Азии. Я кое-что рассказа ему. На следующий день во время продолжения нашей беседы, когда Девис снова начал доказывать мне что Советская Власть не принесла улучшения жизни населения, я выразил свое согласие с высказанными им мыслями. Девис явно обрадовался этому моему высказыванию, и мы вели дальнейший разговор совершенно откровенно антисоветски. Он спрашивал меня, почему я с такими взглядами служу Советской власти…"

На это следователь недоуменно спрашивает: "Как Вы объясните это?" Дыбенко отвечает: "Видя осведомленность Девиса о моей связи в прошлом с Холеном я решился пойти на откровенность и рассказал ему, я что являюсь участником подпольной организации, находящейся в оппозиции к нынешнему советскому правительству и что вместе со мной в этой организации работает ряд руководящих работников Средней Азии и Москвы Я заявил Девису, что создавшаяся обстановка в СССР и в частности в Средней Азии настолько напряженная, что при наличии нашей крепкой подпольной организации весьма реальна перспектива краха Советской власти, развитие сепаратистских тенденций и отделение Средней Азии от России. Я сказал Девису, что при победе нашей организации в Средней Азии можно будет строить государство по типу и духу Северных Американских Штатов, и при этом добавил — мы, конечно, будем ориентироваться, и искать поддержку у могучего американского государства. Я прямо заявил Девису, что готов сейчас поддерживать с ним связь и доказать, что мы хотим помогать американцам. Девис очень заинтересовался этой моей информацией, внимательно меня выслушал и затем сказал, что он доложит обо всем, что я ему говорю, своему правительству, но что сейчас он будет просить меня начать практически помогать американцам. Причем, он добавил, что если я окажу ему содействие в осуществлении всех его поручений, он сможет оказать мне материальную помощь. Я ответил, что готов к его услугам и тут же совершенно откровенно добавил: "Ведь мистер Холен был доволен мною!"

Следователь: Вы рассказали ему о своей роли в антисоветском подполье?

Дыбенко: Нет, я ему не все рассказал о себе и нашей организации. Я ограничился только тем, о чем я выше показал, т. е. рассказал, что с группой руководящих работников Средней Азии, в т. ч. с Файзуллой Хорджаевым мы имеем весьма реальные перспективы на отделение Средней Азии от СССР и создание там самостоятельного государства. Инженер Девис не стал более подробно расспрашивать меня и дал мне некоторые практические поручения. Следователь: Какие именно поручения дал Вам Девис?

Дыбенко: Девис предложил мне добиваться через Ходжаева и через правительство СССР сдачи американцам постройки гидростанций и всей ирригационной системы в Таджикистане на правах концессии. Он дал мне также задание добиться сдачи американским фирмам постройки азотного комбината на Чирчике. Я заявил Девису, что выполню это задание. Кроме этих заданий, я по его требованию Девиса сообщил ему ряд сведений о Средней Азии.

Следователь: Какие сведения Вы передали Девису?

Дыбенко: Я сообщил Девису все данные, которыми я располагал, о политической обстановке в Средней Азиатских республиках, о начале коллективизации, о басмаческом движении и т. д. Кроме этого я ему передал ряд экономических ведений о нефтеносных резервах в Туркмении и в Ферганской долине, об угольных залежах почти на поверхности в районе Ташкента меди, олова и свинца, а так же о количестве имеющихся в Средней Азии стад каракулевых овец. В заключение нашей беседы Девис заявил мне, что он просит меня связать его с кем-либо из моих единомышленников среди руководящих работников Средней Азии, чтобы он мог через них так же добиваться продвижения вышеназванных вопросов.

Следователь: С кем Вы связали Девиса из Ваших сообщников?

Дыбенко: Я встретился с Файзуллой Ходжаевым и сообщил ему о моем разговоре с Девисом. И поставил перед ним вопрос, о необходимости для нас установления связи с американцами, как с государством, которое сможет оказать огромную помощь в деле осуществления наших антисоветских задач. Файзулла Ходжаев согласился со мной, и мы с ним переговорили о необходимости создания таких условий, чтобы американцы были заинтересованы Средней Азией, т. е. практически провести предложение Девиса о сдаче американцам в концессию средств гидростанций и ирригационных систем, а так же азотного комбината. Мы договорились с Файзуллой Хорджаевым, что он будет поддерживать этот вопрос перед правительством СССР и для того, чтобы это прошло, будет тормозить составление проекта и разработку изысканий своими силами.

Следователь: Связался ли Девис с Хайзуллой Хорджаевым?

Дыбенко: Да, мне рассказал Ходжаев позже, что он специально встречался в Ташкенте с инженером Девисом и что тот является человеком, связанным с крупнейшими американскими банками и правительственными кругами. Его предложения является достаточно серьезным и он, Ходжаев, якобы, договорился о связях с ним и всяческой помощи американцам. Файзулла Ходжаев снова высказал мысль, что мы должны добиваться привлечения американского капитала в Среднюю Азию и тогда американцы в будущем будут заинтересованы в нашей поддержке. Он рассказал, что Девис много говорил с ним о будущем благоустройства Средней Азии, куда вольются американские капиталы, о путях превращения среднеазиатских республик из отсталых в передовые. Изыскания и проектирование оросительной системы в Таджикистане и постройка химического комбината на Чирчике вредительски тормозилось Файзуллой Ходжаевым в течение 1930–1931 годов. Однако в связи с категорическим требованием правительства и отказом Москвы американцам в их предложении — возможность этого варианта отпала. Тем не менее, мы не оставили эту мысль и на будущее, предполагая, что когда произойдет свержение Советской власти, ориентироваться в Средней Азии следует только на американцев.

Следователь: В чем заключалась Ваша дальнейшая связь с американцами?

Дыбенко: На этом моя связь с американцами снова прервалась и больше уже не восстанавливалась. Спустя некоторое время после отъезда Девиса в США я получил извещение от сестры, что ей было выдано по содействию инженера Девиса 5 тысяч долларов. Я понимал, что это есть оплата за мои услуги. Больше я никаких средств не получал и не знаю, получала ли их сестра".

На этом допрос 13 мая 1938 года был прерван. Больше следователи к теме инженера Девиса и его сотрудничества с Дыбенко уже не возвращались.

* * *

Наверное, нет нужды разъяснять читателю, что такие господа как мистер Девис не просто так ездят по заграницам, подсаживаясь в личные вагоны командующих военными округами. Разведка, она и есть разведка, в какие бы одежды не рядилась. Легенда у Девиса, кстати, была на редкость примитивная. Это же почти анекдот — американец прибыл в СССР, чтобы выращивать в Таджикистане египетский хлопок! Тут в пору его самого надо было брать в разработку. О чем все это говорит? Да только о том, что американцы работали почти открыто, особо не заморачиваясь даже официальными легендами, работали нагло и уверенно. Впрочем, обвинять американцев в том, что они начали охоту на Дыбенко и язык не повернется. Так сделала бы разведка любого государства. Если есть за что зацепиться, то почему бы не попробовать завербовать? Ну, а каков Павел Ефимович! Казалось бы, что ему стоило просто не брать в свой поезд докучливого американца! Сказал "нет" и баста! Зачем брал? Ну, ладно, проявил Дыбенко сострадание к заморскому хлопкоробу, но для чего с ним общаться лично, пусть скучает в своем купе. У командарма всегда найдется, чем заняться в дороге, и директивы московские поизучать, самому приказы посочинять. Нет же, захотелось ему беседовать с американским гостем! Но и это еще не все. Если уж тебе так приспичило общение с представителем далекой державы, то побеседуй с ним в присутствии свидетелей, чтобы потом никто к тебе никаких претензий не предъявлял. Вызови адъютанта, а лучше сразу двух или трех, чтобы уже с гарантией. Но и этого почему-то не делает Павел Ефимович! Он знает, с кем имеет дело, но сознательно идет на контакт. Зачем это ему нужно? Во имя чего? Ну, а просьбу Дыбенко о материальной помощи его сестре в Америке нельзя рассматривать иначе, как сознательную инициативу предоставить себя в распоряжение разведки США. Не был же Дыбенко полным идиотом, чтобы надеяться, что профессиональный разведчик Девис поможет его родственнице "за просто так".

Признаюсь, я не люблю тенденциозные сочинения бывшего разведчика-перебежчика В. Резуна, однако в своей книге "Очищение" он довольно таки метко охарактеризовал поведение Дыбенко в ситуации с Дэвисом: "Шпионаж в пользу Америки — это несколько круто взято. Но товарищ Дыбенко и тут не полностью чист. У него сестра почему-то жила в Америке. Дыбенко имел официальные встречи с американскими военными представителями и в частных разговорах просил содействия в получении пособия для сестры. И своего добился. Пособие в Америке сестра бедного командарма получала. Забота о сестре — дело святое. Но надо выбирать одно из двух: творить переворот в России и раздувать мировую революцию в надежде истребить всех буржуев; или клянчить деньги у тех самых буржуев. Дыбенко такие вещи совмещал: он всей душой ненавидел помещиков, капиталистов, офицеров и всяких прочих угнетателей, считал их кровопийцами, истреблял их беспощадно весьма необыкновенными способами. Он посвятил жизнь борьбе против них, он гневно их разоблачал в своих бессмертных творениях, он готовил войска к освободительной войне в мировом масштабе. В то же время он выпрашивал у этих вампиров денежки на пропитание родственникам. Русскому народу он устроил такую жизнь, что не вырвешься: границы на замке. А своих родственников по заграницам устроил. Интересно, если бы работяга с завода или солдат-рядовой попросил денег у капиталиста, то как бы с ним поступила наша родная власть? А командующий Ленинградским военным округом (здесь В. Резун ошибается, т. к. П.Е. Дыбенко в тот момент командовал Среднеазиатским округом — В.Ш.) не гнушался. Дыбенко залил Россию кровью ради того, чтобы всем хорошо жилось, а дошел до того, что, являясь наркомом, командующим округом, заместителем наркома, не может (или не хочет) сам помочь своей сестре. Да забрать ее из капиталистического ада в наш процветающий рай, и дело с концом! Теперь представим себя американскими разведчиками и на вопрос о пособии бедной сестре посмотрим проницательным разведывательным взглядом. Самое трудное в агентурной разведке — найти человека, который имеет доступ к секретам. Мимо тебя народ толпами валит, а кто из них к секретам допущен? В данном случае вопрос отпадает сам собой. Если бы мы были американскими разведчиками, а перед нами командующий войсками Ленинградского военного округа командарм 2 ранга Дыбенко, то первая трудность отпадает: уж он-то доступ имеет. Но как обратиться к нему, если он проносится мимо в длинной черной машине в окружении телохранителей? Если живет в спецквартире спецдома? Если проводит свой командирский досуг на спецдачах? Если ест и пьет в спецресторанах? Если магазинов не посещает? Ему все на дом доставляют. А если и посещает, то спецмагазины. И где его поймать, если восстанавливает он свое революционное здоровье в спецсанаториях? Если путешествует в спецпоезде? Если рыбку ловит в спецводоемах, а оленей стреляет в спецзаповедниках? Если он всегда под охраной? Случай представился: американская военная делегация встретилась с товарищем Дыбенко. Контакт есть. Но как разведчику (если он втесался в делегацию) в ходе официальных переговоров перескочить на темы личные? Как выведать у красного командира его наклонности, его интересы и увлечения? Если мы ловим белочку, то ей надо насыпать орешков, птичке — зернышек, мартышке подвесим банан на веревочке. Задача разведчика в том, чтобы выведать, кому какую наживку подсунуть: филателисту — марочку необыкновенную; нумизмату — стертый пятак… А как узнать, что товарищу Дыбенко требуется? Тут нет загадки: он сам рассказывает. Он сам капиталистическим делегатам объявил: денежки требуются американские… Вербуя, надо так наживку подсунуть, чтобы не обидеть, не спугнуть, на подозрения не навести. Ведь если глупый лещ своим рыбьим мозгом сообразит, что с червяком можно крюк захватить, так ведь не возьмет же он червяка. А с товарищем Дыбенко и тут нет проблем. Он не только сам рассказывает, на какую наживку его ловить надо. Он сам заявляет, что возьмет любую наживку. И не надо с ним осторожности проявлять, не надо бояться обидеть. Он сам просит: дайте! То-то генералы американские удивлялись: герой революции, ленинский нарком, командующий Ленинградским округом, сестричке сам помочь не может. Сто тысяч процентов гарантии — американцы такой возможностью для вербовки не воспользовались. Не в том дело, был командарм Дыбенко американским шпионом или не был. А в том, что Дыбенко созрел полностью как объект вербовки. И перезрел. Его мог вербовать любой иностранец, нечаянно вступивший с ним в контакт. За финансовой помощью сестре бедного революционера открывается бездна…" В октябре 17-го к власти в стране, помимо настоящих идейных революционеров, прорвалась и масса случайных людей. У них не было ни революционной, ни классовой, ни пролетарской, ни национальной гордости, ни на грош, ни на фунт, ни на доллар. Им ничего не стоило обратиться к противнику с самыми унизительными просьбами. А ведь проситель высокого ранга — это проситель, имеющий доступ к государственным секретам! Такой проситель — настоящая находка для любого шпиона.

Глава шестая

Командировка в Германию

В апреле 1922 года в итальянском курортном городке Рапалло представители РСФСР и Германии подписали соглашение, значение которого для обеих стран трудно переоценить. Оно открыло возможность взаимовыгодного партнерства между рейхсвером и РККА. Рейхсвер получил возможность создать в глубине территории СССР тайные школы и полигоны, чтобы проводить там обучение личного состава, а также исследования и испытания тех видов боевой техники, которые были запрещены ему Версальским договором. В то же время Красная Армия могла перенимать передовой немецкий опыт и готовить своих курсантов с помощью немецких преподавателей. Кроме того, тесные контакты с рейхсвером были тогда единственной возможностью для руководства РККА непосредственно познакомиться с современной западной армией.

В 1925 году было подписано соглашение об организации авиационной школы в Липецке, год спустя была создана школа под Казанью и химическая школа «Томка» неподалеку от Вольска. В свою очередь, немцы предоставили советским командирам возможность обучения на завершающем, четвертом курсе восстановленной Академии генштаба, в которой были сохранены и приумножены традиции кайзеровской военной академии, которую закончили почти все немецкие военачальники. Туда и офицерам рейхсвера попасть было очень нелегко: на каждое место претендовали не менее 6–8 кандидатов. В эту святая святых элиты германского офицерства и принимали на обучение слушателей из СССР, начиная с 1926 года, по 2–5 человек в год. Первыми в 1926 году туда поехали преподаватели Военной академии имени Фрунзе М.С. Свечников и С.Н. Красильников. В ноябре следующего года за ними последовали И.П. Уборевич, Э.Ф. Аппога и Р.П. Эйдеман. Если двое последних пробыли там только 3,5 месяца, то Уборевич обучался целых 13 месяцев. Среди занимавшихся в Академии германского Генштаба красных командиров были: Э.Я. Админ, Е.П. Белов, М.Н. Драйер, И.Н. Дубовой, П.Е. Дыбенко, А.И. Егоров, Ж.Д. Зомберг, Н.И. Лацис, М.К. Левандовский, Э.Д. Лепин, Р.В. Лонгва, В.М. Примаков, С.П. Урицкий, И.Э. Якир и другие, всего более 20 человек. Не все из них прошли полный последний курс академии, некоторые обучались там только полгода или даже меньше. Советские командиры ездили в Германию не только в роли учеников. Так, Якир без отрыва от собственных занятий в германской Академии генштаба прочитал там курс лекций по истории Гражданской войны в России.

Наибольшая по численности группа отправилась в Берлин в декабре 1930 года. «Красные командиры» за пять месяцев пребывания в германской военной академии и частях бундесвера, на военных заводах и полигонах должны были ознакомиться с достижениями европейской военной науки и техники. Отправился в этой группе в Германию и Дыбенко. Для него возможность учебы в Германии была шансом вырваться из опостылевшей Средней Азии. Впрочем, Павел Ефимович учебой в Германии особо не утруждался, расценивая командировку в германскую академию, как своеобразный отпуск, который надлежит провести не без удовольствия. По этой причине, вместе со своим сотоварищем К.А. Авксентьевским они больше пьянствовали, чем ходили на занятия. И если Дыбенко, будучи более выносливым, еще сохранял вменяемость, то тщедушный Авксентьевский уже через месяц допился до белой горячки. О недостойном поведении Авксентьевского в состоянии алкогольного опьянения 5 января 1931 года полпред СССР в Германии Л.М. Хинчук известил наркома обороны СССР К.Ворошилова. Аналогичные письма отправил также военный атташе в Германии В.К. Путна и обучавшийся одновременно с Авксентьевским и Дыбенко будущий маршал А.И. Егоров. С этими письмами Сталин ознакомился лично. В своем письме полпред СССР в Германии Л.М. Хинчук так писал К.Е. Ворошилову: «Мне очень неприятно, что приходится начать переписку с Вами по очень неприятному для всех нас инциденту… Авксентьевский, по-прежнему, подвержен своей болезни. Так, уж на третий день своего здешнего пребывания, он напился и в этом виде проделывал много неприятных историй и, в конце концов, очутился в своей бывшей санатории с букетом цветов и шампанским. Врачи санатория по телефону обращались в посольство для унятия т. Авксентьевского… Он требовал к себе врача, профессора, требовал от врача, чтобы он сел с ним играть в карты и тому подробное… если Авксентьевский не будет отозван, то это явится угрозой для работы всей группы… по-человечески и по-товарищески мне жаль тов. Авксентьевского, но факты говорят против него… В беседе с ним я выяснил, что тов. Авксентьевский, не снимая с себя ответственности, что не оправдал Вашего доверия и не выполнил возложенные на него обязанности, всё же считал в этом виновными товарищей Егорова и Дыбенко, так как, по его словам, они не только его не удерживали от выпивки, но, наоборот, увлекали». В феврале 1931 года К. Авксентьевский был уволен из рядов РККА в бессрочный отпуск по причине алкоголизма, а Дыбенко сделали товарищеское внушение. Что касается, А.И. Егорова, то он, просигнализировав вовремя о своем собутыльнике, вышел сухим из воды.

* * *

Впрочем, Павел Ефимович в Германии не только пьянствовал. В годы "хрущевской оттепели", да и позднее либеральные историки возмущались в своих трудах, что гнусные «энкавэдешники» огульно подозревали всех советских военачальников, кто обучался в Германии в связях с германской разведкой. Вот ведь какие подлецы! Ну, а теперь пусть читатель поставит себя на место немцев. У вас в академии учатся элита вооруженных сил соседнего государства, т. е. те, кто вот-вот возглавит его вооруженные силы. Причем военачальники не столько грызут гранит науки, сколько отдыхают от ратных дел (пьянствуют и распутничают), полагая, что коль им выдалась такая прекрасная передышка от службы, то ее надо использовать на всю катушку. Будет ли логичным предположить, что германская военная разведка пыталась воспользоваться столь уникальным шансом, чтобы завербовать хотя бы несколько человек? Ведь ею в то время руководили опытнейшие профессионалы, имевшие огромный опыт оперативной работы. Ну, а если среди командировочных товарищей были такие субъекты, как П.Е. Дыбенко, на которого уже имелось особое досье с 1918 года, то со стороны немцев было бы полнейшим идиотизмом, не напомнить Павлу Ефимовичу о его былых связях с германской разведкой и не возобновить былую агентурную связь.

Честно говоря, у меня вызывает недоумение сам факт посылки целой группы военачальников на длительное время в Германию. Именно так в подобных командировках в Европе и в США в позднесоветское время будут готовить агентов влияния будущей горбачевской перестройки…

Из откровений П.Е. Дыбенко на допросах в 1938 году: "В Москве я, Буденный и Егоров обсуждали вопрос о реорганизации штаба РККА в Генштаб и о кандидатуре начальника генштаба. Решили двигать Егорова. Это дало бы нам возможность иметь в руках Генштаб, а в дальнейшем, при помощи Егорова, и нас продвигать быстро наверх в РККА. В тот вечер на квартиру Егорова приехал Ворошилов, рассказал о предстоящем снятии Шапошникова и наше мнение о кандидатуре начальника Генштаба. Я и Буденный решительно поддержали кандидатуру Егорова. После отъезда Ворошилова, решили, что надо и Буденного двигать командующим Московским или Ленинградским военным округом, а меня тоже на один из этих военных округов или начальником вооружения. Я считал, что если до сих пор мое положение во взаимоотношениях с немцами носило, по существу, характер связи их со мною, как с обыкновенным шпионом, то при изменении моего положения или же даже положения моих друзей, повысится моя цена в глазах немцев и это дает мне возможность выступать в переговорах с ними с более крепких позиций. Я и Егоров уезжали на следующий день в Берлин, поэтому возложили все дальнейшие переговоры о назначении Егорова на Буденного. Германский Генеральный штаб знал заранее о моем приезде в Берлин, несмотря на то, что я там жил под фамилией Воронов. Ко мне на квартиру пришел сопровождавший нас германский офицер Шпальке из германской разведки. Шпальке прямо заявил мне, что он имеет поручение от германского командования восстановить со мной "деловую связь". Опасаясь провокаций, я попытался разыграть возмущение. Однако Шпальке перебил меня и сказал, что я могу помогать Германии еще лучше, чем помогал до сих пор, будучи связанным с Крейценом и генералом Кольманом. Затем мы уже конкретно говорили по интересующим германское командование вопросам.

Вернувшись из Москвы в Берлин (Дыбенко ездил в СССР в отпуск — В.Ш.), я извещал Шпальке об обсуждении кандидатуры Егорова. Шпальке предложил мне всемерно поддержать установку центра правых, указав, что со своей стороны, он примет все меры к тому, чтобы дать возможность Егорову осуществить его план установления связи с руководством рейхсвера. Я передал германской разведки через Шпальке подробные сведения о Среднеазиатском военном округе, о политической и экономическом положении в Средней Азии… Систематически его информировал обо всех советских командирах, учащихся в германской военной академии, об их настроениях, связях и т. д. Немцев особенно интересовал командующий Белорусским военным округом Белов. Было очень трудновыполнимо наблюдать за Беловым, т. к. этот человек исключительно скрытный и даже жил он совершенно отдельно от всех прочих учащихся командиров РККА. Я предположил тогда, что немцы подозревают его в связи с другой разведкой. Однако утверждать этого не могу".

На вопрос следователя, удалось ли ему все же завербовать Белова, Дыбенко ответил: "Белова мне завербовать не удалось. Я опасался разговаривать откровенно, т. к. он не шел на сближение со мной. Но говорил с ним о кандидатуре Егорова на должность начальника Генерального Штаба и получил его согласие. В 1933–1934 годах я узнал от Левандовского, что Белов является фактическим руководителем военно-эсеровской организации в РККА и, находясь в Берлине, уже проводил активную эсеровскую работу. Со мной Белов, почему-то, на откровенность не пошел….

Уже позже на военном совете в 1935 году я встретился с Беловым и прямо заявил ему, что я знаю о нем, как об эсере и что мне это известно от Левандовского. Но Белов отрицал свою связь с эсерами. Тогда я, чтобы вызвать его на откровенность, сам рассказал ему, что я связан с правыми и в частности лично с Рыковым и лишь после этого Белов, в свою очередь, рассказал мне, что он считает себя правым и связан с Бухариным. Белов — человек чрезвычайно скрытный, очень осторожный, хитрый, всегда прикидывающийся простачком и оригиналом… Из военных, участников антисоветского подполья, мне от Левандовского было известно, что он (Белов — В.Ш.) был связан по эсеровской работе с Великановым, Савицким, Грязновым и из участников нашей организации правых, кроме меня и Егорова, так же с комкором Ефремовым и командующим войсками Северо-Кавказского военного округа Кашириным".

Что касается А.И. Егорова, то, неожиданно для многих, он был, в виде исключения, лично принят начальником германского Генерального штаба генералом Аламоном. Встреча эта, разумеется, не была случайной. С подачи Дыбенко немцы решили "прощупать" вероятного кандидата на должность начальника Генерального штаба РККА. Об этой встрече П.Е. Дыбенко рассказывал впоследствии так: "По словам Егорова, после продолжительной беседы, они установили полную договоренность о поддержке немцами правых. Аламон поставил вопрос об информации. Егоров возмущался, но согласился. После назначения Егорова начальником Генерального штаба, его связь с Берлином осуществлялась через немецкого военного атташе генерала Кестринга. В 1935 году на квартире Егоров встретился с польским генералом Стахевичем, начальником польского Генерального штаба…"

Чтобы оставаться объективными, следует отметить, что П.Е. Дыбенко и особенно М.К. Левандовский, в своих сообщениях из Германии в 1933 году делали акцент на антисоветской истерии в нацистских органах массовой информации. Они высказывали сомнения в необходимости обучения у немцев, ссылаясь на то, что концепции германского Генштаба устарели, что у немцев нет ни мощных бронетанковых войск, ни многочисленной авиации и в этом плане советский генералитет сам может их многому научить. Насколько их выводы были верны, показали события 1941 года.

Прошедши ускоренный неполный курс академии Германского Генштаба и, основательно познакомившись не только с немецким "шнапсом", но и со знаменитым травяным ликером "Егермайстер", Дыбенко рассчитывал, что с возвращением в Москву получит новое, более перспективное назначение, как и его собутыльник А.И. Егоров. Но его мечтам не суждено было в тот момент сбыться.

Из показаний П.Е. Дыбенко: "В начале июня 1931 года, когда мы вернулись в Москву, Егорова назначили начальником Генерального штаба. Мне и Буденному не удалось продвинуться. Он остался инспектором кавалерии, а я возвратился в Среднеазиатский военный округ…" Впрочем, вернулся Дыбенко туда уже ненадолго.

* * *

Кто-то может возразить, что Дыбенко, как пламенный революционер и большевик, априори не мог мечтать о неком мифическом "Великом Туркестане" и о должности туземного министра обороны. Однако анализируя протоколы допросов П.Е. Дыбенко 1938 года, становится очевидным, что после февраля 1918 года и до конца своей жизни Павел Ефимович был просто одержим мечтой снова стать министром. Как не вспомнить здесь своевольное создание им в 1918 году независимой от Москвы самозваной Крымской республики, в которой он сразу же назначил самого себя военным и морским министром. Обертка власти (большевистская или эсеровская, анархистская или пантюркская, немецкая или американская) при этом никакой роли для него не играла. Как говориться, где бы ни царствовать, лишь бы царствовать. А потому, ведя разговор о Дыбенко, мы должны понимать, что это был человек, однажды случайно прорвавшийся к вершине власти и отравленный наркотиком этой власти навсегда. Отсюда и все метания Дыбенко от узбекских националистов к правым коммунистам, от немецкой разведки к американской…

Помимо всего прочего, Дыбенко пытался еще играть какую-то свою собственную политическую игру, не понимая, что уже давно попал в цугцванг — ситуацию, когда любой последующий ход ведет лишь к дальнейшему ухудшению ситуации.

В 1933 году в Ташкент наконец-то пришел долгожданный для Павла Ефимовича приказ о назначении его командующим Приволжским округом. Конечно, Приволжский округ был не столь важным, как Московский, Белорусский или Киевский, но у Дыбенко появлялась теперь возможность почаще появляться в Москве и решать там свои вопросы, а это было уже неплохо. При этом Приволжский округ являлся откровенно тыловым, никаких боевых действий не вел, а потому в Куйбышеве можно было и расслабиться после праведных трудов в Средней Азии. Передав дела своему сменщику комкору М.Д. Великанову, Дыбенко, навсегда распрощавшись со Средней Азией, поспешил в Москву. Где, как он надеялся, его ждали важные политические дела.

Глава седьмая

Во главе Приволжского округа

В 1933 году Павел Ефимович перебирается на Волгу. Отныне он командующий войсками Приволжского военного округа, член бюро Средне-Волжского крайкома ВКП (б).

Вот типичное описание деятельности П.Е. Дыбенко на должности командующего Приволжским округом в изложении одного из его апологетов: "Здесь (в Приволжском округе — В.Ш.) его (Дыбенко — В.Ш.) деятельность была также весьма плодотворной. Многие командиры и политработники, коим довелось непосредственно встречаться с П.Е. Дыбенко в те дни, вспоминают о нем, как о человеке замечательной души, всем своим горячим сердцем преданном делу нашей партии и народу. Павел Ефимович всегда стремился помочь человеку, если тот попал в беду. Как-то командование авиационного училища представило материал на увольнение из армии одного летчика. Прежде чем принять решение, Дыбенко вызвал летчика к себе, в штаб округа. Летчик очень волновался, и командующий, видя это, усадил его рядом, напоил чаем. А когда тот успокоился, попросил рассказать о себе. Летчик, до глубины души взволнованный таким отношением, откровенно рассказал о себе, обо всей своей жизни и обо всех своих ошибках. А в заключение дал честное слово, что станет примерным командиром. Пожимая ему на прощание руку, Дыбенко сказал:

— Верю. Поезжайте в училище, передайте товарищам, что вы дали мне командирское слово исправиться.

Павел Ефимович попросил работников штаба и политуправления проследить, как летчик выполняет свое обещание, и когда тот действительно стал примерным командиром, поощрил его…»

П.Е. Дыбенко очень внимательно относился к младшим командирам. Отмечая успехи в боевой и политической подготовке воинов, он часто говорил:

— В этих достижениях главную роль сыграли наши младшие командиры.

По указанию Павла Ефимовича в округе широко применялось поощрение младших командиров. Они награждались Грамотами ударника, заносились в Книгу почета. А весной 1935 года согласно приказу командующего в округе был проведен конкурс полковых школ на лучшую подготовку младших командиров".

Вот ведь какой был Павел Ефимович и чай с простым летчиком пил и грамоты ударникам дарил и конкурсы организовывал. Все это, разумеется, мило, но никто почему-то не пишет о тех учениях, которые проводил и которыми лично руководил командующий округом. О том, как он денно и нощно работал со своим оперативным отделом, планируя возможные варианты боевых операций, как без сна и отдыха мотался по соединениям, проверяя их реальную боеготовность, объявляя тревоги и на месте обучая подчиненных командиров искусству воевать.

Надо отметить, что ближайшими помощниками у Дыбенко в то время были весьма профессиональные и толковые специалисты. Именно они и занимались всеми делами Приволжского округа. Так начальником отдела боевой подготовки являлся А.М. Василевский, будущий Маршал Советского Союза и один из лучших полководцев Великой Отечественной войны. Начальником оперативного отдела штаба Приволжского округа являлся опытный и толковый С.Г. Трофименко. В годы Великой Отечественной войны он будет успешно командовать армиями. Трофименко примет участие в оборонительных боях в Карелии, в Курской битве, в освобождении Украины, в Ясско-Кишинёвской, Дебреценской, Будапештской, Балатонской и Венской операциях. Окончил войну Трофименко генерал-полковником и Героем Советского Союза. Заместителем начальника штаба Приволжского военного округа в то время являлся грамотный и профессионально подготовленный комдив В.Д. Соколовский — будущий Маршал Советского Союза. Во время Великой Отечественной войны В.Д. Соколовский отличится во время Смоленского сражения и Московской битвы, активно будет участвовать в планировании, подготовке и проведении Московской наступательной операции 1941–1942 годов и Ржевско-Вяземской операции 1942 года. С февраля 1943 года — он командующий Западным фронтом, войска которого во взаимодействии с другими фронтами провели Ржевско-Вяземскую, Орловскую и Смоленскую операции 1943 года. С апреля 1944 года — он начальник штаба 1-го Украинского фронта, с апреля 1945 года — заместитель командующего 1-м Белорусским фронтом. На этих должностях В.Д. Соколовский внес большой вклад в планирование, подготовку и проведение Львовско-Сандомирской, Висло-Одерской и Берлинской операций. Впоследствии В.Д. Соколовский был автором и руководителем разработки такого серьезного военно-теоретического труда, как «Военная стратегия».

При этом ни Василевского, ни Трофименко, ни Соколовского Дыбенко своим присутствием не баловал. О том, как командовал Дыбенко Приволжским округом, рассказал мне биограф маршала А.М. Василевского полковник в отставке Н.Т. Великанов. По его словам, маршал А.М. Василевский, которого Великанов знал лично, вспоминая о своей службе в Приволжском округе, решительно ничего не мог рассказать конкретного о своем командующем. Великанов запомнил лишь единственную фразу: "Дыбенко мы практически никогда не видели. В штабе он появлялся крайне редко, а все время занимался какими-то своими делами в Москве. На совещаниях он больше не говорил, а матерился, причем по любому поводу. Между собой мы именовали его "Центробалтом".

Не правда ли весьма исчерпывающая характеристика на командующего округом из уст начальника отдела боевой подготовки округа, в компетентности которого сомневаться не приходится! Что касается С.Г. Трофименко и В.Д. Соколовского, то они в своих мемуарах вообще предпочли не упоминать имени Дыбенко, как говориться о покойнике или хорошо, или ничего…

На самом деле П.Е. Дыбенко хватало забот и без руководства делами вверенного ему округа. Посудите сами! Все годы командования Приволжским округом были для Дыбенко годами постоянного конфликта с заместителем командующего округа комкором Иваном Кулаковым. При этом И.С. Кулаков был не совсем обычный комкор. Он являлся членом ЦИК СССР и ВЦИК, входил в состав Военного совета при Наркоме обороны СССР и вообще был очень известной и влиятельной личностью. И Дыбенко, и Кулаков, стоили или один другого. Оба — вспыльчивые и своенравные, оба считали себя, чуть ли не главными героями СССР, причем, если Дыбенко считал себя, прежде всего, героем Октябрьской революции, то Кулаков — героем Гражданской войны, так как был заместителем легендарного Чапаева, а после смерти последнего и его преемником. Помимо всего прочего, каждый из соперников имел по три ордена Красного Знамени. Кулаков, к тому же имел почетное революционное оружие и орден Красного Знамени Хорезмской Республики. Все вышеперечисленные аргументы и давали повод амбициозному Кулакову считать себя ровней Дыбенко и игнорировать его приказы. Отметим, что оба считали себя военными гениями, а соперника бездарностью. Не стесняясь подчиненных, они не раз публично выясняли данный вопрос между собой с использованием "ненормативной лексики". О степени военного таланта Кулакова судить сложно, но в отношении военных познаний своего командующего он был не так уж и не прав.

При этом Кутяков с первого дня их совместной службы всеми силами пытался «подсидеть» командующего и постоянно слал на него доносы в Москву. Если подходить объективно, то Кутяков ничего особенно не привирал, а писал сущую правду о грубости, пьянстве и бездарности Дыбенко. Но все эти качества Дыбенко и так были хорошо известны верхам. Поэтому там, до поры, до времени на письма коммуниста Кутякова реагировали весьма вяло, не желая раздувать конфликт. Обиженный таким невниманием к своей особе и, зная о близости Дыбенко к Егорову и Буденному, Кутяков перешел в стан их конкурентов — Тухачевского и Уборевича, решив, что в случае победы этой группировки, он больше продвинется вверх. В свою очередь, Дыбенко постоянно писал в Москву доносы на своего заместителя.

Не сошелся характером с Дыбенко и помощник командующего округом, не липовый, а реальный "старый большевик" (с 1906 года) В.М. Мулин. В отличие от Павла Ефимовича Мулин занимался реальной подпольной работой и реально отбывал каторгу, поэтому рядом с ним образ главного героя революции как-то мерк, что очень не нравилось Дыбенко. По этой причине Павел Ефимович все время писал уничижительные бумаги и на Мулина, в которых отмечал, что у того «отсутствует систематическая специальная подготовка», что Мулин «с трудом осваивает вопросы современной тактики и «слабо знает штабную службу». Все вышеуказанные качества Дыбенко вполне мог вписать и в свое личное дело, но он предпочитал вписывать в другие.

А затем произошло событие, которое не могло оставить равнодушным ни одного командира РККА высшего звена, а уж нашего героя и подавно — Сталин учредил высшее воинское звание — маршал Советского Союза.

Биограф маршалов Блюхера, Мерецкова и Василевского Н.Т. Великанов рассказывал, о том какие интриги сопровождали процесс присвоения первых маршальских званий в СССР. По мнению Н.Т. Великанова Сталин долгое время не мог определиться, сколько маршальских званий ему вообще следует давать и кому именно. Первоначально вопрос стоял о шести маршальских званиях. Желающих их получить было, разумеется, гораздо больше. Еще бы, ведь по существу, Сталин возрождал систему наполеоновских маршалов! И каждый получивший это высшее звание, уже мог причислять себя к плеяде Мюрата, Нея и Даву. Да и шеренга российских фельдмаршалов тоже была не слабее: Суворов, Кутузов, Потемкин!

Если кандидатуры Ворошилова, Буденного и Егорова у Сталина уже изначально никаких сомнений не вызывали, так это были «его люди», то в отношении остальных претендентов имелись вопросы. Несколько особняком от остальных стояла фигура Шапошникова, которого Сталин высоко ценил, как профессионала и по этой причине, так же был не против его маршальских петлиц. Но кто еще? Реальными претендентами на маршальские звания был, разумеется, заместитель наркома Тухачевский и самые авторитетные командующие округами, среди которых выделялись Уборевич и Якир.

Что касается Дыбенко, то он все еще «прозябал» в командармах 2-го ранга (что соответствовало нынешнему званию генерал-полковника). В нашем распоряжении нет документов, которые бы характеризовали его отношение к этой интриге, но, зная амбиции Павла Ефимовича, можно предположить, что он, также был не против, заполучить «маршальский жезл». Дыбенко никогда не забывал о своем феерическом взлете осенью 1917 года и о том, чем ему обязана Советская власть. Ладно, пусть даже не маршальскую звезду, но уж командармом 1-ранга (то бишь, генералом армии) ему сам бог велел быть, ведь с введением маршальских званий предполагались подвижки в званиях и других военноначальников. Однако Сталин Дыбенко полностью проигнорировал, вполне справедливо полагая, что и командарма 2-го ранга бывшему матросу хватит за глаза. Не обидеться на это Дыбенко просто не мог. Другое дело, что особенно изливать свою душу ему пока было некому. Как известно, первыми Маршалами Советского Союза 20 ноября 1935 года стали: Ворошилов, Буденный, Егоров и Тухачевский. Из них на тот момент Дыбенко поддерживал вполне товарищеские отношения с тремя: с Буденным, с Егоровым и с Тухачевским. И жаловаться им на то, что они, дескать, стали маршалами, а он не стал, было бы глупо. Да и, что говорить, когда каждый из вышеперечисленной четверки на самом деле по своему боевому опыту, авторитету, заслугам в годы Гражданской войны и служебному положению вполне соответствовал выбору Сталина.

Первые маршалы Советского Союза. Сидят (слава направо): М.Н.Тухачевский, К.Е.Ворошилов, А.И.Егоров. Стоят: С.М.Буденный и В.К.Блюхер. 1935 г.

А вот с пятым маршалом произошел скандал. Пятым Маршалом Советского Союза неожиданно для всего руководства РКККА Сталин определил В.К. Блюхера. Большая часть советского «генералитета» восприняло маршальство Блюхера, как личное оскорбление. Основания для этого у обойденных милостью военноначальников были. Если многие из них в годы Гражданской войны уже успешно командовали корпусами и армиями, то Блюхер в течение почти всей войны шлялся где-то со своими партизанами в лесах Урала и лишь в самом конце войны возглавил дивизию. Да и в настоящий период он был всего лишь командующим армией, а не военным округом! И пусть Особая Краснознаменная Дальневосточная армия выполняла стратегическую задачу, пусть она была отдельной и "особой", но, все же, это была армия, а не военный округ! А тут в обход сразу нескольких командующих округами (и каких!) какого-то командарма демонстративно производят в Маршалы Советского Союза. При этом все прекрасно знали, что первоначально в списке кандидатов наряду с головной четверкой (Ворошилов, Буденный, Егоров, Шапошников) значились Уборевич и Якир. Однако в самый последний момент Сталин вычеркнул двух последних, вписав в список Блюхера.

По сведениям Н.Т. Великанова, когда на приеме высшего комсостава в Кремле Сталин объявил о своем окончательном решении, обойденные маршальством Уборевич и Якир даже не пытались скрыть недовольство, открыто демонстрируя Сталину свою неприязнь.

Не ошибусь, если выскажу мысль, что введение маршальского звания внесло в высшие армейские круги много интриг и негатива, а, кроме этого, ускорило создание заговорщицких групп среди обойденных «царской немилостью». «Обойденным» оказался и наш герой.

* * *

Весьма бурно протекает в это время и личная жизнь Павла Ефимовича. В начале 30-х у Дыбенко приключился новый громкий роман, на этот раз с известной тогда в СССР бегуньей-рекордсменкой Зинаидой Ерутиной. Этот роман закончился подброшенным командующему Приволжским округом ребенком. Спортсменка оказалась еще той штучкой, и жить с пьяным самодуром не пожелала. Судьба ребенка Дыбенко от 3. Ерутиной мне неизвестна. Скорее всего, его ждал детский дом. Но и после фиаско с бегуньей, Дыбенко не угомонился. Вскоре он снова влюбляется и даже вступает в очередной брак. Женой его на сей раз становится двадцатисемилетняя школьная учительница Зинаида Карпова, которая ради героя революции, бросила предыдущего мужа. В тот момент Дыбенко было уже сорок семь лет — самое время, чтобы попытаться создать нормальную семью. И он действительно несколько успокаивается.

К моменту назначения Дыбенко командующим Приволжским военным округом с ним к окончательно порвалаего предыдущая жена Валентина, причем порвала не просто так, а громко хлопнув дверью — ушла к комкору А.И. Седякину, занимавшему в разное время должности начальника Военнотехнической академии РККА и начальника управления боевой подготовки сухопутных войск РККА — заместителя начальника штаба РККА, а позднее должностьначальника управления противовоздушной обороны РККА. Уход Валентины именно к Седякину вызвал бешенство у Дыбенко, хотя они вместе не жили уже несколько лет. Герой революции почувствовал себя обманутым и униженным. Когда-то в марте 1921 года Дыбенко вместе с Седякиным вместе штурмовали мятежный Кронштадт, вместе затем разделили славу победителей-триумфаторов, затем много лет были задушевными друзьями. Теперь все разом переменилось. Павел Ефимович был человеком злопамятным и мстительным, показал себя таким и на этот раз.

Случай отомстить представился довольно быстро. В 1933 году К.Е. Ворошилов искал кандидата на должность военного атташе во Франции, одним из первых претендентов на нее был А.И. Седякин. При этом Ворошилов уже подписал приказ о его назначении. Но вмешался Дыбенко, который начал строчить письма во все инстанции, информируя, что такую аморальную женщину, как его бывшая жена, нельзя выпускать за рубеж, тем более в качестве супруги военного дипломата. Старания Дыбенко не прошли даром, и Седякину в должности было отказано.

В ответ, разобиженный А.И. Седякин пишет наркому К.Е. Ворошилову следующее письмо: «Климент Ефремович! Испытание на мою долю выпало тяжелое. Я готов выполнить свой долг, ибо интересы партии, интересы СССР для меня дороже личного счастья. Я найду в себе силы жить долгое время без жены, которую я горячо люблю. Плохо то, что все произошло так неожиданно. Я не смогу ее подготовить к вынужденной разлуке, не смогу дать веского объяснения. Вы ошибаетесь, когда говорите, что (Валентина — В.Ш.) не постоянная и легко поддается соблазну. Я по многим признакам убедился, что меня она глубоко, по-хорошему любит; ибо любовь эта выросла из дружбы и прошла через тяжелые испытания. Уйти от П.Е. (П. Е. Дыбенко — В.Ш.) стоило для нее большой борьбы с собою и с ним, и все-таки она решилась на этот шаг. Конечно, любит она меня не за «красоту». Как она часто говорит — со мной она обрела покой и уверенность в счастливую, дружную совместную жизнь, и она дорожит своим чувством ко мне. Я, как командир и коммунист, не ставлю свою личную жизнь выше интересов партии и государства; но в данном случае я вижу, что личная месть П.Е обрушивает на меня и мою жену несправедливо тяжелое испытание… Мне тяжело потому, что я слишком уверен, убежден в скромности своей жены и ее привязанности ко мне; я убежден также, что как женщина, она стала иным человеком, чем Вы знали ее до сих пор… Я прошу только позаботиться о моей жене, ибо положение ее будет невеселое — квартиры нет, бытовые условия трудные, в перспективе возможные преследования со стороны П.Е. Одним словом, сами того не желая, я и моя жена доставляем Вам немало неприятностей. Хочется еще раз сказать, сказать от всего сердца, что в своем друге и жене, в ее разуме, скромности и привязанности ко мне я по-прежнему уверен непоколебимо. И мне, поэтому, бесконечно жаль ее и больно думать, что защитить ее от навета я сейчас не в состоянии. Моя защита документально также бездоказательна, как и навет П.Е… На письме имеется резолюция Ворошилова: «Нужно послать другого в(оенного) а(тташе), т. Седякину следует заболеть, а потом уйти в отпуск, этим и ликвидировать скверное положение. В.»

Начальник Управления противовоздушной обороны РККА командарм 2 ранга А.И. Седякин будет арестован в декабре 1937 года (его соперник еще успеет позлорадствовать по этому случаю) по обвинению в участии в военном заговоре и приговорен к расстрелу. Валентину Александровну Дыбенко-Седякину арестуют одновременно с мужем и расстреляют.

В истории с Седякиным и своей бывшей женой, Дыбенко показал себя с самой неприглядной стороны. Ну, ушла от тебя жена, что ж теперь надо поливать грязью и ее, и того, кого бывшая жена предпочла тебе? Ладно бы, Дыбенко все еще был в нее влюблен, но ведь к этому времени у Павла Ефимовича была уже новая семья. Зачем же гадить другим людям? Но именно в этих мелких кляузах на Седякина и свою бывшую жену и есть весь Дыбенко.

Ну, а как связи Дыбенко с друзьями-немцами и участие в политических интригах в это время? Может быть, после возвращения из Германии, он одумался и порвал со своим не слишком достойным прошлым? Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе: "После возвращения из Берлина связь на квартире моей бывшей жены Кузнецовой проживал работник немецкой секции ИККИ Рудольф Граубман. Был с ним знаком, т. к. иногда посещал свою бывшую жену. Весной 1934 года, когда я уже командовал Приволжским военным округом, позвонил мне на квартиру в Куйбышев, и я принял его. Он заявил, что прибыл по поручению Шпальке и он является представителем германской разведки, им я принял его. Потребовал материалов о состоянии войск военного округа, дислокации частей, мобпланы, боеготовность, вооружение, оценка политико-морального состояния, подробности об отправке трех дивизий в Прибалтийский военный округ, информацию о деятельности правых и лично о Егорове. Граубман поручил мне связаться с их агентом помощником начальника политотдела 12-го корпуса Плау и через него держать связь с немецко-фашистской организацией в немецкой национальной дивизии и в республике немцев Поволжья. Помимо этого я связался с секретарем партийной организации в республике немцев Поволжья Фрешером. Осенью 1935 года, будучи в Москве, я встретился с Граубманом в гостинице "Националь". Сообщил о нашей антисоветской деятельности, о деятельности Егорова и Буденного, сообщил данные о результатах полевой поездки в Белорусский военный округ на Слуцкое направление, о состоянии дотов, узлов связи, материальной части, полевых аэродромах, посадочных полос, об отсутствии укрепрайонов на этом направлении. Так же я передал и две схемы: схему Бобруйского узла и систему шоссейных дорог. В мае 1936 года, будучи на отдыхе в Барвихе, я связался с Граубманом. Встретившись с ним на берегу реки Барвихи, я сообщил об оперативной военной игре, проходившей в феврале 1936 года, численности дивизий Белорусского военного округа, отсутствии увязки планов взаимодействия фронтов, что планы наступления не обеспечены вторыми эшелонами, а танковые и мехчасти имеют колесные танки, что снижает их маневренность, о проблемах с тылом. Сообщил, что главные силы РККА могут быть введены в действие только на восьмые сутки после отмобилизации. В том же 1936 году Граубман был арестован органами НКВД, и моя личная связь с немцами прекратилась".

Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе от 15 марта 1938 года: "Находясь на Волге с конца 1933 года до середины 1937 года, я установил личную связь с руководством организации правых на Урале и в Саратове — персонально с Кабаковым и Криницким. О них, как о руководителях областных организаций правых, я знал от Файзуллы Ходжаева и поэтому счел возможным идти на связь с ними. Как и Егоров, я был лично связан с Бубновым. Встречался с ним во время своих поездок в Москву на заседания Военного Совета.

В январе 1936 года в доме отдыха "Морозовка". В один из дней туда приехали Рыков, Бухарин, Пахомов (наромвод) и все вместе отправились на "лыжную вылазку". На обратном пути, около трех километров я шел вместе с Рыковым. Он подробно расспрашивал о военном округе, в частности о взаимоотношениях с Кабаковым. Я, зная от Егорова, о его связи с Рыковым и об осведомленности последнего обо мне, как о правом, решил лично откровенно поговорить с ним. Я ответил Рыкову, что характер моей связи с Кабаковым ему должен быть хорошо известен от Егорова. Рыков улыбнулся:

— Что ж, если хотите поговорить откровенно, давайте разговаривать!

После этого, он подробно расспросил меня, и я подробно проинформировал его о моей работе по линии правых в Приволжском военном округе. Выслушав меня, Рыков заявил:

— Что ж, продолжайте действовать, как действовали до сих пор. История это зачтет Вам, учтите только, что нужно соблюдать сугубую конспирацию, дабы не провалить наше дело и не выявить себя раньше срока.

Потом Рыков сказал:

— Зачем Вы петушитесь и фрондируете против Тухачевского? Вы ведь знаете от Егорова и Буденного об установке нашего центра на привлечение всех сил в борьбе против Сталина. Тухачевский может быть нам весьма и весьма полезным. Мы не имеем права из-за личных отношений отталкивать и становиться во враждебные отношения к такой реальной силе, как организация Тухачевского.

На это я ответил:

— На сегодняшний день наши враждебные отношения с Тухачевским — это пройденный этап. Егоров уже установил тесный контакт с Тухачевским и все разногласия между нами сгладились.

Рыков снова улыбнулся:

— Ну, начет того, что все расхождения сгладились, еще можно поспорить. Считайте, что в борьбе за власть эта группа когда-нибудь еще будет с нами драться и, идя на союз с ними сегодня, и мы должны крепить свои силы, чтобы завтра не остаться у разбитого корыта.

Тут к нам подошла дочь Рыкова и другие, и беседа закончилась".

* * *

Когда нам сегодня рассказывают, что злые следователи НКВД сами сочиняли показания подследственных, а потом силой заставляли их все подписывать, возникает вопрос, откуда и каким образом эти следователи могли знать массу мельчайших деталей, которые сообщали в своих показаниях эти подследственные? Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе от 25 марта 1938 года: "В Среднеазиатском военном округе я завербовал комдива Гросберга, которого затем взял с собой в Приволжский округ командиром 11-й кавалерийской дивизии в Оренбурге, связал Гросберга с немецко-фашистской организацией Поволжья. Его комполка немца Берга я выдвинул начальником снабжения 120-го корпуса, а его сменил немец Палло, командовавший ранее немецким полком. По договоренности с Фрешером, я поставил вопрос перед наркомом обороны о передислокации немецкой дивизии в республику немцев Поволжья и переформировании некоторых частей в чисто немецкие. Частично это мне удалось. При помощи Егорова я добился того, чтобы немецкая дивизия была укомплектована исключительно немцами и осталась приписанной по мобилизации к западному театру войны. Однако в данном случае мой план сорвался".

Следователь: Кто вам известен из членов латышской националистической организации?

Дыбенко: Я лично был связан только с Плау. Он мне не называл фамилии участников латышской организации. Говорил о том, что ею охватывается довольно широкие слои латышских эмигрантов из Латвии в СССР, оставшиеся с периода Гражданской войны. Он говорил, что организация имеет в своем руководстве ряд лиц, занимающих крупное положение в РККА и в государственном аппарате, и, что латыши, несмотря на свою относительную малочисленность, являются серьезной силой, которая, как выразился, Плау, во время войны покажет себя в деле поражения РККА. Плау назвал мне лишь из числа руководителей начальника разведуправления РККА Берзина и председателя Центрального совета Осоавиахима Эйдемана. С конца 1934 года началось сближение нашей организации правых в армии (Егоров) и военных заговорщиков Тухачевского. Об окончательном установлении блока с военными заговорщиками я узнал от Егорова в 1935 году. Во время своего приезда в Москву, а в 1936 году лично в этом убедился. В 1936 году, возвращаясь из дома отдыха "Сосны" к себе в Приволжский военный округ, я за пару часов до отхода поезда заехал на квартиру к Егорову и застал там Тухачевского. Оба они были подвыпивши, неоднократно поднимали друг за друга тосты, целовались, расхваливали друг друга и снова целовались. Тухачевский, обращаясь ко мне, заявил:

— Ты, Дыбенко, сволочь, но мы работаем на одно общее дело, значит, выпьем за дружбу боевых друзей!

Егоров, обращаясь ко мне, сказал:

— Ты, Павел, не обижайся и не дуйся — Миша свой человек. Мы вместе будем драться против Сталина и Ворошилова, соблюдая военную фронду между собой, т. е. попросту говоря, пока будем идти врозь, а бить будем вместе.

Тухачевский поддержал Егорова и воскликнул:

— Дело у нас общее — надо свалить нынешних хозяев страны. Только имейте в виду, что если вы обманите, и за спиной будете вести свою политику, тогда будем крепко ссориться и еще вопрос, кто окажется сильней!

После этого Егоров снова начал рассыпаться в заверениях своих симпатий к Тухачевскому, заявив мне:

— Дружба наша с ним всерьез, что вопрос о подвохе исключен!

Так как я торопился на поезд, я уехал, а они остались вдвоем на квартире Егорова.

В конце 1936 года Егоров рассказал мне, что в соответствии с указаниями центра правых и учетом сил Тухачевского, он пошел на сближение с ним. В 1935 году он, Егоров, специально зашел в кабинет Тухачевского и когда поставил перед последним вопрос, будем ли мириться, Тухачевский отнесся этому предложению Егорова положительно, т. к. еще до этой встречи много раз добивался у Егорова прекращения борьбы против него и создания контакта в совместной антисоветской деятельности. Еще до этой встречи много раз добивался у Егорова прекращения борьбы против него и создания контакта в совместной антисоветской деятельности. Егоров, смеясь, говорил мне, что он даже несколько прихватнул и преувеличил силы нашей организации для того, чтобы создать себе больший авторитет у Тухачевского. Мне Егоров передал, что Тухачевский его, в свою очередь, проинформировал о составе и деятельности антисоветского военного заговора.

В конце 1936 года на квартире Егорова был организован банкет, на котором присутствовала большая группа лиц из высшего состава РККА. Так как Буденный Тухачевского ненавидел и Егоров всячески пытался безрезультатно их примирить, на банкете Буденного не было. К концу банкета Егоров пригласил в отдельную комнату меня, Тухачевского, Орлова, Уборевича, Ефимова и Левандовского, где мы обменялись мнениями о перспективах совместной антисоветской работы. Речь шла о том, что мы должны низовые наши организации слить воедино и что в выработке и в будущем осуществлений оперативного пораженческого плана надо координировать наши действия. Тухачевский, обращаясь ко мне, говорил:

— Главное даже не в составлении пораженческого частного плана, а в том, чтобы мы — будущие командующие фронтами и армиями, провели войну так, чтобы обеспечить поражение РККА. Помните, что единственное в этом спасение и перспектива на переход к власти в стране, т. к. иначе может придти момент, когда и до нас могут добраться.

Тухачевский говорил о необходимости взаимодействия между нашей организацией и военным заговором. Далее Тухачевский сообщил, что в руководство военного заговора входят Уборевич, Якир, Гамарник. Что эти лица возглавляют большую военную антисоветскую организацию, имеющую свои филиалы во всех округах и в большинстве частей РККА. Эта организация, как подчеркнул Тухачевский, представляет собой блок офицерских и троцкистских сил в армии. Тухачевский, а еще более подробно Ефимов, говорили, что военный заговор связан многими нитями с целым рядом других контрреволюционных формирований в РККА, в т. ч. с эсеровским подпольем, возглавляемым Ефимовым, Беловым, Великановым. Тухачевский заявил, что заговор имеет нити и связи с буржуазным националистическими формированиями в Белоруссии, на Кавказе, в Средней Азии, а так же через Якира и на Украине. Таким образом, это наше короткое совещание носило характер взаимной информации и сближения нашей организации с военным заговором.

В связи с установлением блока между нашей организацией и антисоветским военным заговором, всем прекратили борьбу против группы Тухачевского, хотя для маскировки и конспирации иногда внешне фрондировали против нее.

Несмотря на наше сближение с заговорщиками, я, Егоров и Буденный, договорились, что, несмотря на существующий блок, мы будем продолжать быть самостоятельной организацией. Мы исходили из того, что нам необходимо занимать особое положение в антисоветском подполье, не теряя своей самостоятельности. Мы учитывали при этом, что со временем мы можем столкнуться с сегодняшними нашими союзниками — людьми Тухачевского. Эта наша тактика была одобрена центром правых — Рыковым и Бубновым. Егоров говорил мне с гордостью: "Смотри, Павел, нам удалось, благодаря нашей тактики, не входя, по существу, в заговор, очутиться в центре всех антисоветских групп и формирований в Красной Армии".

Егоров подчеркнул, что для наших целей мы имеем возможность использовать силы организации Тухачевского, Якира, Гамарника; эсеров — во главе с Беловым, Ефимовым и Великановым; немецкие антисоветские формирования, латышские организации, национально-буржуазные организации в различных республиках и т. д. В то же время, благодаря нашей тактике, внешней борьбы с этими группами, легальной близости к руководству партии, сохранить свое положение и укрепиться в руководстве РККА.

Я заметил Егорову: "Как бы мы на этом не прогорели, т. к. в конце концов, при перевороте вопрос о власти будет решаться соотношением сил".

На это мне Егоров ответил следующее: "Ты конечно прав, однако, связи наши в стране и поддержка немцев не дадут возможности другим организациям сбросить нас со счетов. Мы, триумвират, имеем достаточно крупные кадры правых в РККА и в СССР, имеем больше влияния, нежели этот помещик офицер Тухачевский с мечтами Бонапарта. Мы являемся представителями демократических слоев. Я из разночинного офицерства с эсеровским прошлым, а Семен Буденный — представитель крестьянских масс и казачества и, по сути, мы более популярные люди в стране, нежели группа Тухачевского".

От Буденного я знаю, что он завербовал комкора 3-го кавкорпуса Сердича, помощника инспектора кавалерии РККА Эстова, комполка в Северокавказском округе Косогова, помощника инспектора кавалерии РККА Федоренко, начальника кавалерийской школы Хацкевитча, комкора 6-го кавалерийского корпуса Горячева, комдива кавалерийской дивизии Точенова.

Следователь: Назовите участников организации правых в Среднеазиатском военном округе?

Дыбенко: "Петров Иван Ефимович — бывший прапорщик, спрятал свое офицерское звание, начальник Среднеазиатской военной школы имени Ленина, завербован мной в 1931 году. Малышев — начальник штаба Среднеазиатского военного округа, бывший офицер Генштаба, завербован мной в 1931 году, Горбатов — командир Туркестанской кавдивизии, в 1933 году переведен командиром дивизии в Украинский военный округ, завербован мной в 1933 году, Гросберг — немец (по официальным документам числился латышом — В.Ш.) в 1936 году вместе с дивизией переведен в Белорусский военный округ, завербован мной с 1931 года, Соколов — комполка 1-й горно-стрелковой дивизии, офицер сын попа, знаю со слов Петрова…

В Приволжском округе мною были завербованы тридцать четыре человека: Ефремов Михаил Григорьвич — комдив, ныне комкор, командующий войсками Забайкальского военного округа, Белов — начальник артиллерии, комбриг Варфоломеев, Гагин — начальник обозно-вещевого отдела, завербован мной в 1935 году, Болдин — бывший комдив 53-й дивизии, ныне комдив 18-й дивизии в Ленинградском военном округе, Вейте — начальник артиллерии 12-го корпуса, Палло — немец, был с Ефремовым в Китае, Голиков Ф.И. — комдив 61-й дивизии Приволжского округа, сейчас член Военного Совета Белорусского военного округа, завербован мной в 1936 году. Я уже показывал выше, что немцы нас торопили, требовали форсированного вредительства, диверсий и прочей работы по ослаблению боевого могущества РККА, по недопущению мобилизационной готовности РККА и по подготовке пораженческих кадров. Все эти задания германской разведки мы выполняли.

Следователь: Вы еще не дали показаний относительно Вашей организации правых в армии после ареста заговорщиков Тухачевского.

Дыбенко: Я прошу следствие прервать допрос и дать мне возможность обо всем этом изложить дополнительно. Я обещаю ежедневно рассказывать до конца, ничего не скрывая".

Допрос прерывается. Протокол подписан с моих слов верно, мною прочитан. Подпись Дыбено. Допрашивал помощник начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР майор госбезопасности Ямницкий, заместитель начальника отделения 5-го отдела младший лейтенант госбезопасности Казакевич".

* * *

Между тем, в штабе Приволжского военного округа так же кипели нешуточные страсти. Затянувшийся конфликт между Дыбенко и Кутяковым принимал все более острые формы. При этом несомненной ошибкой Кутякова стала его ориентация на группу Тухачевского. И хотя особой роли в этой группе он не играл, все же засветился. В 1936 году И.С. Кутяков написал свое сочинение «Киевские Канны 1920 г.», где попытался проанализировать события советско-польской войны. При этом он неосмотрительно сделал несколько трагических для себя ошибок и, таким образом, подставился. В августе 1936 г. тогдашний начальник научного военно-исторического отдела Генштаба РККА комбриг И.Г. Клочко письменно доложил К.Е. Ворошилову свое мнение о нецелесообразности издания труда Кутякова, поскольку, мол, «у автора заметна явная тенденция очернить и дискредитировать ряд ответственных руководителей и командиров РККА».

М.Н. Тухачевский

11 мая 1937 года в прессе появилось официальное сообщение о перемещениях, произведенных в Наркомате обороны СССР: первым заместителем народного комиссара назначался маршал А.И. Егоров, ранее занимавший пост начальника Генерального штаба. М.Н. Тухачевский переводился в Приволжский военный округ в качестве командующего войсками, а командарм 2-го ранга П.Е. Дыбенко назначался командующим Сибирским военным округом. Однако Дыбенко Куйбышев покидать н торопился.

Уже через два дня происходит арест заместителя командующего Приволжским округом комкора Кутякова. Разумеется, что Дыбенко не предпринял даже робкой попытки, чтобы вступится за ненавистного ему заместителя. Более того, он даже сам предложил во избежание эксцессов схватить Кутякова в своем служебном кабинете, куда того сам же предательски и вызвал.

Свидетель этих событий полковник И.В. Дубинский впоследствии вспоминал: «Приехал из Куйбышева Дыбенко… Хвалился, как он, Дыбенко, пригласил к себе в кабинет своего первого заместителя Кутякова, а там, спрятавшись за портьерами, уже ждали работники НКВД». Ну, не знаю, может кому-то такое поведение и покажется героическим, а по мне оно скорее образец подлости. Судьба Кутякова была незавидной. Военной коллегией Верховного суда СССР 28 июля 1938 года он был приговорён к смертной казни, в этот же день расстрелян.

Из воспоминаний генерал-лейтенанта П.А. Ермолина, бывшего в то время начальником штаба одного из корпусов в Приволжском округе: «В первый же день работы конференции (партийной конференции Приволжского округа — В.Ш.) пронесся слух: в округ прибывает новый командующий войсками М.Н. Тухачевский, а П.Е. Дыбенко отправляется в Сибирский округ. Это казалось странным, маловероятным. Положение Приволжского военного округа было отнюдь не таким значительным, чтобы ставить во главе его заместителя наркома, прославленного маршала. Но вместе с тем многие командиры выражали удовлетворение. Служить под началом М.Н. Тухачевского было приятно". Обратим внимание, что Ермолин пишет о приятности возможной службы с Тухачевским, но, ни словом не обмолвился о том, что ему было грустно из-за скорого отъезда его предшественника. Наоборот, смене командующих все в округе были рады и, прежде всего, тому, что они избавляются от вечно пьяного матерщинника Дыбенко.

Встретив Тухачевского, Дыбенко лишь переместился в соседний кабинет. Трудно говорить однозначно, но создается впечатление, что Дыбенко являлся ключевой фигурой в интриге против своего недавнего сотоварища. По крайней мере, у него была в этой интриге своя роль, с которой он справился. Арест Кутякова был своеобразной репетицией. Главной же задачей был быстрый и безопасный арест Тухачевского, организовать который без участия Дыбенко было невозможно. Возможно, что как и в прошлый раз, он прятал за портьерами своего кабинета сотрудников НКВД.

В свете дальнейших событий задержка Дыбенко в Куйбышеве понятна. Тухачевского и высылают из Москвы с тем, чтобы оторвать его от соратников и подчиненных в Москве. Но не так прост Сталин, чтобы дать Тухачевскому власть в Куйбышеве хотя бы на короткое время. Потому Дыбенко, официально сдав округ Тухачевскому, никуда не спешит. Он остается на месте — подстраховывает. Тухачевский в Приволжском округе — только формальный командующий. А власть над округом фактически так и осталась в руках Дыбенко. Если придет в голову Тухачевскому отдать какой-нибудь не санкционированный свыше приказ, то осуществить задуманное ему не удастся: ключи от власти все еще находились в руках Дыбенко. А ведь совсем недавно Тухачевский был с Павлом Ефимовичем в весьма приятельских отношениях и даже имел на него определенные виды в случае военного переворота. Но Дыбенко легко сдал Кутякова, с той же легкостью, он сдал и Тухачевского. Эх, не зря говорил в свое время Тухачевский в глаза Павлу Ефимовичу: "Сволочь ты, Дыбенко!"

О том, как проходил арест Тухачевского, впоследствии написал бывший охранник тогдашнего секретаря Куйбышевского обкома П.П. Постышева П. Радченко: «Весной 1937 года в Куйбышев приехал М.Н. Тухачевский. Он оставил на вокзале в салон-вагоне жену и дочь, а сам явился в обком партии представиться Павлу Петровичу Постышеву. В приемной я был один. В кабинете находился секретарь Чапаевского горкома партии. М.Н. Тухачевский обратился ко мне. Я зашел к Павлу Петровичу и сказал: «Просит приема Тухачевский». — «Одну минуту, — ответил мне Павел Петрович, — я кончаю и сейчас же приму Михаила Николаевича». Я вышел из кабинета и попросил маршала подождать. Не прошло и 3-х минут, как в приемную ворвались начальник областного управления НКВД старший майор госбезопасности Панашенко, начальники отделов Деткин и Михайлов. Они переодели Тухачевского в гражданское платье и черным ходом вывели к подъехавшей оперативной машине…» Здесь вызывает сомнение, что вряд ли Тухачевский шел к Постышеву (в то время члену Политбюро), представляться по случаю вступления в должность. Ведь арестовали маршала не в первый и даже не во второй день пребывания в Куйбышеве, а к секретарю обкома он должен был представиться сразу же по приезду. Скорее можно предположить, что Постышев, под каким-то предлогом, просто пригласил Тухачевского к себе, чтобы облегчить его арест чекистам. Брать маршала в штабе округа, наверное, поостереглись. Там был оставлен для подстраховки Дыбенко.

И вот Тухачевский арестован и отправлен обратно в Москву. Вслед за ним спешит и Дыбенко. Дело у него в столице наиважнейшее — судить Тухачевского и его подельников. Но перед этим он был вызван к Ворошилову. Из кабинета наркома обороны Павел Ефимович вышел уже, как командующий войсками Ленинградского военного округа. Преданность в деле арестов Кутякова и Тухачевского была сразу же вознаграждена. Безусловно, Дыбенко новым назначением был весьма доволен, так как Ленинградский округ не шел ни в какое сравнение с отдаленным и неустроенным Сибирским. Таким образом, первоначальные планы участников группы А.И. Егорова были выполнены: сам Егоров — 1-й заместитель Наркома обороны СССР, Буденный стал командующим Московским, а Дыбенко командующим Ленинградским округами. И все это произошло на фоне полного поражения их конкурентов "тухачевцев". Думаю, что эти дни были днями торжества Павла Ефимовича. Все намеченные им планы претворялись пока в жизнь, без сучка и задоринки.

Глава восьмая

Командующий Ленинградским военным округом

Итак, в июне 1937 года П.Е. Дыбенко вступил в командование войсками Ленинградского округа. В том же июне решением пленума Ленинградского обкома ВКП (б) Дыбенко был введен в состав бюро этого обкома. Решение, разумеется, чисто формальное, т. к. быть членом обкома Дубенко был просто обязан по своему статусу командующего округом.

На Ленинградском округе Дыбенко сменил маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова. И в этом Павел Ефимович мог видеть счастливый перст судьбы. Уже само по себе принять военный округ не от какого-нибудь второстепенного командарма, а от маршала, было весьма престижно. Это значило, что Дыбенко считают ему ровней. Кроме того, если Сталин и Ворошилов считают Ленинградский округ "маршальским", значит Дыбенко недолго прозябать в звании командарма 2-го ранга. Наконец-то, он станет командармом 1-го ранга и, к имеемым четырем тёмно-красным ромбам, получит золотую звёздочку в петлицу. А там, глядишь, и маршальские звезды в обрамлении дубовых веток.

Почему Ворошилов и Сталин решили доверить Дыбенко один из важнейший военных округов страны, так, до конца неясно. Скорее всего, это было связано с объективным усилением в тот момент группы Егорова, куда входил и Дыбенко. Именно тогда маршал Егоров, наконец-то, став начальником Генерального штаба, а потом и 1-м заместителем Наркома обороны СССР, получил те должности, о которых давно мечтал и к которым так стремился. Именно Егоров, видимо, и пролоббировал новое назначение Павла Ефимовича. Сталина могли убедить тем, что Дыбенко следует поощрить за его помощь в арестах Тухачевского и Кутякова, за готовность участвовать в процессе над "тухачевцами". Кроме этого дополнительными аргументами к назначению Дыбенко мог стать факт того, что его все еще помнили в Ленинграде по революции, и это могло существенно облегчить новому командующему сотрудничество с местными структурами, а также способствовало тесным взаимоотношениям с командованием Балтийского флота.

Что касается советской военной элиты в целом, то к середине 30-х годов достаточно многочисленная ее часть сохранила прежние революционные убеждения. Представители данной группы все еще грезили как о пролетарской мировой революции, так и о троцкистской перманентной. К этой группе военных деятелей следует отнести Путну, Примакова, Д. Шмидта и др. Все они были выдвиженцами Троцкого времен Гражданской войны и являлись откровенными троцкистами. После поражения и изгнания из СССР Троцкого они были сильно деморализованы, но остались верными своему вождю и его идеям. Всеми силами они стремились исподволь проводить в жизнь троцкистские идеи, не останавливаясь перед подготовкой военного заговора. Среди данной группы большинство составляли военачальники-евреи.

Другую, достаточно многочисленную и активную группу, составляли бывшие эсеры, формально перешедшие на сторону большевиков в 20-х годах. Среди них значились такие командармы и комкоры, как Белов, Фишман, Саблин, Белицкий, Великанов, Гай, Ефимов, Триандофилов, Эйдеман (эсер-максималист), Левандовский (эсер-максималист) и Грязнов. Отдельную позицию занимала группа Тухачевского. Ее предводитель сам метил в вожди СССР. Вокруг него сконцентрировалась часть бывших троцкистов, а так же лиц, обязанных Тухачевскому своей карьерой. Сам Тухачевский пытался играть самостоятельную политическую игру, осуществляя курс на политическое сотрудничество и союз с Германией. В Германии Тухачевский видел не только военного союзника СССР, но и гаранта своего будущего прихода во власть. «…Всегда думайте вот о чем, — говорил Тухачевский германскому военному атташе генералу Кестрингу в 1933 году, — вы и мы, Германия и СССР, можем диктовать свои условия всему миру, если мы будем вместе".

К Тухачевскому вплотную примыкал высший из авторитетов РККА тех лет Уборевич. Из письма германского посла фон Дирксена: "Я особенно много беседовал с Тухачевским… Он далеко не является тем прямолинейным и симпатичным человеком, столь открыто выступавшим в пользу германской ориентации, каковым являлся Уборевич…"

Помимо этих групп сложилась и группа командиров высшего звена, ориентированных на сторонников правого уклона в партии (Рыкова, Бухарина и т. д.) Эта часть военачальников была против ускоренной индустриализации и коллективизации, за частичное возвращение к капиталистическим принципам хозяйства. В число наиболее видных сторонников данной группировки входили Егоров, Буденный и Дыбенко.

При этом, все стихийно появившиеся к началу 30-х годов политические группировки, уже к середине 30-х стали не только оформляться организационно, но и приобретать все черты высокоструктурированных и законспирированных подпольных организаций, с четкой внутренней иерархией и программой действий. Эти подпольные организации интриговали и враждовали между собой, переманивали друг у друга наиболее значимых военачальников, вели переговоры и даже заключали соглашения о временном сотрудничестве и взаимной поддержке.

Помимо этого в РККА продолжали существовать и весьма многочисленные группы командиров, не втянутых напрямую в политические игры, но также яростно враждующих между собой. Эти группы сложились еще в годы Гражданской войны. Представители данных группировок были объединены по принципу принадлежности к тем или иным соединениям времен Гражданской войны. "Конармейцы" и "червонные казаки", "котовцы" и "чапаевцы" почти открыто соперничали между собой. Все они никак не могли поделить былую славу, все считали себя обойденными наградами и должностями. Они отчаянно интриговали друг против друга и, как могли, протаскивали на высшие должности своих представителей. Не стихала борьба за влияние и внутри самих этих группировок. Даже в рядах победившей к середине 30-х годов группировки выходцев из 1-й Конной армии не было никакого единства: Ворошилову и Щаденко там противостояли Буденный, Тимошенко, Кулик и другие конники.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — вступать в войну со столь политизированным, амбициозным и разобщенным командным составом РККА было просто немыслимо. В любой момент представители тех или иных заговорщицких групп могли, в силу своих корпоративных интересов, могли подставить под удар конкурента-соседа, намеренно проиграть сражение и даже сознательно открыть фронт противнику. Да и в мирное время всегда можно было ожидать военного мятежа, ведь каждая из политических группировок имела "под ружьем" десятки тысяч красноармейцев.

Разумеется, что в данной ситуации И.В. Сталин, как мог, укреплял высшие эшелоны теми, кому верил, одновременно начав чистку среди остальных. Именно поэтому во главе РККА после смерти Фрунзе он поставил лично преданного ему К.Е. Ворошилова. Именно поэтому, он попытался задобрить высших военачальников, придумав для них звание Маршала Советского Союза. Однако эти меры имели обратный эффект. Назначение Ворошилова вызвало неприязнь у тех, кто считал себя умнее и талантливее нового наркомвоенмора, а присвоение всего пятерым военачальникам маршальского звания, вызвало зависть остальных, рассчитывавших на его получение. Что касается Дыбенко, то он считал себя обойденным и обкраденным дважды. Ведь кто, как не он уже был наркомом в далеком 1917 году, когда о Ворошилове никто и слыхом не слыхивал. Обиделся Павел Ефимович и на то, что его обошли если не с высшим маршальством званием, то хотя бы с командармом 1-го ранга, оставив "прозябать" в звании заурядного командарма 2-го ранга… Примерно так же чувствовало себя и большинство других "героев" Гражданской.

Поняв, что пряниками положения не поправить, Сталин взял в руки кнут. Сделал он это вовремя, ибо набравшие авторитет и силу подпольные военные организации почти открыто начали подготовку к военному перевороту. Первый удар был нанесен по самой могущественной на тот момент группировке Тухачевского и примкнувшим к ней троцкистам. Спустя несколько дней после ареста маршала М.Н. Тухачевского, были арестованы и четыре его сообщника: командующий войсками Киевского военного округа командарм 1-го ранга И.Э. Якир, командующий войсками Белорусского военного округа командарм 1-го ранга Н.П. Уборевич, начальник военной академии имени М.В. Фрунзе командарм 2-го ранга А.И. Корк и председатель Центрального совета Осоавиахима СССР комкор Р.П. Эйдеман. Ранее еще в августе 1936 года были арестованы военный атташе при полпредстве СССР в Великобритании комкор В.К. Путна, начальник Главного управления кадров РККА комкор Б.М. Фельдман и заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа комкор В.М. Примаков.

* * *

11 июня 1937 года в Специальном судебном присутствии Верховного суда Союза ССР состоялось слушание дела по группе Тухачевского. За судейским столом в качестве членов Присутствия сидели: Маршал Советского Союза С.М. Буденный, Маршал Советского Союза В.К. Блюхер, заместитель наркома обороны, начальник Воздушных Сил РККА командарм 2-го ранга Я.И. Алкснис, начальник Генерального штаба командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников, командующий войсками Белорусского военного округа командарм 1-го ранга Н.П. Белов, командующий войсками Ленинградского военного округа командарм 2-го ранга П.Е. Дыбенко, командующий войсками Северо-Кавказского военного округа командарм 2-го ранга Н.Д. Каширин, командир 6-го кавалерийского казачьего корпуса имени Сталина комдив Е.И. Горячев. Председательствовал армвоенюрист В. В. Ульрих.

Подсудимым разъяснили: дело слушается в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 года. Это означало, что участие защитников в судебном процессе исключается, приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Думаю, что глаза подсудимых вспыхнули надеждой, когда, оказавшись в зале Военной коллегии, они увидели состав суда, состоящий из их недавних боевых товарищей.

Однако отрезвление наступило быстро. Уже первые вопросы, вершащих суд "боевых товарищей", убеждали, что веры подсудимым нет и от них ждут признания своей измены. Скорее всего, до начала суда члены Присутствия прошли надлежащий инструктаж и ознакомились с материалами дела. К тому же даже без материалов дела многие и так были прекрасно осведомлены о деятельности группы Тухачевского, так как так или иначе сами контактировали с ней или с отдельными ее членами.

Члены группы Тухачевского обвинялись в особо опасных преступлениях: находясь на службе у военной разведки одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР, они систематически доставляли военным кругам этого государства шпионские сведения о Красной Армии, совершали вредительские акты с целью подрыва обороноспособности нашей страны, подготовляли, на случай военного нападения на СССР, поражение Красной Армии, имели намерение содействовать расчленению Советского Союза и восстановлению в нем власти помещиков и капиталистов.

Протоколы заседаний показывают, что судьи были предельно беспощадны в своем отношении к подсудимым. Каждое их обращение, любое замечание и попросту реплика, брошенные в адрес подсудимых, сквозили откровенной неприязнью и неприкрытой враждебностью. И здесь особенно усердствовал Павел Ефимович, который не стеснялся в выражениях, относительно участия подсудимых в заговоре. Его вопросы своим вчерашним коллегам затрагивали различные стороны обвинения, но все же большее их число касалось шпионажа. Из характера вопросов создается впечатление, что Дыбенко действительно верил (или усердно делал вил вид, что верит) тому, что было написано в обвинительном заключении на каждого из подсудимых. По тону этих вопросов чувствуется, что ответы его не удовлетворяли, и он желалполучить некую дополнительную информацию. Например, в суде Якир и Уборевич всячески отрицали свою причастность к шпионажу. Дыбенко поочередно обращается к ним. На вопрос Якиру: «Вы лично, когда конкретно начали проводить шпионскую работу в пользу германского генерального штаба?» он получил ответ: «Этой работы лично непосредственно я не начинал». Подобный же вопрос Уборевичу: «Непосредственно шпионскую работу вы вели с немецким генеральным штабом? тот, как всегда, был более лаконичен, нежели Якир: «Не вел никогда». Как видно из данного диалога, на вопросы о шпионской деятельности, где ключевыми словами являлись «лично» и «непосредственно», оба подсудимых дали отрицательный ответ, что не удовлетворило Дыбенко, ибо он надеялся услышать иное. Тогда, в июне 1937 года, Дыбенко даже в самом кошмарном сне не мог представить, что его ждет повторение судьбы тех, кого он так усердно допрашивал и неистово обвинял. Напомним, что до его собственного ареста оставалось тогда всего восемь с половиной месяцев…

Приговор, вынесенный членами Присутствия, был однозначен — смертная казнь с конфискацией имущества и лишением воинских званий. Приговор был приведён в исполнение сразу по завершении суда в ночь на 12 июня 1937 года в здании Военной коллегии Верховного Суда СССР.

Момент оглашения приговора над группой Тухачевского был моментом самого большого торжества Дыбенко после его наркомства в 1917 году. Еще бы! Конкуренты уничтожены, а соратники (Егоров и Буденный), наоборот, значительно умножили свои позиции. При этом Дыбенко сам за короткий срок трижды (!) доказал свою преданность государству, партии и лично Сталину. Во-первых, именно он организовал арест "врага народа" Кутякова, во-вторых, лично содействовал аресту Тухачевского и, наконец, беспощаднее всех выступал на процессе по делу группы Тухачевского, первым поставив свою подпись под приговором о расстреле. Теперь Павел Ефимович был вправе ожидать от власти новых ответных респектов в свой адрес.

В этот период времени у П.Е. Дыбенко была и еще одна причина чувствовать себя уверенно. Дело в том, что он находился в весьма близких и доверительных отношениях с комиссаром госбезопасности 1-го ранга Л.М. Ваковским (латышом Г. Штубисом). Знакомы они были еще с 1912 года, когда Дыбенко работал в Рижском порту, а Штубис плавал на Балтике кочегаром. Затем Штубис снова напомнил о себе Дыбенко в июле 1917 года, как матрос-анархист, а в октябре с другими матросами участвовал в захвате столичной телефонной станции. С 1918 года, быстро сменив партийную принадлежность, Штубис поступил в ВЧК. После убийства Кирова стал начальником Ленинградского управления НКВД. Штубис-Заковский любил лично участвовать в допросах с пристрастием. С командовавшим тогда Ленинградским округом Дыбенко, он, разумеется, быстро нашел общий язык. Но Дыбенко ошибся, рассчитывая на помощь Ваковского. Немного забегая вперед, скажем, что когда дошло до дела, Ваковский и пальцем не пошевелил, чтобы спасти своего старого приятеля. Впрочем, вряд ли он мог реально ему чем-то помочь. В январе 1938 года Л.М. Ваковский был назначен заместителем наркома НКВД, но уже в апреле 1938 года был арестован и в августе расстрелян.

Александр Ильич Егоров

Лето 1937 года стало временем максимального усиления группы маршала А.И. Егорова. Сам он, как мы уже говорили, 1-й заместитель Наркома обороны СССР, а его ближайшие единомышленники Дыбенко и Буденный соответственно важнейшие и престижнейшие Ленинградский и Московский военные округа. Таким образом, группа Егорова вплотную подошла к решению вопроса о переходе в ее руки всей полноты власти в РККА. Оставался лишь последний, хотя и самый трудный шаг — сместить Ворошилова.

Что касается К.Е. Ворошилова, то у него на тот момент просто не было других людей, на кого он мог бы опереться, как на своих бывших соратников по 1-й Конной армии и примкнувшего к ним Дыбенко. При этом, все участники данного временного союза, по-прежнему, преследовали свои личные цели и прекрасно понимали, что сложившийся пасьянс не может быть окончательным. Самым непритязательным из лидеров "победившей партии" являлся маршал С.М. Буденный, который откровенно давал всем понять, что вполне удовлетворен своим нынешним положением и ни на какие высшие должности не рвется. Маршал Егоров мечтал о наркомовском кресле и своих амбиций особо не скрывал. Что касается Павла Ефимовича, то он, по-прежнему, был одержим своей навязчивой мечтой — любой ценой вернуть должность, равную по значимости той, которую он занимал в первом составе советского правительства в ноябре 1917 года. Это могла быть и должность наркома обороны, как, в прочем, и должность любого другого наркома. Неважно чем именно руководить, главное, чтобы руководить!

А потому должность командующего Ленинградским округом Дыбенко рассматривал как свой законный трофей и как очередную ступень к своему восхождению к вершине власти.

Конечно, Ленинградский округ был нечета второстепенному Приволжскому, однако и руководить таким серьезным объединением было гораздо сложнее. Готов ли был Дыбенко, по своему уровню военной подготовки и опыту, достойно командовать ЛенВО? Думаю, что нет. Если он и Приволжским округом командовал кое-как, спустя рукава, то весьма сомнительно, что перебравшись в Ленинград, он резко изменил манеру своего руководства. Тем более что происходящие вокруг события не способствовали тому, чтобы он мог сосредоточится на вопросах боеготовности вверенных войск.

* * *

В деле назначения Дыбенко командующим именно Ленинградским военным округом была еще одна интрига. Уже в начале 1937 года в высших кругах РККА заговорили о выделении военно-морского флота в отдельный наркомат. Сразу возникли вопросы, кому же быть наркомом ВМФ? Разумеется, что начальник Генерального штаба маршал А.И. Егоров не мог не вспомнить о своем ближайшем товарище. По мнению Егорова, именно Дыбенко был лучшей кандидатурой. Во-первых, в свое время он, хоть и матросом, прослужил на флоте пять лет. Во-вторых, моряки еще помнили Дыбенко, как председателя Центробалта. В-третьих, Дыбенко уже был в должности наркомвоенмора, хотя весьма недолго и не слишком удачно. Возможно, что именно поэтому Егоров лично и санкционировал перевод Павла Ефимовича из второстепенного Приволжского округа в первостепенный и наиболее близкий к флоту Ленинградский. Что касается Дыбенко, то, думается, он был в восторге от открывшихся перед ним перспектив. Вернуться в наркомовское кресло он мечтал с 1918 года. И вот теперь, он, как никогда ранее, был близок к осуществлению своей мечты. Особых проблем с назначением Павла Ефимовича вроде бы не предвиделось. Группировка наиболее опасного конкурента Тухачевского была уже полностью разгромлена. При этом Дыбенко продемонстрировал Сталину свою беспощадность к заговорщикам и личную преданность. Кроме этого Павел Ефимович имел и такую весомую поддержку, как Егорова. Именно поэтому, прибыв в Ленинград, Дыбенко куда больше времени пребывал в Кронштадте у моряков, чем в штабе округа. В этом был свой резон. Павел Ефимович налаживал старые связи, заводил новые. Заодно присматривался к командному составу Балтийского флота. Ведь совсем скоро ему придется формировать свою команду, поэтому надо было заранее отобрать в нее наиболее толковых и преданных. Но все неожиданно пошло совсем не так, как мечталось Дыбенко.

Нет, Сталин вовсе не отказался от формирования военно-морского наркомата. Наоборот, он, как мог, ускорил этот процесс. И 30 декабря 1937 года Народный комиссариат Военно-Морского Флота СССР был создан. Но у вождя СССР был свой взгляд на ту фигуру, которая должна была его возглавить и Дыбенко в число возможных кандидатов не входил. Дело в том, что если бы Дыбенко уселся в кресло наркома, то уселся бы основательно. А такой нарком, слишком много знавший о власти, слишком много ранее с ней конфликтовавший, слишком амбициозный и не слишком профессионально подготовленный, был Сталину совершенно не нужен. Сталину был нужен собственный воспитанник, к тому же настоящий профессионал своего дела. Поисками такого кандидата он и занялся. Пока же, по мысли вождя, кресло наркома должен был временно занять не моряк, а просто авторитетный человек с хорошими организационными способностями. Его задачей были первичные организационные мероприятия и подбор людей на командные должности. Поэтому выбор Сталина пал на начальника политуправления РККА — заместителя наркома обороны армейского комиссара 1 ранга П.А. Смирнова. Тот взялся за дело рьяно, но быстро перегнул палку. Смирнов принялся не столько организовывать наркомат, сколько выкорчевывать флот от заговорщиков и просто от неугодных лиц. Именно П.А. Смирнов дал "добро" на аресты командующих Северным флотом З.А. Закупнева и К.И. Душенова, члена военного совета П.П. Байрачного, командующего Тихоокеанским флотом Т.П. Киреева и члена военного совета Г.С. Окунева, бывшего начальника Морских сил РККА флагмана флота 1 ранга М.В. Викторова и многих других. Но продержался Смирнов недолго, в конце 1938 года он был арестован и расстрелян. Сменивший его чекист М.П. Фриновский пробыл в должности наркома ВМФ еще меньше, чем его предшественник. Вскоре его постигла та же судьба. И только после этого Сталин назначил на пост наркома ВМФ молодого и талантливого Н.Т. Кузнецова, которого сам нашел среди перспективных молодых флотских командиров.

Однако вернемся к Дыбенко. Назначение Смирнова на столь вожделенную им должность наркома ВМФ стало для Павла Ефимовича двойным ударом. Во-первых, потому что теперь ему пришлось навсегда расстаться со своей вожделенной мечтой. А во-вторых, потому, что на должность наркома был назначен именно Смирнов, с которым у Дыбенко были свои давние личные счеты.

Уже находясь под арестом, Дыбенко неожиданно требует себе бумагу и ручку и начинает строчить донос на ненавистного ему П.А. Смирнова. Он пишет следующее: "6 мая 1937 года в штаб Ленинградского военного округа вместе с членом Военсовета Смирновым П.А, (Смирнов отправился на квартиру) я заслушал доклады начальника штаба Федотова, начальника финансового отделения ЛВО Уюкина, начальника строительного отдела Савонянкина и начальника саперного отдела. В своих докладах вышеуказанные лица указали на вредительство в округе.

1. Оценка боеподготовки за 1936 год представленная Наркому Ворошилову за подписями Шапошникова и Смирнова П.А. преувеличенная очковтирательская, особенно по огневой подготовке стрелковых частей, танковых частей, артиллерии. Система очковтирательства в боевой подготовке командования округа поощрялась, причем наградами и поощрениями.

2. мобилизационный и неприкасаемый запасы в частях, особенно в 70-й и 90-й дивизиях, в 25-й и 30-й кавалерийских дивизиях находился в жутком состоянии. К обуви на 75 % набиты моротки, что приводит обувь в негодность. Обмундирование сгруппировано без учета ростовок не разложено по подразделениям, поедено молью и храниться в сырых помещениях, покрылась плесенью. Обоз хранится открыто без навесов, значительное количество сгнило и небпригодно для использования. Артиллерийская амуниция не скомплектована и не развешана по подразделениям.

Бюджет за 1936 год сверстан со скрытием перерасхода, особенно строительством на 20 млн. рублей. За 1936 год не по прямому назначению израсходовано до 7 млн. рублей и внебюджетных сумм расход выражался…. постановлением правительства до 1500 тыс. рублей, из которых дотация за питание в особой столовой во дворце на Каменном острове для особо избранной группы начсостава и политсостава в количестве 40 человек — 700 тыс. рублей. Эта группа впоследствии целиком окажется участниками заговора. Расход был утвержден Смирновым П.А. Этой же группой нач и политсостава Смирнов П.А. разрешил бесплатно производить пошивку, включая и семьи, обмундирования в окружной пошивочной мастерской за счет т. н. прибылей данной мастерской, примерные расходы на семью, не считая денег на глажения: Германович, около 500 рублей, Федоров, бывший начштаба — 2800 рублей, Мирзели — 900 рублей, Смирнов П.А, кажется 1150 рублей, Шапошников около 1500 рублей и т. д. Эта же группа заговорщиков пользовалась с утверждения Смирнова П.А. и другими видами поощрений. Так например обстановке в квартире Германовна, кабинета, столовой и спальни за счет округа была оплачена сумма 85 тыс. рублей, Шапошникова до 40 тыс. рублей, Федотову до 8 тыс. рублей. Была закуплена мебель бывшему начфину управления РККА Перцовскому, кажется, на 12 тыс. рублей. При докладе начальника финансового отдела Уюкина, на мой вопрос — кто разрешал эти расходы, ответил — ведь в округе все считают, что округом командует Смирнов П.А. Он утверждает списки столующихся в особой столовой, и на пошивку бесплатного обмундирования тоже утверждал все расходы. И уже Уюкин на мой вопрос — почему одна и та же группа пользуется столькими привилегиями, вплоть до освобождения от квартплаты, заявил — это дело принадлежит Петру Александровичу, а не мне начальнику финансового отдела, вас, вероятно, Павел Александрович введет в курс дела. По строительству выяснилось вредительство в огромных размерах. Основные объекты вредительства: во всех вновь выстроенных авиабригадах (Горяново, Дурово, Сольцы, Старая Русса) котельные залиты водой, выстроены без генеральных планов, благодаря чему зданиями на отдельных базах закрыты подходы к аэродромам. Во время приездов Смирнова П.А. в авиабазы в 1936 году, ему на месте докладывали о невозможности продолжать строительство без дренажирования данных участков. Смирнов на месте приказал строить. В городке танковой бригады в Порхове Смирнову было доложено, что гаражи, мастерские и электростанция по плану участка вынуждены строить в весьма заболоченном месте. Так он приказал строить. В 1937 году понадобились огромные средства для исправления вредительских работ и дренажа местности из-за невозможности использования построенных гаражей. В Петрозаводске Смирнов П.А, лично утвердил строительство буквально на болоте, где и после дренажа невозможно иметь хотя бы минимальный дворик. В Олонце Смирновым утверждено строительство фильтров рядом с болотистым озером. Вода в городок подавалась совершенно непригодная для питья. Смирнову было доложено еще в 1936 году о вредительстве в укрепрайонах, и лично он видел вредительство на передовом рубеже. На заявление о вредительстве начальствующего состава отвечал — все выстроено по плану, утвержденному Москвой.

7 июня 1937 года я, Дыбенко, встретился с Смирновым в служебном кабинете. Информировал его о вредительстве в округе по линии боевой подготовки, финансового дела, в растранжиривании средств в огромных суммах на отдельную группу людей, о вредительстве по линии строительства, в том числе и укрепрайонов, о состоянии мобилизационных и неприкосновенных запасов. Выслушав, Смирнов П.А. раздраженно ответил: "Не будь умнее твоих предшественников. Все утверждено Москвой. Что же касается дотации группы начсостава санкционировано мною, Смирновым, и считаю себя абсолютно правильным. И эта столовая на Каменном острове была единственным местом, где после работы начсостав и политсостав с семьями могли в непринужденной обстановке встречаться. Впоследствии вся эта группа была арестована, как участники заговора. 12 июня 1937 года Смирнов П.А., будучи уже начальником Политуправления РККА, приехал в Ленинград с семьей и, зайдя ко мне в кабинет в штабе, в раздраженном состоянии спросил у меня, кто арестован в частях штаба и пупра (политического управления — В.Ш.). Я доложил ему. Смирнов П.А. тут же ответил — права Военных Советов в отношении санкций на арест будут резко изменены и, не зная людей в округе, вместе с особым отделом рубите с плеча и арестовываете самых ценных и, вероятно, без достаточно данных к тому людей. Тут же добавил — лучше всех в округе людей знает Кропаев — замначпупра и Вам следует через него, Кропаева, получать характеристики на людей раньше, чем давать санкцию на арест. После отъезда Смирнова в Москву, член Военсовета Могер мне объявил, что Смирнов весьма недоволен арестами и считает, что многие аресты сделаны весьма напрасно. Я это учел для своей дальнейшей преступной работы по сохранению и вербовке кадров. После назначения члена Военного Совета Балтфлота Зиновьева, бывшего начальника политуправления Уральского военного округа, как-то встретились со Смирновым П.А. Я спросил у него — как мог быть назначен в данное время Зиновьев членом Военсовета Балтфлота, когда широко известно, что он бывший троцкист и ярый защитник толмачевско-белорусской резолюции. Сирнов в резкой форме ответил — мы знаем без тебя, кого куда назначать. До назначения Зиновьева начальником Политуправления Уральского военного округа, Зиновьев был заместителем Смирнова в Белорусском военном округе. Арестованный Дыбенко П.Е."

Что тут сказать, Конечно, П.А. Смирнов выглядит в письме весьма отрицательным типом. Но хорош и Павел Ефимович, который все же сумел, не мытьем так катаньем, отомстить своему заклятому недругу и конкуренту! ***

Участие в судебном процессе над группой Тухачевского, конечно, было делом важным, но для командующего военным округом не определяющим. Чем же занимался наш герой в Ленинграде?

Из книги И.М. Жигалова "Дыбенко": "Учитывая сложную международную обстановку, Павел Ефимович отдавал все свои силы и кипучую энергию укреплению северо-западных границ нашей Отчизны. Его часто можно было видеть на полевых занятиях и учениях. «Воины на маневрах и учениях должны действовать, как на войне» — таков был девиз командующего округом. П.Е. Дыбенко настойчиво добивался, чтобы это понял каждый боец и командир. Шел разбор больших учений. Отмечались успехи и недостатки в действиях войск. В заключение выступил Павел Ефимович. Он сказал:

— Каждый день радио сообщает нам тревожные вести. Фашисты разжигают пожар новой мировой войны. Поэтому наши учения должны быть не простой ночной прогулкой, а суровой военной школой. Мы должны быть готовы ко всяким случайностям. Многогранной, заполненной большим трудом была жизнь П.Е. Дыбенко в годы мирного социалистического строительства. И советский народ высоко ценил его заслуги. На первых всенародных выборах в Верховный Совет СССР 12 декабря 1937 года трудящиеся Кингисеппского района избрали члена бюро Ленинградского обкома партии командарма 2-го ранга П.Е. Дыбенко депутатом Верховного Совета. Несмотря на большую загруженность работой по руководству войсками, Павел Ефимович всегда находил время для общественно-политической деятельности. Он вел обширную переписку с избирателями — с рабочими, колхозниками, краснофлотцами и красноармейцами, часто встречался и выступал перед ними с докладами. Павел Ефимович с большой охотой делился с ними своим опытом и знаниями и был очень отзывчив на их нужды и запросы. Наряду с большой практической военно-политической деятельностью П.Е. Дыбенко принимал активное участие в военно-научной работе, входил в состав военно-научного общества. П.Е. Дыбенко являлся членом Реввоенсовета СССР, членом ЦИК СССР, делегатом XV, XVI и XVII съездов нашей партии".

Перед нами очередной панегирик Павлу Ефимовичу, составленный, как и обычно, из пламенных речей самого Дыбенко и его общественно-политической деятельности. При этом автор панегирика так и не ответил на вопрос, а как же выполнял его герой свои непосредственные обязанности.

На заседании высшего командования РККА в ноябре 1937 года, специально посвященное «чистке» армии командующий Ленинградским военным округом П.Е Дыбенко громко рапортовал Сталину и Ворошилову о своих личных успехах в выявлении "врагов народа", сыпал цифрами, обещал еще круче завернуть гайки и выявить всех, кто еще прячется от справедливого возмездия. Впрочем, так выступал не только он, но и командующий войсками МВО Маршала Советского Союза С.М. Буденный, член Военного совета БВО армейский комиссар 2-го ранга А.И. Мезис, командир 45-го механизированного корпуса комбриг Ф.И. Голиков, командующие САВО комкор А.Д. Локтионов. УрВО — комкор Г.П. Софронов, СибВО — комкор М.А. Антонюк, БВО — командарма 1 — го ранга И.П. Белов.

Заметим, что П.Е. Дыбенко в ряде исторических книг, касающихся истории воздушно-десантных войск, представлен чуть ли не как прародитель этих войск. Дело в том, что в бытность командующим Среднеазиатским военным округом, он приказал перевезти на нескольких самолетах 45 красноармейцев с пулеметами в тыл басмачам. Высадившись с приземлившихся самолетов, они обеспечили успех операции. При этом нигде не приводится документ, дающий исчерпывающую информацию о том, как в реальности занимался Дыбенко вверенным ему Ленинградским военным округом в целом и воздушно-десантной подготовкой во вверенном ему округе в частности.

Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР "О несчастных случаях на маневрах Ленинградского ВО при выброске парашютного десанта" № 197 10 сентября 1937 года:

"9 сентября с. г. на маневрах Ленинградского военного округа по ходу учения была произведена выброска парашютного десанта. Вследствие полного пренебрежения требованиями Наставления по парашютной подготовке Военно-Воздушных Сил и Курса подготовки выброски и высадки парашютистов ВВС РККА, а также приказа моего № 0169 от 7 декабря 1936 г., категорически запрещающих выброску парашютистов при ветре свыше 6 метров в секунду, выброска парашютного десанта 9 сентября была допущена при силе ветра около 12 метров в секунду.

В результате этого преступного отношения к существующим указаниям погибло 4 бойца, и получили разной степени переломы конечностей и ушибы 38 бойцов.

Приказываю:

1. За нарушение моего приказа № 0169 от 7 декабря 1936 г. наставления по парашютной подготовке Военно-Воздушных Сил и Курса подготовки выброски и высадки парашютистов ВВС РККА командующего войсками Ленинградского военного округа командарма 2 ранга т. Дыбенко П.Е. от занимаемой должности немедленно отстранить и зачислить в мое распоряжение.

2. Во временное командование войсками Ленинградского военного округа вступить армейскому инспектору ЛВО комдиву т. Хозину.

3. Моему заместителю по ВВС командарму 2 ранга т. Алкснису Я.И. вместе с заместителем начальника ПУ РККА армейским комиссаром 2 ранга т. Буниным А.С., начальником группы контроля комдивом т. Черепановым и специалистами парашютно-десантного дела т. т. Чернышевым, Петровым и

Кайтановым на месте произвести тщательное расследование этого возмутительного случая и всех обстоятельств гибели и ранения бойцов-парашютистов.

Результаты расследования с выводами и предложениями т. Алкснису представить мне 13 сентября 1937 г. Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза К. Ворошилов".

Разумеется, что сняли Дыбенко с должности командующего Ленинградским военным округом не только за конкретную трагедию 10 сентября 1937 года. Просто преступная халатность, откровенный "пофигизм" Павла Ефимовича и его цинично-наплевательское отношение к жизни своих подчиненных, стало последней каплей, переполнившей чашу терпения наркома обороны.

До сих пор историки всех мастей обосновывают снятие Дыбенко с должности командующего Ленинградским военным округом, как следствие "мнительной подозрительности" Сталина, и как результат неких дворцовых интриг. На это можно ответить: читайте документы! Какие еще нужны аргументы для отстранения от должности командующего, когда он вполне сознательно нарушает приказы наркома и массово гробит своих подчиненных! Вы можете себе представить, что происходило на той трагической высадке десантников — поле, заваленное разбившимися телами и кричащими, искалеченными людьми… И это в мирное время! Можно только представить с какой легкостью бы гробил своих солдат Павел Ефимович, доживи он до Великой Отечественной!

По результатам расследования Ворошилов через десять дней издал другой приказ, в котором главными виновниками выступали командир 3-й авиадесантной бригады комбриг А.С. Зайцев и исполняющий обязанности командующего ВВС округа комдив С.В. Тестов. Оба они отстранялись от должности и отдавались под суд военного трибунала. В отношении же П.Е. Дыбенко и члена Военного совета округа комбрига М.П. Магера нарком обороны, во изменение своего предыдущего приказа, принял решение ограничиться дисциплинарным взысканием, объявив им обоим по строгому выговору с предупреждением.

Гибель в мирное время по халатности четырех красноармейцев, разумеется, дело скандальное. Но Павел Ефимович выдавал пенки и получше!

В биографии Маршала Советского Союзе К.К. Рокоссовского "Рокоссовский, клинок и жезл", написанной писателем С.Е. Михеенковым (журнал "Наш Современник" № 5 2016 г.), приводится крайне интересная запись К.К. Рокоссовского в черновиках мемуаров, которыетак и не вошли в книгу его воспоминаний: "В июне 1937 года… Дыбенко созвал весь высший состав округа и объявил нам о том, чтобы мы, вернувшись во вверенные нам войска, каждый выбрал бы себе 2-х лучших лейтенантов и в течение 2–3 месяцев подготовил из них себе заместителей на занимаемые должности. На заданный с нашей стороны вопрос — что же нам после этого делать? — последовал с его стороны ответ, что для нас место найдется. И действительно, такое место почти для всех было найдено. А потом за нами последовал и сам Дыбенко".

Цитата Рокоссовского поразительна. Первая мысль, что на склоне лет Константин Константинович стал страдать провалами памяти, впал в маразм и все напутал. Но в реальности такого не было, до самых последних дней жизни К.К. Рокоссовский сохранял прекрасную память и светлый ум. Второй вариант, что на описываемом им совещании, Павел Ефимович пребывал, мягко сказать, в неадекватном состоянии или же имел какие-то свои особые соображения. Тут уже теплее.

Что вообще должны были чувствовать командующий армиями, корпусами и дивизиями, когда им официально объявили, что всех их через каких-то два месяца одномоментно вышвырнут с должностей, причем вышвырнут не за какие-либо конкретные упущения в службе, а просто так, огульно? Во-вторых, что еще более поразительно, Дыбенко объявляет, что все они должны за это время подготовить себе замену, но не из своих штатных заместителей или начальников штабов (что было бы логично), не из наиболее перспективных полковников или даже майоров, прослуживших хотя бы по 10–15 лет в войсках, а из пацанов-лейтенантов, которые не имеют опыта командования даже ротой! Если верить Рокоссовскому (а не верить ему у нас нет никаких оснований), то он, командир корпуса, должен был срочно найти некого сверхгениального командира взвода и за 2–3 месяца сделать из него грамотного командира корпуса. Иначе как идиотизмом данный приказ Дыбенко не назовешь.

Могли ли Павлу Ефимовичу дать подобное указание сверху? В этом я глубоко сомневаюсь, так как ни в одном из других округов ничего подобного не произошло. Да, в 1937–1938 году репрессии выкосили очень многих военачальников, но все же лейтенантов командирами крупных воинских соединений и объединений нигде не назначали. К началу Великой Отечественной войны почти все командующие армиями, корпусами и дивизиями имели за плечами опыт Первой мировой войны, и уж все в обязательном порядке прошли Гражданскую, пусть даже в рядовых должностях. Это значило, что все они имели за плечами, как минимум, 20–25 лет воинской службы. Но ведь Дыбенко почему-то требовал, чтобы армиями и корпусами вверенного ему округа командовали исключительно мальчишки-лейтенанты! Почему?

Мог ли Дыбенко просто заявиться на совещание в пьяным и нести с трибуны откровенную ахинею? Оглядываясь на непростой служебный путь Павла Ефимовича, мы можем сказать, что на такое он был вполне способен. Рокоссовский о состоянии Дыбенко не упоминает. Возможно из деликатности, возможно, потому, что тот пьяным действительно в тот момент не был. По крайней мере, Дыбенко, как явствует из воспоминаний К.К. Рокоссовского, вполне адекватно отреагировал на заданный ему вопрос. Ну, а если Дыбенко не был в тот день пьяным, что тогда? Тогда остается только одно — командарм 2-го ранга П.Е. Дыбенко сознательно начал уничтожение вверенного ему военного округа. И пусть даже его преступный приказ так и не был выполнен и впоследствии репрессированных командармов, комкоров и комдивов заменяли на более-менее подготовленных полковников и подполковников, дело не в этом. Дело в том, что в день совещания Дыбенко практически полностью дезорганизовал вверенный ему округ, т. к. с этого момента все командармы, комкоры и комдивы, разом прекратили активную деятельность. Зачем им "горбатиться" на службе, когда через два месяца все равно выгонят с должности, да еще заменят какими-то мальчишками. Большего оскорбления для военачальника придумать просто невозможно.

Для меня, автора этой книги, распоряжение Дыбенко об одномоментной замене всех командармов, комкоров и комдивов Ленинградского округа на лейтенантов осталось одной из самых больших загадок в его биографии.

* * *

В воспоминаниях ряда ветеранов партии упоминается любопытный факт — Сталин достаточно долго ждал покаяния Дыбенко, в его участии в антисоветском заговоре, надеясь сохранить Павлу Ефимовичу жизнь. Именно этот факт был обыгран в фильме "Тухачевский. Заговор маршала" (режиссер И.Ветров, 2010 г.). Там Сталин, при встрече с вернувшейся на время в СССР А. Коллонтай, намекает ей о том, чтобы та уговорила своего бывшего мужа покаяться в участии в заговоре под гарантии личной безопасности. Коллонтай организует встречу Сталина с Дыбенко, которая проходит в неформальной обстановке на квартире Сталина. Присутствуют трое: Дыбенко, Коллонтай и сам хозяин. Пьют чай и вспоминают события далекого 1917 года. Дыбенко, вняв уговорам Александры Михайловны, вроде бы готов к тому, чтобы спасти свою жизнь, признавшись в своих грехах и отказаться от дальнейшего участия в политических интригах. Но в самый последний момент, испугавшись, Дыбенко трусит и не решается на откровенность. Вместо того чтобы покаяться, Павел Ефимович поет Сталину революционные матросские песни. Тот песни слушает и ждет. Но ничего не происходит. Сталин и Коллонтай откровенно разочарованы, таким оборотом, понимая, что этим Дыбенко сам загоняет себя в угол. Более Коллонтай в судьбу Дыбенко уже не вмешивалась. Кстати, Сталин по достоинству оценил ее порядочность и благородство, а потому, и оставил в покое.

Но и после этой встречи Сталин все еще не оставляет мысли разойтись с Дыбенко мирно. Кровь героя Октября ему объективно не нужна, так как известие об аресте и суде над Дыбенко, несомненно, снизит степень героизации всей Октябрьской Революции, вызвав ненужные разговоры и слухи по всей стране.

Поэтому, спустя некоторое время, Павел Ефимович оказывается на заседании Политбюро ЦК партии. Формальным поводом к вызову на Политбюро стало письмо служащих ленинградской гостиницы "Националь" где проживал Павел Ефимович, организуя и возглавляя многосуточные пьяные оргии с местными проститутками. Заседание Политбюро — мероприятие более официальное, чем чаепитие на сталинской квартире. И все же это был еще один шанс для Дыбенко. Товарищей по партии на сей раз не интересовало ни состояние дел в вверенном Дыбенко военном округе, ни его очередные пьяные похождения. Члены Политбюро требовали от Дыбенко разъяснений по поводу информации о его связях с германской и американской разведками. Они требовали "открыться перед партией" если такие факты были. На заседании Политбюро Сталин припомнил Дыбенко, что среди болыпевицкого руководства давно ходят разговоры о том, что Дыбенко является германским шпионом. Намекнул и на кое-какие документы. Впоследствии во времена хрущевской "оттепели", либеральные историки начнут утверждать (не зная сути вопроса) о том, что Сталин, якобы, обвиняя Дыбенко в германском шпионстве, вспоминал 1917 год, когда германскими шпионами Керенским были огульно объявлены все большевики во главе с Лениным. Выводы напрашивались сами собой — Сталин — дурак, а Дыбенко ни в чем неповинный герой. На самом же деле, говоря о вербовке Дыбенко германской разведкой, Сталин имел в виду вовсе не 1917 год, а 1918. Сталин не без основания сомневался в весьма странных обстоятельствах ареста Павла Ефимовича и в не менее странных обстоятельства его последующего освобождения в Крыму. При этом оба прекрасно понимали, о чем собственно идет разговор. Именно поэтому Дыбенко ничего не ответил на обвинения Сталина, так как не знал, какими доказательствами тот располагает. Высказался Сталин о и факте вербовки Дыбенко американскими разведчиками в Средней Азии. Определенная информация на этот счет у него так же имелась.

Что касается Сталина, то, на мой взгляд, вызвав Павла Ефимовича на заседание Политбюро, он снова дал ему шанс спасти свою жизнь. Повинившись в своем кругу, первый герой Октябрьской революции вполне мог бы быть прощен, хотя после этого о какой-либо дальнейшей карьере не могло быть и речи. Сталин, по-прежнему, не желал ареста символа Великой Октябрьской революции. Поэтому и был предложен компромисс: Дыбенко кается, взамен получает должность в штате какого-нибудь университета марксизма-ленинизма, чтобы рассказывать пионерами и комсомольцами о своем революционном прошлом. Но Дыбенко или не понял выдвинутого ему предложения или же, уверовав в свою неуязвимость, не захотел отказаться от мечты возвращения на политический Олимп. Как бы то ни было, последнее предложение Сталина не было им принято.

Как следствие этого, вскоре последовал приказ наркома обороны СССР о вызове П.Е. Дыбенко в Москву. Ленинградским округом Дыбенко прокомандовал всего ничего — с 5 июня по 10 сентября 1937 года, когда убыл в Москву и уже обратно не вернулся. Тут впору было только выучить, какие соединения тебе подчинены, да ознакомиться с основными планами по боевой подготовке и отмобилизации. Занимался ли этими вопросами Павел Ефимович, нам неизвестно. Зато известно, что он преуспел в другом. За три месяца своего руководства ЛенВО Дыбенко успел избраться депутатом Верховного Совета 1-го созыва, а так же вместе с начальником Ленинградского УНКВД Л. М. Заковским провести тотальную чистку "врагов народа" в вверенном ему военном округе, отправив в лагеря несколько сотен командиров и политработников. Отметим, что в 1936–1937 годах 5-м кавалерийским корпусом Ленинградского военного округа командовал будущий Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. В июне 1937 года, именно с подачи П.Е. Дыбенко, К.К. Рокоссовский был уволен из РККА «по служебному несоответствию» и месяц спустя арестован, как польский и японский шпион, а допрашивал и пытал его никто иной, как самых ближайший друг Павла Ефимовича Л.М. Заковский.

Глава девятая

Арест

Тучи над Дыбенко стремительно сгущались. Впервые его имя, вместе с именем маршала Егорова, появилось в показаниях наркома финансов СССР Г.Ф. Гринько от 22 мая 1937 года и комбрига А.И. Сатина от 2 июля того же года. Затем пошли и другие — показания командармов Н.Д. Каширина, И.П. Белова, комкора Н.В. Куйбышева. Подлили масла в огонь заместитель наркома по кадрам Е. Щаденко и главный финансист РККА А. Хрулев. Они в декабре 1937 года написали на имя Ворошилова докладные записки, о том, что Егоров в беседе с ними за ужином, высказывал недовольство недооценкой его личности в период Гражданской войны и незаслуженным, по его мнению, возвеличением роли Ворошилова и Сталина. Упомянули они в доносе и Буденного с Дыбенко, как единомышленников Егорова. В другой обстановке подобный сигнал можно было бы оставить без внимания или же, наоборот, сделать его предметом широкой дискуссии в печати. В 1937 году такие варианты уже не проходили, и сигналам Щаденко и Хрулева был дан ход. Несмотря на большое по объему письмо Щаденко я полагаю, что его нужно привести полностью, т. к. оно лучше всего демонстрирует взаимоотношения тогдашней советской военной элиты и поведение военачальников в своем кругу. Для нас это письмо интересно именно тем, что в нем упомянут и П.Е. Дыбенко.

"Народному Комиссару Обороны СССР Маршалу Советского Союза тов. Ворошилову Заявление. Считаю своим долгом партийца доложить следующее: 30 ноября 1937 г. я вместе с тов. Хрулевым А.В. около 14 часов дня отправился в санаторию "Барвиха", где лежит больная его жена. Цель загородной поездки отдых на воздухе и возможность пообедать затем в "Соснах". Часов около 15 или 16 туда же в "Барвиху" приехал Ваш заместитель маршал Егоров Александр Ильич навестить свою жену Галину Антоновну, находящуюся на излечении. Часов около 18 мы с Хрулевым собрались уезжать, т. к. больным нужно было идти на обед, да и нам время было ехать в "Сосны", чтобы не прозевать обеда. Когда мы эту мысль высказали вслух, то А.И. Егоров заявил, что подождите немного и поедем вместе ко мне обедать. Через часа полтора, т. е. в 7 ч. 30 мин., мы были на даче маршала, и в 20 часов нас пригласили на обед. За столом были нам незнакомые две пожилых, две средних лет женщины и девочка лет 15-ти. Обед длился не более часа, сопровождаясь незначительной выпивкой и оживленным разговором на разные отвлеченные темы.

После обеда нас маршал Егоров пригласил в биллиардную, где мы, балагуря, смеясь и остроумничая, проиграли втроем до 24.00, когда были приглашены маршалом к столу. Дамы играли за этим же столом в карты, а мы втроем стали ужинать. На столе была одна бутылка красного вина и ситро. Я пил ситро, маршал с т. Хрулевым вино. Мало-помалу разговор, перепрыгивая с одной темы на другую, наконец, был твердо направлен маршалом в русло исторических событий гражданской войны и предвоенного периода лета и осени 1917 г. Маршал, говоря о своей персоне, явно старался придать ей особо важное значение в исторических событиях. Говоря о событиях в Киеве осени 1917 г., он в возмущенно-презрительном тоне отзывался не только о Гамарнике, который был в то время в Киеве, но и обо всей киевской большевистской организации, вопрошая, где были тогда эти Горкомы и Губкомы, когда меня полковника вся многотысячная масса солдат и граждане Киева несли на руках по Крещатику до самого вокзала. Где были тогда Гамарники с Губкомом и Горкомом, когда на митингах выступая меньшевик требовал моей и Крыленко казни? Они все попрятались, Крыленко скрылся и был где-то в Чернобыльском округе арестован, а я, левый эсер, оставшись лицо к лицу с многотысячной массой, добился ее расположения к себе и к власти Советов, и она меня (масса) несла по всему городу на руках. Это противопоставление себя Губкому и Горкому, это яканье и самолюбование невольно по своей театральности напоминало "торжественный въезд" Корнилова в Москву на Совещание. Возбуждаясь с каждым стаканом вина все больше, и рисуя последующие картины триумфальных его побед над массой, которой он всегда говорил речи в стиле приказов, маршал перешел к событиям под Царицыном и на Южном фронте, продолжая в том же возбужденном тоне рисовать картины необычайной смелости мысли и действия. Дальше, почти крича, стал уже возмущенно доказывать, что после гражданской войны, после столь блестящих побед на Южном фронте по разгрому Деникина, по созданию 1-й Конной армии (которую он, по существу, создал еще под Царицыном), по разгрому белополяков, по тем действиям, которыми могут и должны гордиться вся страна и партия, а между тем его Фрунзе в свое время сплавил в Китай, отнесся к нему весьма и весьма несправедливо, отдали его в Китае в подчинение Карахана, а когда он благодаря своей настойчивости перед ЦК вырвался из Китая, то ничего не нашли лучшего, как использовать его, Егорова, на промышленности. Я это считал и считаю, подчеркивающе заявил маршал, было величайшим издевательством над собой со стороны Фрунзе.

Переходя затем к последующему периоду и вспоминая ряд незаслуженных обид, нанесенных ему Фрунзе, он в возмущенном и непочтительном тоне отзывался о Фрунзе, противопоставляя его действия на других фронтах гражданской войны с действиями Фрунзе, и они рисовались как малозначащие, посредственные и не главные, не решающие. Из этого всего можно было вынести совершенно определенное заключение, что Фрунзе зря был раздут в государственную величину, а Егоров умышленно отодвигался на задний план, затирался и всячески третировался.

В исторических работах, статьях, изобразительном искусстве всегда, везде и всюду умышленно нарочито замалчивалось, затиралось имя Егорова и, переходя все в более возмущенное состояние, маршал прямо заявил: "Разве Вы не знаете, что когда речь заходит о гражданской войне, то все везде и всюду кричат до хрипоты, что все сделали Сталин и Ворошилов, а где же я был, почему не говорят обо мне?! Почему борьба под Царицыном, создание Конной армии, разгром Деникина и белополяков приписывается только Сталину и Ворошилову. Это смешно, глупо и позорно! Да, да позорно, возмущенно крича, повторял маршал, особенно подчеркивая, что на Западе все смеются, когда слышат, читают и видят отображенное в литературе, живописи, в искусстве. Возьмите картину "Приезд Сталина в 1-ю Конную армию". Разве там был один Сталин, разве не было там командующего, а почему меня нет рядом со Сталиным!? Ведь это же позор, кто же разрабатывал, кто руководил всеми операциями. Разве один Сталин, а почему же меня нет рядом со Сталиным, кричал маршал.

Мы с тов. Хрулевым всячески успокаивали, спорили, доказывали, что смешно не то, что Вы говорите, и позорно не то, о чем Вы говорите, а то, что Вы недовольны своим положением и что маршальское звание Вас не устраивает. Маршальское звание это пустой звук, это ерунда, когда об этом маршале забывают, замалчивают. Разве я сделал меньше Блюхера или Буденного и других. Однако об них пишут, их портреты везде и всюду печатаются, а меня умышленно сознательно глупо на протяжении всего времени замалчивают. Недавно, — продолжая в том же возмущенном тоне, заявил маршал, — были напечатаны портреты в "Красной звезде" всех командующих, в том числе маршалов Блюхера, Буденного, а моего портрета не оказалось. Это, конечно, так же как и все в этом вопросе не случайно. Я приказал моему порученцу позвонить в редакцию "Красной звезды" и спросить, что есть у них мой портрет или нет? И только после этого на другой день был напечатан мой портрет. И все в том же духе и в том же тоне маршал Егоров вел два часа разговор, временами возмущаясь так, что абсолютно забывал, не только грани приличия, но прямо делал раздраженные выпады и открытое недовольство тов. Фрунзе, тов. Сталиным и Вами.

Мы с тов. Хрулевым оспаривали неправильные, явно враждебные, выпады и глубоко возмущенное недовольство, чем Егоров еще более становился недовольным, а когда мы поднялись из-за стола и стали уходить, он, как бы спохватившись и желая сгладить произведенное на нас впечатление, стал задерживать нас. Когда мы все же стали уходить, он загородил в коридоре выходную дверь и не выпускал нас до трех часов утра, стараясь всячески замазать то, что он говорил. Стал поносить Федько и восхвалять Дыбенко, стал доказывать, что верных людей есть очень мало, что он считает верными только тт. Сталина, Ворошилова, Молотова, Буденного, Егорова, Щаденко и Хрулева, а остальные это сплошное сомнение. Это он повторял несколько раз.

А когда я, возражая, дважды поставил в упор вопрос, а как же с Кагановичем, Вы явно забываете Кагановича и других членов П.Б., а нас с Хрулевым приплетаете некстати. Маршал заявил, что он имеет в виду только военную линию, а не партийную. Делясь после впечатлением от слышанного нами, мы с т. Хрулевым пришли к выводу, что, во-первых, у Егорова глубоко сидит старый эсер, рассматривающий исторические события с точки зрения не классовой борьбы, а борьбы личностей, явно переоценивая свою личность в исторических событиях. Во-вторых, Егоров внутренне глубоко недоволен политикой замалчивания личностей и особенно его личности, в-третьих, для него товарищи Фрунзе, Сталин, Ворошилов не являются ни авторитетами, ни уважаемыми товарищами. Скорее наоборот, и, в-четвертых, это то, что он, по существу, резко враждебен всей той политике, которая проводилась и проводится в отношении его личности, его ли только?..

Павел Дыбенко (слева) и Иван Федько (справа), тогда они оба были на взлете, а в 38 году они оба пойдут под суд по одному делу

Мы также твердо пришли к выводу, что если в нашем присутствии (комиссаров-большевиков) Егоров позволяет такие возмутительные разговоры и так резко выявлять недовольство своим историческим и прочим положением, то как же он говорит в кругу своих близких друзей, как Дыбенко, Буденный и другие. Считая это недопустимым со всех точек зрения, я решил Вас поставить об этом в известность как устно, так и письменно. Щаденко 5/ХП 37".

Тут все хороши, и вознесшийся в собственном величие Егоров, и, конечно, его заклятые дружки Щаденко с Хрулевым. Другие бы пожурили проспавшегося сотоварища, а эти сразу уселись наперегонки строчить донос…

* * *

21 и 22 января 1938 года в ЦК ВКП (б) разбиралось дело Маршала Советского Союза А.И. Егорова. Вместе с ним заслушивались также П.Е. Дыбенко с С.М. Буденным, которым, предъявлялись аналогичные обвинения. Все трое решительно отвергли все обвинения в свой адрес, содержащиеся в доносах Щаденко и Хрулева, а также в показаниях некоторых арестованных. Из протокола допроса А.И. Егорова от 11 мая 1938 года: «На разборе дела в ЦК 21–22 января я, Буденный и Дыбенко проводили крепко свою позицию и не сознались в своей антисоветской деятельности».

22 января 1938 года И.В. Сталин на закрытом совещании с военачальниками беспощадно критиковал маршалов Буденного, Егорова, командарма Дыбенко и других военачальников, грозя им расправой за участие в политических интригах и заговорах. Сталин сказал следующее: "Прежде всего, я хочу внести ясность в вопрос о характере совещания. Тут многие говорили о бытовых недостатках товарищей. Может создаться впечатление, что мы только рассматриваем морально-бытовую сторону товарищей, в частности Дыбенко. Это неправильно. Мы не Сольц. Его морально-бытовая сторона, взятая сама по себе, это мелочь, о которой, не следовало бы рассуждать на таком совещании. Нет людей без недостатков. Один любит выпить. У других это превращается в болезнь. Таких людей мы лечим, но из партии не гоним. Таких людей мы перевоспитываем. Иные любят девочек. Это тоже нас мало интересует. Пусть себе с ними возятся сколько им угодно. У Дыбенко, видимо, это выходит грубее с насилием. Видимо — это болезнь. Тоже лечить можно. Ничего страшного в этом нет. Так что сама по себе, взятая в отдельности, морально-бытовая сторона нас мало интересует. Она играет тогда только роль, когда разложение сочетается с политическими преступлениями. Стало быть, главное не в этом. В чем же главное? Главное заключается в том, что наряду с раскрытием в армии чудовищного заговора продолжают существовать отдельные группировки, которые могут перерасти при определенных условиях в антипартийные, антисоветские группировки. В данном случае идет речь о такого именно рода группировке, которую мы имеем в лице Егорова, Буденного и Дыбенко. По-моему, Тимошенко здесь схватил суть этой группировки правильно. Это не группировка друзей, а группировка политических единомышленников, недовольных существующим положением в армии, а может быть, и политикой партии. Тут многие товарищи говорили уже о недовольстве Дыбенко, Егорова и Буденного. Само по себе недовольство отдельными моментами отношений к ним вполне законно. Мы не против того, чтобы товарищи были недовольны теми или иными фактами. Не в этом дело. Важно, чтобы они пришли и вовремя сказали Центральному Комитету, что тем-то и тем-то мы недовольны. Вот Егоров недоволен тем, что не выпячивают его роль и затирают в Царицынской операции. Недовольство, возможно, законное, и я не против такого недовольства, но он же мог прийти в ЦК и сказать, что я недоволен тем-то и тем, мы бы поправили нашу печать, или бы разъяснили Егорову, что его недовольство неправильное. Недовольны тем, что якобы их мало выдвигают. Это неправильно. Нас можно упрекнуть в том, что мы слишком рано или слишком много выдвигаем и популяризируем таких людей, как Буденный, Егоров и др. Нас нельзя упрекнуть в том, что мы затираем талантливых людей. Это все неправильно. Возьмем хотя бы такой факт, как присвоение звания Маршалов Советского Союза. Известно, что у нас пять Маршалов Советского Союза. Из них меньше всего заслуживал этого звания Егоров, я не говорю уже о Тухачевском, который, безусловно, этого звания не заслуживал, и которого мы расстреляли, несмотря на его маршальское звание. Законно заслужили звание Маршала Советского Союза Ворошилов, Буденный и Блюхер. Почему законно? Потому что, когда мы рассматривали вопрос о присвоении звания маршалов, мы исходили из следующего: мы исходили из того, что они были выдвинуты процессом гражданской войны из народа. Вот Ворошилов — невоенный человек в прошлом, вышел из народа, прошел все этапы гражданской войны, воевал неплохо, стал популярным в стране, в народе, и ему по праву было присвоено звание маршала. Егоров — выходец из офицерской семьи, в прошлом полковник — он пришел к нам из другого лагеря и относительно к перечисленным товарищам меньше имел право к тому, чтобы ему было присвоено звание маршала, тем не менее, за его заслуги в гражданской войне мы это звание присвоили, чего же ему обижаться, чем он не популярен, чем его не выдвигает страна? Это неправильно. Откуда у нас вообще появились такие настроения? Эти настроения не наши, буржуазные настроения. Вот возьмите пример Бисмарка — это был крупнейший политический деятель Германии, в 60-х годах он стал премьер-министром Германии, затем через некоторое время им стали недовольны и назначили послом в Ленинград (правильно: Санкт-Петербург). Он не обиделся, но наоборот поехал, работал честно, затем несколько позже его вновь призвали и сделали премьер-министром. А ну, если нашего какого-либо наркома снять и направить на более низовую работу — он моментально обидится и полезет в какую-либо оппозицию, станет недоволен политикой партии, политикой правительства. Это не наши, не партийные настроения, это не наши, не партийные люди так могут рассуждать.

Ленин, как вам известно, специально писал, и было принято решение ЦК о том, что коммунист должен подчиняться любому решению. Специально даже было оговорено о том, что с ответственных постов направлять иногда на низовую работу к станку, в совхоз, в учреждение, на шахту и т. д. и выдвигать новых людей.

Так что, товарищи, зазнаваться нечего и лезть в обиду, что того-то не наградили, того-то мало выдвигают — неправильно. А по отношению к военным — это неправильно в особенности. В чем сила армии? Иные думают, что сила армии в хорошем оснащении техникой, техника-де решает все. Вторые думают, что армия крепка и вся сила ее в командном составе, — это также неправильно. Главная сила армии заключается в том, правильна или неправильна политика правительства в стране, поддерживают ли эту политику рабочие, крестьяне, интеллигенция. Армия ведь состоит из рабочих, крестьян и интеллигенции. Если политикой партии довольна вся страна, довольна будет и армия. Мы против политики нейтралитета в армии. Мы за то, чтобы армия была бы теснейшими узами переплетена с политикой правительства в стране. Правильная политика правительства решает успех армии. При правильной политике техника и командный состав всегда приложатся… Так что, товарищи, вы не очень зазнавайтесь. Если вы пойдете в противоречие с политикой партии и правительства, если вы эту политику не признаете — народ вас сметет, выгонит и не задумается над тем, что маршалы вы или нет, хорошие ли вы командиры или плохие. При правильной политике даже средние командиры могут сделать гораздо больше, чем самые способные командиры буржуазных государств, у которых политика неправильная, политика которых не поддерживается в армии массой солдат. Мой совет вам — не растрачивайте добытого авторитета перед народом, иначе он вас сметет и на ваше место выдвинет своих новых маршалов, своих новых командиров. Они будут, может быть, менее способными, чем вы, на первое время, но они будут связаны с народом и смогут принести гораздо больше пользы, нежели вы с вашими талантами".

25 января 1938 года Политбюро ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли по итогам обсуждения следующее постановление ЦК ВКП (б) "О недостатках в партийно-политической работе в РККА и мерах к их устранению" (протокол № 57): «СНК СССР и ЦК ВКП (б) устанавливают, что

а) первый заместитель народного комиссара обороны СССР т. Егоров А.И. в период его работы на посту начальника штаба РККА работал крайне неудовлетворительно, работу Генерального штаба развалил, передоверив ее матерым шпионам польской, немецкой и итальянской разведок Левичеву и Меженинову. СНК СССР и ЦК ВКП (б) считают подозрительным, что т. Егоров не только не пытался контролировать Левичева и Меженинова, но безгранично им доверял, состоял с ними в дружеских отношениях;

б) т. Егоров, как это видно из показаний арестованных шпионов Белова, Гринько, Орлова и других, очевидно, кое-что знал о существующем в армии заговоре, который возглавлялся шпионами Тухачевским, Гамарником и другими мерзавцами из бывших троцкистов, правых, эсеров, белых офицеров и т. п. Судя по этим материалам, т. Егоров пытался установить контакт с заговорщиками через Тухачевского, о чем говорит в своих показаниях шпион из эсеров Белов;

в) т. Егоров безосновательно, не довольствуясь своим положением в Красной Армии, кое-что, зная о существующих в армии заговорщических группах, решил организовать и свою собственную антипартийного характера группу, в которую он вовлек т. Дыбенко и пытался вовлечь в нее т. Буденного. На основании всего указанного СНК СССР и ЦК ВКП (б) постановляют:

1. Признать невозможным дальнейшее оставление т. Егорова А.И. на руководящей работе в Центральном аппарате Наркомата обороны ввиду того что он не может пользоваться полным политическим доверием ЦК ВКП (б) и СНК СССР.

2. Освободить т. Егорова от работы заместителя наркома обороны.

3. Считать возможным в качестве последнего испытания представление т. Егорову работы командующего одного из не основных военных округов. Предложить т. Ворошилову представить в ЦК ВКП (б) и СНК СССР свои предложения о работе т. Егорова.

4. Вопрос о возможности оставления т. Егорова в составе кандидатов в члены ЦК ВКП (б) поставить на обсуждение очередного Пленума ЦК ВКП (б).

5. Настоящее постановление разослать всем членам ЦК ВКП (б) и командующим военными округами.

Председатель СНК СССР Молотов. Секретарь ЦК Сталин».

ЦК ВКП (б) и СНК СССР согласились с предложением Ворошилова назначить маршала А.И. Егорова на должность командующего войсками Закавказского военного округа,

Аналогичное постановление в тот же день было принято и в отношении командарма 2-го ранга П.Е. Дыбенко, которого освободили от должности командующего войсками Ленинградского военного округа.

Из постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 25 января 1938 г. (пункт 3 «о т. Дыбенко»): «СНК СССР и ЦК ВКП (б) считают установленным, что:

а) т. Дыбенко имел подозрительные связи с некоторыми американцами, которые оказались разведчиками, и недопустимо для честного советского гражданина использовал эти связи для получения пособия живущей в Америке своей сестре.

б) СНК СССР и ЦК ВКП (б) считают также заслуживающим серьезного внимания опубликованное в заграничной прессе сообщение о том, что т. Дыбенко является немецким шпионом. Хотя это сообщение опубликовано во враждебной белогвардейской прессе, тем не менее, нельзя пройти мимо этого…

в) т. Дыбенко вместо добросовестного выполнения своих обязанностей по руководству округом систематически пьянствовал, разложился в морально-бытовом отношении, чем давал очень плохой пример подчиненным.

Ввиду всего этого СНК СССР и ЦК ВКП (б) постановляют:

1. Считать невозможным дальнейшее оставление т. Дыбенко на работе в Красной армии.

2. Снять т. Дыбенко с поста командующего Ленинградским военным округом и отозвать его в распоряжение ЦК ВКП (б).

3. Предложить т. Маленкову внести свои предложения о работе т. Дыбенко вне военного ведомства.

4. Настоящее постановление разослать всем членам ЦК ВКП (б) и командующим военными округами».

25 января Егоров и Дыбенко были сняты с занимаемых должностей. Тогда же пленумом Ленинградского обкома ВКП (б) было принято решение: "В связи со снятием т. Дыбенко П.Е. с поста командующего ЛВО за ряд проступков — вывести т. Дыбенко П.Е. из состава членов бюро ОК и членов обкома ВКП (б)".

В начале января 1938 года П.Е. Дыбенко и вовсе уволили из РККА. Опальный командарм 2 ранга получает назначение заместителем наркома лесной промышленности СССР. Отныне его задача — курировать лагеря с заключенными, занимающихся лесоповалом. О том, какие чувства испытывал Дыбенко, получив уведомление об увольнении из РККА, можно только догадываться. Ведь это означало полный крах всех его надежд на будущее восхождение к вершинам власти, о чем он так долго и истово мечтал. Теперь уже надо было думать не о карьере, а о том, как спасти свою жизнь.

Заметим, что до Дыбенко пост заместителя наркома лесоповала занимал первый начальник ГУЛАГа комиссар госбезопасности 2-го ранга Лазарь Иосифович Коган, сменил же Дыбенко комиссар государственной безопасности 3-го ранга Соломон Рафаилович Милыптейн. И тот и другой, люди столь же достойные, как и Павел Ефимович.

Разумеется, новое назначение Дыбенко было временным. За две недели своей деятельности в ранге замминистра Дыбенко, разумеется, ничего на новом поприще сделать не успел, да, думается, и не пытался. Гримаса судьбы, начав карьеру революционером и ниспровергателем старых порядков, на своей последней должности, Дыбенко сам оказался заурядным вертухаем.

Что касается Маршала Советского Союза С.М. Буденного, то он отделался всего лишь внушением, чтобы на будущее знал, с кем водить дружбу и был оставлен в должности командующего войсками столичного округа. Видимо, связи Буденного со Сталиным и Ворошиловым оказались более прочными, чем у Егорова и Дыбенко. Отметим, что принимая решение по Дыбенко И.В. Сталин, во-первых, не торопился, а, во-вторых, заручился поддержкой всего ЦК. Далеко не по каждому командарму СНК СССР и ЦК ВКП (б) писали совместные постановления! Обычно их просто арестовывали. Именно так были арестованы командующий Киевского округа командарм 1-го ранга И.Э. Якир, Харьковского округа — командарм 2-го ранга И.Н. Дубовой. Забайкальского округа — командарм 2-го ранга М.Д. Великанов, Приморской группы войск ОКДВА — командарм 2-го ранга М.К. Левандовский и другие. К Дыбенко и здесь отношение было особое. Он, по-прежнему, оставался легендой Октября, и это требовало к нему особого подхода. Возможно, что затягивая, сколько это было возможно, решение по его вопросу, Сталин явно ждал от Павла Ефимовича некого ответного шага, возможно, покаяния, возможно, чего-то еще. Но Дыбенко намеков вождя так и не понял.

Лишь 30 января 1938 года, потрясенный содержанием постановления ЦК и СНК, Дыбенко обратился к Сталину со следующим письмом: «Дорогой тов. Сталин! Решением Политбюро и Правительства я как бы являюсь врагом нашей родины и партии. Я живой, изолированный, в политическом отношении, труп. Но почему, за что? Разве я знал, что эти американцы, прибывшие в Среднюю Азию с официальным правительственным заданием, с официальными представителями НКИД и ОГПУ, являются специальными разведчиками. На пути до Самарканда я не был ни одной секунды наедине с американцами. Ведь я американским языком не владею… О провокаторском заявлении Керенского и помещенной в белогвардейской прессе заметке о том, что я якобы являюсь немецким агентом. Так неужели через 20 лет честной, преданной Родине и партии работы белогвардеец Керенский своим провокаторством мог отомстить мне? Это же ведь просто чудовищно. Две записки, имеющиеся у тов. Ежова, написанные служащими гостиницы «Националь», содержат известную долю правды, которая заключается в том, что я иногда, когда приходили знакомые ко мне в гостиницу, позволял вместе с ними выпить. Но никаких пьянок не было. Я, якобы, выбирал номера рядом с представителями посольства? Это одна и та же плеяда чудовищных провокаций… У меня были кулацкие настроения в отношении колхозного строительства? Эту чушь могут рассеять т.т. Горкин, Юсупов и Евдокимов, с которыми я работал на протяжении последних 9 лет… Я понимаю, что я не буду возвращен в армию, но я прошу, и я на это имею право, дать мне возможность остаток моей жизни отдать целиком и полностью делу строительства социализма в нашей стране, быть до конца преданным солдатом ленинско-сталинской партии и нашей Родины. Тов. Сталин, я умоляю Вас дорасследовать целый ряд фактов дополнительно, и снять с меня позорное пятно, которое я не заслуживаю».

Над этим письмом и историки, и писатели смеются вот уже более семидесяти лет. А ведь зря смеются! Знал ли Дыбенко о том, что американцы разговаривают на английском языке или не знал, это не важно. Важно иное! Для той ситуации письмо написано просто гениально. Да, оно демонстрирует идиотизм автора, но идиотизм анекдотический. Но если автор шут гороховый, то, согласитесь, какой с него тогда спрос? Идиот не опасен, именно потому, что он идиот. По существу, письмо с откровениями по "американскому языку" могло стать реальным шансом к спасению жизни Павла Ефимовича. Ведь над идиотом-автором можно было от души посмеяться, а потом просто убрать с глаз долой. Назначение Дыбенко заместителем наркома лесной промышленности, как раз и могло быть результатом именно такого решения Сталина, который, как мы уже говорили, в той непростой внутриполитической обстановке, не особенно желал кровавой расправы над живым символом Великого Октября. Возможно, все бы так и вышло. Но именно в это время начались массовые аресты рядовых заговорщиков "правой" группы Егорова-Дыбенко. Брать чужую вину на себя они, разумеется, не собирались, а потому начали выкладывать следователям такое, что теперь ни о каком смешном письме никто уже и не вспоминал. Что касается Дыбенко, то он мгновенно превратился из шута в одного главных военных заговорщиков. Шутки закончились.

Что касается письма, то оно через особый сектор ЦК ВКП (б) и секретаря А.Н. Поскребышева попало в руки Сталина. Прочитав его, Сталин оставил на письме пометку: "Ворошилову".

И не более того. Это могло означать только одно — для Сталина Дыбенко, как бывший соратник, перестал существовать, ну, а коль он все еще имел звание командарма, то Сталин и переадресовал дыбенковское письмо Ворошилову. К тому же данная резолюция предназначалась всего лишь для информации Ворошилова и не более того. Бывший любимец партии, ее капризный принц окончательно низвергался со своего пьедестала героя Октябрьской революции.

Сталин, Поскрёбышев и Каганович, 1935

Что творилось на душе Дыбенко, когда он вступил в столь далекую от его разумения должность замнаркома лесной промышленности, ведь если раньше ему приходилось командовать матросами и красноармейцами, то теперь предстояло решать судьбы заключенных? Впрочем, думаю, судьбы миллионов зеков Павла Ефимовича волновали меньше всего. На кону была его собственная судьба, и надо было думать, как спасать свою шкуру. Возможно, Дыбенко надеялся, что ссылкой в "леспромхоз" его наказание и ограничится, и Сталин в очередной раз пожалеет непутевого, но заслуженного революционера. Надежда, как известно, умирает последней. Наверняка, Дыбенко надеялся, что все будет как в далеком 1918 году, когда они с Коллонтай встали в оппозицию самому Ленину. Тога ведь Дыбенко так же обвиняли в измене Советской власти, но он тогда так же поклялся, что исправится, и его простили. Как знать, может быть, все обойдется и на этот раз?

* * *

Интересно, что за месяц до двадцатилетнего юбилея РККА, отсчитывавшей начало своего рождения с боев под Нарвой 23 февраля 1918 года, 24 января 1938 года, Сталиным была учреждена первая советская медаль «20 лет РККА». Ею награждали тех, кто особо отличился в боях Гражданской войны. Казалось бы, что одним из первых в самой торжественной обстановке эту медаль должны были бы вручить П.Е. Дыбенко. Как-никак, именно он командовал отрядом матросов под Нарвой в день образования РККА. И если именно 23 февраля объявлен днем РККА, то и он, по логике, должен был самым первым и получить эту награду. Списки первых награжденных медалью «20 лет РККА» утверждал сам Сталин. Нам неизвестно, подавал ли фамилию Дыбенко в списках на награждение нарком Ворошилов и его оттуда лично вычеркнул своим знаменитым синим карандашом Сталин, или же имя Дыбенко еще до этого убрал сам Клим Ефремович. Как бы то ни было, но медаль «20 лет РККА» Дыбенко не получил. Такая открытая демонстрация неуважения к прошлым заслугам героя Октября не могла сулить ничего хорошего. Понимал ли Дыбенко, что топор возмездия уже завис над его головой или же, по-прежнему, слепо верил в свою всегдашнюю удачу и в то, что его легендарного председателя Центробалта, человека, которому Советская власть обязана самим фактом своего появления, никогда не посмеют тронуть. Этого мы уже с вами не узнаем…Впрочем, думать Дыбенко надо было уже не о медалях…

Переходя к теме ареста Дыбенко, мы сразу же попадаем в область легенд и выдумок, которыми до настоящего времени окутана эта часть жизни нашего героя. Вот типичный пример исторического подхода к этому вопросу. Одни из многочисленных биографов Павла Ефимовича Ю. Корчагин в своей статье «Красные командиры» пишет об аресте Дыбенко следующим образом: «Арестовали его на заседании бюро райкома партии в 1937 году при Ежове. Поднялся член бюро, начальник райотдела НКВД, и неожиданно для большинства объявил командарма Дыбенко врагом народа, подлежавшим аресту. Дыбенко растерялся, не поверив, что эти страшные слова сказаны про него. Вошли двое в форме и заломили ему руки, сняли ремень с шашкой и наганом в красивой кобуре, сорвали петлицы, вывернули карманы. Все члены бюро попрятали глаза от его тяжелого властного взгляда. Дыбенко увели в никуда, а заседание бюро продолжилось».

Не знаю, откуда Ю. Корчагин взял данные, о которых написал, но в вышеприведенном абзаце нет ни слова правды. Ни на каком заседании бюро райкома Дыбенко никто не арестовывал. Арестован он был в Перми, куда прибыл, как замнаркома лесной промышленности для инспектирования лесхозов. Ирония судьбы, инспектируя зэков на предмет ужесточения их содержания, он сам стал зэком…

Уже из этого становится понятным, что замнаркома лесной промышленности нечего делать на заседании какого-то райкома города Перми? Что он вообще мог там обсуждать? Если уж замнаркома и мог с кем-то держать совет так это с секретарем Уралобкома ВКП (б), куда входила тогда в партийном подчинении Пермь. К тому же арестовали Павла Ефимовича не в 1937 году, а в 1938 года. Ну и совсем уже идиотски звучит утверждение о том, что с Дыбенко «сняли ремень с шашкой и наганом в красивой кобуре, сорвали петлицы». Когда это у нас наркомы лесной промышленности ходили с шашками и револьверами?

Увы, Ю. Корчагин в своих фантастических сочинениях относительно ареста и всех последующих событий, связанных с Дыбенко не одинок. Надуманность и откровенная ложь до сегодняшнего дня окружает все, что связано с политическими процессами 1937–1938 годов, и в особенности с т. н. «заговором военных». А потому мы не будем в данном случае верить многочисленным сказочникам, а будем верить исключительно документам, которые, как это не покажется странным нынешним либералам, способны вывести нас на тропу истины в дебрях сочиненных небылиц.

Что же нам говорят реальные документы? А говорят они следующее. Постановление об аресте П.Е. Дыбенко, утвержденное заместителем начальника Пермского городского отделения НКВД лейтенантом госбезопасности Белкиным, датировано 26 февраля 1938 года. В литературе, посвященной Дыбенко, как правило, пишется, что он был арестован в Свердловске. Это не соответствует истине. Документы свидетельствуют, что Павла Ефимовича арестовали именно в Перми, где он проживал в Центральной городской гостинице, занимая номер 90 «люкс».

При аресте Дыбенко заполнил анкету арестованного, вписав в нее следующие данные: "Дыбенко Павел Ефимович, командарм 2 ранга, бывший рабочий, член РСДРП (б) с 1912 г., русский, гражданин СССР, судим в 1918 г., по суду оправдан. Жена — Зинаида Викторовна, домохозяйка. Сын гражданки Лев и совместный сын Владимир — 5 лет. Родственники: сестра Мария — в Новозыбкове, брат — работает в Саратове в воинской части, сестра в Америке, адреса и связи не имею".

По результатам произведенного обыска был составлен протокол. Так, как на момент ареста Дыбенко проживал в гостинице, обыскивать было в принципе нечего. В протоколе обыска значатся три ордена Боевого Красного Знамени №№ 10636, 436, 105, орден Красной звезды № 190, удостоверение члена ЦИК СССР № 105, удостоверение НКО № 150, партийный билет № 0275363, мелкокалиберная винтовка, двуствольное ружье с нарезными стволами и боевые патроны к ней, охотничье ружье «Штуцер» и… таджикский ковер старинной работы.

Что касается винтовок, ружей и штуцера, то с ними все понятно — весь этот арсенал предназначался для охоты, которую предполагалось устроить в пермских лесах для замнаркома. Увы, но Дыбенко даже в последние дни своей начальнической жизни остался верен себе и в Пермь приехал, как мы понимаем, не столько работать, сколько поохотится. Но для чего Дыбенко понадобилось тащить в Пермь "таджикский ковер старинной работы" совершенно непонятно. Можно предположить, что Павел Ефимович предполагал расстреливать пермских лосей с кабанами, лежа не в снегу, а на старинном таджикском ковре. В принципе для этой цели у местных егерей имелись и свои дерюги, но знаменитый революционер желал бить лосей, возлежа исключительно на антиквариате. Даже на краю бездны, Дыбенко вел себя как капризный барин.

Уже через день после ареста 28 февраля 1938 года, П.Е. Дыбенко пишет признательно-покаянное заявление: "Народному комиссару Внутренних Дел СССР Н.И. Ежову (так написано П.Е. Дыбенко — В.Ш.) от арестованного П.Е. Дыбенко. Заявление. Для моего ареста я дважды имел возможность прийти в Центральный Комитет или к Вам лично и сознаться во всех своих тяжких преступлениях против партии и советского народа. Я этого не сделал, т. к. надеялся, что мне удастся скрыть преступления мои и лиц, связанных со мной по антисоветской деятельности по организации правых в РККА. Начиная с 1927 года и особенно с 1928 года, после назначения меня комвойсками Средне-Азиатского ВО (военного округа — В.Ш.), у меня складываются антисоветские взгляды. Вначале это шло на почве недовольства моим служебным положением и лично к К.Е. Ворошилову, а затем на почве несогласия с политикой партии, осуществляющей социалистической реконструкцией страны.

На базе своих антипартийных и антисоветских настроений я постепенно сблизился с Егоровым А.И. и Буденным С.М., в лице которых я нашел своих единомышленников, так же резко недовольных своим служебным положением и руководителем Красной Армии К.Е. Ворошиловым. Егоров и Буденный были лично связаны с руководителями правых, в частности с Рыковым и Бубновым. Под их влиянием они полностью стали на позиции правых. А к 1933 году и мои контрреволюционные взгляды оформились окончательно, и я так же целиком стал на позицию правых. Так сложилось руководство правых в РККА, в которое входили Егоров, Буденный и я — Дыбенко, то, что получило название «триумвирата».

Наша организация правых РККА, связанная главным образом, через Егорова с центром организации правых в СССР (с Рыковым, Бухариным, Бубновым) должна была обеспечить вооруженную поддержку антисоветского переворота, приготовляющегося правыми. Помимо этого мы проводили вредительскую работу в армии, подготовляли поражение РККА в будущей войне.

К руководству нашей антисоветской организации примыкали: Левандовский, возглавлявший правых в Закавказье, комкор Ефремов, комкор Апанасенко, комкор Гродовиков, комкор Грачев и ряд других, в т. ч. бывших конармейцев, связанных по контрреволюционной работе с Буденным и имевших свои связи среди конников и казачества.

Мы проводили широкую вербовку в нашу организацию среди недовольных и антисоветски настроенных из комсостава. Через Егорова наша организация правых в РККА с 1935 года установила связь с антисоветским военным заговором, в частности с Тухачевским. Я рассказал все подробно. На первом же допросе я решил ничего не скрывать, и говорить всю правду и хотя бы в малейшей степени искупить свою вину перед родиной и партией. 28.2. 1938 г. П. Дыбенко".

Относительно сути заявления Павла Ефимовича мы еще поговорим ниже, сейчас же нас интересует, почему Дыбенко столь быстро дал признательные показания.

* * *

О допросах в застенках НКВД в 1937–1938 годах ходит много слухов и разговоров, а еще больше написано всяческих ужасов. Пишут и говорят о том, что арестованных там обязательно пытали, обязательно шантажировали и, не вынеся побоев, те просто вынуждены были давать признательные показания на себя и клеветать на сослуживцев и друзей. Разумеется, пишут и о том, как жестоко пытали и Дыбенко, не приводя при этом никаких документальных доказательств.

Вот типичный пример. Небезызвестный Рой Медведев в одной из своих книг утверждает, что "Павла Ефимовича перед допросом сажали для "раздумий" на цементный пол и накрывали ящиком (объемом в один кубометр), в котором с четырех сторон торчали острые гвозди (изобретение финской охранки). Вверху была решетка, через которую один раз в сутки его осматривал врач. И только после такой экзекуции его вызывали для дачи "нужных" показаний… Скорее всего, в этом ящике он и скончался. После этого случая Берия издал указ о прекращении практики пыток".

Сталин и Берия, 1933

Сразу возникает вопрос, а откуда получена информация? Если из документов, то из каких именно? Если это рассказал некий раскаявшийся сотрудник НКВД, то приведите его ФИО. Увы, ничего этого Р. Медведев не пишет. Историк призывает верить ему на слово, а почему мы должны верить в идиотский ящик с гвоздями?

Еще один вопрос, а зачем было придумывать всю эту хрень с гвоздями и решеткой? Не проще было бы просто отлупить или переломать ноги, если «энкаведешникам» уж так хотелось сломить волю легендарного революционера? Или они проводили некое исследование о внедрении новых эффективных мер воздействия на подследственных? Никого из арестованного комсостава в ящики не засовывали, а вот для Дыбенко сколотили персональный. Зачем? Может быть, в каком-то одесском ЧК 20-х годов какой-то садист мог придумать что-то подобное, но и то, ненадолго. Сочинители страшилок забывают, что НКВД никогда не занималось самодеятельностью и все, даже допросы с пристрастием, были строго регламентированы. Заметим, что и сидел Павел Ефимович уже не в эпоху Ежова, а в эпоху Берии, когда нравы даже в застенках НКВД были куда более либеральными.

И, наконец, третий вопрос, а зачем вообще было засовывать Дыбенко в ящик с гвоздями? Каких "нужных" показаний от него еще ждали, когда он сразу же совершенно добровольно рассказал столько, что этого бы с лихвой хватило на десять смертных приговоров?

Трудно отрицать, что фактов избиений подследственных в эпоху Берии вообще не было. Но насколько они были повсеместными и обязательными для всех арестованных? Мы знаем об избиениях, прежде всего, со слов самих бывших арестованных. Но можно ли им полностью доверять? Ведь, выдав своих товарищей и узнав впоследствии, что об их клевете стало всем известно, у выдавших оставался лишь один шанс хоть как-то сохранить свое лицо — это сочинять рассказы о нечеловеческих побоях, о том, что они просто вынуждены были оклеветать своих товарищей под воздействием невероятнейших пыток. Но были ли пытки? На самом деле все сильно преувеличено. Если следователи и были аттестованных, то без всяких изощрений, а просто кулаком в лицо. Конечно это, и больно, и обидно. Но ведь и арестанты были не какими-нибудь курсистками, а людьми, прошедшими и войны, и революции, направлявшими на смерть тысячи других людей и, в свое время, с легкостью подписывавшими смертные приговоры другим. Им ли раскисать от нескольких ударов кулаком, ведь почти все «коллеги» Дыбенко по арестам значатся в нашей истории, как самые несгибаемые и стойкие революционеры! Кроме этого физическую силу применяли, разумеется, к тем, кто какое-то время упорствовал. Тех, кто сразу же начинал активно сотрудничать со следствием, бить было просто излишним.

Изучая «дело Дыбенко», у меня создалось впечатление, что никаких пыток лично к нему вообще не применялось. Это не случайно. Дыбенко до этого уже пять раз оказывался под арестом и всегда, как мы знаем, сценарий был один и тот же — всегда Павел Ефимович сразу же сознавался во всех своих грехах, всегда бесконечно каялся перед арестовавшей его властью и всегда с потрохами выдавал своих подельников. Так было в 1915 и в 1916 годах в Гельсингфорсе, так было в марте 1918 года в Москве, так было летом и осенью того же 1918 года в Севастополе и в Симферополе. При этом никто Дыбенко никогда не бил. Павлу Ефимовичу достаточно было только пригрозить, и он сразу же начинал давать покаянные показания. Надо ли удивляться, что и в 1938 году Дыбенко повел себя точно так же! В пользу того, что он во всем сознался сразу и без всякого физического воздействия начал давать исчерпывающие показания, говорит несколько фактов, которые можно почерпнуть, листая дело Р-23485.

Итак, арестован Дыбенко был в Перми поздним вечером (23.00) 26 февраля. После ареста, он сразу же был этапирован в Москву поездом. На обыск, составление актов и доставку к поезду надо было некоторое время. Поэтому фактически отправили из Перми Павла Ефимовича не ранее утра 27 февраля. Сегодня поезд Пермь-Москва находится в пути почти сутки, в 30-х годах прошлого века, это время составляло около полутора суток. Поэтому в Москву пермский поезд (при условии, что Павла Ефимовича отправили в Москву немедленно) прибыл самое раннее утром 28 февраля, а, скорее всего, даже днем.

После этого Дыбенко перевезли во Внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке, где оформили поступление, описали личные вещи и т. д. На все это тоже надо было некоторое время. Поэтому 28 февраля Дыбенко оказался в камере самое раннее в середине дня, а то и вовсе ближе к вечеру. На заявлении же П.Е. Дыбенко стоит так же дата 28 февраля. Получается, что оно было написано днем или вечером того же дня, как Дыбенко был помещен во Внутреннюю тюрьму НКВД. При этом ни 26, ни 27, ни 28 февраля никакие допросы П.Е. Дыбенко не запротоколированы, так как их попросту не было. Это значит, что свое заявление Дыбенко писал по собственной инициативе. В принципе, это чувствуется и по самому характеру написанного.

Для чего же тогда было лупить Дыбенко, если он написал свое покаянное заявление еще до первого официального допроса! Как в камеру попал, так сразу сел за стол и все как есть настрочил. Другой на его месте, хотя бы первого допроса подождал, а этот вот не утерпел, так хотелось во всем покаяться и всех подельников выдать. На последующих допросах следователю оставалось только уточнять детали, да расспрашивать о темных делах арестанта в более ранние годы.

Листая признательное заявление Дыбенко, я, разумеется, не нашел на его листах никаких «бурых пятен, похожих на кровь». Нет никаких «пятен» и на листах всех последующих протоколов допросов. Более того почерк Дыбенко при написании всех бумаг весьма спокойный и уверенный. Второпях так никогда не напишешь, для этого надо и время, и спокойная обстановка. Все буквы в своем заявлении Дыбенко прописывал четко и красиво, причем даже с классическим нажимом, как это было принято раньше в русском правописании. Достаточно грамотно проставлены и знаки в препинания. Зная малограмотность Павла Ефимовича, это говорит о том, что у него было время, чтобы обдумать все запятые.

Кроме этого свою подпись Дыбенко делает с характерными для него элегантными завитушками. Особенно это бросается в глаза при написании буквы «Е», означающей отчество подписанта. Любопытно, что на нескольких приложенных к делу служебных документах доарестного периода, имеющих подпись Дыбенко, он выписывает литеру «Е» куда более небрежно. Это и понятно, бумаг у командующего военным округом было много, визировать их приходилось быстро, тут уж не до каллиграфии. А вот при написании признательного заявления Павлом Ефимовичем, никто его дум явно не тревожил, а потому у Дыбенко было достаточно времени и на каллиграфические буквы, и на завитушки в своей подписи. Кстати, и листы последующих протоколов допросов он подписывал все той же каллиграфической подписью, с все той же щегольски витиеватой литерой «Е». Согласитесь, что избиваемый и замордованный человек этого делать никогда бы не стал! Какая там к черту каллиграфия, когда нос сломан и почки отбиты! Подписал кое-как протокол, и ладно, лишь бы в покое оставили.

Возникает законный вопрос, а почему Павел Ефимович столь быстро "раскололся" еще до первого допроса и все как есть выкладывал, ведь можно было кое-какие вещи и утаить. А выкладывал он все от большого испуга. Дело в том, что художества Дыбенко и до революции (вспомним еще раз хотя бы самые негативные отзывы о нем в мемуарах матроса большевика Ховрина, которого он посадил за решетку) и в годы Гражданской войны были хорошо всем известны. О том, что его предательства ни для кого не являются тайной, сам Дыбенко, разумеется, так же знал. Этого он, кстати, не отрицал и во время следствия, говоря, что все годы жил в постоянном страхе, боясь разоблачений. А то, что никто прошлым Дыбенко до 1938 года не занимался, так это только по той причине, что он, как и С.М. Буденный, олицетворял для советского народа народного выдвиженца революционного времени. Если Буденный из простых казаков стал маршалом, то Дыбенко из простого матроса революция мгновенно сделала морским министром. В связи с этим, разоблачение Дыбенко имело бы больше минусов для власти, чем плюсов. К этому надо прибавить и неутомимую деятельность по защите Дыбенко Александры Коллонтай, имевшую все еще огромные связи в большевистском руководстве. Любопытно, что даже, несмотря на свой развод с Павлом Ефимовичем, Коллонтай заботиться о своем бывшем муже так и не перестала.

Но только ли трусостью можно объяснить заявление от 28 февраля! Конечно же, нет! Строча заявление, Павел Ефимович знал, что делал. И торопился не зря! Прежде всего, Дыбенко не мог 28 февраля знать — арестованы или еще нет его подельники, и не начали ли они уже давать показания на него самого. Поэтому ему надо было торопиться. Ведь тот, кто первым «сливал» своих товарищей, сразу оказывался в заведомо более выгодной ситуации. Во-первых, именно его показания становились базовыми для последующих допросов других арестованных. Во-вторых, быстрое покаяние и раскаяние могло положительно отразиться на приговоре суда. Наконец, в-третьих, быстро оговорив других, Дыбенко мог излагать определенные факты, смещая акценты в свою пользу. Раньше при арестах он всегда именно так и поступал, причем эта тактика всегда срабатывала. Так что причин для быстрого написания покаянного заявления у Дыбенко было немало.

В отличие от Дыбенко, который сразу же во всем сознался и принялся униженно каяться, в схожей ситуации «народный» маршал С.М. Буденный, согласно существующей легенде, повел себя совершенно иначе. Когда к нему ночью приехал «чёрный воронок». Легендарный маршал, якобы, встретил вооружённых ночных гостей с шашкой наголо, и с криком «Кто первый!» бросился на гостей (по другой версии выставил в окно пулемёт). Те поспешили ретироваться. Наутро Берия докладывал Сталину о необходимости ареста Будённого, в красках описав произошедшее событие. Сталин будто бы ответил: «Молодец, Семён! Так их и надо!» Больше Буденного уже не тревожили. По другой версии, расстреляв пришедших за ним чекистов из пулемета, Буденный бросился звонить Сталину: «Иосиф, контрреволюция! Меня пришли арестовывать! Живым не сдамся!» После чего Сталин, якобы, дал команду оставить Буденного в покое: «Этот старый дуралей не опасен».

В том, что Буденного вообще пытались арестовать, и это не удалось, я не слишком верю. Тем более сомнительно, что Семена Михайловича пытались арестовывать не при Ежове, а при Берии. Вряд ли Сталин мог назвать Буденного «старым дуралеем», т. к. сам был на четыре года его старше и т. д. Однако для нас важно, что в этой народной легенде Буденный предстает отчаянно смелым и решительным человеком, каким на самом деле он и был. Что касается Дыбенко, то подобных легенд о нем никто никогда не сочинял, не того калибра был…

Судя по документам, после написания покаянного заявления в «деле Дыбенко» последовала достаточно продолжительная пауза, которая вполне объяснима. В это время по всей территории СССР активно проходили аресты и первые допросы других участников «заговора правых». Информации о них хватало и без показаний Дыбенко, а потому его на время оставили в покое. Официальные допросы Павла Ефимовича начались лишь с мая 1938 года, когда в руках следователей оказались неопровержимые доказательства о конкретных планах заговора и составе заговорщиков. При этом, во время всех допросов Дыбенко весьма активно сотрудничал со следствием.

Кстати, если другие арестанты 1937–1938 годов на допросах Павел Ефимович стремится поведать обо всем, как можно больше. При этом, рассказывая о своих предательствах и изменах революционерам и Советской власти, Дыбенко постоянно приводит такие нюансы, которые никакой следователь знать и сочинить просто не мог. В ряде случаев он вообще рассказывает о том, о чем его даже не спрашивали. Показания Дыбенко изобилуют конкретными фактами, датами и именами. При этом ответы не лаконичны, а весьма подробны, занимая порой более страницы убористого текста. Если показания бы у Дыбенко действительно получали силой, то они должны были бы быть куда более сдержанными и немногословными, а здесь целые сочинения с лирическими отступлениями! Удивительная словообильность могла быть быть лишь следствием того, что подследственный сотрудничал со следствием, причем, сотрудничал максимально активно, рассказывая даже то, о чем его и не спрашивали. Для чего же это делал Дыбенко? Ответ однозначен — для того, чтобы спасти себя. Тактика покаяния и предательства, как мы уже говорили, не раз выручала его в прошлом, и он искренне надеялся, что она оправдает себя ив 1938 году.

Порой Павел Ефимович настолько увлекался, что начинал вспоминать былые обиды на старых товарищей и жаловаться на их несправедливое отношение к нему. Это я к тому, что возможно, у кого-то возникла мысль, что коварный фальсификатор-следователь мог сам печатать протоколы, а потом силой заставлял бедного Павла Ефимовича их подписывать.

Согласитесь, никакой следователь никогда бы не стал заставлять Дыбенко лить бытовую грязь на свою бывшую жену Александру Коллонтай. Следователей интересовали антисоветские заговоры и возможное участие в них той же Коллонтай, но никак не разборки на коммунальной кухне бывших супругов. Так что и здесь мы видим только личную инициативу Павла Ефимовича, который далеко не по-мужски пытался обгадить свою бывшую супругу. Ну, и, наконец, бесконечные дешевые покаяния, признания в любви к Советской власти Дыбенко в ходе допросов, его униженные просьбы о снисхождении, которые, в конце концов, выведенный из терпения следователь, вынужден был просто обрывать на полуслове.

Так для чего же надо было бить Павла Ефимовича? А потому кошмарные истории о немыслимых пытках, которыми, якобы, подвергался Дыбенко в застенках НКВД следует оставить на совести политических деятелей и журналистов хрущевской «оттепели». Впрочем, понять их по-человечески можно. Как внятно объяснить советским людям, почему легендарный матрос революции Павел Дыбенко выдал вся и всех? Выход только один — поведать о его пытках, которые были настолько ужасными (вот даже в ящик финский с гвоздями сажали!), что даже такой несгибаемый герой их не выдержал. Сочиненными страшилками достигалось сразу два результата. Во-первых, максимально демонизировалось сталинское НКВД. Во-вторых, реабилитировался сам предатель, который вызывал у общественности уже не презрение, а понимание и сочувствие. В целом же, такой прием обеления провокаторов и предателей весьма не нов и достаточно хорошо отработан.

К середине июля 1938 года Дыбенко рассказал следователям все, что знал и помнил. Затем наступила некоторая пауза. Следователи изучали и обобщали материалы. А Павел Ефимович, сидя в камере, ждал решения своей судьбы, надеясь, что и на сей раз ему удастся выкрутиться.

25 июля 1938 года заместитель начальника 6-го отдела 2-го управления НКВД старший лейтенант госбезопасности Казакевич подписал постановление об избрании меры пресечения и предъявление обвинения: «П.Е. Дыбенко изобличается в том, что являлся агентом царской охранки, агентом германской разведки, одним из руководителей антисоветской организации правых в РККА, проводил вредительскую и пораженческую антисоветскую деятельность. Настоящим постановлением Дыбенко Павел Ефимович обвиняется по статьям 58–16, 58-6, 58–11, 58–13 УК РСФСР».

Жену П.Е. Дыбенко — Зинаиду Викторовну арестовали месяц спустя, приписав ей недонесение о вредительской деятельности мужа. Ее вынудили подписать два сфальсифицированных протокола, допроса, содержащие обвинения в адрес супруга (по ее словам), от которых она вскоре отказалась. Особое совещание при НКВД СССР осудило З.В. Дыбенко к пяти годам исправительно-трудовых лагерей (по другим данным к десяти годам). До этого приговора ее держали в тюрьме в ходе следствия свыше года. Супруге Дыбенко повезло. Она выжила в лагерях, впоследствии инициировала реабилитацию супруга, а заодно и себя. В последние годы жизни З.В. Дыбенко выступала перед пионерами с рассказами о своем муже — пламенном революционере, консультировала авторов книг, писавших в годы хрущевской оттепели о подвигах Павла Ефимовича.

Глава десятая

Следствие, суд, расстрел

Читая протоколы допросов Дыбенко, не может не вызывать удивления достаточно поверхностное отношение следователей к рассказам Дыбенко о его былых похождениях. По сути дела, следователи лишь констатировали факт того или иного негативного поведения Павла Ефимовича и шли дальше, не углубляясь особенно в данную тему. И это притом, что Дыбенко был весьма словоохотлив, всегда весьма подробно описывая и детали своих похождений, и фамилии подельников. Почему тактика следствия была именно такой, остается только догадываться. Возможно, боясь не предугадать реакцию Сталина на результаты «дела Дыбенко», следователи специально не лезли в нюансы. Возможно, следователи были не столь опытными. Однако, на мой взгляд, напрашивается иная причина такой тактики следствия. Думается, все дело было в том, что если другие, арестованные за участие в военном заговоре, отпирались и изворачивались, то Дыбенко с самого начал избрал совершенно противоположную тактику — полное раскаяние и выдача всех, с кем когда-либо имел, хоть какое-то дело. При этом информация Дыбенко имела для следствия огромное значение, ведь помимо показаний на допросах, Павел Ефимович так же активно вел себя и на очных ставках, где с большевистской честностью разоблачал своих бывших сотоварищей. Сегодня о таком поведении сказали бы, что «арестованный пошел по пути полного сотрудничества со следствием», и уже этим заслужил некоторое снисхождение к себе. Но и это, не все! Как известно, на допросах других военноначальников, факты их измены приходилось в большинстве случаев выискивать по крупицам. Дыбенко же наколбасил за свою развеселую жизнь столько всего, что перед следователями стояла совершенно иная задача, попытаться, хотя бы в общих чертах, выяснить весь спектр художеств Павла Ефимовича, не говоря уже о том, чтобы углубляться в каждый эпизод в отдельности. При этом абсолютно понятно, что формально для высшей меры наказания хватило бы одного только факта предательства матросов-подпольщиков в Гельсингфорсе в 1915–1916 годах или уничтожения им большевистского подполья в Севастополе в 1918-м!

Откровенность Дыбенко в определенной мере следует отнести за счет того, что он совершенно не знал, что уже известно следователям, а что нет. Боясь, что его могут уличить в обмане и как следствие этого, в том, что он снова пытается обмануть следствие и "не разоружился". Еще раз вспомним, что имея богатый опыт арестов, Дыбенко всегда придерживался одной тактики — все немедленно признавать и всех выдавать. Поэтому эту тактику он избрал в 1938 году. Читая признания Павла Ефимовича, поражаешься его авантюризму и беспринципности. Волей неволей приходишь к выводу, что для Дыбенко не было ничего святого. Все революционные идеалы на самом деле были лишь ширмой, которую использовал в своих интересах совершенно случайный и никчемный человек, волею случая вознесенный на советский олимп.

Обвинительное заключение на П.Е. Дыбенко утвердили прокурор СССР Вышинский, начальник 2-го управления НКВД комбриг Федоров по преступлениям, предусмотренные статьями 58-1 "б", 6, 8, 11, 13 УК РСФСР: "2-м Управлением НКВД 26.02.1938 г. был арестован участник военнофашистского заговора, бывший командующий Ленинградским военным округом командарм 2-го ранга Дыбенко Павел Ефимович. Следствием установлено, что Дыбенко в 1915 году был завербован для провокационной работы царской охранкой военного Балтийского флота и выдавал революционных матросов и большевиков. В 1918 году Дыбенко, будучи посланным ЦК КП (б) Украины на подпольную работу в Крым, при аресте белогвардейцами, выдал пода подпольный большевистский комитет и затем был завербован германскими оккупантами для шпионской работы. С 1918 года до момента ареста в 1938 году Дыбенко проводил шпионскую, а затем и пораженческую деятельность по заданию германской разведки. С 1926 года Дыбенко устанавливает связь с правыми в лице Егорова А.И., бывшем тогда командующим белорусским военным округом, Левандовский командующим Кавказской армией и другими и, начиная с 1929 года, входит в руководство организации правых в РККА, связанной с Рыковым, Бубновым, томским и другими руководителями правых.

Как участник руководства военной организации правых, Дыбенко проводил широкую вербовочную деятельность. Так им были завербованы: Малышев — бывший начальник штаба Среднеазиатского военного округа, Тимерман — начальник ВОСО Среднеазиатского военного округа, Почтарь — начальник разветотдела Среднеазиатского военного округа, Николаев — начальник штаба корпуса Ленинградского военного округа и др. По заданию германской разведки и руководства военной организации правых, Дыбенко проводил подрывную вредительскую деятельность в боевой подготовке, военном строительстве укрепленных районов и т. д. наряду с этим, он передавал систематически немецкой разведке (через агента этой разведки Граубмана) шпионские материалы о Среднеазиатском, поволжском и ленинградском военных округах, которыми он командовал.

В 1936 году Дыбенко через Егорова установил непосредственную связь с членом центра военно-фашистского заговора Тухачевским. Из руководства гражданской организации правых он был лично связан с Рыковым, Кабаковым, Криницким и Ходжаевым. Кроме связи с германской разведкой Дыбенко в 1924 и 1929 годах выполнял шпионские поручения американской разведки.

Дыбенко виновным себя признал полностью. Изобличен так же показаниями Леваневского, Егорова, Варейскиса, Белицкого, Примакова, Гринштейна и Др.

На основании изложенного, обвиняется Дыбенко Павел Ефимович, 1890 года рождения, уроженец города Новозыбков Черниговской области, бывший командующий Ленинградским военным округом, бывший член ВКП (б) с 1912 года, командарм 2-го ранга в преступлениях, предусмотренных статьями 58-1 "б", 6, 8, 11, 13 УК РСФСР.

Следственное дело по обвинению Дыбенко П.Е. подлежит рассмотрению военной коллегии Верховного Суда СССР с применением закона от 1 декабря 1934 года.

Обвинительно заключение составлено 27 июля 1938 года, г. Москва. Заместитель начальника отделения 2-го управления НКВД старший лейтенант государственной безопасности Казакевич. Подпись".

Протокол заседания Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР от 28 июля 1938 года. Председатель армвоенюрист Ульрих. Члены: военюристы Мевжев и Горячев

секретарь: военный юрист 1 ранга Костюшко. Заместитель прокурора Рогинский.

Слушали: дело с обвинениями Дыбенко Павла Ефимовича в преступлениях, предусмотренных статьями 58-1 "б", 58-8, 58–11, 13 УК РСФСР.

Постановили:

1. С обвинениями согласны и дело принять к производству.

2. Дыбенко Павла Ефимовича предать суду Военной Коллегии Верховного Суда РСФСР по статьям 58-1 "б", 58-8, 58–11, 13 УК РСФСР в порядке закона от 1.12.1934 г.

3. Дело заслушать в закрытом судебном заседании, без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей.

4. Мерой пресечения обвиняемому оставить содержание под стражей.

Председатель Ульрих. Подпись (сделана синим карандашом). Секретарь Костюшко. Подпись".

Расписка от 28 июля 1938 года о получении на руки копии обвинения. Роспись П.Е. Дыбенко сделана красным карандашом.

"Протокол закрытого судебного заседания выездной сессии Военной к Коллегии Верховного Суда Союза СССР от 29 июля 1938 года, г. Москва. Председатель Ульрих, члены суда Никитченко, Горячев, секретарь Костенко. Заседание открыто в 12 часов 40 минут. Председатель объявил, что подлежит рассмотреть дело по обвинению Дыбенко Павла Ефимовича в преступлениях, предусмотренных статьями 58-1 "б", 58-8, 58–11, 13 УК РСФСР. Секретарь доложил, что подсудимый на суд доставлен и что свидетели по делу не вызывались.

Председатель удостоверился в самоличности подсудимого и спросил, вручена ли копия обвинительного заключения. Подсудимый ответил утвердительно.

Подсудимому разъяснили его права в суде и объявили состав суда. Подсудимый никаких ходатайств, а так же отвода составу суда не заявил.

По предложению председателя, секретарь огласил обвинительное заключение.

Председатель разъяснил Дыбенко П.Е. сущность предъявленных ему обвинений и спросил, признает ли он себя виновным. Дыбенко П.Е виновным себя признал полностью, полностью подтвердив все свои показания данные на предварительном следствии. Дополнить мне нечего. Судебное заседание закончено.

Дыбенко П.Е. дадено последнее слово: "Я прошу смягчить мне наказание. Все свои силы и знания отдам на дело социализма".

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующим оглашен приговор.

В 13 часов 00 минут заседание закрыто. Председатель Ульрих. Подпись. Секретарь Костюшко. Подпись.

Приговорили: Дыбенко Павла Ефимовича лишить воинского звания командарма 2-го ранга и подвергнуть высшей мере уголовного наказания расстрелу с конфискацией всего, лично ему принадлежащего имущества. Приговор окончательный. На основании постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 г. подлежит немедленному исполнению.

Председатель Ульрих. Подпись. Секретарь Костюшко. Подпись".

Еще один лист в деле П.Е. Дыбенко. Это даже не лист, а четвертушка с изложением приговора. Поверх напечатанного на машинке текста, роспись Павла Ефимовича, сделанная синим карандашом. В этой росписи уже нет присущих Дыбенко завитушек. Роспись лишь отдаленно напоминает его обычный стиль. Более того, рука знаменитого революционера предательски дрожит и где-то на середине росписи ломается грифель. Далее вместо обычной залихватской завитушки вверх, обломок грифеля чертит некую безвольную черту вниз, в никуда… Скажу честно, что смотря на эту бумагу, я испытал чувство искренней жалости к Павлу Ефимовичу. До получения на руки этой бумаги, возможно, у него еще оставалась какая-то надежда. Получив же ее, он понял, что это конец, не только всем его интригам и тщеславным надеждам, он понял, что это конец жизни. Я смотрел на дрожащую роспись, на уходящую вниз черту и от этого мне становилось не по себе. Ведь за этой росписью отчаяния Дыбенко ждала лишь неотвратимая скорая смерть…

28 июля нарком НКВД Ежов представил на утверждение Сталина список лиц, подлежащих расстрелу, в котором было 139 фамилий. Сталин вычеркнул из списка фамилию только Егорова и наложил резолюцию: "За расстрел всех 138 человек".

В числе 138 приговоренных к расстрелу, помимо П.Е. Дыбенко, значились: командарм 1-го ранга И.П. Белов, командармы 2-го ранга И.Н. Дубовой, М.К. Левандовский (давшие показания на Дыбенко), А.И. Седякин, И.А. Халепский, М.Д. Великанов, комкоры И.К. Грязнов, С.Е. Грибов, Е.И. Ковтюх, В.К. Лавров, И.Ф. Ткачев, В.В. Хрипин, коринженер Н.М. Синявский, армейский комиссар 2-го ранга Я.К. Берзин, корпусной комиссар И.М. Гринберг, комдивы П.П. Ткалун (комендант Московского Кремля). В.С. Погребной и другие.

29 июля 1938 года П.Е. Дыбенко был расстрелян вместе с командующим военно-морскими силами СССР В. Орловым и пятью командармами. В ряде источников местом расстрела значится подмосковный полигон Коммунарка. Революции неотвратимо пожирают своих детей… В тот день российская революция насытилась еще одним из своих птенцов.

"СПРАВКА Секретно. Приговор о расстреле Дыбенко Павла Ефимовича приведен в исполнение в гор. Москве 29.07. 1938 г. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в особом архиве 1-го спецотдела НКВД СССР том № 3, лист № 228. Начальник 12-го отделения 1-го спецотдела НКВД СССР лейтенант госбезопасности Шевелев".

В деле о реабилитации П.Е. Дыбенко имеется следующее письмо: "Указание начальнику управления милиции МВД Татарской АССР, начальнику 1-го спецотдела МВД СССР, Главному Военному прокурору. Прошу дать указание соответствующему отделу ЗАГС о выдаче гражданке Дыбенко З.В. свидетельства о смерти ее мужа Дыбенко П.Е. Сообщаю, что Дыбенко Павел Ефимович, 1890 г.р., был осужден Военной Коллегией Верховного Совета СССР и, отбывая наказание, умер 29 июля 1938 года. Зам председателя Военной Коллегии Верховного Совета СССР полковник юстиции Борисоглебский. 4.12.1956 г."

Мы уже приводили цитату П.Е. Дыбенко из его многочисленных мемуаров об Октябрьской революции: "Пришло время показать, как надо умирать за революцию! Лучше умереть за свободу и чувство собственного достоинства, чем жить без того и другого". 29 июля 1938 года время умирать за революцию для Дыбенко пришло.

* * *

Что касается подельника П.Е. Дыбенко Маршала Советского Союза А.И. Егорова, то он почти сразу после ареста начал давать признательные показания. Рассказал о своих старых связях с эсерами, заявил, что убежденным коммунистом никогда не был, и на этой основе сплачивал вокруг себя всех недовольных порядками в стране, партии и РККА, возглавив организаций правых в армии. По его словам, в противовес этой организации в Красной Армии существовала группа Тухачевского, которого Егоров считал основным своим противником в борьбе за пост наркома обороны. Показал он также о своих связях с лидерами правых Рыковым и Бубновым, самих правых — с Ягодой, а того — с немцами, о подготовке переворота в Кремле и аресте Советского правительства и т. п. В целом ряде его показаний чаще всего упоминаются, как заговорщики: С.М. Буденный, П.Е. Дыбенко, С.Е. Грибов, Н.Д. Каширин и М.К. Левандовский…

Читая ответы Егорова на вопросы следователей Ямницкого и Казакевича, зафиксированные в протоколе допроса от 28 марта — 5 апреля 1938 года, находим признание: «Я, Егоров, вместе с Дыбенко и Буденным возглавлял руководство антисоветской организации правых в Красной Армии, имевшей своих участников в военных округах. Эта наша антисоветская организация была на особо законспирированном положении…»

Уже в 1937 году конкуренты Егорова командармы Уборевич, Белов, Фельдман, дали достаточно показаний для его привлечения в качестве подозреваемого. Но Сталин отказался давать делу ход. В отношении Егорова он, как и в отношении Дыбенко, он медлил до последнего, надеясь, что появятся хоть какие-то оправдательные показания в их адрес. Тем временем, оставшись на свободе, А.И. Егоров вместо того, чтобы унять прыть, стал, наоборот, ускоренно сколачивать новую группировку. После полного разгрома наиболее организованной и влиятельной группы Тухачевского у него появилась реальная возможность занять опустевшее место. При этом Егоров не понимал, что расправа над Тухачевским и его единомышленниками — это вовсе не единичная акция, а лишь начало великой чистки РККА. Понимая, что Буденный с Дыбенко не слишком надежны, да и реального толку от них немного, он начинает лихорадочно искать новых союзников. Самым крупным «приобретением» маршала Егорова оказался другой маршал — В.К. Блюхер.

Несмотря на все доказательства и признательные показания, Сталин раз за разом упрямо вычеркивал фамилию Егорова из расстрельных списков. Наконец, перед ним положили письмо Егорова, в котором он выразил готовность лично расстрелять свою жену. Это шокировало Сталина, ибо расстрелять жену Егоров просил лишь ради того, чтобы ему «дали какую-либо должность» — о чем он и просил в письме Сталина. 23 февраля 1939 года в день Красной армии А.И. Егорова, наконец, расстреляли.

Судя по всему, Сталин вообще не хотел уничтожать никого из группы Егорова. Самого Егорова, как мы знаем, он знал и высоко ценил по совместной боевой работе в годы Гражданской войны. Что касается Дыбенко и Буденного, то для всей страны, как мы уже говорили, они являлись живым олицетворением революционной эпохи. Именно поэтому Егоров с Дыбенко были арестованы самыми последними из всех других высших руководителей.

Именно поэтому Сталин до самого последнего момента не давал согласия на расстрел Егорова. Именно поэтому он так быстро простил раскаявшегося Буденного. Что касается Дыбенко, то, несмотря на все его былые "подвиги" у Павла Ефимовича, на мой взгляд, все же имелся реальный шанс уцелеть. Не струсь он в последний момент на организованной Коллонтай встрече и признайся Сталину в своей заговорщицкой деятельности, тот, возможно, простил бы его, как и Буденного. Но Дыбенко в очередной раз струсил.

Глава одиннадцатая

Реабилитация и память

Сегодня и историки, и юристы, и общество, стыдливо закрывают глаза на то, что реабилитация репрессированных военачальников, партийных и государственных деятелей была проведена в 50-х-60-х годах куда более огульно, чем те расследования, по результатам которых данные начальники расстреливались. По существу массовая реабилитация являлась политическим заказом Н.С. Хрущева, дабы одним махом объявить всех врагов Сталина честными большевиками. Автоматически получалось, что погубивший столько честных и благородных людей Сталин, сам становился «врагом советского народа». Помимо этого, данной акцией Хрущев морально реабилитировал себя перед обществом за личные репрессалии 30-х годов, а заодно, получал в союзники часть политической элиты, потерявшей близких при Сталине, одобрение либералов и понимание на Западе.

Чтобы понять всю поверхностность и лживость всей компании реабилитации, мы разберем ее механизм на примере реабилитации Павла Ефимовича Дыбенко. В большинстве случаев, начало реабилитации конкретного «врага народа» начиналась с запроса кого-то из членов семьи с требованием разобраться с несправедливым приговором, вынесенным их родственнику.

В случае с Дыбенко таким побудителем стала его жена: «Главному военному прокурору от Дыбенко Зинаиде Викторовны. Прошу Вас пересмотреть дело моего мужа Дыбенко Павла Ефимовича. Одновременно прошу пересмотреть мое дело. Результат прошу сообщить мне по временному адресу: г. Москва-85, 1-й Нижне-Михайловский проезд… 12 апреля 1956 г.»

При этом вдова Павла Ефимовича обратилась за поддержкой к такому авторитету как Маршал Советского Союза С.М. Буденный. Семен Михайлович вообще был человеком отзывчивым. Ну, обратилась вдова Дыбенко, попросила, не отказывать же ей. С самого маршала не убудет. Трудно сказать, был ли Буденный ознакомлен с материалами следствия по Дыбенко, читал ли его обвинения в свой адрес.

В деле о реабилитации П.Е. Дыбенко имеется записка С.М. Буденного: "В Главную военную прокуратуру Павла Ефимовича Дыбенко я знаю очень хорошо по совместной службе в Первой Конной Армии, где он командовал дивизией, а затем в бытность его командующим САВО. Кроме того, я знал Дыбенко и как снабженца РККА, и как командующего ЛВО. Дыбенко с порученной ему работой справлялся. Родине и партии был предан и врагом Советской родины, Коммунистической партии и Советского народа быть не мог. Маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный. 26 апреля 1956 г." Текст написан ручкой торопливо и неряшливо, а потому выглядит не более чем формальная отписка.

Никаких фактических доказательств С.М. Буденный в защиту Дыбенко не приводит. Он просто пишет, что врагом народа, по его, Буденного, мнению, Павел Ефимович быть не мог. И не более того. При этом маршал деликатно умалчивает, как о факте существования в 30-х годах сразу нескольких заговорщицких групп в руководстве РККА, так и о том, что сам он вместе с невинным Дыбенко состоял в одной из таких групп.

Помимо С.М. Буденного, вдова Дыбенко посетила генерала армии Хрулева и генерала Тодорского, которые так же написали свои записки, относительно П.Е. Дыбенко. Из записки генерала армии А.В. Хрулева: "Павел Ефимович Дыбенко был известным человеком в Советской армии. Советская армия знала Дыбенко, как боевого командира, хорошего революционера и очень стойкого большевика. Дыбенко вел борьбу с оппозицией, сам лично в этой борьбе никогда не колебался. Дыбенко был очень твердым и волевым командиром, правда, был немножко грубоват. Зная Дыбенко по Ленинграду, по Гражданской войне и работе в должности начальника снабжения РККА и командующего ряда округов, могу сказать, что Дыбенко не мог быть изменником Родины и предателем дела нашей партии, т. к. Дыбенко сам завоевывал Советскую власть. Да куда и зачем Дыбенко надо было идти от своего народа и своего государства. Генерал армии А. Хрулев".

Из записки генерал-лейтенанта А.И. Тодорского: "Товарища Дыбенко я знаю по истории Октябрьской революции и РККА с октябрьских дней 1917 года. Декрет о создании РККА вслед за В.И. Лениным подписал Дыбенко. Лично я знал Дыбенко с начала 1920 года на фронте Гражданской войны в 10-й Красной армии, когда он командовал дивизией, а я стрелковой бригадой, а впоследствии периодически встречались вплоть до 1938 года. Это был выдающийся самородок из крестьянской и матросской среды, ставший легендарной фигурой в период революции и войны, мужественный защитник Советской власти, непоколебимый большевик и ленинец, талантливый командир и замечательный товарищ. Он никогда не был врагом коммунизма, и никто никогда не сомневался в его беспредельной преданности Коммунистической партии и Советской власти. Генерал-лейтенант запаса А. Тодорский. 9 апреля 1956 г."

После инициирования З.В. Дыбенко компании по реабилитации мужа и поступления записок от С.М. Буденного, А.В. Хрулева и А.И. Тодорского, военная прокуратура сделала ряд запросов. Прежде всего, обратились с просьбой высказать свое мнение о П.Е. Дыбенко старых матросов-большевиков. Те, разумеется, прекрасно разбирались в текущей политической обстановке в стране и прислали следующий отзыв: "В Главную

военную прокуратуру т. Горбунову. На Ваш запрос сообщаем Вам наш отзыв о Дыбенко П.Е. Мы знаем бывшего матроса П.Е. Дыбенко по его совместной с нами работе в Гельсингфорсе в Балтийского флота Центробалта с 1-го дня его организации с 30 апреля по 5 июля 1917 года, где П.Е. Дыбенко был председателем Центробалта. В этот период Дыбенко П.Е., будучи одновременно членом Гельсингфорского комитета РСДРП (б) работал активно, был энергичным, бесстрашным, способным организатором матросских масс, твердо проводил основную линию большевиков и пользовался авторитетом среди моряков Балтийского флота. В дни июльской демонстрации большевиков за самовольный привод в Петроград миноносцев и посылку специального десанта с 68 кораблей с требованием Центробалта и Гельсингфорского совета во ВЦИК о передачи власти Советам, Дыбенко П.Е. и мы оба (Измайлов и Рошаль) были арестованы Временным правительством Керенского и заключены в тюрьму "Кресты" по обвинению всех нас в измене Родине и революции, как якобы, агентов Германского Генерального штаба. Я, Измайлов Н.Ф., сидя в тюрьме, вновь был переизбран моряками в Центробалт, где и работал до Октябрьской революции заместителем Дыбенко. По освобождении из тюрьмы Дыбенко был избран делегатом на lift съезд моряков Балтийского флота 25 сентября 1917 года и членом Центробалта нового созыва. По окончании П-го съезда моряков Балтийского флота с 3 октября по 26 октября Дыбенко П.Е. обратно был избран председателем Центробалта, где он также со всей присущей ему энергией, безупречно, честно проводил линию партии большевиков. В то время Центробалт окончательно порвал отношения с Временным правительством, руководствуясь указаниями В.И. Ленина в его письмах, проводил бурными темпами подготовку матросов Балтфлота к вооруженному восстанию. 26 октября 1917 года, по рекомендации Центробалта, Дыбенко П.Е. был назначен 1-м наркомом по морским делам и, будучи в этой должности, он руководил всеми отрядами моряков Балтфлота под Гатчино и Царском Селе по окончательному разгрому контрреволюционных войск Керенского-Краснова, причем последнего Дыбенко (от руки сверху дописано "и Семен Рошаль") под конвоем доставил (и) в Смольный. Мы знаем Дыбенко П.Е. по работе в морском флоте включительно до снятия его с должности наркомвоенмора после неудачной Нарвской операции с немецкими и белоэстонскими войсками в марте 1918 года. Причем, как впоследствии выяснилось, Дыбенко П.Е. в Нарвской операции был невиновен, ввиду чего и был оправдан судом. За весь период работы Дыбенко П.Е. в Балтийском флоте после Февральской революции вплоть до дня его увольнения, мы знаем как честного, достойного большевика, имеющего большие заслуги перед Советской властью и Коммунистической партией. Бывший председатель Центробалта в период Октябрьской революции 1917 года и первый Главный комиссар Балтфлота 1918 года, член КПСС с 1917 года Измайлов Н.Ф., бывший секретарь Гельсингфорского комитета РСДРП (б), член КПСС с 1915 года Рошаль М.Г., 17 апреля 1956 года".

После прочтения всех четырех записок бывших знакомцев Дыбенко, возникают вопросы. Во-первых, если мы считаем, что все, данные в 1938 году показания на П.Е. Дыбенко (а их писали не менее известные революционеры и военачальники!) являются сфальсифицированными, то почему должны принимать на веру аналогичные по уровню доказательной базы записки 1956 года? Во-вторых, бывшие революционеры-балтийцы в своей записке утверждают, что могут поручиться только за то, что Дыбенко был невиновен перед Советской властью до весны 1918 года и не более того. За последующие дела Дыбенко они не подписываются. Генерал армии А.В. Хрулев в своей записке пишет исключительно о пребывании Дыбенко в должности главного снабженца РККА и не более того. Относительно А.И. Тод орского, можно сказать, что, отсидев за участие в контрреволюционном заговоре почти 20 лет, он, после собственной реабилитации, просто обязан был отрицать, какой бы ни было, заговор вообще. Что касается С.М. Буденного, то он просто бесхитростно пишет, что Дыбенко, по его частному мнению, хороший человек и не более того. Но это только частное мнение маршала Буденного, причем, как ив се предыдущие записки абсолютно бездоказательное.

Компания по реабилитации П.Е. Дыбенко происходила стремительно. Все дело в том, что приближалась 40-я годовщина Великой Октябрьской революции и стране необходимы были герои этой революции, на примере которых можно было воспитывать молодежь. И тут сотрудники отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС столкнулись с очень неприятным фактом. Ведь к тому времени все основные руководители и участники Великого Октября: Зиновьев и Каменев, Троцкий и Бухарин, Рыков и Антонов-Овсеенко давно уже являлись врагами народа. Не был в чести у Хрущева и Сталин. Таким образом, получалось, что во главе социалистической революции стояли исключительно враги советской власти. Эту ситуацию надо было срочно менять. Именно поэтому ЦК КПСС, как воздух, нужен был хотя бы один реальный герой Великого Октября, которого можно было бы пропагандировать. И тогда вспомнили о П.Е. Дыбенко! Именно Дыбенко для этой цели подходил лучше, чем любой другой. Выходец из народа, председатель легендарного Центробалта и герой Гражданской войны, к тому же незаслуженно репрессированный негодяем Сталиным — это ли не символ несгибаемой революционной героики! Тут уж было не до реальных, пусть даже самых вопиющих, прегрешений Дыбенко. Надо было в кротчайшие сроки снова слепить из него героя-революционера, который бы своей широкой грудью заслонил недостойных называться вождями Октября "Зиновьевых" с "Каменевыми". О предложении было доложено на самый верх и оттуда поступило распоряжение: "Действуйте" Поэтому, несмотря на то, что официальная реабилитация Павла Ефимовича еще только началась, в книжные издательства уже поступила команда о срочном переиздании его многочисленных мемуаров, а нескольким авторам сразу было поручено начинать работу и над его героической биографией. Колесо агитпропа завертелось.

Именно тогда в "деле Дыбенко" появляется справка института марксизма-ленинизма (исходящий № 1294-е от 18.04. 1956 с грифом "секретно"), которая подшита к делу о реабилитации П.Е Дыбенко. В справке перечисляются основные этапы официальной биографии П.Е. Дыбенко с указанием делегатом каких партийных съездов он был, и членом каких обкомов состоял. В конце информация: "сведений о принадлежности Павла Ефимовича Дыбенко к каким-либо антипартийным группировкам или оппозиции в Центральном партийном архиве института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС не обнаружено". Такое заключение, по меньшей мере, странно! Ведь ни для кого не секрет, что еще в 1918 году Дыбенко именно за свою антипартийную деятельность был исключен из рядов компартии, да и позднее он официально входил в группу "левых коммунистов", состоял вместе с Коллонтай в "рабочей оппозиции"! Однако замзав Центрального партархива Р. Лавров, подписавший справку, правильно понял, куда дует в данный момент ветер, а потому составил и подписал именно ту справку, какая от него и требовалась. Об объективности данного реабилитационного документа говорить, разумеется, не приходится.

Не менее интересен еще один документ: "Начальнику Особого отдела Ленинградского военного округа, от 8.03.1957 г. исходящий № 475. Центральный военно-морской музей ВМФ в связи с подготовкой к 40-летию Великой Октябрьской Социалистической революции проводит работу по сбору материалов, относящихся к деятельности моряков, активно участвовавших Октябрьском вооруженном восстании и Гражданской войне. Активно участвовал в Октябрьском вооруженном восстании т. Дыбенко П.Е., являвшийся председателем Центробалта в 1917 г. и первым наркомом по морским делам. ЦВММ обращается в Военную коллегию Верховного Совета с просьбой оказать содействие музею в розыске материалов и документов, принадлежащих т. Дыбенко П.Е. Военная коллегия сообщила музею, что архивно-следственное дело № 967377 на Дыбенко П.Е. находится в особом отделе Ленинградского военного округа. Музей просит Вас оказать содействие в розыске материалов и документов, принадлежащих т. Дыбенко П.Е. В случае наличия в Вашем распоряжении материалов и документов о т. Дыбенко П.Е., прошу их выслать в ЦВММ ВМФ по адресу: г. Ленинград. В-164. площадь Пушкина, д.4, начальник ЦВММ ВМФ полковник Демидов”.На письме резолюции: "Т. Тимееву. Прошу проверить. 13.03.57 г. Роспись", "Т. Черепанову. Прошу проверить и доложить. 13.03. 57 г. Роспись".

Вообще в дело по реабилитации П.Е. Дыбенко подшивали все, что попадало под руку. Почему? Во-первых, потому, что никто не хотел серьезно заниматься проверкой всех прегрешений Дыбенко. Все понимали, что там могут появиться (и, наверняка, появятся) такие "косяки", после чего всякая реабилитация будет невозможна. Допустить этого было нельзя, т. к. сверху уже был дан соответствующий приказ. Во-вторых, надо было создать хотя бы видимость проделанной работы, а потому в реабилитационную папку и заталкивалось всякая ерунда. При этом, как увидим ниже, попадали бумаги и весьма курьезные.

Из бумаг реабилитационного дела П.Е. Дыбенко: "Радиограмма. 5 ч. ЗО м. 3 ноября 1917 г. Москва. Введенский народный дом, лефортовский Совет рабочих депутатов, Архангельский Совет рабочих и солдатских депутатов. Окончательное поражение Керенского. От военно-революционного комитета. Войска Керенского разбиты. Арестован весь штаб Керенского с генералом Красновым, Войтинским во главе. Керенский, переодевшись в матросскую форму, сбежал. Казаки, перейдя на сторону революции, ищут Керенского с тем, чтобы передать его в руки военно-революционного комитета. Авантюра Керенского может считаться ликвидированной. Революция торжествует. Честь ареста штаба Керенского принадлежит матросу Дыбенко. За Главкома Антонов, за начальника штаба Владимир Бонч-Бруевич".

"Всем армиям, корпусам, дивизиям и полковым комитетам. Всем Советам рабочих и крестьянских депутатов. На основании соглашения казаков, юнкеров, солдат, матросов и рабочих решено было А.Ф. Керенского передать властному народному суду. Просим задержать сбежавшего Керенского. Подписали казаки 4-й Донской казачьей Суруйской конной дивизии, комитет юнкеров партизанского отряда Петроградского округа, представитель 5-й армии, народный комиссар Дыбенко, заверил за НШ В. Бонч-Бруевич".

О чем говоря эти две подшитые в дело о реабилитации бумаги? А не о чем! Это официальные телеграммы 1917 года и не более того. Какое отношение они имеют к участию П.Е. ДЫбенко в военном заговоре 1938 года совершенно непонятно. Но ведь подшили!

Впрочем, попадаются в деле и бумаги весьма любопытные. Из бумаг реабилитационного дела П.Е. Дыбенко: "Главный архив управления Центральных Государственных военно-исторических архивов от 16 апреля 1956 года № 16-4-0442. Секретно: "Сообщаем, что по нашим учетным данным сведений на революционную деятельность до 1917 года на Дыбенко Павла Ефимовича не обнаружено. Для наведения справки по материалам корабля "Император Павел I" Сразу вопрос, если революционная деятельность П.Е. Дыбенко не подтверждается никакими архивными документами, то, на каком основании, он считался большевиком со стажем с 1912 года? Почему бы после такой бумаги реабилитаторам не разобраться с этим вопросом поглубже. Но это никого не интересует, так как задача перед следователями в 1956 году ставилась совсем другая.

Из бумаг реабилитационного дела П.Е. Дыбенко: "Справка Центрального Государственного особого архива СССР от 17.04.1956 г. № 16-0-001263. Совершенно секретно. Экз.-1. В фонде "Имперский комиссар по наблюдению за общественным порядком в г. Берлин в агентурном донесении от 6.06.1922 г. "Известия из Одессы" Дыбенко упомянут, как командир 51-й Московской пролетарской дивизии. В выписках из картотеки сказано: "На командира Красной Армии, при занятии Кронштадта, Дыбенко, который позже получил пост комиссара по восстановлению порядка в городе, одним из участников мятежа было совершено покушение. 16 декабря 1921 года Дыбенко является членом инициативной группы "левых коммунистов". Дыбенко Павел Ефимович генерал, член Военного совета, командарм 2-го ранга, гражданин СССР проходит по картотеке гестапо. 5 октября 1937 года Дыбенко участвует в маневрах Балтийского флота. 6 ноября 1937 года Дыбенко принял участие в торжественном заседании, посвященном 20-летней годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции в качестве почетного гостя и 7 ноября 1937 года принимало парад в Ленинграде. По сообщениям газеты "Берлингер Локаланцейгер" от 25 февраля 1938 года Дыбенко находится под домашним арестом. Начальник Центрального Государственного особого архива СССР И. Каверин, начальник 3-го отдела ЦГОА СССР ст. л-т Валикова".

Архивная справка из Центрального государственного Особого архива № 16-6-66-263 от 18.04.1956 г. Совершенно секретно. Экз. Е: «В документальных материалах Центрального Государственного Особого архива СССР в обзоре деятельности резидентуры «Пилигрим» 2-го отдела Генштаба буржуазной Польши, действовавшей в Париже в 1934–1938 гг., составленным Министерством Национальной Обороны Польской народной республики проходит Дыбенко (без имени), как агент вышеупомянутой резидентуры. Кроме этого в фонде главного управления государственной полиции буржуазной Польши проходит Дыбенко (без имени) в списках «монархисты и большевистские агенты». В документе сказано: «Дыбенко, который был адъютантом Абазы (бывший адъютант при морском атташе в Лондоне) организовал Центробалт (так в документе, видимо все же Центробалт — В.Ш.). Сведения за 1922 год. Начальник Центрального Государственного особого архива СССР И. Каверин, начальник 3-го отдела ЦГОА СССР ст. л-т Валикова".

Комментировать данный документ не берусь, так как в нем много неясного. Вообще весьма странно, что имя Дыбенко, как агента польской резидентуры 30-х годов всплыло в польских архивах именнов 1956 году в процессе реабилитации имя Дыбенко. Любопытно, что этот неожиданный документ, занимавшиеся реабилитацией Дыбенко следователи, просто подшили в дело, оставив без всяких комментариев. Мы же можем в данном случае только задаться вопросом: значит ли это, что Павел Ефимович успел поработать ко всему прочему еще и на польскую разведку?

Из статьи о Дыбенко в эмигрантской монархической газете «Сила и Слава»: "Именно… врожденная тяга к предательству была главной причиной реабилитации Дыбенко Хрущевым в 1956 году. Хрущев, умевший подобно Дыбенко в мгновение ока перекраситься из «верного сталинца» в «верного ленинца» и начать безжалостно душить своих вчерашних приятелей и подельников — Маленкова, Молотова, Берию, Жукова, увидел в Дыбенко родственную душу предателя. Хрущев вновь причислил Дыбенко к «героям», и с тех пор этот общественный отброс, моральный выродок и преступник находится в великом почете у власти, ее «вождей» и предводителей. Доказательством этого служит существование в городах Российской Федерации и Украины более 130 улиц, носящих богомерзкое имя Дыбенко. Есть такие улицы и в столицах — Москве и Петербурге".

Ну, и, наконец, самый главный документ о реабилитации Павла Ефимовича Дыбенко: "Верховный Суд СССР определение № 4Н-6820-56. Секретно. Военная коллегия Верховного суда СССР в составе полковника юстиции Лихачева, Абрамского, майора Внукова, 16 мая 1956 года в порядке статьи 378 УК РСФСР заключение Главной военной прокуратуры по уголовному делу на бывшего командующего Л ВО командарма 2-о ранга Дыбенко Павла Ефимовича, осужденного 29 июня 1938 года Военной коллегией Верховного суда СССР по ст.58-6, 58-в, 58–11, 58–13 УК РСФСР к высшей мере наказания к расстрелу с конфискацией имущества.

Заслушав доклад т. Лихачева и заключение помощника главного военного прокурора майора юстиции Горбунова об отмене приговора… По приговору суда Дыбенко Павел Ефимович признан виновным в том, что в 1915 году был завербован царской охранкой в качестве агента, занимался провокаторской деятельностью, сдавал революционных матросов-большевиков. В 1918 году Дыбенко находился на подпольной работе в Крыму, при его аресте белогвардейцами, выдал им подпольный большевистский комитет. С 1926 года Дыбенко является участником антисоветской организации правых в РККА входил в руководящий центр. В 1936 году Дыбенко через одного из руководителей правых Егорова А.И. установил непосредственные контакты с Тухачевским, с которым в дальнейшем корректировал свою антисоветскую деятельность. Кроме этого Дыбенко является агентом германской и американской разведок, по заданию которых проводил подрывную пораженческую работу в РККА. Это обвинение было основано на показаниях им своей вины на предварительном следствии, а так же на показаниях арестованных по другим делам Егорова А.И, Левандовского М.К., Верейскиса И.М., Примакова В.М., выписки их протоколов допросов которых приобщены к данному делу.

В судебном заседании, которое длилось несколько минут, включая написание и оглашение приговора, Дыбенко, по существу предъявленных ему обвинений не допрашивался и материалы предварительного следствия не проверялись. Все судебное следствие заключалось в том, что Дыбенко был задан один единственный вопрос, на который он, судя по протоколу судебного заседания, ответил, что виновным себя признает полностью и свои показания на предварительном следствии подтверждает.

В заключении прокуратуры ставится вопрос об отмене приговора и прекращении дела за отсутствием состава преступления в связи с тем, что проведенным прокуратурой в порядке ст. ст. 373–377 УК РСФСР дополнительным расследованием установлены новые обстоятельства, свидетельствующие о том, что материалы предварительного следствия, положенные в основу обвинения Дыбенко, были сфальсифицированы бывшими работниками НКВД СССР Амницким (осужден в 1938 г.) и Казакевичем.

П.Е.Дыбенко во время ареста

Так, показания Дыбенко, полученные от него на предварительном следствии, не могут быть пригнаны за достоверные по следующим причинам:

1. Показания представляют собой общие утверждения, неподкрепленные никакими фактами и никакими объективными данными.

2. В своих показаниях Дыбенко назвал ряд лиц высшего командного состава Советской армии, как участников антисоветской организации, которые, однако, не арестованы и не привлекались к ответственности (маршал Советского Союза С.М. Буденный, генерал армии А.В. Горбатов. И.Е Петров, и И.Р. Апанасенко, генерал-полковники Городовиков и генерал-лейтенант Ефимов….

Названные Дыбенко, как участники антисоветской организации Егоров А.И., Левандовский М.К., Роговский Н.М., Криницкий А.И. и Кабаков И.Д. в настоящее время Военной коллегией Верховного Совета СССР полностью реабилитированы, т. к. дополнительным следствием было установлено, что уголовное дело на указанных лиц были сфальсифицированы на предварительном следствии.

Проверкой установлено, что КГБ при Совете Министров СССР, Главархив управления МВД СССР и Центральный Государственный архив ВМФ данными о провокаторской деятельности Дыбенко П.Е. до революции и после 1917 года не располагают. Необоснованным является обвинение Дыбенко в шпионаже в пользу германской и американской разведок, т. к. это обвинение основано на неконкретных голословных утверждениях Дыбенко на предварительном следствии, которое велось с применением незаконных методов следствия. В КГБ при Совмине СССР и в МВД нет никаких данных, которые свидетельствовали бы о принадлежности Дыбенко к агентуре иностранных разведок, не имеется.

Серьезным доказательством невиновности Дыбенко в предъявленных ему обвинениях является его жизненный путь. Так, из материалов партархива Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, ЦА Красной армии, Центрального Государственного архива Октябрьской революции и социалистического строительства, а также из ответов лиц, знавших Дыбенко по совместной работе, видно, что Дыбенко являлся честным коммунистом и всю свою жизнь боролся за дело революции. В большевистскую партию он вступил в 1912 году и за участие в революциях дважды арестовывался царским правительством. В апреле 1917 года Дыбенко председатель Центробалта, а в октябре 1917 года был введен в состав 1-го Совета народных комиссаров в качестве наркома по морским делам. В дни октябрьского вооруженного восстания Дыбенко командовал матросскими и рабочими в районе Красного Села и Гатчины, принимал непосредственное участие в подавлении контрреволюционных выступлений Керенского и Краснова, при этом лично арестовал генерала Краснова и доставил его в Смольный. Всю Гражданскую войну Дыбенко провел на фронтах. За боевые заслуги был награжден тремя орденами Красного Знамени. В последние годы Дыбенко находился на ответственных должностях в Советской армии и одновременно проводил большую партийную работу. Он избирался делегатом XV, XVI и XVII партсъездов.

Не могут служить доказательствами виновности Дыбенко приложенные к делу выписки из показаний Примакова и Варейскиса, т. к. Примаков никаких пока показаний об участии Дыбенко в заговоре не давал (это откровенная ложь и фальсификация, т. к. я сам читал в "деле Дыбенко" весьма подробные и детальные показания Примакова — В.Ш.) В показаниях же Варейскиса записано, что о принадлежности Дыбенко к антисоветской организации ему, якобы, стало известно со слов Гамарника. Однако Гамарник в данное время полностью реабилитирован, а дополнительными расследованиями дела по обвинению самого Варейскиса установлено, что его дело сфальсифицировано на предварительном следствии и поэтому Варейскис подлежит реабилитации.

Военная коллегия Верховного Совета СССР, проверив материалы дела и учитывая, что дополнительным расследованием добыты бесспорные доказательства того, что Дыбенко был осужден необоснованно, по материалам сфальсифицированными на предварительном следствии, определила: приговор Военной Коллегии Верховного Совета СССР от 29 июля 1938 года в отношение Дыбенко Павла Ефимовича, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, отменить и настоящее дело за отсутствием состава преступления дальнейшим производством прекратить. Председательствующий (подпись), члены (подписи).

Текст определения о реабилитации П.Е. Дыбенко наглядно свидетельствует о том, что эта реабилитация происходила спешно и юристы, по существу, ничего реально не выясняли. Например, почему бы им не сделать запрос в архив немецкой военной разведки относительно наличия там документов о вербовке Дыбенко в 1918 году и его последующем сотрудничестве с Абвером? Сделать это в 1956 году было весьма несложно, так как все архивы Абвера достались ГДР. Почему не была проведена работа по изучению обстоятельств общения Дыбенко с представителями американской спецслужбы в Средней Азии? Ведь еще были живы были свидетели и очевидцы интимной поездки Дыбенко и американского "журналиста" Девиса в отдельном купе. Почему бы не допросить их? Почему бы не выяснить по сохранившимся документам, находился ли Дыбенко в январе 1936 года в доме отдыха "Морозовка" одновременно с Рыковым и имел ли реальную возможность уединиться с ним на лыжной прогулке? Список этих "почему" можно продолжать очень долго. Но никто ничего выяснять не стал, чтобы ненароком не нарваться на подводные камни. Ну, а заявление реабилитаторов, что "Дыбенко являлся честным коммунистом и всю свою жизнь боролся за дело революции", и на этом основании не мог быть заговорщиком, по меньшей мере, глупо. При этом следователи в данном случае применяют откровенно бесчестный прием. Они утверждают, что если ранее какое-то лицо уже оправдано и признано невиновным в ходе компании по реабилитации, следовательно, и лицо, указавшее в свое время на этого реабилитированного, как на преступника, в свою очередь так же невиновно! Вы видите в этом логику? Я не вижу!

Еще смешнее выглядит обвинение следователей 1956 года к следователям 1938 года в том, что "показания (Дыбенко — В.Ш.) представляют собой общие утверждения, неподкрепленные никакими фактами и никакими объективными данными". Это откровенная ложь! Именно в 1938 году П.Е. Дыбенко давал самые конкретные показания о своих конкретных встречах и конкретных переговорах с конкретными людьми, называл конкретные места этих встреч и переговоров, указывал конкретные даты. А вот именно в 1956 году все сделанные выводы, как раз и представляют собой самые, что ни на есть "общие утверждения, неподкрепленные никакими фактами и никакими объективными данными". Впрочем, поставленную перед ними в 1956 году задачу военные юристы выполнили и Павла Ефимовича Дыбенко к 40-летию Великой Октябрьской революции реабилитировали.

* * *

С момента реабилитации и до конца Советской власти образ Дыбенко в нашей стране неразрывно отождествляли с Великой Октябрьской Социалистической революцией. Здесь, как мы понимаем, не было особой натяжки, ибо Павел Ефимович с другими матросами-балтийцами действительно во многом обеспечил вооруженный захват власти большевиками. Другое дело, что в 1917 году сам он, несмотря на наркомовский портфель, по-прежнему, оставался для большевиков чужаком. В то время именно Дыбенко являлся самым ярким выразителем взглядов матросской массы, а она, чем дальше, тем все больше не находила понимания в большевистском руководстве. Впрочем, с помощью Коллонтай, Павел Ефимович вовремя сориентировался. Он быстро не только полностью порвал с дружками-матросами, но вскоре и лично руководил их расстрелами. Однако все равно к бывшему матросу у властей отношение было прохладное. Поэтому, несмотря на все свои потуги, Дыбенко был низведен до уровня обычного регионального военачальника. Обиженный на такую неблагодарность, Павел Ефимович в последние годы своей жизни начал строчить мемуары за мемуарами, напоминая, таким образом, властям и общественности о своей особе, о своих исключительных заслугах перед революцией. Судя по всему, Павел Ефимович работал уже и на перспективу, стремясь обеспечить себе славу главного героя Октября для будущих поколений. Обратим внимание, что все мемуары Дыбенко описывают исключительно события 1917 года: "В недрах царского флота", "Мятежники", "Октябрь на Балтике", "Из недр царского флота к Великому Октябрю", "Революционные балтийцы" и т. д. Если он и упоминает о некоторых последующих событиях в своей бурной биографии, то только очень коротко и как бы мимоходом. Почему? Да потому, что больше писать Дыбенко было в принципе нечего. При этом, зная усидчивость и литературный талант автора, можно с уверенностью сказать, что он в лучшем случае лишь надиктовывал свои революционные мемуары, ну, а писали за него безвестные "литературные негры".

Наиболее важным свойством натуры П.Е. Дыбенко было абсолютно циничное неприятие каких-либо моральных обязательств, а отсюда и постоянная готовность к предательству. Он, не задумываясь, одинаково легко предавал, как идеи, так и людей. Дыбенко, в принципе, было все равно, предавать ли левых эсеров, анархистов, максималистов или большевиков. Будем честны — Дыбенко нарушил воинскую присягу, которую давал в свое время царю. Затем предал Временное правительство, в верности которому так же клялся. После этого, когда пришло время, предал и своих братишек-матросов, которые выбрали его главой Центробалта. Легко предал батьку Махно, у которого был «посаженным отцом» на свадьбе. Не моргнув глазом, убивал крестьян Тамбовщины и матросов Кронштадта. Уже в 1937 году, не дрогнув, подписал смертный приговор своим боевым друзьям: Тухачевскому, Якиру и Примакову. В конце концов, предал, оговорив во время следствия, свою жену Коллонтай, которая несколько раз спасала его от расстрела и прочих напастей.

Александра Коллантай, 1952

Анализ деятельности Дыбенко, как военачальника, показывает, что за все время Гражданской войны, да и после нее, он ничем выдающимся себя не проявил. Никаких побед на фронтах в борьбе с достойным противником (а не с крестьянскими и дехканскими повстанческими отрядами) он никогда не одерживал, а вот поражений имел немало. Отметим, что и как военный теоретик Павел Ефимович так же никакой памяти не оставил.

Вообще память о П.Е. Дыбенко подобна синусоиде. После его расстрела, разумеется, никто о матросе-герое не вспоминал до самого XX съезда КПСС. Например, в книге «Матросы Балтфлота в 1917 г.», написанной А.В. Богдановым и опубликованной в 1955 году, Дыбенко не упомянут, словно его не существовало в природе. То же самое в книге «Героические деяния балтийских матросов в 1918 г.» В.И. Сапожникова, опубликованной в 1954 году имя Павла Дыбенко так же отсутствует, как и в книге «Под Псковом и Нарвой, февраль 1918 г.» А.И. Черепанова, опубликованной в 1957 году (писалась и готовилась к изданию книга, разумеется, раньше). При Хрущеве о Дыбенко резко вспоминают, и он сразу же обретает ореол революционера-мученика, сложившего голову за светлые идеалы Октября от рук сталинских палачей. Одна за другой начинают выходить книги о Павле Ефимовиче, где он предстает настоящим былинным богатырем, рыцарем революции без страха и упрека. Массовыми тиражами начинают переиздаваться его многочисленные мемуары.

В брежневские времена звезда Дыбенко снова меркнет. О нем упоминают, но уже не столь восторженно, как раньше. Новый взлет популярности покойник обрел в предперестречные и перестроечные годы. Снова появляются книги и многочисленные статьи о герое революции. Среди опусов этого периода: И.М. Жигалов "Дыбенко" М.: Молодая гвардия, 1983 г.), Л.А. Киршнер "Колокол громового боя" (Л.: Лениздат, 1985 г.). Но восхваления продолжаются недолго. Вскоре появляются материалы об участии Павла Ефимовича в карательных операциях против крестьян Тамбовщины, о

придуманных им заградительных отрядах, о массовых расстрелах в Кронштадте в 1921 году и многих других нелицеприятных делах. Сейчас о Дыбенко если и говорят, то по большей части относительно его скандального романа с Коллонтай и многочисленных любовных похождений, делая его этаким Дон Жуаном революции, но не более того. Надеюсь, что данная книга положит начало процессу более глубокого изучения феномена Дыбенко.

На протяжении десятилетий «героический образ» П.Е. Дыбенко весьма активно эксплуатировался и отечественным кинематографом. Образ председателя Центробалта запечатлен в таких фильмах, как: «Залп «Авроры», «Моонзунд», «Девять жизней Нестора Махно», «Госпожа Коллонтай» и другие. В 1969 и 1989 годах были выпущены и почтовые марки СССР, посвященные Дыбенко, с которых он смотрит на нас гордо и героически.

Что касается белой эмиграции, то на ее страницах Павел Ефимович всегда иначе, как палачом не назывался. Из статьи о Дыбенко в эмигрантской монархической газете «Сила и Слава»: "Дыбенко был одним из тех редких даже среди революционеров подонков, для которых было характерно абсолютное и циничное неприятие каких-либо моральных обязательств, из чего проистекала их постоянная готовность предательству. Он, не задумываясь, одинаково легко предавал как идеи, так и людей. Ему было все равно, кого предавать: эсеров, анархистов или большевиков. Дыбенко нарушил воинскую присягу, которую давал государю императору; предал Временное правительство, в верности которому неистово клялся в марте 1917-го; предал своих кронштадтских «братишек», которые выбрали его главой Центробалта и спасли от казни в 1918-м; предал батьку Махно, у которого был «посаженным отцом» на свадьбе; предал свою жену Коллонтай, которая несколько раз спасала его от расстрела, униженно вымаливая пощаду у Ленина, Троцкого и Дзержинского; предал своего зама Кутякова, сдав его НКВД; предал Тухачевского, с которым вместе давил Кроштадсткое и Тамбовское восстания; предал бы и самого Сталина, если американской разведке и вправду удалось его завербовать.

При определенной тенденциозности белогвардейских сочинений, большая доля правды в них имелась. У классика русской литературы И.А. Бунина есть интересные строки о Дыбенко: «Чехов однажды сказал мне: «Вот чудесная фамилия для матроса: Кошкодавленко. Дыбенко стоит Кошкодав ленки». Как говориться, ни прибавить, ни убавить…

Особый разговор об увековечивании имени Дыбенко на просторах нашего Отечества. Так сегодня имя Дыбенко запечатлено в названиях улиц Москвы и Санкт-Петербурга, Севастополя и Симферополя, Самары… Разумеется, запечатлен Дыбенко и на его "малой родине" в городке Новозыбкове, где даже стоит памятник в его честь.

На его родине в Новозыбкове установлен памятник, в Кронштадте памятник "балтийским морякам " с его фигурой, а в Симферополе памятная стела.

Всего же на просторах России в честь провокатора и изменника названо более 130 улиц. Больше всех в этом отношении расстарался Петербург, где Павел Ефимович в свое время немало покуролесил. Помимо улицы и станции метро там, в честь нашего героя, назвали даже огромный торговый комплекс «МЕГА-Дыбенко», что отдает уже откровенным идиотизмом.

Впрочем, ненамного отстают и другие города бывшего СССР. Так в Симферополе, где некогда, сидя в тюрьме, Дыбенко выдавал своих соратников подпольщиков и где он был завербован германской разведкой, ныне ему установлена мемориальная стела с гордым дыбенковским горельефом. Вот так, мол, надо предавать свою Родину! Памятная доска, посвященная Дыбенко, красуется и в Гатчине, откуда он в панике бежал, бросив фронт.

Однако пределом дыбенковского абсурда является, конечно же, сегодняшний Кронштадт. В ноябре 1987 года в честь 70-летия Октябрьской революции местные начальники установили солидный памятник нашему герою. Бородатый Дыбенко, в заломленной на затылок бескозырке, грозно смотрит на потомков.

Впрочем, когда памятник уже был установлен, кронштадтские власти в самый последний момент, как мы уже говорили выше, сменили название монумента, который ныне именуется более расплывчато: «Памятник революционным морякам Балтики». Так он и стоит поныне. Не знаю, как кто, а я за то, чтобы этот памятник никто не трогал, ибо он — свидетельство нашей непростой и непредсказуемой истории. Ведь никто иной, как Павел Ефимович (его гордый бородатый лик, взирающий с монумента, не спутаешь ни с каким иным!), своими руками и расстреливал в феврале 1921 года этих самых «революционных матросов», чей образ он ныне призван олицетворять. Впрочем, может быть, в этом абсурде и есть истинная суть исторической фигуры Дыбенко, как и нашей своеобразной памяти о нем.

Москва-Домодедово-Кронштадт

2013–2016 гг.

Content

Владимир Шигин
Павел Дыбенко. Пуля в затылок в конце коридора

Глава первая Одесские художества

Глава вторая Норвежский вояж

Глава третья Главный баталер РККА

Глава четвертая Хозяин Азии

Глава пятая Американский друг

Глава шестая Командировка в Германию

Глава седьмая Во главе Приволжского округа

Глава восьмая Командующий Ленинградским военным округом

Глава девятая Арест

Глава десятая Следствие, суд, расстрел

Глава одиннадцатая Реабилитация и память