Мериел Шиндлер

Утраченное кафе «У Шиндлеров»: История Холокоста и судьба одной австро-венгерской семьи

Необыкновенно интересное и откровенное произведение. Отдаю должное стойкости и смелости автора.

Эдмунд де Вааль, художник, автор книги «Заяц с янтарными глазами: Скрытое наследие»

Погрузившись в прошлое, автор по крупицам собрала воедино необыкновенно увлекательную и удивительно трагическую историю семьи, которая не ограничивается генеалогией. В книге дается широкая панорама жизни евреев в Австро-Венгрии, вскрывающая корни антисемитизма… Сильнейшее высказывание.

Sunday Times

Книга, в основе которой лежит добросовестное исследование, представляет собой сплав непростой, подчас подлинно трогательной истории одной семьи и истории евреев в Австро-Венгрии.

Times

Книга со множеством подробностей, от которой невозможно оторваться.

Jewish Chronicle

Meriel Schindler

THE LOST CAFÉ SCHINDLER

One Family, Two Wars and the Search for Truth

Впервые опубликовано на английском языке издательством W. W. Norton & Company

© Meriel Schindler, 2021

© Камышникова Т.В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021

КоЛибри®

Посвящается Джереми Тейлору и троим нашим детям, Сефе, Джорджии и Заку, а также всем погибшим и пропавшим без вести во время двух мировых войн

Пролог

Детство с Куртом

Хэмпшир, Англия, Рождество 2016 года

Я подъезжаю к маленькому, видавшему виды коттеджу, где живет мой отец. Крохотный сад совсем растворился в сумерках, но даже хорошо, что я ничего не могу как следует разглядеть. Сад был любимым детищем моей матери, Мэри, ее не стало около года назад, и сад успел основательно зарасти.

Мой отец, Курт Шиндлер, сидит чуть ли не в потемках и перебирает разложенные на коленях листы бумаги. Он пишет то на одном, то на другом, и разобрать его каракули совершенно невозможно. Я включаю свет, но он ему не очень-то и нужен. Одержимость в натуре отца; эта сцена – лишь слабое подобие тех, которые разыгрывались много лет подряд, когда, еще не совсем выжив из ума, он показывал мне документы, добиваясь моего одобрения то по одному, то по другому вопросу. Ему хотелось согласия, а не разногласия.

Я сижу у него чуть больше часа. Хочется поскорее уйти, оставаться дольше нет сил, слишком уж мне больно. Это наша последняя встреча. На моей памяти Курт лишь раз, в самом начале 1970-х годов, оказался на должности подчиненного, но продержался на ней совсем недолго. Он совершенно не переносил указаний, что и как делать, и предпочитал работать не на кого-то, а на самого себя. Всю жизнь он учреждал и возглавлял самые разные торговые компании, ввозил из-за рубежа орехи, приправы, витаминные добавки, джем, алкоголь и перепродавал их, часто в убыток себе же. О том, чтобы правильно поставить свое дело и вести бухгалтерию как следует, он даже не помышлял. А часто и вовсе не рассчитывался с поставщиками, предпочитая обращать доходы от своей нехитрой коммерции в судебные издержки на дела против тех, кто, по его мнению, причинил ему ущерб.

Стоило очередной компании Курта потерпеть крушение под бременем долгов и судов, он обращался к юристам, а то и к психиатрам, чтобы те помогли ему выпутаться из очередной финансово-юридической неразберихи. Подобно человеку с болезненной склонностью к азартным играм, он давал самые горячие клятвы больше никогда и ничего не продавать и не покупать, но тут же нарушал их, оправдываясь тем, что другого выхода у него не было.

Как-то, в минуту откровенности, он признался, что ему была по душе такая «жизнь на краю». То, что так же приходилось жить его жене и детям, было для него не более чем просто фактом. Курт-отец был не в состоянии поддерживать маломальскую стабильность, и нашу семью бросало из крайности в крайность. То мы жили в дорогих домах, разъезжали в BMW, учились в лучших частных школах и отдыхали в шикарных отелях; а то мы еле сводили концы с концами, скрывались от тех, кому задолжали, не понаслышке знакомились с выселением и даже спешно выезжали за границу. Часто все это происходило одновременно. В детстве это и пугало, и приводило в полнейший восторг.

В начале 1970-х годов мы с младшей сестрой Софией, бывало, по целым дням сидели совсем одни в нашем небольшом доме в Кенсингтоне, пока родители колесили от одного лондонского юриста к другому. Судебных приставов мы боялись как огня. Прекрасно помню – мне было лет десять, – как один из них барабанил в нашу входную дверь. Нам было строго-настрого приказано никому не открывать, если дома не было родителей, и мы с Софи бросились ничком на деревянный пол второго этажа и затихли, как две мышки.

Я подползла чуть-чуть вперед, к самому краю винтовой лестницы, и свесила голову с первой ступеньки, так, что в пролет дверь была хорошо видна. Металлический язычок почтового ящика, казалось, вот-вот оторвется. Я еле дышала. И вдруг, в совсем уж отчаянный момент, мои глаза встретились с глазами человека за дверью. Он присел на корточки. Похоже, увидеть лицо девочки, уставившейся на него с верхней площадки лестницы, для него было так же неожиданно, как для меня встретиться с его взглядом, и он поспешно ретировался. Так бедолаге и не удалось вручить отцу судебные документы. Пристав продул Шиндлерам с позорным счетом 0:1. Получилось еще раз оттянуть нескончаемое дело, сути которого я так до конца и не поняла.

Но все же фортуне надоело нянчиться с отцом. Это произошло утром 28 февраля 1973 года, когда он высаживал нас из машины перед входом в Кенсингтонскую начальную школу. Помню, два полицейских офицера в гражданском подошли к машине и попросили Курта пройти с ними. Нас с Софией быстро завели в школу, а его увезли под арест.

Моя крестная дала деньги под залог освобождения, и вскоре Курта отпустили на свободу. С тех пор жизнь нас всех стала зависеть от его строгого режима. Раз, когда полицейские явились к нам, я лежала в постели с простудой. Они требовали, чтобы я приподняла свое одеяло, крытое темно-красным атласом: подозревали, что под ним отец мог спрятать какие-нибудь бумаги. Ему же это даже в голову не пришло: в такого рода планах он был не силен. В полном смятении я раздавила зубами градусник, который держала во рту, и зачарованно следила, как серебристые шарики ртути катились друг за другом по стежке одеяла.

В школе я была тихой, послушной, правда любила иной раз всплакнуть. Учительница французского языка однажды озабоченно спросила, все ли в порядке у меня дома. Я ответила, что все в порядке, и с тех пор очень следила за тем, чтобы не пустить слезу в школе. Мне было бы неудобно откровенничать с ней. Я никому не доверяла.

В бумагах Курта мне попалось обвинительное заключение 1975 года, из которого стало ясно, как именно он вел дела своих многочисленных торговых компаний. Обвинитель подметил: какую бы цену ни назначил поставщик, Курту она не казалась высокой, но товар он всегда приобретал только в кредит. Ход мысли обвинителя был совершенно понятен: Курт и не собирался платить своим поставщикам. Однако я думаю иначе. Грянул очередной кризис, и вся выручка от продаж ушла на погашение самого срочного долга. Это была не хорошо обдуманная хитрость, а побочный продукт хаоса, царившего в его голове да и, пожалуй, во всей его жизни.

Когда полицейские спрашивали отцовских кредиторов, как можно было отпускать такие большие партии товара в кредит, те отвечали: он внушал полное доверие и самим размером заказа, и исключительным знанием международного рынка. Очень даже может быть. Я прекрасно помню, как он буквально часами уговаривал их, сидя с телефоном на двуспальной родительской кровати.

В обвинении указывалось, что многие свои дела Курт вел по телексу. И действительно, я хорошо помню телексный аппарат. Еще совсем маленькой я любила сидеть в темно-сером металлическом коробе, на котором он стоял, и фантазировать, что это вход в волшебный мир, где можно гулять сколько хочешь и вовсе не думать о том, какая непростая жизнь у нас дома. Я слушала, как из аппарата вылезали длинные бумажные ленты, испещренные буквами. У меня даже была обязанность – уничтожать их, разрывая на мелкие-мелкие кусочки, и делала я это очень тщательно. Курт всегда очень заботился о сохранении конфиденциальности. Он свято верил, что экономическая полиция прослушивает наш дом, и драматическим шепотом прерывал все наши расспросы о том, что происходит.

После ареста Курт целых два года то предоставлял всяческие медицинские справки, то стремительно менял юристов. Это была образцово-показательная тянучка. Трудно поверить, но тогда, прямо под носом у полиции, он снова занялся торговлей и, как всегда, влез в огромные долги, ввезя 10 800 галлонов французского и испанского вина и, разумеется, не заплатив поставщику.

Но всему когда-нибудь приходит конец. В июле 1976 года, самом жарком в Лондоне за 350 лет, Курт предстал-таки перед судом в Олд-Бейли и получил пять лет за мошенничество на общую сумму 370 000 фунтов стерлингов. Обвинитель заявил суду, что с тех времен, когда Курт подростком прибыл в Англию, он не платил ни налогов, ни страховых взносов. Судья пришел в ужас и вопросил: «Так что же он здесь делает??? Ни полиса, ни пенни в налоговую!»

Одна из газет совсем уж извратила факты: будто бы Курт и приехал-то в Лондон специально, чтобы заниматься всякими темными делишками, – и довольно коряво срифмовала «Шиндлера» с «шулером». Судья вынес Курту приговор за преднамеренное банкротство и на пять лет лишил его права занимать директорские должности.

Для моего отца, на пятьдесят первом году жизни угодившего на скамью подсудимых в Олд-Бейли, мир перестал быть прежним. Нас, его семью, выселили из жилья в Кенсингтоне, и несколько месяцев мы провели в заброшенном доме в районе Илинг, воспользовавшись любезностью моей старшей сестры Каролины. Помню, как бурели на солнце парки и от нагретого асфальта несло жаром, когда мы загрузили вещи во взятый напрокат грузовичок и двинулись в небольшой таунхаус, самовольно занятый Каролиной и ее друзьями.

Это была вполне благопристойная коммуна свободных художников. Никого вообще не волновало, что в комнате наверху появилась одинокая мать с двумя детьми и мебелью. Они обращались с нами очень тепло и подкармливали, когда мы остались совсем без денег. Я тогда как раз пошла в новую школу, Годольфин и Летимер, но мой необычный адрес оставался для одноклассников строжайшей тайной. Моя мать очень радовалась, что тогда эта школа была бесплатной, но, когда я закончила два класса, ее сделали частной.

Через несколько месяцев мы вернулись-таки в Кенсингтон, но только в маленькую квартиру муниципального дома. Мне она казалась красивой и просторной. Располагалась она необычно, выходила окнами на висячие сады, устроенные над гаражом и помещениями местного совета. Больше всего мне запомнилось ощущение стабильности оттого, что у нас наконец появился свой дом, из которого нас ни за что не выставят.

Моя мать, Мэри, была женщиной находчивой и сумела устроиться секретарем в упаковочной компании. Владельца-американца она совершенно покорила безупречными манерами и эталонным английским произношением, когда отвечала по телефону. Ей пришлось выполнять родительские обязанности за двоих, и она отлично сумела поставить на ноги двух дочерей. Нас спасали ее здоровое чувство юмора и беззаветная любовь, но все равно Курта ей сильно не хватало. Пока он не вышел на свободу, ее жизнь как бы стояла на паузе. Каждые две недели мы навещали отца в тюрьме. Иногда с нами ходила и мать Курта, Эдит. Она жила в доме престарелых района Харроу-он-Хилл. Она говорила с сильным немецким акцентом, а сын был центром ее мироздания. Эдит было трудно и больно видеть Курта в заточении. Наши тюремные свидания всегда проходили очень скованно. Другие семьи оживленно болтали и пересмеивались; возникал даже некий флер сексуальности, когда охранники снисходительно делали вид, что не замечают, как девушки присаживаются на колени к своим осужденным парням. У Курта же всегда был четкий план и длинный список поручений для моей матери. Он писал его шариковой ручкой на руке.

Мы слушали его рассказы о тюремной жизни. В обязанности Курта входило шитье тряпичных кукол серии Cabbage Patch Kids и раскрашивание садовых гномов; эти занятия его просто бесили, потому что ни к тому ни к другому он был категорически не приспособлен. Он рассказывал нам, что, повздорив с каким-то своим сокамерником, выкрасил линзы его очков в черный цвет. За свои труды он ежедневно получал небольшую плату, которую мог тратить на телефонные разговоры, письма и шоколад. Иногда он даже баловал нас с сестрой шоколадками Kit Kat, но это бывало редко.

Но заключение – а Курт отбывал свой срок в Брикстоне, Уондсворте, Мейдстоуне и, наконец, в Форд-Оупен – так ничему его и не научило. Я не могу припомнить ни единого момента раскаяния. Напротив, в нем развилась нетерпимость. Удивительно, но из Форда он вынес лютую ненависть к радио BBC 4; в шесть утра оно своими позывными будило всю камеру. Об аристократически чопорных сидельцах Форда, с которыми Курт играл в скрабл и шахматы, он рассказывал много смешного, но в самого себя он никогда не вглядывался. Моя мать – добрая, преисполненная любви и оптимизма – твердо верила, что, выйдя на свободу, Курт сможет обеспечить семье стабильность, хотя все не то что говорило, а кричало об обратном.

Когда срок Курта подошел к концу, мне исполнилось четырнадцать лет. Он невзлюбил наш муниципальный дом и свысока посматривал на соседей-пролетариев. Видимо, стремясь доказать, какой он особенный и насколько лучше своего окружения, он без конца плел небылицы, с какими знаменитостями мы состоим в родстве. Он твердил, что все они очень богаты, известны и удачливы. Его провалы как человека, отца и бизнесмена были не так заметны под сенью успеха и благополучия других.

Когда же проблемы припирали его к стенке, он начинал говорить, что ни в чем не виноват; его детство пришлось на военные годы и поэтому-то все в его жизни пошло наперекосяк. Он глухо намекал, что его «преследуют» кредиторы. Все попытки помочь неизменно встречались в штыки. Освободившись, Курт вынудил Мэри уйти с работы, и мы стали жить на социальные пособия. Отец без устали и без конца спорил с матерью. Он не выносил нашего муниципального дома. В нем он чувствовал себя точно в клетке, и это выводило его из себя – как будто та Англия, которая не приняла его и посадила в тюрьму, хотела унизить его еще больше. Даже если он и хотел найти работу, сделать это мужчине на шестом десятке, с тюремным сроком за плечами, было очень и очень нелегко.

По ночам, лежа на втором ярусе кровати в нашей общей с Софией спальне, я закрывала уши подушкой, лишь бы не слышать родительского ора. Жить становилось все тяжелее. Врач прописал Курту антидепрессанты, но от них становилось только хуже. Пошли эпизоды психозов; бывало, он поднимал руку на мать. А то вдруг воображал себя собакой и принимался лаять прямо на лестнице.

Проведя несколько тягостных месяцев в Лондоне, отец перебрался в Австрию, где родился и провел первые годы жизни. Курт ехал не на пустое место: в глухой тирольской деревне Тринс, близ австрийско-итальянской границы, его ждал недостроенный дом. Они с Мэри начали его строить, когда я была совсем маленькой; тогда еще не родилась София, и жизнь в Австрии стала для них своего рода экспериментом.

И вот, оставив нас с мамой в Лондоне, Курт двинулся туда и нанял строителей из местных, чтобы сделать дом пригодным для жизни. На каникулах я гостила у него, а ближе к осени возвращалась в Лондон, в свою реальную жизнь. Летом 1979 года, когда я в очередной раз приехала в Тринс, Курт торжественно объявил: «Я нашел для тебя лучшую школу Инсбрука. Занятия начинаются в сентябре. А София пока будет учиться здесь».

1. Я трехлетняя иду к дому в Тринсе

Курт развивал грандиозные планы. В своем «прекрасном Тироле» он хотел начать новую жизнь, которая теперь была к нему менее сурова, чем в Англии, где его отправили за решетку. «Ты здесь научишься кататься на лыжах», – возражал он на мой горячий протест против неожиданного зигзага моей подростковой жизни.

А я была очень даже против. Я любила свою лондонскую школу; я не успела попрощаться со своими подружками. Я изобретала самые хитроумные планы побега, но отбрасывала их один за другим, прекрасно понимая, что пятнадцатилетняя девушка без всяких средств, кое-как говорящая по-немецки, далеко все равно не уйдет. Можно было бухтеть сколько угодно, но выход был лишь один: попробовать приспособиться к новой обстановке. Теперь я вставала в половине шестого утра и, после двух часов пути, не позднее восьми входила в школу.

На автобусную остановку нужно было спускаться по еле проторенной тропинке. Иногда это было почти сказочно; однажды, темным морозным утром, при свете луны я увидела, как по свежему снегу трусят лисицы. Куда чаще было так мрачно, что по дороге домой я просыпала нужную мне остановку поезда и оказывалась на перевале Бреннер, чуть ли не в Италии. Приходилось слезно умолять пограничников разрешить дозвониться домой, чтобы мама организовала спасательную операцию.

После Лондона Инсбрук казался маленьким, провинциальным и очень белым. В новой школе я была единственной иностранкой и предметом острого интереса других девочек, ведь некоторые из них знали друг друга с самого раннего детства. Ко мне, новенькой, отношение было самое теплое и сочувственное. Только вот по-немецки я почти не говорила, и многое на уроках мне было тяжело и непонятно. На языке, который в лондонской школе был всего лишь одним из учебных предметов, теперь преподавалось все, и за пределами семьи он стал единственным средством общения. Через несколько месяцев досада и раздражение пошли на убыль, я вознамерилась как можно скорее выучить немецкий язык, и в отце вдруг обнаружились огромные запасы терпения: не жалея сил и времени, он сидел рядом со мной и скрупулезно переводил то, что написано в учебниках, чтобы я могла сделать домашнюю работу.

Мало-помалу я акклиматизировалась. Курт, казалось, стал спокойнее и даже радостнее. Иногда он стряпал кайзершмаррн (Kaiserschmarrn), австрийский десерт из нарезанных в лапшу блинов, которые потом обжаривают с сахаром на сковороде и подают на стол прямо так, горкой, посыпав сахарным песком, с яблочным или сливовым компотом. Это простая, сытная крестьянская еда, которой горцы нередко потчуют усталых и голодных туристов и лыжников. Иногда в Тироле местным оно служит основным блюдом.

Помню, что это было единственное блюдо, которое отец умел готовить. В просторечье его еще называют «кайзеровским» или «императорским» омлетом. И не просто так он стал фирменным блюдом именно Курта. В Австрии он сумел, что называется, подняться, купил себе дорогую модель BMW, снова начались поставки, торговля, а с ними и нескончаемые судебные тяжбы. Новая жизнь окружила нас видимостью роскоши: зимой катались на лыжах, а летом ездили в Венецию, к морю.

Когда у какой-то из нас возникала хоть тень сомнения в успехе торговых начинаний Курта, он только отмахивался: «Все в порядке, все под контролем». Он был, как всегда, убедителен и обаятелен, и нам очень хотелось ему верить, но… прошло время, и нас снова стали одолевать раздраженные кредиторы, взбешенные судебные приставы, а на горизонте замаячило банкротство.

Маленькую синенькую машинку судебного пристава мы теперь знали очень хорошо. Наш дом стоял в стороне от шоссе, на самой окраине Тринса, а к нему вела простая грунтовая дорога с развилкой; перед домом текла быстрая речка. Чтобы оказаться у себя, мы поворачивали на развилке вправо и где-то метров через триста по узкому деревянному мосту переезжали через речку. Пристав был не дурак: он сворачивал не вправо, а влево: оттуда, через поле, ему как на ладони было видно, дома мы или нет. А нам столь же хорошо было видно, как он, стоя у машины и покуривая, смотрит на наш дом.

Если случалось, что в это время мы с сестрой были одни, без родителей, появление синей машинки пристава было знаком к началу операции «Тостер». Мы тогда только что обзавелись этим новомодным агрегатом, который делал вкуснейшие сырные сэндвичи. Как только вдалеке появлялся наш противник, мы кидали тостер в пластиковый пакет, вылезали через окно на задний двор, бежали в лес за домом и прятались там, пока пристав не уезжал. Для срочной эвакуации к окну ванной комнаты всегда была приставлена лестница. Никто из взрослых не удосужился объяснить нам, что приставов тостеры ничуть не интересуют.

Если мама тоже была дома, избиралась иная тактика. Не включая света, мы перебирались в гараж, она запускала двигатель машины, по ее сигналу я настежь распахивала ворота, и она стремительно выезжала. Дальше мне нужно было закрыть ворота, запрыгнуть на пассажирское сиденье, и тогда она на большой скорости переезжала деревянный мостик, делала эффектный поворот на поляне и мчалась к развилке.

По грунтовке ехали стремительно, чтобы успеть проскочить развилку раньше пристава. Хохоча во все горло, мы всегда оказывались впереди. В ранней молодости мама участвовала в автогонках, поэтому, садясь за руль, она не оставляла бедняге-приставу ни малейшего шанса. Очередная попытка призвать к ответу оканчивалась неудачей.

Такую жизнь я вела два года, а когда мне исполнилось семнадцать лет, из деревни я уехала в большой, по сравнению с ней, город Инсбрук. Тогда я сдавала выпускные экзамены и не могла себе позволить тратить уйму времени на дорогу, но в родительский дом я больше не вернулась. Слишком уж непростая в нем была обстановка. Сестре же пришлось терпеть еще три года, но потом смогла уехать и она.

Хэмпшир, Англия, июнь 2017 года

Мы с сестрой Софией и с мужьями сидим в отцовском доме и перебираем бумаги, решая, что сохранить, а что передать судебным приставам. Этих бумаг тут целые груды; если в их хранении и была какая-то система, она не выдержала испытания временем. Гараж на две машины – непропорционально большой для такого скромного жилища – забит, как говорится, под завязку покрытыми паутиной картонными коробками, в которых тоже что-то лежит. Некоторые расползлись от сырости, и их содержимое рассыпалось по цементному полу; некоторые прогрызли мыши в поисках чего-нибудь более съедобного, чем то, что в них лежало. Разбор всего этого «добра» – дело тяжелое и довольно грязное.

Сначала мы пробуем вчитываться во все подряд, но совсем скоро понимаем, что это нам не по силам, и начинаем выдергивать то, что первым попадается под руку. У Курта, похоже, не пропал ни один листок, от самого пустячного – вроде расписания прибытия наших поездов из Лондона – до действительно важного. И, обнаруживая очередное «сокровище», мы вскрикиваем то тоскливо, то изумленно, то сердито.

То, что кажется нам нужным, мы складываем в отдельную коробку, ставим в стопку тринадцать старых альбомов с фотографиями. Через два дня мы уезжаем, предоставив дом его участи. Больше мы в него не вернемся.

Прожив девяносто один год, Курт Шиндлер скончался 6 мая 2017 года. Когда умирает второй родитель, ты как будто доезжаешь до вершины эскалатора. Раз – и перед тобой больше никого нет. Со всех сторон мне выражали сочувствие; я хранила упорное молчание. И сердилась.

Мы с Софией столкнулись с практическими и юридическими тонкостями вступления в наследство. Но, взирая на кипы счетов за дом, мы ясно поняли, что делать это нет никакого смысла. Дом был оформлен на мать. Курт был банкротом, поэтому мы со спокойной душой передали дом в собственность банка. На нем висело столько обременений, что удовлетворить требования всех кредиторов не было никакой возможности.

Всю свою взрослую жизнь я держала отца на расстоянии вытянутой руки и почти ничего ему о себе не рассказывала. Я боялась, как бы он во что-нибудь не вмешался. Я научилась говорить неопределенно и обтекаемо, потому что совершенно не могла предугадать, какой еще фортель он выкинет. Предсказать его было невозможно, и, даже когда Альцгеймер начал, как ржа, разрушать его интеллект, я не могла заставить себя бывать с ним почаще и побольше. Я ему не доверяла.

И не то чтобы он не отличался чадолюбием. В нем это чувство превращалось в жажду обладания, что явствовало из документов, обнаруженных в доме. Он нанимал частных детективов, чтобы точно знать, где мы находимся и чем заняты. Когда в восьмидесятые годы, уже студенткой, я отправилась в самостоятельную поездку по Южной Америке, он пытался выследить меня и там. В доинтернетные времена это было вовсе не просто, и, естественно, он потерпел фиаско. Я не оставляла следов. Путешествуя налегке, изредка отправляя родителям заказные письма, я сумела ускользнуть у детектива между пальцев.

С младшей сестрой у Курта получилось лучше. Когда она приводила домой очередного кавалера, которого отец считал неподходящим, то начиналось тщательное расследование, что собой представляет этот молодой человек и чем занимается его семья. Детектив сообщал ему обо всем. После этого тонкие намеки о том, что семья кавалера нам не подходит, Курт превращал в ожесточенные споры, но никогда не признавался, откуда ему стало известно то или другое. Среди его бумаг мы с ужасом обнаружили подробные отчеты детективов.

Для чего он это делал? Почему стал таким? Отец был человеком, ушибленным прошлым, старыми травмами и былыми успехами. Если кредиторы не вели против него дел, он шел в суд сам, добиваясь справедливого, как ему казалось, возмездия за несправедливость, от которой он якобы много претерпел в какие-то совершенно незапамятные времена. Он часами говорил о том, чего лишился, о компенсациях, которые надеялся отсудить. От меня это все было очень далеко, но на любой мой вопрос, предложение или мнение ответ был всегда один и тот же: «У меня нет выбора». Всякий раз он запутывал меня все больше и больше, и со временем я научилась молча его выслушивать и иногда кротко вставлять: «Мы с тобой по-разному смотрим на мир».

Мы росли в окружении теней прошлого. В родительской гостиной все свободные места были заняты вставленными в рамки черно-белыми фотографиями Австрии. Рядом с кроватью отца стояла кубастенькая, еще тридцатых годов бутылка ликера «мокко». Готическими буквами примерно на треть от ее высоты было написано: «С. Шиндлер». Она сохранилась у меня. Пробка давно уже провалилась внутрь и плавает в сладкой густой темно-коричневой жиже, пить которую уже совершенно невозможно; Курт, не мудрствуя лукаво, затыкал горлышко бумажкой, чтобы ничего не пропадало.

2. Курт с родителями, Эдит и Гуго, на праздновании 25-летия кафе

Буква S, первая в немецком написании нашей фамилии (Schindler), украшала и фарфор, на котором мы ели в детстве. Кое-что есть у меня до сих пор. И бутылка, и фарфор – осколки некогда могущественной, как уверял нас Курт, империи Шиндлеров, звездным часом которой стало шикарное кафе в Инсбруке, где люди танцевали, крутили романы и где подавали самый вкусный яблочный штрудель во всей Австрии. За выпечку кафе получило золотую медаль, и у Курта было соответствующее свидетельство в красивой рамке.

Если верить Курту, у нас были не только блестящие дни, но и блестящие связи. Оскар Шиндлер, тот, кто спасал евреев в Холокост и увековечен в мемориале Яд Вашем? Ну как же, мы еще в детстве слышали, что обе наши семьи происходят из одного района Южной Силезии. Писатель Франц Кафка? Тоже родственник; как и Альма Шиндлер, жена Густава Малера и Вальтера Гропиуса. Курт уверял, что и венская красавица Адель Блох-Бауер, изображенная на картине Климта «Женщина в золотом», тоже происходит из нашей большой семьи.

Но были и другие, не столь благостные рассказы о том, как наша семья оказалась на пути самых мрачных фигур европейской истории. Какая именно здесь была связь, покрыто мраком неизвестности: Курт скупился на точные факты. Свои байки он лишь слегка приправлял подробностями для большего правдоподобия, но, положа руку на сердце, в них так и осталось немало загадочного. Все детство нас окружали самые разные истории.

Даже если он и мог кое-что пояснить, поезд ушел: его больше нет с нами. Я рассматриваю черно-белые фотографии из альбомов, спасенных из отцовского дома, и вдруг ощущаю острую необходимость узнать, кто эти люди. А его уже не спросишь.

Я вознамерилась понять этого повредившегося умом человека, отделить правду от вымысла, точные воспоминания от неточных, а для этого мне предстояло с головой погрузиться в его прошлое и хитросплетения большой, длинной семейной истории. Мне предстояло основательно познакомиться с историей Австрии, понять, каково было жить в неспокойной стране, с высот своего имперского величия упавшей в пучину Первой мировой войны, едва не исчезнувшей и поглощенной-таки Третьим рейхом. Мне предстояло точно узнать, что сталось с «империей Шиндлеров».

А кроме всего прочего, предстояло столкнуться со стеной культурных и национальных предубеждений, которая во многом определила жизненный опыт моего отца, а еще раньше – его отца и деда. «Никому не говорите, что вы еврейки», – наставлял он нас с сестрой с самого детства.

И все же мои розыски начались не в Австрии, а в Богемии.

Часть первая

1

София и Самуил

Инсбрук, лето 2019 года

Я внимательно рассматриваю фотографию, сделанную в тридцатые годы. На переднем плане женщина лет восьмидесяти, с гладкой прической, спокойно сидит на скамье и читает. На ней длинное черное платье и удобные туфли, на спинку скамьи наброшен плед на случай, если ей будет прохладно. Рядом лежат ее плащ и шляпа.

За ней небольшая полянка, а дальше вздымаются мощные сильные стволы, освещенные солнцем. Я догадываюсь, что дело происходит летом, потому что неподалеку какая-то семья расположилась на пикник: все сидят на коврике, на мальчике шорты.

Фотография, кажется, не постановочная; пожилая женщина как будто и не знает, что ее снимают. Черты склоненного вниз лица не очень различимы: она внимательно смотрит в толстую книгу, которую держит обеими руками. Я бы хотела знать, что она читает, но это осталось тайной. А вот что это за женщина, я знаю прекрасно: это моя прабабушка София.

3. Моя прабабушка София Шиндлер, июнь 1938 года, Игльс

Эту фотографию я помню с детских лет, потому что ее вставленная в рамку копия всегда была у отца, и о Софии он всегда говорил печально, хотя и очень редко. Почему так было, я не спрашивала, а он ничего не объяснял.

Целый год после смерти отца я рылась в книгах, писала, исследовала, работая в основном по выходным. Это помогало перенести тяжесть утраты, но отчего-то я никак не могла заставить себя открыть сундучок, куда сложила бумаги, вывезенные из отцовского дома.

Оценив масштаб того, что мне открылось, я выпросила на работе трехмесячный отпуск без содержания, чтобы поездить, посидеть в архивах и побывать в тех местах, которые я увидела на фотографиях в альбомах. В 2016 году, вскоре после референдума о выходе Великобритании из Евросоюза, я обратилась за австрийским паспортом и через два года после смерти отца была готова впервые воспользоваться им. Я взяла из сундучка то, что лежало на самом верху, и в начале лета 2019 года выехала в Инсбрук.

С самолета мне хорошо была видна зеленая лента долины реки Инн и нанизанные на нее, как бусины, дома пастельного цвета, зажатые горами. Безусловно, вид зачаровывал, хотя воспоминания о годах, проведенных здесь, были неоднозначны. Самолет опускался все ниже, я заставила себя отвлечься от детских воспоминаний и того, что слышала от отца, и принялась составлять список того, что предстояло разузнать. Самое главное, нужно было пролить свет на судьбу моих прабабушки и прадедушки, Софии и Самуила Шиндлер.

На следующий день я углубилась в содержимое тонкой бежевой картонной папки, обнаруженной среди документов, вывезенных из дома Курта. В папке лежали ветхие, обтрепанные по краям листы; были и испачканные, оборванные, неполные: они ведь прошли через множество рук. Даты середины XIX века указывали, что это, пожалуй, самые старые из доставшихся мне оригиналов. Они написаны красивым, но уже еле видным почерком. Тогда я еще точно не знала, что это такое, но имена Софии и Самуила прочесть все же смогла. Я, если можно так выразиться, села им на хвост.

Поначалу чтение вызывало одну только досаду. С тех пор, когда девочкой-подростком я осторожно делала первые шаги в немецком языке, я выучилась говорить на нем бегло, но слова, на которые я смотрела теперь, не значили для меня ровным счетом ничего. Начертание многих букв было совершенно непривычным – S напоминала P, а H походила на S. Вместо двойных согласных стояло по одной, а вторую обозначала горизонтальная черта, поставленная над буквой. Я понимала разве что одно слово из двадцати. Пришлось обращаться к одному из своих инсбрукских друзей-историков, Михаэлю Гуггенбергу, и он помог мне расшифровать текст, написанный готическим курсивом (Kurrentschrift), которому больше ста лет обучали в школах Германии и Австрии.

Однажды в воскресенье Михаэль вместе со мной склонился над ветхими листами, как будто обучая чтению маленькую девочку. Дело продвигалось медленно, но неделя шла за неделей, и слова становились все понятнее, а потом мне и вовсе начали нравиться черные кружочки и палочки.

Вместе со шрифтом из тени стали выходить и мои предки. Рождение Софии Шиндлер (девичья фамилия Дубски) 27 февраля 1857 года подтверждалось изрядно потертым свидетельством, выданным Римско-католической церковью в Будвайзе. Сам этот документ назывался метрикой (matrik), и выдавали ее «евреям, проживающим в городе Гратцен». Так по-немецки назывался городок на границе Богемии и Австрии, в наши дни носящий чешское имя Нове-Гради. Вероятно, соответствующие данные были получены из синагоги, где зарегистрировали рождение девочки.

Еще одного весьма любопытного документа – Taufschein, или свидетельства о крещении, – у еврейского ребенка, казалось бы, вовсе не должно быть. Чтобы хоть как-то приспособить его к ситуации, слово «крещение» (Tauf) вычеркнули в шести местах, а в названии заменили словом «рождение» (Geburt). И это была не единственная странность. Понятно, что пол Софии был женским, однако вычеркнутое слово Taufpathen («крестные родители») почему-то заменили термином Beschneidungs Zeugen («свидетели обрезания»). Точно ли это ошибка малограмотного чиновника? Мохелом (Beschneider), то есть лицом, совершившим обрезание, был записан не кто иной, как книготорговец Исаак Дубски.

Я отправила копию свидетельства одному архивисту в Чехию, и он объяснил мне, что выдача такого рода документов, вроде бы странных, была обычным делом; наверное, он потребовался Софии для заключения брака или каких-то других официальных целей. Важно, что им подтверждалось место ее рождения: Нидерталь, небольшой поселок в районе Каплиц (ныне Каплице в Чехии), прямо на границе Богемии и Австрии. Разглядывая эти места на карте, я поняла, что моя прабабушка появилась на свет в холмистой Богемии, расположенной южнее Праги.

Сейчас земли бывшего Королевства Богемия представляют собой западную часть Чешской Республики. Когда София появилась на свет, королевство управлялось из Вены кайзером – императором из рода Габсбургов, а населяли его представители нескольких национальностей из множества больших и маленьких, составлявших 36-миллионное население империи Габсбургов (численность по переписи 1851 года). Сердцем страны была Австрия, но власть империи распространялась (по крайней мере, в теории) на Венгрию, отдельные районы современных Польши, Украины, Балкан, немалую часть современной Северной Италии и побережье Адриатики вплоть до Греции.

Но больше всего меня заинтересовали средние колонки в свидетельстве Софии. Я как будто вернулась на два поколения назад. Отцом был записан Элиас Дубски, сын Соломона Дубски. Мой прапрадед владел в Нидертале домом № 29 и держал там лавочку, где торговал бренди. Он продолжил семейную традицию: его отец Соломон Дубски тоже был домовладельцем и винокуром (Brandtwein), только в соседнем городке Хлумец. Итак, я происхожу из длинной череды винокуров и владельцев питейных заведений, которые в первой половине девятнадцатого столетия расселялись по Южной Богемии.

Я обнаружила, что жизнь евреев в империи Габсбургов была очень непроста и ограничивалась множеством запретов. Евреи вынуждены были подчиняться законам, направленным на сокращение и собственно численности их национальности, и круга допустимых для них видов коммерческой деятельности, – так, евреям не разрешалось вступать в гильдии; жениться мог только старший в семье сын, да и то по достижении определенного возраста; а чтобы поселиться в каком-нибудь городе, требовалось особое разрешение.

Мне стало очевидно, что не просто так евреи Центральной и Восточной Европы занимались именно винокурением и содержанием питейных заведений. До 1860-х годов это были одни из немногих разрешенных им занятий, и понятно, почему продажей алкоголя в Богемии заправляли евреи, а искусство его производства передавалось из поколения в поколение. Рецепты хранились в семьях под строгим секретом – то были и разнообразные водки (их делали из богатых крахмалом культур, например ржи или картофеля), и бренди (из винограда или других плодово-ягодных культур), и прозрачные крепкие напитки с запахом и вкусом трав и фруктов, которые в Германии называют шнапсом (Schnapps).

Кроме того, питейные заведения ставили евреев в самый центр жизни маленьких городков. Именно в кабачках люди встречались, узнавали новости, судачили, спорили, становились друзьями, заключали сделки и даже, бывало, поступали на военную службу. Евреи контролировали производство, поставку и сбыт алкоголя, и неудивительно, что со временем они стали играть большую, хотя и неоднозначную роль в обществе, что отразилось в следующей песне:

Shikker iz der Goy

Shikker iz er

Trinken miz er

Vayl er iz a Goy

Nikhter iz der Yid

Nikhter iz er

Davenen miz er

Vayl er iz a Yid[1] [2].

Это весьма стереотипное представление о религиозном еврее и пьющем нееврее (гое), который не в силах устоять при виде бутылки. Иногда вместо davenen («молиться») поют lernen («учиться»), но суть не меняется: один умерен и серьезен, другой несдержан и бесшабашен. Смотрел ли еврей свысока на посетителя нееврейской национальности, когда наливал ему очередной стакан? Недолюбливал ли гой еврея за ту огромную власть, которую последний взял над ним?

Я как следует поразмыслила о том, что узнала из свидетельства Софии, и все начало вставать на свои места. Вспомнилось, как девочкой я ездила вместе с Куртом на сельскохозяйственно-алкогольные ярмарки, которые проводились в Австрии и Англии; мы разгуливали между прилавками, он пробовал то одно, то другое и заводил с продавцами разговоры, что мог бы помочь им прорваться на новые рынки. Чтобы войти в доверие, он рассказывал историю своей семьи. Тогда я и представления не имела, что по линии прабабушки принадлежу к династии винокуров, занимавшихся своим делом еще с середины XVIII века.

Саму Софию, ее трех сестер и двух братьев красноречиво назвали типично немецкими именами: Леопольд, Эрмина, Матильда, Берта и Генрих. Такие имена давали евреи из маленьких городков, которые ощущали большее родство с Австрией и Веной, нежели с Богемией и Прагой. Они старались поскорее забыть идиш, считая его языком жившей на востоке бедноты, а сами стремились как можно скорее подняться на ноги, присвоить себе немецкий язык и культуру. Приверженность кайзеру в Богемии было демонстрировать не так-то легко, потому что чешские националисты всячески старались ослабить как его власть, так и власть Вены.

Старшие брат и сестра Софии, Леопольд и Эрмина, появились на свет соответственно в 1847 и 1849 годах, когда по Европе, страдавшей от неурожая и голода, несся вихрь революции 1848 года и возбуждал во всех неукротимое стремление к свободе. Конституционная реформа назрела, но проводилась в жизнь слишком медленно. В 1848 году восемнадцатилетний кайзер Франц Иосиф взошел на престол, твердо вознамерившись держать свою империю в узде, если нужно, и силой; но к 1860-м годам он уже сильно смягчился. Кроме всего прочего, тогда он уже очень хорошо понимал, как полезны его империи образованные евреи. Они, например, финансировали строительство железных дорог, ведение войн, организацию ткацких, пивоваренных, перегонных и сельскохозяйственных предприятий.

Рубежным стал 1867 год. После волнений в Венгрии Австрийская империя формально стала одной из частей Австро-Венгрии, «дуалистической монархии», и это было закреплено в конституции. В ходе множества реформ евреи наконец получили полные и равные со всеми гражданами права. Эффект оказался разительным, и жизнь в империи буквально закипела. Моя семья – вместе с тысячами других – не замедлила воспользоваться свободой и переехала из тесной Южной Богемии в Австрию.

Вена точно магнит тянула к себе евреев, и после 1867 года многие из них обосновались в этом городе. Мое же семейство выбрало для жительства провинциальные Линц в Верхней Австрии и Инсбрук в Тироле.

Инсбрук, лето 2019 года

В поисках еврейских могил я хожу по городу пешком. Инсбрук маленький, и любопытные для меня места в нем расположены в шаговой доступности. Вскоре я обнаруживаю небольшое еврейское захоронение близ католического кладбища. Не помню, чтобы в детстве я бывала здесь, и сейчас мне очень интересно, что же я увижу.

Это красивый, ухоженный клин земли, обнесенный высокой стеной; она приглушает шум городской объездной дороги. За дорогой возвышаются горы, как будто глядя прямо на кладбище. Нашу могилу я нахожу быстро, она справа от входа.

Солидный, без излишеств, памятник самим своим видом говорит, что Шиндлеры обосновались в Инсбруке надолго. Впрочем, мрамор покрылся пятнами и выглядит весьма непрезентабельно, а золотые буквы сильно потускнели.

И тут я ощущаю себя полным ничтожеством: ведь за этой могилой должны ухаживать мы с сестрой, а ни она, ни я пока и пальцем не пошевелили. Я рассматриваю надписи. Здесь лежит мой прадед Самуил Шиндлер; он первым из семьи умер в Инсбруке. Дальше идут другие имена. Нет, как ни странно, только Софии, его жены и моей прабабушки.

Из архивных материалов еврейской общины Инсбрука я узнала, что Самуил Шиндлер родился в Сорау – это Верхняя Силезия, Пруссия. Сначала я думала, что и он происходил из рода винокуров, но сестра напомнила: Курт всегда говорил, что отец Самуила торговал углем.

Почему-то прусское происхождение прадеда меня вовсе не удивило. На самых ранних его фотографиях, которые у меня есть, он выглядит серьезно и сосредоточенно. Стрижка аккуратная, короткая; каждый волосок красивых усов при помощи воска уложен точно на свое место.

Этот обширный регион тянется с северо-запада на юго-восток по обоим берегам реки Одер и сейчас полностью принадлежит Польше, хотя небольшие его участки отошли Восточной Германии и Чешской Республике. Все время это была пограничная территория, и много веков государства и их правители-соперники покупали ее и продавали, делили то так, то этак. Крупнейшие дипломаты на Венском конгрессе 1814–1815 годов передали Силезию входившей тогда в силу Пруссии, уже покусившейся на традиционное превосходство Габсбургов в немецкоговорящем мире. В девятнадцатом столетии добыча угля и производство стали сделали Силезию важнейшим промышленным центром Европы. Возможно, как раз оттуда отец Самуила и возил уголь на продажу.

4. Самуил Шиндлер

На этой пограничной земле в 1842 году родился Самуил Шиндлер. Из документов, хранившихся в бежевой папке, которую я взяла с собой в Инсбрук, я узнала, что в июле 1858 года, шестнадцатилетним, он стал помощником лавочника (Handlungseleve), некоего Филиппа Дейча, проживавшего в Нойштадте. В современной Германии немало городов с таким названием (оно означает «Новый город»), но, по моим прикидкам, этот Нойштадт называется теперь Прудником и находится совсем рядом с польско-чешской границей.

Через четыре года Самуил уже был готов сменить место жительства и 1 января 1862 года, в возрасте двадцати лет, отправился в Мюнстерберг, ныне польский Зеблице. Там он начал работать у некоего Симона Вернера, торговца готовым платьем. В Мюнстерберге Самуил прожил почти два года, до декабря 1863-го, когда, видимо, поступил на военную службу. Пруссия как раз тогда начала приобретать репутацию милитаристского государства; в 1862 году была введена обязательная воинская повинность, необходимая для создания больших действующей и резервной армий, и началось активное военное строительство.

В 1866 году разразилась война между Пруссией и габсбургской Австрией, и в нее постепенно втянулись другие страны Европы и немецкоговорящие государства. Силезии угрожало вторжение Габсбургов. В общем и целом война продолжалась чуть меньше двух месяцев, а военные действия велись в основном в Богемии, где Габсбурги вчистую проиграли сражение при Кенинггреце, одно из самых кровавых в европейской истории.

Я не знаю, участвовал ли Самуил в этой битве, но мне точно известно, что в следующем году он ушел из армии. 22 апреля 1867 года прусские военные власти выдали Самуилу сертификат об окончании действительной службы и увольнении в запас по причине слабости легких (schwacher Brust).

Самуил вернулся к господину Вернеру и к 1870 году сделался его главным бухгалтером и управляющим всего дела. Потом он решился действовать самостоятельно, получив самые лучшие рекомендации у господина Вернера, назвавшего его «порядочным, опытным и умелым руководителем, к полнейшему моему удовлетворению». Господин Вернер указал, что расстались они по обоюдному согласию, так как Самуил «желал попытать счастья в других странах».

Самуил явно не желал оставаться в Силезии. Политический ландшафт стремительно менялся. Пруссия на глазах становилась первой среди немецких государств. Безоговорочная победа над Францией во Франко-прусской войне 1871 года стала предпосылкой создания Германской империи, потому что крупнейший государственный деятель Пруссии, Бисмарк, прилагал огромные усилия для объединения немецких княжеств, герцогств и вольных городов под рукой Пруссии. Вильгельм I, прусский король из дома Гогенцоллернов, теперь становился первым кайзером Германии.

Однако прусский экспансионизм не принес ничего хорошего прусским евреям. До 1871 года Бисмарк, по меркам своего времени, конечно, более-менее либерально относился к ним, и даже его войны финансировал некий крупный еврейский банкир. После 1871 года и особенно после создания Германской империи антисемитизм расцвел вокруг него пышным цветом. Думается, Самуил на себе ощущал, что обстановка становится все более неспокойной: не просто же так он ушел от хозяина и отправился в земли Габсбургов, где рассчитывал обрести бóльшую свободу, потому что в 1867 году император Франц Иосиф снял с евреев все ограничения.

Оказавшись в империи Габсбургов, Самуил, похоже, сразу принялся подыскивать себе невесту. В конце концов парой молодому уроженцу Силезии, преуспевавшему в своих делах, стала светловолосая красавица из богемской династии винокуров. По словам отца, Самуил и София заключили брак в одной из гостиниц Праги. В первые годы совместной жизни они, похоже, вели кочевую жизнь: первые два их ребенка, Марта и Отто, родились в 1878 и 1880 годах, но в разных городах Богемии. Работал ли Самуил вместе с отцом, торгуя углем? По душе ли была Софии такая жизнь?

Ясно только, что Самуил был человеком целеустремленным и действовал по плану: женившись на дочери винокура, он тоже сделается винокуром, и никто не обучит его всем тонкостям этого дела лучше Леопольда, старшего брата Софии, который к тому времени давно и прочно обосновался в Инсбруке. Вот почему Самуил, София и двое их детей перебрались в этот город. Так они оказывались ближе к родителям Софии и некоторым ее братьям и сестрам, вместе с Леопольдом проживавшим в Инсбруке. Леопольд был пятью годами старше Самуила, и, полагаю, именно он учил Самуила искусству винокурения. После смерти Элиаса Дубски в 1883 году главой семейства стал как раз Леопольд.

Казалось бы, Инсбрук, крошечный городишко на западе австрийского Тироля, никак не мог быть местом, желанным для молодых еврейских семей. В городе не было даже синагоги. Очень может быть, что именно его размеры и привлекли Дубски и Шиндлеров, выходцев из маленьких городков; а возможно, их очаровала красота Инсбрука, спрятавшегося между высокими горами. А может статься – и я думаю, это решило все дело, – они очень точно оценили возможности развития здесь семейного винокуренного дела.

Отец уверял нас, что Самуил предпочел Инсбрук потому, что сумел разглядеть свободное место на местном рынке. В Италии Габсбургская монархия нанимала тысячи рабочих для строительства железных и шоссейных дорог, а они любили граппу – крепкий и сравнительно дешевый напиток, который делали из выжимок, остававшихся от изготовления вина, добавляя к ним кожицу и косточки винограда.

Небольшая выставка на вокзале Инсбрука говорит о том, что с 1837 года железнодорожная сеть строилась во всех направлениях от Вены. Жизнь в Тироле изменилась раз и навсегда. Работать, особенно в Альпах, было нелегко и опасно; без всяких дорожных машин, одними лишь ломами, лопатами и динамитом рабочие по двенадцать часов в сутки врубались в горы. Жили они в бараках, питались очень скудно. Смертность была просто чудовищной, и до сих пор в придорожных городках и деревеньках можно обнаружить их могилы.

Главная станция Инсбрука, с одним из самых красивых на тот момент вокзалов во всей Австро-Венгрии, открылась в 1858 году; железная дорога связала этот некогда сонный городок с другими частями империи и сделала его важнейшим перекрестком на пути с севера на юг и с востока на запад.

Самым ранним свидетельством коммерческой деятельности Самуила в Инсбруке можно считать рекламное объявление в газете 1881 года о том, что в доме № 2 по Бахштрассе он открыл производство уксуса и ликеров. Улицы этой больше нет, но Нико Хофингер, историк-краевед, утверждает, что она находилась неподалеку от Западного железнодорожного вокзала, который теперь стал грузовой станцией Инсбрук. Здесь ему было очень удобно и получать необходимое сырье, и доставлять граппу рабочим по всей железной дороге.

5. Андреас-Гофер-штрассе, 1905 год

Дела Самуила шли в гору, и со временем он начал производить не только граппу, но еще и шнапс, фруктовый сок и варенье. Для Леопольда, своего зятя, он вряд ли был конкурентом, потому что на рынке места вполне хватало и Дубски, и Шиндлерам. Через некоторое время в старой части города оба открыли небольшие магазины, где торговали продукцией друг друга.

В 1887 году семейство Шиндлер переселилось в солидный дом, недавно построенный на Андреас-Гофер-штрассе, совсем рядом с Западным вокзалом, который продолжал играть существенную роль для дела Самуила. Наверняка и София, и Самуил были рады более просторному жилью. Детей в семье было уже трое, а 30 января 1888 года София родила четвертого ребенка, мальчика, которого назвали Гуго. Моего деда.

2 мая 1888 года Самуил гордо сообщил в местной газете «своим товарищам по ведению дел», что перенес свой бизнес в «собственный дом, расположенный по адресу Андреас-Гоферштрассе, 1» (позднее перенумерованный в 13). Нико Хофингер снабдил меня чудесной фотографией улицы, сделанной в 1905 году, на которой видно обустройство проезжей части, а рабочие, в белых рубашках и жилетках, приостанавливаются, позируя на камеру. Винокуренное производство С. Шиндлера уже стало приметой улицы.

Вестминстерская синагога, Лондон, 2019 год

Я начинаю раздумывать над планом поездки в Чешскую Республику, чтобы как следует разузнать о богемских корнях Софии. Перед этим я обнаруживаю небольшой музей, расположенный по дороге от моего дома к Вестминстерской синагоге. Здесь я могу внимательно рассмотреть свитки Торы, созданные в Богемии (см. илл. 1 на вкладке).

Из «свидетельства о рождении» Софии мне известно, что ее мать, Поликсена Фюрт, родилась в городе Хораздовиц (или Хораждовице в чешском написании). Я обнаружила также, что старшая сестра Софии, Берта, осталась жить в родном городе матери и вышла замуж за тамошнего винокура, Эдуарда Мюнца, который вместе с братом вел самое известное в Хораждовице дело: производство виски «Мюнцкова» (Münzkova Whisky). Берта, единственная из братьев и сестер, прожила в Богемии всю свою жизнь.

Здесь, в Лондоне, я во все глаза рассматривала свиток Торы, изготовленный в 1842 году в Хораждовице, – совсем такой же, какой, наверное, в свое время в той самой синагоге разворачивал мой прапрапрадед Вейт Фюрт. Председатель общества сохранения мемориальных свитков Джефри Оренштейн рассказывает мне, как из маленького богемского городка этот свиток попал в большое здание в районе Найтсбридж.

С сентября 1941 года (к тому времени почти вся Чехословакия уже два с половиной года находилась под немецкой оккупацией) евреям запретили отправлять религиозные службы. 24 мая 1942 года по прямому указанию нацистов доктор Августин Штейн, глава еврейской общины Праги, разослал евреям Богемии и Моравии письма с требованием передать в недавно открытый в городе Еврейский музей предметы, представляющие историческую ценность. Джефри полагает, что рейхспротектор Праги был библиофилом и увлеченно изучал учение евреев, хотя и не разделял их ценностей. Все беспрекословно повиновались.

Не совсем ясно, для чего нацисты издали этот приказ. Возможно (хотя и не точно), они собирались открыть Музей исчезнувшей расы. Это вполне вероятно, ведь нацисты питали поистине страсть к регистрации своих преступлений. Вот еврейские землячества Богемии и Моравии и разложили всю свою иудаику по ящикам, чтобы отправить в Прагу. Для многих из них Хораждовице стало перевалочным пунктом.

В Вестминстерском музее я вижу зернистый черно-белый снимок: мужчины бережно вынимают из ящиков их содержимое. На пиджаке одного из них нашита звезда Давида. В ящиках присылали свитки Торы, книги, свадебные покрывала, подсвечники – в общем, все вплоть до расчесок и ножей для обрезания. Общины не поскупились: в Прагу пришло более 200 000 артефактов, в том числе и свитков Торы. Чтобы разместить все это, понадобилось сорок складских помещений. Для составления описи привлекли специалистов-евреев. По окончании работы почти всех их отправили в лагеря смерти.

Я стою в найтсбриджском музее, перед слабо освещенной стеклянной витриной с температурным контролем, и вижу перед собой десятки свитков, разложенных на полках. Поначалу они напоминают рулоны ткани в мастерской какого-нибудь драпировщика, но я смотрю внимательно и начинаю различать структуру пергамента и понимать, как каждый свиток намотан на два деревянных валика. Каждый свиток, или Сефер-Тора, намотан на два-три таких валика, которые на иврите называются «ацей-хаим», или древо жизни; они похожи на огромные иголки и нужны для того, чтобы каждую неделю перематывать свиток, когда на службе зачитывается нужный отрывок.

Наконечники нескольких валиков украшены изящной резьбой; но в основном это просто деревянные палочки, какими пользовались в небогатых городках. С некоторых свитков свисают небольшие коричневые бирки, как с сумок и чемоданов, хранящихся в столе находок. Меня очень трогает это зрелище, и к глазам подступают слезы. Джефри не удивлен: по его словам, так на свитки реагируют все.

Мне трудно понять, почему общины так легко расставались со своим имуществом. Что, запрет на проведение религиозных служб означал, что они им перестали быть нужны? Или же они послушно выполнили указания из Праги? За несколько месяцев до этого из Богемии в Освенцим уже пошли первые поезда, и, может быть, то была последняя отчаянная попытка спасти самое дорогое – если уж не свою жизнь, то хотя бы священные реликвии.

Джефри рассказывает, что через три года после падения германского рейха Чехословакия получила правительство коммунистов и оказалась за железным занавесом. Свитки, тщательно собранные нацистами, ссыпали в пластиковые мешки и свезли в закрытую синагогу, где они шестнадцать лет пролежали в сырости. В 1963 году правительство Чехословакии, испытывая недостаток в зарубежной валюте, выставило-таки свитки на продажу. После тщательного осмотра и непростых переговоров, при посредничестве щедрого жертвователя, в следующем году 1564 свитка доставили в Вестминстерскую синагогу, и это собрание стало крупнейшим в мире.

Вестминстерская синагога наняла софер-сетама (писца), чтобы поправить те свитки, которые еще можно было спасти. Он добросовестно проработал несколько десятилетий: Джефри рассказывает мне, что переписывание и исправление свитка регулируется более чем 4000 правил. Потом синагога учредила Общество охраны свитков для сохранения, восстановления и передачи их еврейским общинам всего мира.

6. Распаковка ящиков, предназначенных для Еврейского музея в Праге, ок.1942 г.

Джефри говорит, что когда-то у них было десять кабинетов, но они отреставрировали и раздали столько свитков, что теперь достаточно одного. Я снова рассматриваю свитки на полках и замечаю, что несколько штук совсем разорваны и сильно потерты. Некоторые повреждены уже настолько, что ими просто нельзя больше пользоваться. Религиозные правила требуют «похоронить» такой свиток, но у Вестминстерской синагоги есть оборудование, которое позволяет демонстрировать эти реликвии давным-давно исчезнувших с лица земли общин.

Хораждовице, где жили мои предки, в XIX веке процветало. Филиппа Бернгард, автор книги по истории свитков, подсчитала, что в 1941 году на оккупированной немцами территории Чехословакии – в так называемом протекторате Богемии и Моравии – проживало 92 199 евреев. К 1945 году их осталось примерно 7884.

Сегодня в Хораждовице евреев нет вообще.

2

Соленья для императора

Линц, август 2019 года

Знойный летний день, и я снова на австрийском кладбище, но теперь в другом провинциальном городе – Линце, в Верхней Австрии. Сюда, на окраину, я дошла пешком минут за двадцать. И вот теперь я прохожу несколько католических участков, каждый размером с хорошее футбольное поле, с могилами, на которых лежат яркие цветы, и наконец добираюсь до темного уголка, куда ведет узкая ржавая калитка. Надпись на табличке гласит: «Вход под личную ответственность».

Контраст еврейских и католических традиций захоронения особенно заметен, если, как здесь, мертвые лежат рядом. Могилы католиков любовно ухожены, на них стоят цветы, свечи, картинки, иконки, кое-где фотографии. На одной могиле я замечаю снимок мужчины в эсэсовской форме. На еврейских кладбищах лирики гораздо меньше. На могильных памятниках можно прочесть лишь имена, даты, иногда род занятий и очень редко несколько слов о том или той, кто здесь лежит. Ни цветов, ни картинок, ни намека на украшения. Почти на каждой могиле один-два камешка, положенных на деревянную дощечку, – знак того, что сюда приходили.

Утром я взяла ключ от этой самой калитки – маленький, серебряный, на плетеной сине-белой веревочке – в еврейской общине Линца, где мне строго-настрого сказали: «Когда войдете, заприте за собой калитку. Посторонним нечего совать туда нос. А потом бросьте ключ в почтовый ящик». Ключ я получила только после того, как предъявила паспорт. И вот не без трепета я открываю висячий замок, распахиваю калитку и в первый раз оказываюсь на еврейском кладбище Линца. Здесь никого нет. Как велели, я запираю за собой калитку. И вот я один на один с евреями, упокоившимися в городе Линце, который Адольф Гитлер называл родным домом.

7. Калитка еврейского кладбища Линца, с предупредительной табличкой «Вход под личную ответственность»

Еврейское кладбище Линца, сильно заросшее крапивой и сорняками, очень солнечное и тихое, правда заброшенное и грустное. Высокие памятники из черного мрамора в самом центре походят на строй, не в ногу марширующий по направлению к калитке. В самой середине лежит моя двоюродная бабушка Эрмина Кафка. Рядом – ее муж, Зигмунд. «Справедливость, любовь к миру, истина и вера в Бога были путеводными звездами его жизни», – гласит надпись на могильном камне (см. илл. 2 на вкладке). У Эрмины, большой любительницы музыки, надпись короче: «Смерть не страшна: стихла одна мелодия, зазвучала другая».

Я стою, размышляя, было бы приятно моим предкам, что к ним пришла их двоюродная племянница, как вдруг замечаю крупного русого зайца, большими скачками убегающего от их могилы. Я смотрю, как он поводит длинными ушами, и улыбаюсь; наверное, это единственный товарищ лежащих здесь. А потом я вспоминаю, зачем пришла. Отец часто, но непонятно почему хвастался семейством Кафка. Мне не терпится выяснить, правду ли он говорил.

Эрмина была коротышкой с густыми темными волосами, серо-голубыми глазами, высоким лбом и большим ртом. Она нежно любила свою младшую сестру, Софию, обладательницу всего, чего недоставало старшей: высокого роста, светлых волос, яркой красоты. И у Эрмины были достоинства. Она превосходно играла на фортепиано и любила читать, хотя уже с детства, как другие братья и сестры, усердно трудилась на семейной винокурне и на маленьком предприятии в Богемии, так что на музыку и литературу времени почти совсем не оставалось.

«Да-да, – бывало, бахвалился отец, – мы с тем Кафкой родня». Он имел в виду ни много ни мало знаменитого писателя, Франца, автора «Превращения» и «Процесса». В его пражском музее можно узнать, что сам Кафка с родителями проживал в Праге, но вот его дед, Яков Кафка, торговал кошерным мясом в деревне Осек, расположенной восточнее Хораждовице. Не очень сложные расследования в области генеалогии показали, что Кафка действительно наш очень дальний родственник. Он был двоюродным братом жены двоюродного брата отца. И если уж Франц Кафка считался родственником, то же можно было сказать и чуть ли не обо всех евреях Восточной Богемии. Курт, возможно, был прав, но такие притязания на «славу» слишком недостойны для представителя семейства Шиндлер. Впрочем, Курт рассказывал о своих линцских родственниках не только это.

В Линц Эрмина с Зигмундом переехали в 1873 году, воспользовавшись свободой передвижения, которую получили евреи. Зигмунд стал работать у старшего брата; тот уже давно основал там винокуренное дело. Компанию переименовали: Ludwig und Sigmund Kafka, Kaiserliche und Kӧnigliche Hoflieferanten. Brandtweine, Konserven, Essig, Senf, Gurken. К счастью, потом они придумали дня нее аббревиатуру из начальных букв своих имен: LUSKA. Перевод полного названия: «Людвиг и Зигмунд Кафка, поставщики бренди, консервов, уксуса, горчицы и маринованных огурцов к императорскому и королевскому двору». Так что LUSKA была своего рода высочайшим патентом, знаком хорошего качества продукции. Мне понравилось и помпезное название компании, и мысль, что сам император Франц Иосиф, возможно, был неравнодушен к маринованным огурцам, производившимся этой ветвью моей семьи.

Понятно, что этот патент был ценным инструментом бизнеса, который в неумелых руках мог бы закончиться крахом. Тони Нагиллер, владелец небольшого производства шнапса в Инсбруке, доказал мне, что производство алкоголя требует терпения и опыта. Из конечного продукта нужно удалить метанол, но, если метанол вдруг перепутают с этанолом, последствия могут быть самые страшные: рюмка алкоголя, содержащая лишь десять миллилитров метанола, в организме превращается в муравьиную кислоту, а та пагубно действует на зрительный нерв и может вызвать слепоту; тридцать миллилитров метанола могут убить.

В городском архиве Линца, расположенном в современном, малолюдном здании на берегу Дуная, напротив старой, барочной части города, я обнаружила регистрационные книги местных торговцев и узнала, что уроженцы Южной Богемии Зигмунд и Людвиг в 1873–1874 годах были записаны винокурами. Их производство располагалось по адресу Ландштрассе, 38–44. Я сходила туда, на главную улицу Линца, и увидела красивое здание с двумя входами, где теперь располагается один из супермаркетов сети Billa.

В общем-то я огорчилась, что братья, несмотря на высочайший патент, оставили по себе так мало памяти в Линце. Больше дала встреча с внуком Эрмины, Джоном Кафкой, который живет сейчас в Соединенных Штатах. От него я узнала, что у Эрмины и Зигмунда было четверо детей: Рудольф (1871 г.р.), Берта (1873 г.р.), Эмилия (Лили, 1875 г.р.) и Эгон (1880 г.р.). Джон был сыном Эгона. По его словам, тетя Берта отличалась застенчивостью и страдала от косоглазия. Ее сосватали за Роберта Унгара, и этот брак оказался несчастливым. Каждое лето она приезжала в Линц, к Эрмине и Зигмунду.

В один из таких приездов заболел маленький сын Берты, Курт, и Эрмина обратилась за помощью к молодому врачу-чеху. С его посещения начался совершенно неожиданный поворот в истории моих линцских родственников.

Линц, 14 января 1907 года

Каждое утро, до начала приема, доктор Эдуард Блох проходил короткое расстояние от своей квартиры до маленькой синагоги на Бетлехемштрассе. Человек добропорядочный, доктор молился о своих пациентах, количество которых росло не по дням, а по часам с тех пор, как он снял просторную квартиру в красивом доме Палас-Вайсенвольф на Ландштрассе, за несколько кварталов от Эрмины и Зигмунда. Это было пять лет назад. Теперь же он наслаждался всеми удовольствиями принадлежности к высшему обществу Линца: обстановка здесь была совсем не такой напряженной, как в Праге, где он, молодой врач-еврей, опасаясь антисемитов, даже днем ходил по своим делам с пистолетом в кармане. В Линце же он буквально расцвел.

Сегодня он ждал на прием новую пациентку, хрупкую, на вид небогатую вдову; она жила в тесной, скромной квартирке на Гумбольдтштрассе. Доктор Блох потом вспоминал, что это была бледная, привлекательная женщина средних лет с сияющим взглядом серых глаз. Он осторожно и, как всегда, добросовестно начал расспрашивать ее, чем может помочь. Она пожаловалась на ужасные боли в груди и бессонные ночи. Ему становилось ясно, что у нее был за недуг, но для начала нужно было заполнить медицинские документы, а прежде всего выяснить имя и фамилию. В журнале посещений появилась аккуратная запись: возраст – 47 лет. Имя – Клара. Фамилия – Гитлер.

Когда доктор Эдуард Блох приехал к больному мальчику Курту Унгару, он еще не окончательно обосновался в Линце, хотя уже начал приобретать хорошую репутацию. То было его первое знакомство с семейством Кафка, о чем он упомянул в своей неопубликованной автобиографии, хранящейся теперь в вашингтонском Музее Холокоста.

Он учился в столице Богемии, Праге, но с Линцем познакомился еще в молодые годы, проходя обязательную для всех военную подготовку. Неудивительно, что австрийский город полюбился ему больше чешского. Пока он учился в Праге, евреев там не любили заметно сильнее, врачам с трудом находили постоянную работу в местном университете, а кроме того, на глазах росла напряженность между чешско– и немецкоговорящим населением Богемии. Линц казался во всех отношениях более подходящим, хотя без антисемитизма не обходилось и там.

Знакомство доктора Блоха с семьей Кафка оказалось удачным, потому что благодаря его стараниям маленький Курт поправился. Вскоре младший брат Берты, Эгон, слег с тяжелым тифом. Его сестра Лили писала в своих воспоминаниях (также хранящихся в Музее Холокоста), как они с доктором выходили Эгона, каких усилий это стоило и как много бессонных ночей они провели у его кровати. Тогда-то, по воспоминаниям Лили, они с доктором «увидели друг друга такими, какие есть». К выздоровлению Эгона Лили и Эдуард успели влюбиться друг в друга.

Живой, энергичный молодой доктор с большими темными глазами и длинными усами, однако, вовсе не соответствовал представлениям Эрмины о будущем зяте: она скорее предпочла бы человека делового. Лили упрямо хотела замуж только за Блоха, не желая повторять роковую ошибку старшей сестры. Лили обратилась за помощью к бабушке, Жозефине Дубски, которая как раз тогда приехала к ним в гости из Инсбрука. С 1883 года, после смерти мужа, Элиаса, она жила с Софией и Самуилом Шиндлер в квартире на Андреас-Гофер-штрассе. Удивительно, однако Жозефина приняла сторону Лили. Как вспоминал Джон Кафка, Эрмина буквально взбесилась и так скверно поговорила с матерью, что та спешно ретировалась обратно в Инсбрук.

Лили настояла на своем. В 1902 году они с доктором Эдуардом Блохом стали мужем и женой. Несмотря на отношение Эрмины, свадьба получилась пышной и веселой: друзья и родственники съехались отовсюду. Свадебная фотография хранится в вашингтонском Музее Холокоста. Молодые женщины были в белом, женщины постарше – в черном, мужчины – в элегантных смокингах и цилиндрах.

8. Свадебная фотография Лили и Эдуарда Блох. Эрмина и Зигмунд сидят слева от жениха и невесты

По лицам на других фотографиях, сохранившихся в отцовских альбомах, я вроде бы сумела узнать на этом снимке кое-кого из молодых Шиндлеров: в заднем ряду, третий слева, кажется, мой двоюродный дед Отто. А двоюродная бабушка, Марта, стоит в среднем ряду, четвертой слева. Из личного дневника Марты мне известно, что она была очень близка со своими линцскими родственниками.

Вскоре после свадьбы Эдуард перенес свою медицинскую практику в более просторное помещение на первом этаже дома Палас-Вайсенвольф, № 12, по Ландштрассе; там же располагалась и его квартира (см. илл. 3 на вкладке). На этом красивом старом здании, построенном еще в 1715 году, мускулистые, почти обнаженные атланты все еще держат балкон второго этажа, с которого Эдуард и Лили, наверное, смотрели вниз, на прохожих. В следующем, 1903 году у Эдуарда и Лили родилась их единственная дочь Труда.

А медицинская практика становилась все обширнее. Эдуард оказался настоящим доктором и не отказывал в помощи ни одному человеку, даже если он был не в состоянии оплатить его услуги. Вот почему в своей автобиографии Эдуард написал, что, когда 14 января 1907 года к нему пришла тяжело больная Клара Гитлер, он ее принял.

9. Клара Гитлер, ок. 1890 г.

В Дрездене Эдуард прошел специализацию по лечению женских болезней и, даже еще не осмотрев свою пациентку, понял, что у нее что-то не то с грудью. Все окончательно прояснилось, когда он нащупал там узлы раковой опухоли.

Потом он говорил, что тогда такой диагноз был равносилен смертному приговору. Он решил, что сейчас пугать свою 47-летнюю пациентку не стоит, но сказал, что, возможно, без операции она не обойдется. Он прописал ей обезболивающие препараты. Кроме того, он попросил ее в следующий раз прийти с детьми: такую новость должны были узнать все одновременно.

Муж Клары, Алоиз Гитлер, умер в 1903 году. Клара сразу же продала маленький семейный дом в окрестностях Линца и переехала ближе к центру; как ей казалось, там детям будет легче жить, хотя их новая квартира на Гумбольдтштрассе была совсем крошечной: одна комната, кухня и чулан. В этом-то чулане и жил сын Клары Адольф.

Дом этот стоит до сих пор. Я прошла мимо него по пути на кладбище: обшарпанное здание на шумной, пыльной улице на выезде из Линца, утыканной забегаловками с турецкой едой и парой кинотеатров под неоновыми вывесками, где крутят порнофильмы.

Нрав у Клары был тихий. Муж ее, наоборот, был жесток, сильно пил и частенько поколачивал детей, особенно Адольфа. Как вспоминала сестра Адольфа, Паула, это случалось почти каждый вечер, а однажды им даже показалось, что Алоиз прибил сына насмерть. Клара, как могла, защищала и успокаивала детей.

10. Адольф Гитлер в 1904 г., за три года до знакомства с доктором Блохом. Портрет нарисован однокашником

Через несколько дней после той, первой, консультации Клара снова появилась у Эдуарда. Теперь она привела с собой всю семью, в том числе и Адольфа, и Эдуард сообщил ей страшную новость. Как вспоминал потом Эдуард, Клара стойко приняла ее, но Адольф заплакал и спросил: «Что же, маме совсем не на что надеяться?»

Доктор ответил: «Если срочно сделать операцию, можно еще успеть». Эдуард вспоминал потом, что это чуть-чуть успокоило Адольфа.

Эдуард не стал медлить и подключил все свои связи. 18 января 1907 года Кларе удалили грудь в Больнице сестер милосердия (Barmherzigen Schwestern), причем по ее просьбе Эдуард присутствовал на операции. Адольф настоял, чтобы мать положили не в переполненную общую палату, а в отдельную, пусть даже и более дорогую.

Часа через два после операции Эдуард зашел к детям Клары, которые волновались, ожидая исхода операции дома. Адольф устал, а глаза у него покраснели от слез. Юноша внимательно выслушал рассказ врача об операции, а потом глухо спросил: «Ей больно?» Эдуард впоследствии называл операцию «трудной» и признавался, что ему трудно было скрывать от детей всю серьезность положения.

При беспомощной матери Адольф становился теперь главой семейства. Он платил доктору и больнице, а Эдуард наблюдал за ходом выздоровления Клары. В том же году он лечил Адольфа от разных мелких недугов. На взгляд Эдуарда, Адольф был любимчиком матери и сам горячо любил ее. Какое в жизни избрать направление, он не знал. Адольф плохо учился, а в 1905 году совсем бросил школу. Опекун, Йозеф Майрхофер, напрасно уговаривал его поступать на работу. Клара же очень одобряла стремление своего сына стать художником.

Она, казалось, сравнительно быстро шла на поправку и вскоре уже могла ходить за провизией на ближайший рынок. Однако ей стало трудно подниматься на третий этаж, поэтому в мае 1970 года семейство переехало еще раз, в квартиру побольше и посветлее, на первом этаже дома № 9 по Блютенштрассе. Она находилась на другом берегу Дуная, в районе Урфар, совсем неподалеку от садов, откуда поставляли фрукты на винокурню семейства Кафка. Доктор Блох побывал там и своими глазами увидел полную чистоту и порядок: фрау Гитлер была превосходной хозяйкой.

Через несколько месяцев после операции, осенью 1907 года, Адольф отправился в Вену держать вступительный экзамен в художественную школу при Венской академии изящных искусств. В знак почтения он послал открытку своему семейному доктору Блоху: «Из Вены, с самыми теплыми пожеланиями, Ваш вечно благодарный пациент Адольф Гитлер».

Однако Вена, где у Адольфа оказалось много соперников, оказалась местом не таким уж простым: в нее валом валили жители начавшей распадаться империи. С 1880 года ее население почти утроилось и приближалось к двум миллионам. Кругом царила бедность, жилья остро не хватало. В обществе росли напряженность и антисемитизм. Евреи уже составляли чуть ли не 10 % жителей Вены и были самым многочисленным из ее национальных меньшинств. Совсем немногие стали обеспеченными культурными интеллектуалами; подавляющее большинство не сумело выбраться из бедности, говорило на идише, а не на немецком языке и оказалось в столице, спасаясь от враждебного отношения в других регионах Австро-Венгерской империи.

Вена не приняла Адольфа. Из 113 поступавших в 1907 году в академию попали всего двадцать восемь. Гитлера среди них не оказалось. Друг его детства Август Кубичек вспоминал, что работы Гитлера были признаны не соответствующими уровню академии; Адольф мог бы поступить на архитектурное отделение, но ничего не вышло и там: ведь школу он так и не закончил. Он вернулся в Линц, но о своей неудаче никому ничего не говорил.

К октябрю 1907 года Кларе Гитлер стало хуже. Рак груди дал метастазы. Доктор Блох сообщил семье, что теперь положение стало безнадежным. С 28 октября Клара не вставала с постели, и Адольф взял на себя домашнее хозяйство. Кубичек удивлялся, до чего ловко его друг исполнял свои новые обязанности:

Я знал, какого низкого мнения Адольф об этих монотонных, хоть и необходимых делах. И поэтому я довольно скептически относился к его хорошим намерениям и думал, что он ограничится парой-тройкой красивых жестов. Однако я сильно заблуждался. Оказалось, я совершенно не знал Адольфа с этой стороны и даже не представлял себе, что безграничная любовь к матери сподвигнет его на выполнение всякой домашней работы, да так хорошо, что мать не могла нарадоваться. Как-то я приехал к ним на Блютенштрассе и застал Адольфа за делом. Он, в синем фартуке, методично отскребал пол кухни, к которому явно давно никто не прикасался.

С 6 ноября 1907 года Эдуард посещал Клару каждый день. Потом, в автобиографии, он писал, что Адольф спал рядом с матерью, чтобы быстро откликнуться на любую ее просьбу. Для обработки кожи вокруг швов Эдуард прописал Кларе йодоформ, легкий антисептик; чтобы облегчить страшные боли, он давал ей и морфий. Клары Гитлер не стало в ночь на 21 декабря 1907 года. Вся семья понимала, что Эдуард уже ничем не мог помочь, поэтому его известили только утром.

Днем Эдуард приехал в Урфарт, чтобы оформить свидетельство о смерти. Адольф сидел рядом с умершей; ночью он явно ни на минуту не сомкнул глаз. В память о матери Адольф набросал ее карандашный портрет. Эдуард какое-то время побыл с безутешной семьей. Как мог, он постарался объяснить, что смерть стала для нее избавлением.

Как и хотела Клара, 23 декабря 1907 года ее похоронили рядом с мужем. На следующий день вся семья появилась в приемной у доктора Блоха, чтобы поблагодарить его за все, что он сделал для матери. Адольф пожал врачу-еврею руку и произнес: «Вечно буду вам благодарен».

Линц, август 2019 года

Я все еще на кладбище. Линц стал домом для трех поколений семейства Кафка; все они здесь и похоронены. Перед Зигмундом и Эрминой лежит их дочь Берта Унгар и внук, Курт Унгар. Их надгробия тоже выполнены из черного мрамора, хотя пониже и поскромнее. У них не осталось потомков. В Линце эта ветвь семьи пресеклась. Потом я отправляю фотографию, сделанную на кладбище, в Соединенные Штаты, своим родственникам Кафка – внуку Зигмунда и Эрмины Джону и двум их правнукам. Они радуются, потому что в обозримом будущем вряд ли совершат такое далекое путешествие.

Удивительно, но мой отец гордился тем, что его дядя Эдуард врачевал Гитлеров. Меня всегда удивляло, что даже самое легкое прикосновение к знаменитости (даже такого рода, как Адольф Гитлер) для моего отца было лучше, чем полная неизвестность. Нам в детстве в это верилось с трудом. Однако же правда вот она, в воспоминаниях доктора Блоха. И на доске объявлений в старой школе Джона Кафки я тоже читаю: доктор Блох «имел сомнительную честь» лечить Гитлера.

В 1908 году, после смерти матери, Гитлер снова попробовал поступить на художественное отделение, и снова у него ничего не вышло, но теперь уже он остался в Вене, без работы и почти совсем без денег. Тогда начали формироваться и его политические воззрения: он заделался ярым поклонником мэра Вены Карла Люгера, лютого антисемита.

Но о своем враче-еврее Гитлер вспоминал с теплотой. Живя в Вене, он отправил ему вторую открытку с новогодними поздравлениями, нарисованную от руки. Эдуард писал, что на ней был изображен монах с бокалом переливающегося через край шампанского и надписью «С Новым годом!» (Prosit Neu Jahr). На обороте благодарный пациент написал: «Семейство Гитлер желает Вам всего лучшего в наступающем году. Всегда благодарный Вам Адольф Гитлер». Эдуарду открытка очень понравилась. Рисунок Гитлер подсушил перед огнем, чтобы придать ему «приятный старинный вид». Этот знак признательности оказался последним прямым общением Гитлера с моим двоюродным дедом.

Больше встретиться им не привелось, но друг друга они все-таки не забыли.

3

Компот

Инсбрук, 2019 год, Андреас-Гофер-штрассе, 13

Танцевать у шеста мне как-то не доводилось, но сейчас я пришла в одну из лучших студий Инсбрука, где обучают «танцам у шеста, упражнениям в воздухе, акробатике и вольным упражнениям»; это все деликатно обозначает танцы для стриптиз-клубов. Вывеска, написанная по-английски – Pole Dance Playground, – висит рядом с входом в эту бывшую штаб-квартиру империи Шиндлеров. Любопытство решительно берет во мне верх. Поднявшись по каменным ступеням в красивую комнату со стеклянным потолком и окнами, выходящими на внутренний двор, я решаюсь на 75-минутный урок для начинающих. Как вертеться у шеста, я понятия не имею: мне по душе йога, упражнения с отягощениями и бег.

Прежде всего меня проводят в раздевалку, где я с ужасом обнаруживаю целые ряды бежевых, красных и розовых кожаных ботинок на платформе. Я начинаю задумываться, не пойти ли на попятный, но тренер перехватывает мой взгляд и поясняет, что начинающие занимаются босиком. У меня свой план: расположиться где-нибудь в уголке полного зала, выполнить упражнения и потом погрузиться в атмосферу этого места, бывшего давным-давно квартирой моих бабушки и дедушки.

Меня провожают в большой зал с деревянным полом и вертикальными, сверкающими стальными шестами; почему-то мне кажется, что я попала в вагон поезда лондонского метро. Я ожидала, что окна выходят на улицу, но утыкаюсь взглядом в бордовую стену с озорно мигающими фонариками. Соседство у студии курьезное: на том же этаже расположена юридическая контора; видимо, как раз ее окна и выходят на улицу.

В расчете на то, что меня здесь никто не знает, а значит, и тренер обращать особого внимания не будет, я выбираю шест сзади, в самом углу. И тут замечаю, что кроме меня здесь только одна девушка. Как на малолюдной лекции, меня просят перейти в первый ряд. Я снова прикидываю, как бы смыться, но ведь неучтиво исчезать, когда занятие еще и не начиналось.

Итак, я собираюсь с силами, беру свои нервы в узду и начинаю считать фонарики в протянутой на стене гирлянде. Тренер начинает разминку, скручивая свое тело, как скручивают лист бумаги в оригами, и каждая следующая поза превосходит по замысловатости предыдущую. Я даже не надеюсь суметь это повторить. Свет приглушен, музыка погромыхивает в навязчивом, трудно поддающемся описанию ритме ночного клуба. Такое ощущение, как будто сейчас вечер, хотя на самом деле сейчас всего десять утра.

И вот первое упражнение на шесте. Со всей грацией, на которую способна, я пробую выполнить крутку «пожарный».

– Ничего сложного! – подбадривает тренер – Левая нога, правая, шаг в сторону шеста, обхватываем шест одной ногой, другую одновременно поднимаем для равновесия и элегантно соскальзываем на пол.

Если бы… Я постыдно, мешком, плюхаюсь на пол, по спине катится пот, и, как ни старается тренер, ни одна из моих попыток не увенчивается успехом. Раз за разом я съезжаю с шеста и не свожу глаз со стрелки часов: не могу дождаться, когда же закончится занятие.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я начинаю думать о другом, представляю себе, как в начале прошлого, XX века здесь носились дети Шиндлеров, как снизу, со двора, волнами плыл запах варенья, которое тут варили. Я представляю, как София призывает всех к порядку и просит не очень шуметь, потому что внизу, в магазине, работает Самуил. Я как будто слышу, как по мостовой сначала цокают лошадиные копыта, а позднее шуршат шины автомобилей, доставляющих на задний двор фрукты и другие припасы.

А вот другая картинка: замешательство, а потом и ужас на лице моей прабабушки Софии при виде одной из семейства Шиндлер в раю для танцовщиц на шесте, которым сделался в наши дни дом № 13 по Андреас-Гофер-штрассе.

На Андреас-Гофер-штрассе Самуил перевел свое дело в 1887 году, а к 1908 году решил расширяться. В городском архиве Инсбрука я разыскала стопку копий связанных с этим документов, в том числе обращение за разрешением эксплуатировать вновь установленный им лифт и письмо с возражениями против расширения бизнеса. Меня удивило, что Самуилу разрешили открыть винокурню и производство варенья в плотно застроенном жилом районе Инсбрука, ведь шум транспорта, пары винокурни и жар от варки наверняка раздражали бы соседей. В принявшем его городе Самуил теперь сделался фабрикантом (Fabrikant), что и написано на его надгробном камне.

Видно, тогда была мода на длинные названия компаний, в которых перечислялся весь ассортимент их продукции. Например, зять Самуила, Леопольд Дубски, назвал свою так: «Братья Дубски, первое тирольское производство винного уксуса и спиртных напитков, винокурение, переработка фруктов» (Brüder Dubsky, Erste Tiroler Essigsprit und Likörfabrik sowie Branntweinbrennerei, Obstverwertungsindustrie).

Придумывая название для своего предприятия, Самуил столь же мастерски обыграл слово «первый», подразумевающее и превосходство, и первенство: «Первое тирольское производство соков прямого отжима, винокурение из зернового сырья, ликеры Самуила Шиндлера». По-немецки это звучит очень солидно: Erste Tiroler Fruchtsaftpresserei, Landesproduktenbrennerei und Liqörfabrik Samuel Schindler. В детстве мне очень нравилась эта скороговорка, и со временем я научилась произносить ее быстро и без малейшей запинки.

Эмблемой компании Самуил выбрал орла и гордо разместил у него на груди собственные инициалы, SS. Он символизировал и прошлое, и настоящее: орел был и на гербе Силезии, и, в красном цвете, на флаге Тироля. Через сорок лет, после всех исторических катаклизмов, семья без лишнего шума убрала две эти буквы с логотипа.

Кроме того, Самуил разработал приметную кубическую форму для бутылок, в которые разливал свой алкоголь, – именно такую мой отец держал на своей прикроватной тумбочке – с фамилией «Шиндлер», написанной выпуклыми буквами примерно на одной трети высоты от основания. По крайней мере одна шиндлеровская бутылка сохранилась в Австрии и сейчас находится в архивах еврейского музея города Хоэнемс на западе страны. В бутылке отца на самом дне сохранились уже ни на что не годные остатки кофейного ликера, музейный же экземпляр пуст.

Самуил продолжал выводить свой бизнес за пределы Андреас-Гофер-штрассе. Он открыл новое производство варенья на Кармелитергассе (Karmelitergasse), по соседству с главным пассажирским вокзалом и магазином на Кибахгассе (Kiebachgasse) в старой части города. Варенье из абрикоса, клубники и красной смородины делали и протертым, на австрийский манер, и непротертым, «по-английски». Это последнее оказалось особенно популярным, и к классическому апельсиновому добавили красносмородиновое, сливовое и клубничное. Эти виды фруктов и ягод доказывают, что Курт говорил правду: Самуил возил сырье преимущественно по железной дороге из Южного Тироля, теперь итальянского, а тогда почти целиком принадлежавшего Австро-Венгерской империи.

11. Логотип Самуила Шиндлера

Кроме варенья, фабрика Шиндлеров делала и компоты (Kompott), типичное для Центральной Европы блюдо из фруктов и ягод, отваренных в сахарном сиропе, из которых лучше всего раскупались абрикосовый, вишневый и персиковый. София часто давала его своим детям; компот фигурирует и во сне, который ее дочь, Марта, записала в своем дневнике: «Мне снилось, как будто мама давала мне компот, а я смеялась и отказывалась. «Ну пожалуйста! – просила мама. – Ведь это теперь моя единственная радость»[3].

Самуил оказался способным винокуром и постоянно экспериментировал, изобретая все новые ликеры. Одним из самых изысканных его творений стал сладкий ликер, который изготовляли из цельного тирольского молока, разливали в элегантные бутылки и предназначали специально для женщин. Полагаю, что нелегко было придумать, как смешать алкоголь с молоком так, чтобы получился напиток с длительным сроком хранения. Мне нравится думать, что это был австрийский предок ирландского ликера Bailey’s.

Еще одно творение Самуила прославило и его штаб-квартиру, и местного тирольского героя, в честь которого оно было названо: «Травяной ликер Андреаса Гофера». Из альпийских трав и корней Самуил создал напиток и для «возбуждения аппетита», и для «оздоровления желудка». В 1908 году на международной кулинарной выставке в Вене за этот рецепт он получил золотую медаль, а в 1910 году ее изображение украсило фирменные бланки компании.

Этот бланк красноречиво доказывает, насколько уверенно бизнес-империя смотрела в будущее. Человек, получивший письмо от Самуила, тут же видел перед собой фасад здания на Андреас-Гофер-штрассе, поставленного под прямым углом к Nordkette, наиболее известному горному пейзажу Инсбрука.

На фоне гор изображена огромная многопрофильная фабрика, где изготавливали шнапс и бренди, отжимали фруктовые соки и обжаривали кофе. На среднем плане дымят трубами остальные фабрики – верный знак успеха. Понятно, что это было преувеличение. В реальности двор дома № 13 по Андреас-Гофер-штрассе совсем не так просторен, как на картинке: это я смогла разглядеть и на снимках, и на уроке танца с пилоном.

12. Фирменный бланк Шиндлеров, 1913 г.

13. Андреас-Гофер-штрассе, 13, штаб-квартира Самуила Шиндлера

В те годы процветания и успеха семейство Шиндлер значительно расширилось и в демографическом, и в географическом отношении. В Вене 1 июля 1900 года уроженка Богемии Марта сочеталась браком с Зигфридом Зальцером. Подробное описание этого события я обнаружила в архиве еврейской общины Вены. Свадьба состоялась в главной синагоге города, на Сайтенштеттенгассе. Зигфрид с родителями совсем недавно переехал в Вену из Венгрии и жил в гостинице Central. Профессия Зигфрила была названа словом Prokurist, то есть агент. Из его деловых бумаг я узнала, что он торговал одеждой и специализировался на шелке и бархате.

14. Марта и Зигфрид Зальцер. Снимок, вероятно, сделан во время медового месяца в Инсбруке, после их свадьбы в Вене в 1900 г.

У меня есть и студийный портрет молодоженов, сделанный в Инсбруке. Он не датирован, но я думаю, София заказала его вскоре после свадьбы, потому что именно в Инсбруке прошел их медовый месяц. На моей двоюродной бабушке Марте элегантное бежевое платье, к которому тщательно подобраны шляпка и зонтик от солнца. Она стоит рука об руку с Зигфридом, спокойно и уверенно глядя прямо в камеру; Зигфрид, напротив, задумчиво смотрит куда-то вдаль.

У Марты с Зигфридом родилось двое детей, Эрвин (1901 г.р.) и Маргарита (1904 г.р.); на них Марта изливала всю свою любовь, потому что во всех других отношениях этот брак уж никак не был счастливым. Судя по всему, Зигфрид был человеком не из легких. В записях Марты значится: «Часто я совсем не могу слышать громыхающего голоса Зигфрида. Это буквально невозможно физически, и я настолько раздражаюсь, что становлюсь противна сама себе»[4]. На взгляд Марты, ее супруг был скрягой: «Я хотела бы смотреть на все одними с ним глазами, но не могу… Мы расходимся и в вопросах воспитания. Решительно во всем Зигфрид руководствуется только одним – дешевизной»[5].

Марта вовсе не была ленивицей: она вела все счета предприятия Зигфрида. Из-за этого она очень переживала за детей и их образование. Она была работающей матерью и винила себя, что на детей у нее остается мало времени:

Если бы у меня было больше склонности к педагогике, я бы лучше воспитывала своих детей, получала бы удовольствие даже от того недолгого времени, которое мы проводим вместе, не расстраивалась бы и не сердилась на небрежного Эрвина и нетерпеливую Грету. Не позволять жизни пролетать мимо. Искать красоту в каждом часе, стараться постичь его смысл. Смотреть, как бежит день, а вслед за ним и жизнь, как проходит детство, как за углом поджидает отрочество. В то время, когда я хотела бы создавать в их душах основание для всего, что есть хорошего и прекрасного, хотела бы развивать в них понимание возвышенного и чистого, я погружена в зряшную суету, не имея времени на то, что считаю самой важной работой из всех[6].

Марта была благодарна матери, что та разрешила ее детям ездить летом к Софии в Инсбрук, а особенно за то, что ее дочь, Маргарита, могла проводить время с ее двоюродной сестрой Труди из Линца. Марта очень тепло относилась к своим линцским кузинам и надеялась, что девочки вырастут настоящими подругами. «Трудерле – прелестный ребенок и благодаря своей милой натуре по-детски чиста и скромна. Мне бы очень хотелось, чтобы для Гретль она стала подругой на всю жизнь»[7].

В одном из своих альбомов я обнаружила несколько фотографий дочери Марты, Маргариты: она стоит на заднем дворе дома по Андреас-Гофер-штрассе рядом с Тассо, огромным сенбернаром Самуила. На них Маргарите примерно четыре года, она лишь чуть-чуть выше собаки, которую обнимает правой рукой. Девочка одета в традиционный австрийский костюм, дирндль – блузку с корсетом и пышную юбку, который носят в Тироле. К тому времени Маргарита уже хорошо говорила по-немецки и по-французски; кроме того, девочка приохотилась к чтению, а потом, как писал ее биограф, «читала все, что только попадалось ей под руку в доме культурной семьи с интеллектуальными запросами»[8].

Отто, старший сын Софии и Самуила, тогда еще холостой, был врачом по кожным болезням и работал также и в Вене, где у него была большая медицинская практика. В альбомах отца есть фотографии, где он делает вскрытие или посещает больных в палате. Если верить отцу, лечению этих болезней он учился в Париже вместе с Марией Кюри и первым в Австрии стал применять радиотерапию.

Младшие сыновья Софии и Самуила, Эрих, Гуго и Эрвин, представляли собой неразлучное трио. В квартире Софии и Самуила в доме № 13 по Андреас-Гофер-штрассе насчитывалось семь комнат, но не было сада, а задний двор был не лучшим местом для мальчишеских игр: там постоянно то нагружались, то разгружались телеги и грузовики. Поэтому каждый год с наступлением лета Шиндлеры перебирались в большую съемную виллу в деревне Игльс, расположенную на солнечном горном плато выше Инсбрука, у подножия горы Патшеркофель.

Зигфриду Зальцеру принадлежала соседняя вилла «Фихтенгоф», и туда они часто всей семьей ходили в гости. Часто из Линца приезжала семья Эрмины, чтобы тоже насладиться летними днями в Игльсе. Лето в Игльсе стало традицией, сохранявшейся в нескольких поколениях семьи. Внучка Марты, Марианна, совсем недавно рассказывала мне, что она часто бывала там; а когда мои родители в первый раз попробовали жить вместе в Австрии (мне тогда было три года), они тоже предпочли Игльс.

15. Маргарита Зальцер, дочь Марты и Зигфрида, во дворе № 13 по Андреас-Гофер-штрассе, с собакой Самуила, Тассо

Когда Эрих, Гуго и Эрвин стали молодыми людьми, все трое включились в семейный бизнес вместе с Самуилом, ездили в деловые поездки как представители своего отца, посещали гостиницы, таверны и рестораны по всей Западной Австрии и Германии, продавая продукцию Шиндлеров. Скорее всего, они должны были пойти на обязательную военную службу – теоретически с 1868 года все подданные империи мужского пола должны были учиться сражаться за кайзера. На практике призывали не всех. Гуго все же пошел добровольцем в элитный горный полк и прослужил с 1908 по 1912 год. Подозреваю, что на такой выбор сильно повлияла его любовь к горам.

Мои австрийские предки находили в Тирольских горах что-то особое, и это ощущение передалось мне. Помню, когда мне было лет тринадцать, однажды утром я распахнула деревянные ставни в гостиничном номере и вдруг прямо перед собой увидела горы. Всю ночь мы ехали на машине из Англии, и в темноте я не видела предгорий, которые предшествуют этим величественным пикам. То, что я сейчас видела, было совершенно не похоже на абстрактные пирамидки, нарисованные мной в начальной школе. Суровые гиганты неправильной формы властно возвышались над долиной. Я была сражена наповал.

Летом семейство ходило в горы, облачась в длинные платья, шляпы и твидовые костюмы; зимой катались на санях. Разглядывая самые ранние снимки, доставшиеся мне в наследство, я поражаюсь нарядам женщин, в том числе и Марты: все, как одна, в длиннополых пальто, в шляпах с лентами, туго завязанными под подбородком, и в перчатках готовятся съехать по крутому склону на деревянных санях с железными полозьями. Ботинки на них теплые, крепкие, но все равно меня удивляет, до чего не соответствует эта одежда тому, чем они собираются заняться.

На прогулках и вообще на воздухе Шиндлеры запечатлены с собаками и лошадьми. На одной совершенно необычной фотографии, загадку которой я так и не разрешила, мой дед Гуго вроде бы покупает леопарда. Скорее всего, покупка оказалась не из удачных: ни на одной фотографии этого зверя больше нет.

Гуго очень любил горы – и активный образ жизни вообще. Есть множество фотографий, где он сидит на велосипеде и часто рядом с ним собака. На фотографиях подросток Гуго всегда одет в Lederhosen – практичные, можно сказать, вечные кожаные бриджи с подтяжками, незаменимые для лазания по деревьям и горам, тогда столь же привычные в тех местах, как теперь джинсы. На одной из фотографий повзрослевший Гуго стоит на голове в снегу; на другой он, без рубашки, лежит, широко раскинув руки, и явно наслаждается контрастом холодного снега за спиной и теплыми лучами солнца на лице. В горах он чувствует себя как дома, ему явно комфортно.

Мне представляется вполне логичным, что мой дед вместе с братом Эрихом и дядей Леопольдом были членами Немецко-австрийского альпийского клуба (Deutscher und Oesterreichischer Alpenverein). Альпинизм – от нетрудных походов до покорения горных пиков – начал активно развиваться в 1860-х годах. Не думаю, что Самуил был таким уж любителем прогулок; по крайней мере, у меня нет соответствующих фотографий. Зато на них множество мужчин в твидовых или кожаных бриджах, идущих по ледникам или штурмующих горные вершины.

16. Марта с друзьями катается на санках

Совместный Немецко-австрийский альпийский клуб был создан в 1873–1874 годах. Кажется, из всей семьи Леопольд первым вступил в него. Одной из самых значительных фигур в бывшем Немецком альпийском клубе был Иоганн Штадль, торговец из Праги, и возможно, что именно с его помощью Леопольд вступил в него еще до того, как в 1870-х годах переехал в Инсбрук. К 1899 году он уже точно входил в состав клуба; я узнала это, побывав в красивом читальном зале Государственного Тирольского музея (Ferdinandeum), расположенного в Инсбруке. Там хранятся списки членов клуба и отчет за 1908 год с подробными сведениями о Леопольде.

Тонкий серо-зеленый том, с оттиском эдельвейса на обложке, всем своим видом говорил о серьезности этой организации. Альпийский клуб отвечал за содержание горных домиков и троп; он составлял реестры проводников, выдавал карты, проводил тренировки для членов клуба, служил информационным центром по части гор, походов и скалолазания. А кроме всего прочего, проводил балы, лекции и другие мероприятия.

Членство в каком-нибудь клубе было и остается обязательным элементом общественных отношений в крепко спаянных между собой культурах Германии и Австрии. И сегодня едва ли не половина немцев – члены какого-нибудь клуба, чаще всего спортивного, а бывает, что и не одного. Не просто так цитату известного американского актера-комика Граучо Маркса – «Мне все равно, в какой клуб вступать» – мои австрийские друзья встречали с некоторым недоумением. А если вы поищете в англо-немецком словаре перевод слова unclubbable, то одним из первых вариантов будет ungesellig – чуть ли не «антиобщественный».

Саму мысль, что кто-то может не желать участвовать в том, что считается забавным и общественно полезным, оставаться в стороне, быть индивидуалистом, здесь не вполне понимают, а уж ценят совсем невысоко. А для моих предков, строивших новую жизнь в новом для них Инсбруке, необходимость вписаться была главной движущей силой.

Коннектикут, США, 2018 год

«Я помню Вашего отца. Жулик он был и скользкий тип».

Это было первое, что я услышала от Тома Зальцера, когда мы познакомились. С подсказки моего сына-подростка после смерти отца я залезла в интернет в попытке найти следы неизвестных мне родственников. Так я вышла на Тома, высокого, хорошо выглядящего, несмотря на его семьдесят, усатого мужчину. Он приходится внуком Марте и Зигфриду Зальцер, то есть, как и я, правнуком Софии и Самуилу Шиндлер.

Перед встречей мы обменялись несколькими электронными письмами, и вот я, вся на нервах, звоню осторожному Тому, который все удивляется, с чего это вдруг я через столько лет решила наладить с ним контакт. Я объясняю, что решила заняться историей семьи. Том отвечает, что от отца ему досталось множество семейных снимков, которые, возможно, будут мне интересны. И вот я прилетела в Америку, чтобы познакомиться с ним и его женой, Бетти.

Солнечным октябрьским днем я вхожу в его дом в Коннектикуте, и хозяин с порога встречает меня словами, которые я привела в начале главы. Оказывается, Том видел моего отца лишь раз, в пятидесятых годах, когда был еще ребенком, а Курт ездил в гости к своему отцу, Эрвину. Тогда, по словам Тома, Эрвин и Курт разругались вдрызг. Эрвин вышвырнул моего отца из дома и не хотел даже говорить о нем. Подробностей Том не знает. Поэтому я обещаю хорошенько порыться в бумагах Курта, когда вернусь в Англию. Об этой ссоре я никогда ничего не слышала. Впрочем, она была всего лишь одной из многих.

Я сижу в гостиной Тома, и он протягивает мне несколько фотографий, которых я раньше не видела. На одной я вижу Марту в расшитом бисером платье и широкополой шляпе, но куда интереснее для меня оказывается другая. Я впервые вижу сразу всю семью Софии и Самуила. Мы с Томом внимательно рассматриваем наших общих предков, и мало-помалу исчезает неловкость первых минут знакомства. София стоит с левого края, за Самуилом, который сидит вполоборота к камере. Три молодых человека – Гуго, Эрвин и Эрих – выстроились справа, а бабушка Тома, Марта, стоит рядом между Софией и Отто. Все они при параде: женщины в лучших платьях, мужчины в крахмальных воротничках и выходных костюмах.

Самуил держится и чопорно, и настороженно. Патриарху семейства тогда было почти семьдесят: мы с Томом прикидываем, что снимок сделан примерно в 1912 году; Марте и Отто далеко за тридцать, а три младших брата еще молоды. Мы обращаем внимание на композицию: она противоположна обычному семейному портрету, когда женщины сидят, а мужчины стоят позади них. Снимок придает Софии некоторую солидность. По-моему, именно она организовала съемку и велела Самуилу сидеть спокойно.

София считалась настоящей красавицей. Мой двоюродный брат Джон Кафка говорил, что Эрмина вспоминала Софию светловолосой, прекрасной сестрой, а себя называла «гадким утенком». Здесь волосы Софии уложены в высокую прическу, открывая высокий лоб и темные глаза. На ее губах заметна тонкая улыбка. Я представляю себе, как потрясающе она выглядела, когда была помоложе. Теперь же передо мной женщина средних лет, уверенная в себе, спокойная, настоящая хозяйка, излучающая любовь и довольство своей большой семьей.

Обожаю эту фотографию.

17. Марта Шиндлер, ок. 1912 г.

18. София Шиндлер с Мартой, Отто, Гуго, Эрихом (стоят), Самуилом и Эрвином (сидят), ок. 1912 г.

Как мне кажется, членство в Альпийском клубе оказалось единственным признаком успешного вхождения Шиндлеров в жизнь и общество Тироля. К 1914 году в Инсбруке проживало примерно 66 000 человек, а Шиндлеры пополнили ряды местных евреев, которых насчитывалось менее пятисот, то есть менее 1 %, – примерно такая же пропорция была и в Линце. Большинство этой еврейской общины, подобно Софии, Самуилу и Леопольду, составляли успешные предприниматели, представители среднего класса. А раз дела шли хорошо, семьи по праву стали и достойными членами инсбрукского общества.

Подозреваю, что в религиозной жизни они участвовали в лучшем случае по большим праздникам. У еврейской общины города тогда еще не было своей синагоги, службы совершались в частных домах, и только спустя некоторое время молельный зал появился в пристройке здания в переулке Сильгассе.

Бизнес Шиндлеров и их адрес на Андреас-Гофер-штрассе, казалось, символизировал ассимиляцию в традиционную жизнь Инсбрука и полное принятие тирольской идентичности. В начале XIX века Андреас Гофер был известным в Южном Тироле хозяином гостиницы и винокуром. Уже одно это прекрасно согласовывалось со сферой деятельности моего семейства. Гораздо важнее, что Гофер был борцом за свободу и национальным героем.

Именно он собирал народное ополчение после поражения Австрии в Аустерлицком сражении 1805 года, возглавлял сопротивление тирольцев правлению баварцев, бывших союзниками Наполеона. Самую крупную свою победу Гофер одержал как раз над баварцами, во второй битве при Бергезеле, в 1809 году. Его совершенно не оценил император из династии Габсбургов, который по договору передал Тироль под управление французам и этим фактически подписал Гоферу смертный приговор. Гофер не сложил оружия, но в конце концов все же был побежден и 20 февраля 1810 года казнен по приказанию Наполеона.

Мученическая смерть сделала из него легенду. О Гофере мало знали за пределами Австрии, но он занял особое место в сердцах тирольцев, сделавшись для них символом независимости и храбрости. Сегодня его изображения можно увидеть буквально везде: от читального зала земельного архива до бывшего олимпийского трамплина. Его воинственный клич на местном диалекте – «Люди, пора!» (Manders isch Zeit!) – вспоминали потом еще несколько десятилетий; в этих словах воплотилась вся решимость небольшого горного народа защищаться до последней возможности. Для бизнеса моей семьи такой адрес, наверное, казался очень уместной и весьма полезной ассоциацией.

Шиндлеры безоговорочно поверили в легенду о Гофере, явно считая, что она хороша для их бизнеса, и я нашла фотографию, которая может подтвердить это. Отмечая столетие возглавленного им Тирольского восстания 1809 года, они украсили свою штаб-квартиру гирляндами, цветами и огромным красно-белым флагом. Тогда они еще не представляли, насколько сильно повлияет на их будущее наследие Гофера, попавшее не в те руки.

К концу 1880-х годов Шиндлеры стали солидными и респектабельными, однако тогда уже появились тревожные признаки, что полное равенство в правах, пожалованное евреям Австрийской империи в 1867 году, все чаще оказывалось под вопросом. Другие имена из истории тоже подпитывали чувство тирольской идентичности. В 1620 году врач Ипполит Гваринони опубликовал повесть о том, как в XV веке был убит маленький мальчик по имени Андерль, уроженец деревни Ринн, расположенной километрах в десяти юго-восточнее Инсбрука.

Гваринони очень способствовал созданию католического религиозного культа вокруг Андерля, в убийстве которого он обвинил евреев. Камень, на котором ребенка якобы принесли в жертву, назвали «еврейским» (Judenstein); к нему стали ходить католические паломники. В Ринне выстроили большую церковь. Среди ее росписей были изображения двух смуглых бородатых мужчин с характерными прядями волос, свисающими из-под тюрбанов, которые крепко держат маленького мальчика в длинной белой рубашке, а он протягивает к ним руки, моля о милосердии; третий участник этой зловещей сцены затачивает нож. В музее Раттенберга выставлены копии деревянных скульптур, стоявших когда-то в церкви. Одна из них тоже изображает человека, точащего нож; от усердия он даже высунул язык.

В 1752 году папа Бенедикт XIV причислил Андерля к лику святых, хотя до канонизации дело так и не дошло. Люди не забыли о ребенке. Представления об этом – якобы ритуальном – убийстве разыгрывались на деревенских праздниках по всему Тиролю. Братья Гримм даже включили эту историю в свой сборник немецких сказок. Пожалуй, самым странным мне показалось то, что только в 1944 году епископ Инсбрукский наложил запрет на этот культ и католики официально объявили, что обвинения евреев в убийстве ребенка не подтвердились.

С конца 1880-х годов, то есть с того времени, когда моя семья приспосабливалась к жизни в Инсбруке – хотя во всем Тироле евреев можно было пересчитать по пальцам, – история Андерля и несколько других, похожих на нее историй все чаще начали использоваться для разжигания антисемитских настроений. В 1890-х годах венский священник Йозеф Деккерт напечатал несколько памфлетов, среди них один с жутковатым названием «Четверо маленьких тирольцев – жертвы хасидского фанатизма» (Four Tyrolean Children: Victims of Hassidic Fanaticism). Несмотря на протесты нескольких раввинов, утверждавших, что истории о так называемых жертвах не имеют абсолютно никакой исторической подоплеки, католическая церковь осталась при мнении, что ей не следует влиять на «живую народную память».

Одновременно с распространением замешанного на религии яда антисемитизма все наглее становились нападки на коммерческие интересы евреев. В октябре 1889 года в Тироле широкое хождение получил анонимный четырехстраничный памфлет[9]. На обложке стояло название «Осторожно – евреи!!!» (Vorsicht vor Juden!!!) и строгое требование «Прочти и передай другому!» (Lesen und weitergeben!). На первой же странице читателей предупреждали, что покупки следует делать «только у честных немецких торговцев-христиан» и ни в коем случае не у евреев. Им внушали, что за евреев ни в коем случае не нужно голосовать ни на каких выборах, призывали не сдавать им жилье для проживания и на летнее время.

Дальше весьма популярно разъяснялось, что евреи начали приезжать в Тироль в «ужасных» количествах, в особенности же из Вены, и притом чуть ли не каждый день. Как только в Инсбруке стали появляться еврейские магазины, он, по словам автора, сделался похожим на «грязный дом» (ein schmuziges Heim). Евреев он честит не иначе как «отвратительными паразитами» (gefährliche Schmarotzer), которых следует вымести за дверь. Кроме того, он советовал, какие газеты следует покупать обязательно, а какие (принадлежавшие евреям) – ни в коем случае.

Я в шоке рассматривала этот анонимный текст, изрыгавший злобу. На первой же странице приводился список всех еврейских магазинов Инсбрука и окрестностей, совершать покупки в которых не рекомендовалось. Мой прадед Самуил, появившийся в конце второй трети списка, был назван производителем уксуса из Вильтена, тогда еще пригородного района. Мой двоюродный дед Леопольд указан как производитель бренди.

Как отметил инсбрукский историк Мартин Ахрайнер, с появлением именно этого памфлета нападки на евреев вообще сменились выпадами в адрес вполне конкретных людей, хорошо известных в городе[10]. Уже очень скоро антисемиты начали выходить из тени и совершенно позабыли про анонимность.

В 1906–1907 годах в газете Deutsche Tiroler Stimmen выходило приложение за подписью двух человек: доктора Фрица Лантшнера и доктора Фридриха Франка. Авторы настойчиво повторяли, что евреи играют все большую роль в коммерческой жизни Тироля. Они настаивали, что Verjudung (буквально «жидовизацию») еще не поздно остановить. Но, писали они, Тироль и сам может помочь себе: нужно только предотвратить «обезвоживание» его экономики, то есть не допустить, чтобы деньги ушли в руки евреев, которые только и могут, что эксплуатировать простых людей.

Лантшнер и Франк видели себя настоящими немцами и призывали других немцев к защите «германского Тироля». Для этого они призывали тирольцев не ходить в «зачумленные» еврейские магазины, печатали их полные списки с именами и адресами владельцев. В них, между прочим, снова фигурировали Леопольд Дубски и Самуил Шиндлер, названные продавцами «бренди и ликеров». Для пущей полноты составители включили сюда же и евреев, принявших христианство.

Общественные организации типа Альпийского клуба тоже заразились болезнью антисемитизма. Историк Герхард Бендлер обнаружил, что вначале среди его членов было немало евреев; то был сравнительно либеральный период, когда сам факт принадлежности к клубу был признаком продвинутости для еврея. Вот почему я подозреваю, что Леопольд вступил в него одним из первых.

Этот «золотой век» был недолгим. В 1894 году гимнастический клуб решил не принимать евреев. Альпийский клуб не спешил это делать, но в его архивах хранятся списки евреев, принявших христианство, и настоящих евреев просто-напросто перестали жаловать. Наверное, мой дед Гуго и его старший брат Эрих были одними из последних инсбрукских евреев, которые в него вступили.

Инсбрук, 2019 год

Сейчас я больше не смотрю на фотографии. Я включила режим юриста, хотя и не в привычной, комфортной для меня зоне английского трудового права. Я читаю отрывок документа XIX века, написанного на немецком языке. А именно – статью 302 имперского уголовного кодекса (Strafgesetz). Читать интересно.

Я отмечаю, что статья 302 запрещает «подстрекательство к враждебному отношению по признаку принадлежности к определенной национальности (племени), религиозным или иным обществам, отдельным классам общества…». Статья 303 того же кодекса запрещает «печатание или распространение изображений или произведений, направленных на высмеивание или унижение учения, обычаев и учреждений любой признанной государством церкви или религиозного объединения».

Совершенно недвусмысленно они защищают не только католицизм, но и все прочие признанные государством религии, а значит, и иудаизм. Преступление, подпадающее под статью 302, карается тюремным заключением на срок от трех до шести месяцев, а по статье 303 – до шести месяцев. Читая весь текст целиком, я удивляюсь, что серьезная защита против того, что сейчас мы называем «преступлением на почве ненависти», появилась так рано, ровно за десять лет до реформ 1867 года и больше чем за век до введения соответствующих положений в законодательство Великобритании.

Безудержно радоваться от обнаружения таких прогрессивных положений мешают два обстоятельства. Во-первых, кодекс имеет силу только в той степени, в какой власти стремятся применять его; а во-вторых, история может пойти (и часто идет) совсем другим путем. Я вспоминаю рисунок, примерно в 1909 году помещенный в газете городского хора Инсбрука. На нем изображено воображаемое будущее (Zukunft) главной улицы города, Мария-Терезиен-штрассе. Огромные здания еврейских компаний (Saloman & Sohn, Levison, Zum billigen Jakob и т. д.) предстают прямо-таки нью-йоркскими небоскребами. Они занимают почти все пространство, буквально вытесняя с этого выгодного места домишки, явно принадлежащие честным, христианским немецким компаниям.

Перед этими вульгарного вкуса сооружениями стоит в командирской позе толстый, богатый капиталист в цилиндре; поодаль жалкая фигурка в традиционном тирольском платье тянет на веревке свинью куда-то за пределы картинки, как будто в новом Инсбруке нет места такой, как он, деревенщине. В верхнем правом углу вставка с изображением здания Инсбрукского университета, стены которого едва держатся на подпорках. Смысл совершенно понятен: еврейский бизнес несет угрозу тирольской жизни и культуре.

Этот рисунок воспроизведен в статье Мартина Ахрайнера из сборника «Жизнь евреев в историческом Тироле» (Jüdisches Leben im Historishen Tirol), настоящем кладезе информации (см. илл. 4 на вкладке). Конечно, противники такого рода пропаганды не молчали, но к тому времени власти уже умыли руки. Еще в 1880-е годы, как пишет Ахрайнер, «государственный обвинитель официально изъял антисемитские памфлеты и начал дело» против их изготовителей и распространителей. Однако через десять лет такое поведение уже вызывало «одобрение в обществе». Ахрайнер заключает: «Шутки, издевки и поддразнивания евреев вошли в обиход сначала в тавернах, горах, клубах, а потом и в государственных учреждениях»[11].

19. Рисунок с изображением будущего Мария-Терезиен-штрассе, «захваченной» еврейскими предпринимателями

Осколки головоломки не сходятся. Почему враждебность к евреям росла именно тогда, когда в Инсбруке их было сравнительно мало да и они, как правило, стремились как можно скорее ассимилироваться? Возможно, это чувство подпитывалось их крупными достижениями в бизнесе?

Моя семья, как и любая другая сильно мотивированная семья в любой точке мира, в любой исторический момент стремилась подняться, интегрироваться в новую жизнь и экономически преуспеть. Возможно, издавна жившее здесь большинство воспринимало таких людей как угрозу всему привычному, а они привносили в жизнь ощущение перемен и обновления, вступавшее в конфликт с традиционными тирольскими ценностями.

Я не знаю, как Леопольд и Самуил реагировали на эти памфлеты и картинки и сильно ли влияли эти нападки на бизнес и повседневную жизнь инсбрукских евреев. По-моему, они воспринимали их как очередную волну антисемитизма, похожую на те, что накрывали их предков в Богемии или Пруссии. Наверное, они думали, что и эта волна вскоре пойдет на спад.

Но я удивляюсь, что памфлеты, точно ржавчина, разъели сознание нееврейского большинства Инсбрука. То, что сначала шокирует своим несоответствием правде, становится привычным после множества повторений. Мой отец всю жизнь скрывал, что он еврей. Я начинаю лучше понимать парадокс этого человека, который, хорохорясь всю жизнь, все же сгорал от желания ассимилироваться, вписаться.

А еще я понимаю, что нельзя не учитывать и фактор времени. Всего через два года после того, как был сделан семейный фотопортрет, который так понравился нам с Томом Зальцером, в другом уголке Австро-Венгерской империи произошло событие, сломавшее привычный ход жизни. Выстрел, раздавшийся 28 июня 1914 года в боснийском Сараеве, означал, что престарелый император Франц Иосиф в скором времени призовет своих подданных – и евреев, и антисемитов – подняться на его защиту.

Моя семья откликнулась на этот призыв.

Часть вторая

4

Ром на Восточном фронте

Сараево, Босния и Герцеговина, 28 июня 1914 года

Автокортеж медленно движется по набережной Аппель. Маршрут вдоль обсаженной деревьями набережной реки Милячка был широко разрекламирован, а саму набережную вычистили и украсили флагами. Местным жителям настоятельно советовали не сидеть дома, а выйти посмотреть на человека, который когда-нибудь станет их кайзером, и его жену, Софию. Всего лишь начало одиннадцатого, но уже жарко. На Софии длинное белое платье, белая широкополая шляпа, в руках белый зонтик от солнца. У нее величественный вид, и на фотографиях из того путешествия она широко улыбается, стоя рядом с мужем, который только что закончил двухдневную инспекцию воинских частей.

Босния и Герцеговина была совсем недавним приобретением Габсбургской империи. Она стала «официально» австрийской только в 1908 году, хотя Австро-Венгрия заняла ее тридцать лет назад, взяв под управление сразу же после того, как вытеснила оттуда османов.

В смешанном населении этого региона немало сербов и боснийских националистов с очень разными представлениями о будущем. Одни жаждут независимости Боснии; другие ратуют за союз южнославянских народностей; третьи хотят присоединиться к соседней Сербии. Сходятся все лишь в одном – никто не желает оказаться под властью Австро-Венгрии и ее императора Франца Иосифа. Для совсем молодых людей, чуть ли не подростков, вскормленных тайной организацией «Черная рука», сегодняшний день предоставляет случай проявить себя. И они подготовились к этому дню.

В одном из официальных открытых автомобилей кортежа сидит племянник императора и наследник престола, эрцгерцог Франц Фердинанд. На сиденье справа от него – его жена, уроженка Богемии София Мария Йозефина Альбина графиня Хотек фон Хоткова-унд-Вогнин, которая, несмотря на свое пышное имя, происходила из не слишком богатого чешского аристократического рода, поэтому ей было запрещено исполнять придворные обязанности в Вене вместе со своим мужем. Она была вынуждена уступить свою роль старшим представителям правящего дома.

Четырнадцатью годами ранее, когда Франц Фердинанд успешно отразил все попытки заставить его отказаться от Софии в пользу более подходящей невесты, император Франц Иосиф вырвал у него обет отречения: это означало, что ни София, ни их будущие дети не могли претендовать ни на престол, ни на привилегии принадлежности к правящей семье. Это было сделано за два дня до свадьбы, 28 июня 1900 года, на небольшой церемонии, на которую отказались прийти и кайзер, и другие представители правящего дома.

Понятно, почему София и Франц Фердинанд стараются проводить как можно больше времени вдали от Вены, в одном из своих многочисленных богемских замков и поместий, где можно спокойно, непринужденно жить для себя и троих детей. Там Франц Фердинанд с упоением предается своему любимому развлечению – охоте. Охотится он и в Тироле, где облачается в национальный костюм и в промышленных масштабах истребляет серн.

Сегодня в Сараеве солнечно, и вряд ли София не заметила, что с обета отречения прошло ровно четырнадцать лет. Хотя бы здесь, в отдаленном уголке империи, ей можно сыграть роль императрицы-консорт.

И вдруг из толпы прямо в них летит граната. Она отскакивает от императорского автомобиля, взрывается под следующим и не только вызывает испуг и панику, но и ранит пассажиров. Разгневанному, потрясенному эрцгерцогу все же не изменяет чувство долга, и он продолжает свой путь в ратушу Сараева. Там он нелюбезно обрывает приветственную церемонию:

– Господин мэр, что толку в ваших речах? Я приехал в Сараево, а в меня тут бомбы швыряют. Безобразие!

София осторожно подходит к мужу, тихо шепчет ему что-то, и формальная процедура идет своим чередом. Дальше, снова на автомобиле, им предстоит ехать в госпиталь, к раненым.

И тут происходит ошибка. Для пущей безопасности меняют маршрут движения, но не все шоферы (некоторые говорят только по-чешски) это понимают. Образуется затор. Шофер императорской пары поворачивает не туда, ему кричат, что нужно сдать назад и вернуться на набережную Аппель. Он приостанавливается, но уже поздно.

Девятнадцатилетний боснийский радикал, стоящий на мостовой перед входом в кафе, выхватывает браунинг калибром девять миллиметров. Момент удачен настолько, что ему почти не верится. Гаврило Принцип уже несколько лет лелеет заветную мечту убить душителя свобод Габсбурга и тем самым освободить и объединить южных славян. Он стреляет в упор и ранит Франца Фердинанда в шею; София, поняв, что происходит что-то не то, привстает, и тут же вторая пуля летит ей в живот. По белоснежному платью растекается кровавое пятно, Франц Фердинанд шепчет своей «Соферль», что она должна выжить ради детей, но оба супруга погибают с разницей в несколько минут.

Прошло больше века, и вот в Венском музее военной истории я стою перед тем самым автомобилем, в котором ехали супруги во время покушения. Меня поражает, насколько он открыт: пассажиры оказываются прямо-таки живой мишенью. Габсбурги ведь были крайне непопулярны в этих краях. Так почему же для защиты им не предоставили что-то более закрытое?

Сразу же после выстрела Принципа задерживают, допрашивают и отправляют в военную тюрьму старого города-крепости Терезиенштадт на юге Богемии, которая через несколько десятилетий примет совсем других сидельцев. Он несовершеннолетний, а значит, не подлежит смертной казни. До самой своей смерти от туберкулеза в 1917 году он искренне раскаивается только в одном: что убил Софию.

Австро-Венгрия в ужасе от этого убийства, по общему мнению подстроенного государством. Император Франц Иосиф – престарелый, возможно выживший из ума, но точно очень мнительный – усматривает в нем Божье отмщение за морганатический брак Франца Фердинанда и Софии. Этот террористический акт потряс всю Европу. Английская The Times пишет о нем в таких же трагических тонах, что и немецкая Neue Freie Presse. Убийство подтверждает общее мнение о Балканах как о рассаднике нестабильности и варварства. Габсбурги винят во всем Сербию. В Австро-Венгрии не только начальник штаба императорской армии Франц Конрад фон Хетцендорф, но и многие воинственно настроенные политики потом долго прикидывали, как бы им разделаться с Сербией.

Но многие опасаются, и вполне обоснованно, что любая форма наказания легко и быстро может выйти из-под контроля. Не проходит и месяца, как ход событий подтверждает это. 28 июля 1914 года Австро-Венгрия при поддержке Германии объявляет Сербии войну; Сербия обращается за помощью к своему славянскому союзнику – России, у которой были тесные связи с Францией. Германия, боясь оказаться во враждебном франко-русском окружении, делает стратегический упреждающий ход и объявляет войну обоим государствам.

Не мешкая, она захватывает Бельгию, чтобы подобраться к Франции, а Британия, гарант нейтралитета и неприкосновенности Бельгии, бросает Францию на произвол судьбы. Через неделю после объявления войны напряженность между Австро-Венгрией и Сербией перерастает в величайшую в истории Европы войну великих держав.

Через сто один год я оказываюсь в столице Сербии, Белграде. В этом городе-красавце многое напоминает о другой, совсем недавней войне. Я вижу сожженные корабли, стоящие на реке Саве, покинутые дома, изрешеченные пулями стены. Лет примерно двадцать тому назад Сербия снова оказалась государством-изгоем – ее бомбардировало НАТО, терзали этнические чистки, раздирала на части война. У Белградского замка маленькая лавочка торгует сувенирными футболками. На одной из них я вижу нечеткую черно-белую фотографию смутно знакомого мне человека. Я приостанавливаюсь, вглядываюсь и все-таки не узнаю его. Продавщица, предвкушая возможность продажи, гордо изрекает:

– Гаврило Принцип! Борец за свободу!

В истории многое определяет точка зрения…

Летом 1914 года патриотический раж охватил весь континент, не исключая и Инсбрука, где жили Шиндлеры: тирольцы в большинстве своем были очень лояльны Австрии и императору, и лишь немногие сомневались в правильности этих взглядов. Они, ясное дело, всех победят и вернутся домой к Рождеству. Еще меньше было таких, которые, как моя семья, совсем не пострадали бы от последствий войны. Моя прабабушка София и четверо ее сыновей теряли больше, чем другие.

С 1867 года австрийская и венгерская части империи пользовались значительной самостоятельностью в повседневных делах. Однако иностранные и военные дела оставались всецело под контролем империи, а с 1868 года была введена обязательная всесословная воинская повинность, причем каждые несколько лет мужчин призывали на сборы.

Многие военные архивы империи не сохранились, пав жертвой войн или утонув в потоке времени. Однако в военном архиве Вены мне удалось узнать кое-что о своем прадеде и представить себе, каким был молодой красавец в военной форме, которого я вижу на своих фотографиях.

Я узнала, что, когда разразилась война, Гуго Шиндлер уже успел пройти первоначальное обучение и был направлен в один из самых блестящих элитных императорских горных полков со звучным названием Kaiserliche-Königliches Tiroler Landesschützenregiment Nr. 1 – Первый Императорско-королевский Тирольский стрелковый полк. Там же, в архивах, по моей заявке сделали копию его военного билета. Записи в нем сделаны удивительно красивым почерком, но их трудно разобрать из-за множества загадочных сокращений.

Я привезла документ с собой в Инсбрук и задумалась, кто может помочь с расшифровкой. Из записей получалось, что вначале, 14 мая 1909 года, дед записался «добровольно» – и, более того, за свой счет – на одногодичные курсы будущих пехотинцев (unterjäger). В документах есть и отметка, что с этой даты отсчитывался двенадцатилетний срок пребывания в резервистах; при этом он продолжал вести гражданскую жизнь.

До войны полк Гуго был расквартирован между озером Гарда и Доломитовыми Альпами. Идея состояла в том, чтобы солдаты хорошо познакомились с каждым уголком этого региона. Хайнц фон Лишем в книге «Петушиное перо и эдельвейс» (Spielhahnstoss und Edelweiss; это были отличительные знаки полка) утверждает, что в него набирали в основном тирольцев из самых разных слоев общества, которые знали и понимали горы. Фон Лишем пишет, что в высокогорье солдаты и офицеры совершали восхождения, ходили в пешие и лыжные походы, спали рядом друг с другом и становились близкими друзьями, несмотря на различие классов и происхождения.

Судя по записям в военном билете, путь Гуго не был таким уж прямым. Он, кажется, завалил какие-то экзамены за первый год, но сумел сдать тот, который давал ему право стать офицером-резервистом. Он участвовал в маневрах 1910 года. В военном билете указано, с какими районами Альп он был особенно хорошо знаком: Валларса и плато Лавароне. Было особо отмечено, что он умеет плавать, ездить верхом и на велосипеде, хотя не совсем понятно, чем все это могло быть полезно в горных боях.

После перевода в другую часть дела у него пошли лучше. Однако в июне 1910 года командир счел его усердие и интерес к военной службе недостаточными, хотя поведение признал хорошим. Я думаю, Гуго был уязвлен этими комментариями и, так сказать, подтянулся, потому что всего через три месяца командир его отделения отметил «живой» интерес Гуго к военной службе, целеустремленность и трудолюбие; а командир его командира еще больше восхвалял «очень хорошего» курсанта и признал его «годным к службе в горных войсках».

В январе 1911 года Гуго стал кадетом горнострелкового полка. Почти все обучение проходило в южнотирольском Бозене (Больцано), поблизости от Италии. Среди его военных бумаг я обнаружила кое-что касающееся частной жизни: в 1912 году мой дед «холост, располагает частными средствами, финансовые дела в порядке; предприниматель с ежегодным доходом в 3000 крон».

Он обладал «веселым, добродушным характером», пользовался авторитетом и не только по-настоящему интересовался военной службой, активно участвуя в учениях и маневрах своего взвода (Zug), но и был очень хорошим, толковым инструктором по стрельбе. Да, ему, пожалуй, недоставало независимости и инициативы, без которых нет настоящего военачальника, однако под хорошим руководством он мог принести заметную пользу.

Я вчитывалась в эти записи, и вдруг мне стало радостно оттого, что этот общительный, прямой, практичный и надежный человек сумел правильно применить свою любовь к горам и сделался отличным горным стрелком. Они звучали как бы аккомпанементом к фотографиям улыбчивого человека, которого мне не довелось узнать. А еще я призналась себе, что они уравновесили чувство стыда, которое чуть ли не всю жизнь сопровождало меня из-за того, что выделывал его сын, мой отец.

В январе 1914 года, за полгода до начала войны, Гуго был прапорщиком в полку горных стрелков (Landesschützen). Думаю, что два старших его брата, Отто и Эрих, в мирное время тоже проходили какую-то военную подготовку. Самый же младший, Эрвин, сделать этого не успел, потому что началась война. Мне известно, что, когда в конце июня 1914 года объявили мобилизацию, а потом войну Сербии, Эрвин по делам находился в Гамбурге, откуда, тоже по делам, и вовсе собирался ехать в Америку.

Отодвинув в сторону эти планы, он быстро закончил все, что было нужно, и вернулся в Инсбрук. Вместе с Эрихом его призвали в Первый Тирольский Императорский охотничий полк (1. Tiroler Kaiserjägerregiment). Это был один из полков регулярной пехоты, созданный в начале XVIII века и сражавшийся с Наполеоном в начале XIX века.

С началом войны на повестку дня, естественно, встали вопросы идентичности и лояльности. Полк Эриха и Эрвина, а уж тем более тот, где служил Гуго, относился к элите больших, но весьма неоднородных вооруженных сил. Представители всех народов и народностей «лоскутной империи», которых зачастую связывали очень непростые отношения, говорили на пятнадцати языках, и поэтому боеготовность армии и ее готовность выполнять приказы были очень сомнительны.

Немецкоязычные, которых в империи было больше четверти, по умолчанию считавшиеся лояльными, составляли большинство офицеров; хорваты и поляки, каждые по своим причинам, также были верны императору. Стали бы чешские националисты сражаться за Франца Иосифа? Пошли бы боснийцы в бой против сербов, поднялись бы на русских славяне с восточных окраин империи?

Но в верности немецкоговорящего Тироля сомнений почти не было; она выражалась, в частности, в тесной связи между его военными частями и императорской династией. Император Франц Иосиф был почетным командиром (Inhaber) полков императорских егерей (Kaiserjäger). Службой своему императору немецкие евреи, говорившие по-немецки, и Шиндлеры в том числе, помимо всего прочего могли дать отпор критикам и нанести серьезный удар ползучему антисемитизму, который заметно активизировался в предвоенные годы.

Многочисленных членов семьи, имевших отношение к медицине, призывали тоже: ведь понятно, что войне будут нужны все медицинские силы страны. Отто Шиндлер стал «императорско-королевским врачом-ассистентом». В Линце его двоюродного брата, мужа Лили, доктора Эдуарда Блоха, попросили возглавить один из резервных госпиталей на тысячу коек, где Лили помогала бы ему, исполняя обязанности администратора. Когда в войну Марта приезжала в Линц из Вены, то замечала, что ее «дорогая, милая Лильхен выглядит буквально вымотанной; у нее на лице написано, сколько горя и изнурительного труда она переносит»[12].

Бывший пациент Эдуарда Адольф Гитлер тоже тянул лямку военной службы императору Францу Иосифу. С началом войны, в августе 1914 года, Гитлеру разрешили поступить в армию Баварии. Ему предстояло сражаться на Западном фронте, за другого кайзера.

В родном же городе Гитлера госпиталь доктора Блоха уже совсем скоро еле вмещал раненых, которых все везли и везли с фронта поезда. Потом он вспоминал, что на работе медики не щадили себя, так как врачей сильно не хватало. Когда стало не хватать коек, под госпитали начали приспосабливать местные школы и большие здания.

Инсбрук, Лондон, 2018 год

Передо мной фотографии, сделанные перед уходом сыновей на фронт. Семья накануне войны.

На одной из них Самуил и София сидят на деревянных стульях с жесткими спинками в саду Игльса. Это, скорее всего, лето 1914 года. За ними стоят трое их мальчиков в отлично сшитой военной форме и кепи; Эрвин – он в центре – положил руки на плечи старших братьев Гуго и Эриха. Эрих и Эрвин в одинаковой форме, потому что служат в одном полку. Они очень гордятся, что сам император Франц Иосиф носит такую же серую тужурку с пуговицами.

20. Эрих, Эрвин и Гуго Шиндлеры с Софией и Самуилом Шиндлер, 1914 г.

Думаю, что Отто исполняет обязанности фотографа, потому что на снимке его нет. Самуил стоически глядит в камеру; перед нами образцово-показательный прусский предприниматель, котелок защищает его глаза от яркого солнца. Посверкивают серебристо-белые навощенные усы.

София тоже сидит анфас, но чуть обернувшись к сыновьям. Правую руку Эрих засунул в карман, в противовес строгости своей формы; но левую он бережно опустил на плечо Софии, явно успокаивая взволнованную мать. На ее лице написан страх. Она выглядит заметно старше и одета заметно хуже, чем на семейном портрете двухлетней давности; правда, снимок и делался не в студии.

Их мальчики, наоборот, выглядят непринужденно. Гуго стоит прямо за Самуилом. Его форма чуть более щеголевата, чем у братьев: серебряный эдельвейс – эмблема полка – хорошо заметен на высоком подкрахмаленном воротнике, а на кепи красуется блестящее петушиное перо (Spielhahnstoss). Эти декоративные элементы появились только в последнее десятилетие. Все трое явно горды тем, что их форма символизирует служение своей стране и своему императору.

На другой, еще более неформальной фотографии Гуго и Эрих, расположившись на траве, изображают солдат. Эрих, опершись спиной на брата, широко улыбается и взмахивает форменной шашкой. Китель расстегнут, потому что ему явно жарко. Я представляю Эриха взбегающим вверх по травянистому склону, отрабатывающим фехтовальные приемы, раздумывающим, сколько врагов императора он сможет истребить. И вот он, устав, с хохотом валится рядом с Гуго на траву. Глядя на этот снимок, я почти уверена, что между братьями была очень тесная связь; а в Эрихе чувствуется еще и непоколебимая уверенность, свойственная юности. Он пока не очень хорошо понимает, что не шашки, а артиллерийские снаряды и пули решают исход современной войны.

21. Эрих и Гуго Шиндлеры играют в войну, 1914 г.

У меня всего один сын, и сама мысль об отправке его на войну кажется мне невыносимо ужасной. Я смотрю на Софию и думаю, какая буря, должно быть, бушует в ее душе. Думает ли она о том, сколько у них шансов? Да, наверное, немного спокойнее, что Эрих и Эрвин оказались в одном полку, значит, они смогут быть поддержкой друг другу, но и опасность, в случае чего, будет грозить обоим. Не лучше ли уменьшить риск и надеяться, что четверых ее сыновей отправят в разные места службы?

На еще одной фотографии, по-моему, запечатлена отправка полка Гуго на фронт: люди, лошади, веревки, рюкзаки на каком-то лугу, и это похоже на многолюдный летний пикник. Фотография нашлась в альбоме Гуго, и поэтому я думаю, что он сам ее и сделал.

Мне известно, что двоюродный брат Гуго, Эгон Дубски, служит в этом же полку, и, по идее, он тоже должен быть где-то здесь. Я представляю себе, что отец Эгона, Леопольд, попросил Гуго последить за своим сыном, чье здоровье семья всегда считала слабым. Насколько я знаю, Эгон никогда не был любителем проводить время на свежем воздухе. И уж точно он не был членом Альпийского клуба, как его отец и братья.

И наконец я нахожу репродукцию пропагандистского плаката тех времен. Стрелки героически устремляются в бой, над ними парит имперский орел, сверкают сигнальные трубы, солдатские кепи взлетают в воздух, к огромной фигуре Андреаса Гофера, который, подобно божеству, возносится над ними на облаке и благословляет на бой (см. илл. 7 на вкладке). Герой из прошлого зовет тирольцев к новым победам; снова актуален давний клич – «Люди, пора!». Его правая рука поднята в благословляющем жесте. В левой он держит австрийский флаг.

Конрад фон Хетцендорф, окруженный врагами на западе и на востоке, двинул почти всю армию империи на границу с Сербией, рассчитывая быстро разгромить новорожденное королевство, и на северо-восток, в Галицию, за Карпаты, где проходила граница с Россией.

Когда в конце августа 1914 года Первая, Третья и Четвертая армии Австро-Венгрии начали боевые действия в российских районах Польши и Украины, потери их были таковы, что стало ясно: Россия сумела провести массовую мобилизацию гораздо скорее, чем это представлялось возможным.

Целых три недели три австро-венгерские армии отступали обратно к Карпатам. Были убиты сотни тысяч людей и потеряна крепость Перемышль, самое крупное укрепление Габсбургской империи на востоке. Наступление шло в Австро-Венгрии, и немецкая Силезия, родина Самуила Шиндлера, в случае падения Кракова оказывалась под ударом. Германия знала, что ей никак нельзя игнорировать обширный Восточный фронт, уже совсем скоро ее войска широким потоком полились в русскую часть Польши, и началась тягучая и суровая зимняя военная кампания.

Точно неизвестно, где именно тогда были все братья Шиндлер. В дневнике их сестры, Марты, я прочитала, что она страшно переживала за них. 25 ноября 1915 года она записала, что Отто «оказался в ужасной дыре, где свирепствует холера. Жадно, в невыносимом страхе, набрасываюсь на его письма».

Полк Гуго, который готовили к боевым действиям в горах, в начале августа отправили поездом сражаться на равнинах и в лесах Галицийского фронта. Там Первый горнострелковый полк, приписанный к Третьей армии, участвовал в сражениях при Львове (август), Гродеке (сентябрь) и Перемышле (октябрь), а также сражался в Карпатах, где все стрелки несли тяжелые потери. Полк Эриха и Эрвина тоже находился на Восточном фронте и совершенно точно сражался при Гродеке; судя по записям об убитых и раненых в батальоне кадета Эрвина, особенно тяжелый бой состоялся 11 сентября 1914 года.

Война на Восточном фронте, на котором оказались братья, имела свои особенности и кое в чем отличалась от изнурительной войны в грязных окопах Западного фронта. Конечно, окопы множились и на востоке, особенно когда перед самой зимой обе стороны старательно укрепляли свои позиции. На равнинах Польши и Галиции это были не капитальные сооружения, которые воздвигали на западе; там, от границы Швейцарии до пролива Ла-Манш, тянулась более-менее сплошная линия укреплений, позволявшая вести серьезную войну хоть несколько лет подряд. На Восточном же фронте, если не считать естественных препятствий в виде озер, гор и лесов, боевые действия велись менее ожесточенно. Вот почему военная удача клонилась то на одну, то на другую сторону и огромные территории легко могли переходить – и переходили – из рук в руки.

Человеческая трагедия на востоке масштабом ничуть не уступала тому, что на Западном фронте часто называли «мясорубкой», и братья Шиндлер, должно быть, уже очень скоро почувствовали это на себе. Дам слово статистике: считается, что к концу первого года войны Австро-Венгрия потеряла ранеными, убитыми и пропавшими без вести приблизительно один миллион человек или чуть больше. Военный историк Джон Киган в книге «Императорские егеря и горные стрелки» (Kaiserjäger and Landesschützen) указывает, что из этого количества «не менее 40 000 составляли убитые, то есть австрийская армия лишилась самых лучших и самых храбрых, которым не было замены»[13].

Одно поколение Шиндлеров и Дубски ушло на войну, а другому пришлось научиться переживать и потери, и ощущение пустоты: 2 мая 1915 года Самуил умер в возрасте семидесяти трех лет, оставив Софию вдовой. Конечно же ей трудно было пережить это горе одной, ведь пятеро ее детей были далеко от Инсбрука. Наверняка Марте в Вене часто снился покойный отец.

Война многое изменила для женщин. Мужчины постепенно уходили из сельского хозяйства, промышленности, бизнеса и транспорта, и женщины Инсбрука вышли из тени и стали заметнее в общественной жизни. По фотографиям заметно, что они начинают работать контролерами в трамваях, трудятся в цехах, пробуют себя в бизнесе.

У Софии четверо сыновей были на фронте, а муж умер, и ей пришлось встать во главе семейного бизнеса. Марта осталась в Вене, чтобы помогать Зигфриду в делах, а дочь, Маргариту, отправила в Инсбрук, к бабушке, пережидать войну[14]. Наверное, семилетней девочке было очень страшно приехать и узнать, что все ее дяди отправились воевать.

Весной 1915 года положение Австро-Венгрии на фронте стало настолько тяжелым, что ее солдат уже требовалось спасать. Германия согласилась начать наступление одновременно в Польше и Галиции, но сделала это, чуть ли не стиснув зубы. Австро-Венгрия оказалась младшим партнером в очень неустойчивом союзе. Немецкому генералу Эриху Людендорфу приписывают известное выражение о Германии, «прикованной к трупу» империи Габсбургов. И тем не менее выход Австро-Венгрии из войны или хотя бы отказ от сражений с русскими обернулся бы для нее катастрофой.

Новая операция, так называемое Горлице-Тарновское наступление, началась в Галиции, юго-восточнее Кракова. Немецкие и австро-венгерские части скрытно соединились в этом районе и значительно превзошли русских по численности. 2 мая 1915 года короткая, но ожесточенная бомбардировка возвестила о начале атаки. По меркам Западного фронта, количество орудий было весьма скромным, но на Восточном ничего подобного пока еще не видели и не слышали.

Стремительная атака раздробила силы русских, катком прошла по галицийским равнинам. В прорыв пошли многочисленные войска.

К концу «великого отступления», в сентябре 1915 года, пала вся российская часть Польши, и русских в Галиции почти не осталось. Более миллиона военнопленных нужно было где-то разместить, и их рассовали по самым разным уголкам империи. Некоторые оказались в крошечной тирольской деревне Штейнах, рядом с которой я жила в Тринсе, и работали на местной кожевенной фабрике[15]. Прочие обосновались в Игльсе и Инсбруке.

Австро-Венгрия торжествовала. Эта победа, как ластик, стерла память о прежних унижениях. Полки Эриха, Эрвина и Гуго входили в Третью армию, которая юго-восточнее Горлице пробивалась к северной оконечности Карпатских гор. Полк Гуго, похоже, в июне вернулся в Тироль, где ему тоже пришлось несладко, но Эрих с Эрвином остались на Восточном фронте.

Когда в Соединенных Штатах я познакомилась с Томом Зальцером, он показал мне две фотографии моего двоюродного дедушки Эрвина и его однополчан – их я никогда раньше не видела. На одной серьезные, изнуренные солдаты поздно вечером собрались вокруг небольшой бочки, похожей на ту, в которой держат ром. Я не сразу поняла, кто из них Эрвин – так не похож он стал на веселого юношу, которого я видела на снимках, сделанных в Игльсе в 1914 году.

Эрвин на этом снимке сидит на земле в грязных ботинках и держит небольшую жестяную кружку; улыбки нет и следа, он пристально смотрит куда-то за правое плечо фотографа. Сначала я подумала, что алкоголь в кружке напомнил ему об отце и семейной винокурне, но он, кажется, был склонен глушить свои горести, а не предаваться воспоминаниям и размышлениям.

22. Эрвин Шиндлер (сидит на земле, четвертый справа)

Эрих и Эрвин, уже к тому времени лейтенанты, остались в живых после первых, самых страшных дней Горлице-Тарновского наступления. Эрвин был убит 9 июля 1915 года, в возрасте двадцати двух лет, и как раз тогда, когда было объявлено прекращение огня. Его подразделение стояло северо-восточнее Кракова, в городе Красник, на территории русской Польши. Приветствуя командира, он получил пулю в голову. Стальные каски только еще входили в употребление – и пока только на Западном фронте. У Эрвина и его однополчан были только матерчатые кепки (Feldkappe), совершенно не защищавшие от пуль.

Его старшему брату Отто пришлось везти тело в Инсбрук, чтобы похоронить. Марта записала: «Бедный Отто был вынужден смотреть на останки этого некогда цветущего человека. Он привез его домой, достав из временной могилы в чужой земле»[16].

В местной прессе семья поместила траурное объявление, скорбя о потере «всеобщего любимца, нашей гордости» Эрвина. Там указывалось, что его военные заслуги были отмечены бронзовой и серебряной медалями «За храбрость». И вот теперь «жизнь, исполненная цветущих надежд, сошла в могилу». Объявление подписали члены семьи: сначала София, потом Отто, Эрих, Гуго и Марта с мужем Зигфридом.

Всего за четыре месяца София потеряла и мужа, и сына. Война пришла к Шиндлерам.

Еврейское кладбище, Инсбрук, 2018 год

На могильном памятнике моей семьи имя Эрвина идет сразу за именем Самуила. Я обнаруживаю его также и в списках на памятнике еврейским солдатам, павшим на Первой мировой войне. У некоторых из этих солдат есть свои могильные памятники. Ровными рядами они стоят по правой стороне еврейского кладбища. Помня о том, как мало тогда в Инсбруке жило евреев, я удивлена такому большому количеству погибших, среди которых не только местные еврейские юноши, но и те, кто прибыл в Инсбрук на лечение и умер от ран.

Я думаю, именно София распорядилась выбить имя Эрвина на могильном камне. В душе она, наверное, была благодарна судьбе, что Самуил умер, так и не узнав, что его младший сын погиб на войне.

23. Траурное объявление о гибели Эрвина Шиндлера

Марту совершенно подкосила смерть младшего брата. 16 августа 1916 года она записала в дневнике: «Почти все время неотступные мысли о нем. Мне больно оттого, что так мало времени мы провели вместе». Ее очень волновали частые сны о покойном отце, однако она задавалась вопросом: «Почему мне никогда не снится дорогой Эрвин? Солнечный мальчик в тирольском костюме, который вместе с нами в Игльсе ходил по грибы, или надевающий теннисный костюм, увенчанный копной кудрей, падающих ему на лицо».

Вероятно, София старалась себя утешить, что Эрвин погиб не напрасно и что смерть его была героической; и наверняка она молилась, чтобы остальные три ее сына вернулись домой живыми и невредимыми. Враги множились. Теперь и Южный Тироль стал прифронтовым: шла война против Италии. И настоящих тирольцев, таких как Гуго и Эрих, уже призвали встать на его защиту.

5

Шнапс на Южном фронте

Лондон, Австрия, Словения, 2018 год

На два года я с головой погружаюсь в военную историю Австрии времен Первой мировой войны. Я покупаю книги, хожу в музеи, вожу свою семью в долгие походы по горам. Хочется понять, каково было молодым жить, сражаться и умирать с 1915 по 1918 год на австрийско-итальянской границе, на театре военных действий, почти не удостоенном внимания в написанных по-английски книгах о Первой мировой. Я хочу увидеть, что стоит за доставшимися мне в наследство фотографиями деда, снятыми в годы его военной службы.

Отец безмерно гордился тем, что Гуго служил, хотя сам не стал пользоваться такой же возможностью, когда она ему представилась. Курт вспоминал, как в детстве он любил слушать о фронтовых подвигах отца, но больше он почти ничего не рассказывал, а я, к сожалению, не догадалась его как следует расспросить. Фотографии давно погибших людей в военной форме, которые хранил Курт, казались совсем неинтересными. А вот теперь, вооружившись лупой, я вглядываюсь в них, определяя звание, полк, место и дату съемки. Теперь мне нужно как следует рассмотреть фотографии и памятные вещи, проштудировать книги, побывать в музеях, и тогда, надеюсь, на большом историческом полотне я найду то место, где сражался мой дед.

У меня есть три снимка Гуго, сделанных во время службы в горах. На первом он снят с двумя солдатами и немецкой овчаркой. На псе хитроумное устройство: одновременно и поводок, и подъемник в случае падения в расщелину. Кожаные лямки наверняка выдержат вес, если вдруг его придется тянуть с силой. Гуго обнял пса и в порыве веселья водрузил ему на голову свою кепку. Его ружье валяется рядом, на земле. Поверх формы на Гуго и его сослуживцах белые комбинезоны, обязательные для ношения зимой, чтобы быть незаметными на снегу.

На втором снимке, сделанном в конце весны или в начале лета, Гуго и два солдата позируют на фоне каких-то высоких гор. Снега еще довольно много, но кое-где видны проталины с зеленой высокогорной травой. Гуго сидит на камне в расстегнутой серой горной тужурке; это явно потому, что из-за трудного подъема ему стало жарко. Он смотрит прямо в камеру, на глаза падает прядь волос. Гуго слегка прищуривается от яркого света: наверное, фотограф просит смотреть прямо на него и на солнце. Здесь Гуго выглядит старше и изнуреннее, чем на снимках 1914 года, сделанных в саду дома в Игльсе.

24. Зимняя кампания, Гуго Шиндлер

25. Весенняя кампания

Справа от него сидит солдат помоложе, с невыразительным лицом: на нем трудно прочесть эмоции. Он скован – возможно, ему не слишком хочется фотографироваться, а может быть, ему просто страшно. За ними стоит третий солдат, с моноклем, небольшой круглой фляжкой шнапса в правой руке и сигарой – в левой. На каком-нибудь полковом обеде он смотрелся бы очень уместно. Все трое явно позируют. Наверняка из металлической фляжки был сделан не один глоток, чтобы подкрепить силы при подъеме.

Композиция снимка превосходна: Гуго с однополчанами образуют треугольник на фоне горных склонов, окутанных дымкой. И здесь у их ног лежит пес – наверное, тот же самый. Снимок напечатан в крупном размере и наклеен на паспарту. Я хотела бы разглядеть этикетку на фляге, потому что это, вполне возможно, ненавязчивая реклама продукции С. Шиндлера. Нарочно ли Гуго позировал на фотографии именно так, словно желая передать привет матери в Инсбрук?

Как бы я ни старалась, я не могу точно определить, где это снято. Я только знаю, что этот снимок, в поцарапанной рамке, у Курта был всегда с собой; где бы он ни жил, он ставил его на рабочий стол.

Третий снимок – студийный портрет Гуго по случаю получения награды; он явно очень доволен, на груди сияет новенькая медаль (см. илл. 8 на вкладке). Она называется «За храбрость» (Tapferkeitsmedaille), того же типа, которая была и у Эрвина, но я не могу сказать точно, бронзовая она, серебряная или золотая. Это не единственная награда Гуго. У меня есть еще его золотой крест «За заслуги». Он изготовлен из 18-каратного золота с красной и белой эмалью и украшен инициалами Франца Иосифа, который и учредил его за добросовестную службу стране и короне. Год учреждения – 1849 – был выбит на оборотной стороне креста.

На студийной фотографии форма у Гуго чистая, выглаженная, серебряные пуговицы посверкивают, на них видна цифра 1, указывающая номер полка. Заметнее всего оказывается серебряный эдельвейс на воротнике – символ его принадлежности к «защитникам отечества» (Landesschützen).

В крошечном полковом музее, расположенном в Инсбруке, я узнаю, что история полка начинается с тех времен, когда у Тироля возникло особое положение в части службы в армии, дарованное ему указом императора Максимилиана в 1511 году. Тирольцы дали обязательство выставлять за императора определенное количество людей на случай войны, а взамен получили особые привилегии, включая право на владение оружием и освобождение от службы за пределами Тироля. Кроме того, император согласился не вести в Тироле военных действий без согласия его жителей. Уступка была значительной и очень помогла формированию чувства независимости и единения у тирольских горцев.

Эти добровольные стрелковые объединения со временем превратились в «защитников отечества», а потом и во вторые в мире специализированные горнострелковые части; первыми считались итальянские «альпини». В 1917 году их переименовали в императорских стрелков (Kaiserschützen). Новобранцев интенсивно обучали скало– и ледолазанию, ходьбе на лыжах, спуску по канату, боевой тактике в горных условиях, передвижению по крутым склонам и ледникам, геологии и метеорологии. Одной из целей обучения было выявление молодых людей, способных к выполнению специальных и разведывательных операций в условиях высокогорья, а это требовало высокого уровня горной подготовки, выносливости и умения действовать самостоятельно. Не могу утверждать с уверенностью, но, по-моему, оба снимка Гуго были сделаны как раз тогда, когда он выполнял какое-нибудь особое задание.

На студийной фотографии Гуго, стоящий со сложенными руками, излучает спокойную уверенность. Он красив и прекрасно это понимает. Тонкая улыбка трогает его губы, он смотрит прямо на фотографа; вспышка отражается в зрачках. С этого снимка я считываю глубокое чувство гордости и ощущения себя частью страны. Именно этого горячо желали многие молодые евреи Габсбургской империи. Военные успехи Гуго – в реальности, скорее всего, весьма скромные – стали вершиной его достижений в области ассимиляции.

Этот снимок совершенно никак не вяжется с антисемитскими выпадами, с которыми его семья сталкивалась в Инсбруке, с малоприятными листовками, где их обвиняли в безродности, космополитизме, себялюбии и вероломстве. Он убедительно доказывает, что Гуго прежде всего отважный, патриотично настроенный подданный Австро-Венгрии, потом тиролец и только в последнюю очередь – еврей.

И вот, вооружившись этими тремя снимками, я начинаю розыски по части того, что австрийцы называли своим Южным фронтом. Я рассчитываю обнаружить, какую роль играл там Гуго и что выпало на долю ему и его товарищам, но для начала мне нужно понять, почему вообще все это происходило. Зачем Италии понадобилась эта горная война?

23 мая 1915 года Италия объявила войну Австро-Венгерской империи. Теоретически она должна была быть союзницей Германии и Австро-Венгрии: Тройственный союз между этими странами был заключен в 1882 году. Он формально признавал границы молодого Итальянского королевства, объединенного и получившего независимость совсем незадолго перед тем, в 1870 году. В некоторых отношениях он существовал только на бумаге. Итальянские патриоты скорбели о «потере», как они это понимали, земель на северо-востоке (Italia irredenta), населенных людьми, говорившими по-итальянски и оставшихся под Габсбургами, хотя раньше они принадлежали сначала Римской империи, а потом Венецианской республике.

К 1915 году националисты в Италии не только возжаждали восточного побережья Адриатики с австро-венгерским портом Триест, но и носились с планами прийти к власти на Балканах. Экспансионистские мечтания простирались и на Южный Тироль, где жило много италоговорящих, называвших этот регион «Трентино».

Италию тянули в разных направлениях. Германия давила на нее, вынуждая присоединиться; но в цену сотрудничества входил и Южный Тироль, который австрийцы весной 1915 года уж точно не собирались выпускать из рук, ведь он был одной из самых ценных и развитых ее провинций. Австро-Венгрия вела войну, чтобы сплотиться, а не развалиться на части.

И в довершение всего британцам и французам удалось искусить итальянцев посулами земли и денег. Короля Италии и премьер-министра Саландру без труда убедили, что падение Австро-Венгрии будет им только на руку, – и уже в начале 1915 года казалось, что оно вот-вот произойдет, потому что австро-венгерские армии истекали кровью на Восточном и Сербском фронтах.

Саландре принадлежит выражение «священный эгоизм» (sacro egoismo), которое добавило религиозного авторитета и чувства национального долга притязаниям страны на Italia irredenta, хотя частью этих земель Габсбурги владели еще со Средних веков. Социалист Бенито Муссолини, некогда ярый противник войны, теперь не менее пламенно высказывался в ее пользу и ратовал за «возврат» восточных и северных земель. В совсем недавно объединенной стране некоторые воспринимали империалистическую войну как возможность сплотиться и создать новую, коллективную память.

В тайном Лондонском соглашении от 26 апреля 1915 года Италия обязалась объявить войну. Британия и Франция за стремительное наступление обещали ей немалые куски Австро-Венгрии, в том числе Южный Тироль от озера Гарда до перевала Бреннер. Они посчитали, что в уплату за свои требования Италия вполне может выставить миллион штыков. В то же время алчность новоявленного союзника вызывала нескрываемое презрение. Премьер-министр Герберт Асквит называл Италию «жадной и ненадежной», его Первый лорд Адмиралтейства, Уинстон Черчилль, – и вовсе «шлюхой всей Европы».

Многих тирольцев объявление Италией войны буквально ошеломило; они почувствовали себя преданными, разъяренными и беззащитными. Война разгоралась на их заднем дворе, сосед вставал на соседа. Император Франц Иосиф обиженно заметил: «После союза, которому было больше тридцати лет, Италия могла бы процветать так, как ей и не снилось, но она бросила нас в час опасности и с развевающимися знаменами переметнулась на сторону противника».

Война с Италией могла бы обернуться катастрофой для сильно перенапрягшейся Австро-Венгрии. Бескомпромиссный итальянский главнокомандующий Луиджи Кадорна в 1914 году несколько месяцев готовил свою армию к легкой «прогулке до Вены» – наращивал численность, улучшал вооружение, набирал молодых офицеров, от которых требовал беспрекословного подчинения. Он полагал, что численное преимущество Италии решит все.

Однако по сравнению со своими новыми союзниками Италия была еще недостаточно подготовлена и вооружена для современной войны. Более того, ко времени вступления в войну в мае 1915 года события обернулись невыгодным для нее образом. Успешное Горлице-Тарновское наступление предотвратило катастрофу Австро-Венгрии на Русском фронте и высвободило войска, которые теперь можно было бы перебросить на юг – в особенности хорошо подготовленных горных стрелков, таких как Гуго, знавших и понимавших Альпы.

Стрелки (Landesschützen) Гуго вернулись обратно в Тироль в июне 1915 года. Изнуренные, потерявшие треть своего состава на Восточном фронте части отправляли прямо в горы и размещали на крутых, коварных склонах. Этот новый Южный фронт змеился на целых 600 километров: от швейцарской границы через Альпы, вокруг U-образного горного выступа Южного Тироля, а последние 60 километров резко шел на юг, вдоль скалистого плато, к побережью Адриатики. Итальянцы наступали с равнин на укрепленные горные районы.

Основные сражения велись на самом восточном, 70-километровом участке, потому что итальянцы пытались прорваться в Истрию и овладеть Триестом. Два года по всему фронту им оказывалось ожесточенное сопротивление, своего рода смертельная война на истощение, так же ненасытно пожиравшая людей, как и Западный фронт. В первые же полгода всего за несколько миль территории погибло почти 160 000 итальянцев.

Почти все тяжелейшие сражения происходили на крутых берегах реки Изонцо (ныне Сока). Австрийцы нумеровали их, и итальянцы последовали этому примеру. В первых одиннадцати итальянцы отвоевали самое большее километров тридцать.

Итальянцы, жаждавшие завоеваний, были сторонниками идеи непрерывного наступления. Вот почему они не озаботились созданием столь же мощной инфраструктуры, как австрийцы, которые готовились к обороне. Та же самая модель вскоре повторилась и в боевых действиях. Генерал Кадорна обладал почти двукратным численным преимуществом и, соответственно, недооценивал мощь австрийских позиций.

В первые годы войны итальянцы придерживались одной и той же тактики: артобстрел, теоретически для того, чтобы снести ряды колючей проволоки; потом наступление шеренг пехоты, нередко трудное, в гору, когда часто обнаруживалось, что проволоке ничего не сделалось. И тут австрийцы начинали теснить наступавших. Если иногда итальянцам и удавалось захватить первую линию обороны, австрийцы отступали на вторую, потом на третью, отходили за исходную позицию и, если нужно, еще дальше, за непроходимые ряды колючей проволоки. Оттуда они могли начать контратаки, пользуясь тем, что австрийская артиллерия стояла выше, на склонах, и легко теснили итальянцев с занятых ими позиций.

Более того, итальянская армия была очень неоднородна в смысле боевых качеств и целеустремленности, в общем отражая разнородность страны. Среди рядовых пехотных полков было непропорционально много бедных, необразованных призывников с юга, которым порядком поднадоело быть пушечным мясом в этих лобовых атаках. Кадорна насаждал страх, нередко расстреливал старших офицеров, жестокими наказаниями вынуждал солдат выполнять свои приказы. Так действовал не он один. Винченцо Гариони, командовавший итальянским корпусом на Изонцо, называл огромные потери итальянской пехоты «необходимой жертвой».

Моральный дух начал стремительно падать, подрывая убежденность, что война за освобождение земель предков из цепких лап империи Габсбургов справедлива.

Вена, 2019 год

Я вижу, как Южный фронт поглощает моих предков – Гуго, его братьев Эриха и Отто, их двоюродных братьев Эгона Дубски из Инсбрука и Эгона Кафку из Линца. Из объявления 1915 года о смерти Эрвина мне известно, что и Эрих, и Гуго были повышены в званиях, из лейтенантов (Leutnant) стали обер-лейтенантами (Oberleutnant) и получили награды за храбрость. После долгих и нудных розысков я прихожу к досадному выводу, что вряд ли когда-нибудь дознаюсь, за что именно. Ни в одном из австрийских военных архивов нет сведений, где и когда они были награждены. В конце Первой мировой войны все австро-венгерские архивы были отправлены на хранение государствам, составлявшим империю; тогда никто ведь и представить себе не мог, что следующая война мало что от них оставит.

Несколько дней я стараюсь выяснить, где же сражался Гуго. Задачка оказалась не из легких. Я хожу в самые разные музеи и архивы, тщательно просматриваю все, что написано о войне, выискивая упоминания о его полке, и внимательно рассматриваю все фотографии, ища его лицо. Архивист Венского военного архива недоумевает, когда я спрашиваю, сохранились ли документы по каждой отдельной кампании. Чуть снисходительно он напоминает мне, что на Южном фронте сражались миллионы человек. Я смущаюсь и понимаю наивность своего вопроса. Вероятность найти точное место, где сражался мой дед, куда меньше, чем вероятность обнаружить иголку в стоге сена. Стога хотя бы стоят на месте, а военные действия – это постоянные перемещения. Южный фронт продолжал перемалывать. Крайняя усталость и суровая зима 1915/16 года ослабили напряженность обстановки, но в 1916 году на Изонцо состоялось еще пять сражений, тогда как в предыдущем году их было четыре. В августе итальянцы наконец овладели городом Гориция, стоявшем на этой реке, и захватили очередные три мили территории; но следующие три сражения того же года не принесли ровно ничего фронту, каждый метр которого в человеческих жизнях стоил все еще больше, чем фронт Западный.

Потом – впервые на Южном фронте – Австро-Венгрия пошла в наступление, отказавшись от успешной, но досадной тактики оборонительной войны. Это наступление, так называемая Битва при Азиаго, развернулось в середине мая 1916 года. Его прозвали «штрафным ударом» (Strafexpedition) – в том смысле, что Италию нужно было проучить за развязывание войны, а еще потому, что эти слова как нельзя лучше выражали гнев Австро-Венгрии на наглость итальянцев. Те, выказав изрядное мужество и стойкость, сумели перегруппироваться и заслонили прорыв на фронте. Был ли там Гуго? Очень похоже, что был. Наверняка ведь многие подразделения его стрелкового полка (Landesschützen) воевали, наступали и отступали в этих долинах, проходах и горах.

В июне 1916 года «штрафной удар» закончился, в том числе и потому, что Россия возобновила наступление на Восточном фронте, а без вмешательства Германии это было чревато для Австро-Венгрии коллапсом. Помощь Германии (и Болгарии) в 1916 году способствовала разгрому Сербии, когда нашествие сразу нескольких стран вынудило короля и измотанные остатки его армии отступить по всему фронту.

Одна из фотографий, которую я получила от Тома Зальцера, доказывает, что мой двоюродный дед Отто, военный врач, был в Белграде. Дата не указана, но Отто в военной форме стоит в помещении, похожем на аптеку. С пояса у него свисает длинная шашка, и мне кажется, что он зашел, чтобы подобрать какие-то порошки для лечения своих пациентов.

26. Отто Шиндлер в Белграде

1916 год закончился для Германии и Австрии завоеванием Сербии и Румынии, Россия же воевала на Восточном фронте. Все больше и больше дивизий Австро-Венгрии поглощал Южный фронт; туда стянули чуть ли не половину всей армии.

Тот год ознаменовался концом эпохи: в ноябре 1916 года скончался восьмидесятишестилетний Франц Иосиф, и империя погрузилась в траур. Почти никто уже не помнил, как жилось до него. Императором стал его внучатый племянник, Карл. В 1917 году новый император переименовал три стрелковых полка (Landesschützen) в императорских стрелков (Kaiserschützen). Все подразделения полка Гуго присягнули новому императору.

Коловрат, Словения, 2019 год

Пробелы и скудная информация о военном прошлом Гуго вызывают у меня сильную досаду, и я утешаюсь местными красотами и духом места. Постепенно я прихожу к заключению, что в общем-то не так уж и важно, где именно Гуго сражался. Важно погрузиться в атмосферу и выстроить картину того, как это могло происходить, и не только с Гуго, а со всеми, кто воевал в этих местах. И вот вместе с семьей я совершаю в 2018 и 2019 годах несколько горных походов туда, где сто лет назад погибали люди. Мы отправляемся в Словению, потому что почти весь фронт по Изонцо находится теперь на ее территории.

В жаркий августовский день 2019 года мы ходим по остаткам итальянских окопов у деревни Коловрат, расположенной выше города Кобарид, который раньше назывался Капоретто по-итальянски и Карфрайт по-немецки, что свидетельствует о его мультиэтничности. Люди, говорившие по-немецки, жили здесь рядом с итальянцами, славянами и фриулийцами. За состоянием окопов следит местный музей Первой мировой войны. Издалека они похожи на волны из мелких камней, катящиеся то вверх, то вниз по крутым склонам. Когда подходишь поближе, оказывается, что это узкие щели. Глубиной они едва по пояс и вряд ли могли защитить от точных попаданий снарядов.

Итальянские новобранцы сражались почти необученными. Нередко им даже не давали команду пригнуться, и они тысячами гибли и здесь, и в других местах. Я живо представляю себе, как артиллерийские снаряды оставляли глубокие воронки в склонах холмов, сейчас заросших крапивой и кустами. Я обхожу их, чтобы случайно чего-нибудь не найти. На здешних плодородных полях фермеры во время пахоты до сих пор обнаруживают человеческие кости.

Оглядываясь, я вижу почти всю долину Изонцо – теперь ее называют долиной Сока – вплоть до гор на другой стороне. От жары в воздухе висит марево. Под нами, внизу, еле виднеется река, и бирюза воды в ее извилистом русле резко контрастирует с серо-белыми скалами и пятнами зелени. Облака скрывают противоположные горы почти до половины и кое-где, под лучами солнца, сползают по склонам.

Новые открытия. Цепляясь руками за жесткий грунт окопов, мы обнаруживаем вырубленное в одной из скал двухъярусное укрытие, соединенное винтовой лестницей. Внутри прохлада, очень приятная после дневного зноя. Можно даже сказать, уютно. Снаружи я слышу раскаты грозы, но непонятно, откуда она идет, потому что звук будто отражается от камней на склоне. Вдруг становится очень легко вообразить, как страшно было слушать грохот артиллерии и ожидать неминуемой смерти от австрийских солдат, вооруженных огнеметами. Укрыться здесь негде. То, что строилось для защиты, становится смертельной ловушкой.

Проходя дорогами солдат Первой мировой, нетрудно на себе прочувствовать весь ужас той жесточайшей горной кампании. Инженеры тогда сконструировали длинные и ненадежные канатные дороги для доставки артиллерии, снарядов и многого другого высоко в горы. В Военном музее Вены есть допотопная черно-белая кинохроника того, как разобранные артиллерийские орудия тащат вверх по крутым заснеженным склонам. На позиции солдаты с великим трудом поднимались по узким каменистым тропам с 35-килограммовыми рюкзаками на плечах. Бесшумно передвигаться было почти невозможно. В лесу выдавал хруст сухих листьев под ногами; на голых склонах подбитые гвоздями ботинки грохотали по камням.

Погода и тогда, и теперь меняется стремительно. Летом подъем в гору был, очевидно, изнурительным: форму шили из толстой шерсти, которая быстро промокала от пота. Летними ночами, бывало, температура уходила в минус, и тогда мокрая форма, наверное, примерзала к коже. Осенью и зимой передвижения были почти невозможны из-за тумана, града и снега.

Но случалось и кое-что похуже. Из-за снежных лавин солдаты сбивались с троп, попадали в расщелины. В своей работе об императорских стрелках (Kaiserschützen) Хайнц фон Лишем приводит страшные цифры: под завалами погибло чуть ли не 60 000 однополчан Гуго. Многие замерзали, погибали от голода, умирали от болезней, вполне излечимых в мирное время (тонзиллита, незалеченного зуба, перелома кости), потому что оказались в тяжелых условиях; с долинами, лежавшими внизу, связи не бывало по целым неделям. Частые туманы и дожди совсем отрезали солдат от внешнего мира и сильно мешали ориентироваться на местности.

Когда представлялась возможность, раненых переправляли вниз по канатной дороге и на носилках, но и под наблюдением медиков смертность была весьма высока. А мертвых часто просто негде было хоронить. Бывало, трупы закладывали камнями и оставляли разлагаться; летом было некуда деваться от мух и невыносимого запаха. Единственное, что было можно, – скатывать трупы по склону вниз.

Пока мы двигались вдоль линии фронта, я живо представляла себе, как Гуго, скорчившись, сидел за одной из этих самодельных каменных стен, укрывался в мелком окопе, выкопанном на почти вертикальном склоне, и с ужасом думал, что их могут смять итальянские войска. Я буквально слышала, как артиллерийские снаряды разрываются на склонах из песчаника и гранита, как дрожат горы, как во все стороны летят шрапнель и смертоносные осколки. Только через несколько месяцев после начала кампании на Южном фронте и у австрийцев, и у итальянцев появились металлические каски.

Артиллерийские дымы – это было еще не так страшно; больше боялись газа. Когда позволяла погода, обе стороны начинали газовые атаки, и люди массово и мучительно гибли от удушья, не успевая даже надеть противогазы. Почти все оставшиеся в живых вернулись домой с навсегда испорченными легкими.

Одной из жертв газа стал линцский двоюродный брат моего дела, Карл Унгар, который мальчиком лечился у доктора Блоха. В 1917 году, сразу же по достижении призывного возраста, он ушел в армию. Через месяц он попал под газовую атаку в Доломитах и был отправлен на лечение в Инсбрук, где его окружила заботами вся семья. Особенно старались две тетки, София и Вильгельмина (жена Леопольда Дубски) вместе с дядей Леопольдом. Мне это точно известно из его дневника[17]:

[В] 1.30 милая тетя София принесла увесистую сумку (большой кусок телятины с двумя ломтями хлеба, два больших куска штруделя, кило яблок, две банки абрикосового варенья и т. д.). Конечно, пришлось тут же при ней есть и подробно рассказывать о себе. Милая тетя пробыла у меня с час. В три часа дня появилась тетя Дубски (Вильгельмина) (с печеньями, сыром, белым хлебом с ветчиной и сигаретами для моих товарищей), и снова пришлось приниматься за еду. Эта тетушка пробыла у меня полтора часа […]. В четыре подали кофе с хлебом. В половине шестого горничная тети Софии принесла три отличные книги, чтобы читать, и ящик яблок (два килограмма), чтобы угощать. (Все радовались), в половине седьмого чай (суп с мясом: очень хороший). Желудок сегодня переполнен. В половине восьмого заглянул дядя Дубски (Леопольд), угостил всех сигаретами, принес большой кусок пирога, а еще орехов, каштанов, яблок. Он не задержался, потому что мы все уже лежали. Заснули в восемь вечера. 20 ноября, в восемь утра подъем и кофе (от переедания понос).

Я очень удивлена, что Шиндлеры и Дубски раздобывали столько хорошей еды во время строгих ограничений и что Вильгельмина не видела ничего странного в том, чтобы потчевать племянника ветчиной. Эти евреи явно не соблюдали кошерных предписаний. Как только Курт поправился, его отправили обратно в Линц – и опять под медицинское наблюдение того, кто много лет назад знал его еще ребенком, то есть доктора Блоха.

И там же, в Линце, 23 марта 1917 года Марта сумела встретиться с Гуго. Очевидно, войну оба переживали тяжело:

Вчера мы были в Линце. Мне уже давно страшно хотелось повидаться с Гуго. Оказалось, он очень бледен, и я почувствовала, что мысль о скором возвращении на фронт его очень угнетает, хотя об этом он не сказал ни слова. Он утверждает, что ему все равно, что ему нисколько не страшно, однако…

Меня же это пугает, и очень. Страдая от открытой кровоточащей раны (то есть от смерти Эрвина), я прямо-таки ужасаюсь. На Южном фронте все гибнут и гибнут люди, а мир пока еще где-то очень далеко.

Одиннадцатое – самое крупное – сражение при Изонцо в августе 1917 года начали пятьдесят две итальянские дивизии. В бой сразу же бросили штурмовиков, знаменитых «ардити» (по-итальянски «смельчак, «храбрец»), которые помогли пододвинуть линию итальянского фронта вплотную к плато Байнзицца севернее Гориции и продвинуться вперед на юге. Сложное положение Австро-Венгрии теперь заставило Германию помочь ей на Южном фронте, хотя это нужно было сделать уже очень давно.

Все закончилось совместным контрнаступлением Германии и Австро-Венгрии, которое называют по-разному. Это было двенадцатое (и последнее) сражение при Изонцо; но многим оно помнится как сражение при Капоретто; оно разыгралось у подножия горы Крн, а в историю вошло благодаря роману Хемингуэя «Прощай, оружие!».

Мглистым утром 24 октября тонкие цепи усталых и деморализованных итальянцев не выдержали неожиданного интенсивного артобстрела, газовой атаки, стремительного штурма. Молодой немецкий офицер Эрвин Роммель овладел горой Монтежур южнее Капоретто, встав на первую ступень своей головокружительной карьерной лестницы.

В ноябре войско Австро-Венгрии атаковало из Южного Тироля, окончательно зажав итальянцев в клещи. Всего за несколько дней итальянцы лишились того немногого, что завоевали на Изонцо; за три недели сотни тысяч итальянских солдат попали в плен или дезертировали, а итальянский фронт перестал существовать на всем протяжении вплоть до реки Пьяве, милях в двадцати севернее Венеции.

В книге «Белая война» (The White War) Марк Томпсон называет Капоретто «крупнейшей территориальной уступкой из всех сражений той войны и величайшей угрозой Итальянскому королевству со времен его объединения». По его данным, итальянцы потеряли 14 000 квадратных километров территории и 1 150 000 человек[18]. Британцы и французы пришли в ужас от столь стремительного падения Италии. Для итальянцев же это была катастрофа такого масштаба, что выражением «разгром при Капоретто» они стали обозначать самое унизительное поражение. Спасением стало бы перестроение войск, ведь итальянцы отступали так поспешно, что немцы просто-напросто не могли за ними угнаться.

Полк императорских стрелков Гуго перебросили по железной дороге в город Филлах, севернее Изонцского фронта; 24 октября он участвовал в прорыве у города Флитш (теперь словенский Бовец) и потом несколько недель упорно сражался. Мы были в Бовеце в августе 2018 года: этот красивый бежево-розовый городок у подножия высоких гор сейчас стал центром рафтинга и гребного спорта.

Сражение при Капоретто стало пиком всей австро-венгерской кампании на Южном фронте. Не сомневаюсь, что Гуго ликовал, отмечая эту блестящую победу, и предполагаю, что он видел в ней признак быстрого окончания войны. И тем не менее столетия этого сражения в 2017 году в Австрии никто не заметил.

Гора Крн, Словения, лето 2018 года

Проще всего взойти на Крн с юго-запада, но даже с легким рюкзаком эти 7410 футов покорять нужно четыре-пять часов. Гора, которую итальянцы называют Монте-Неро, по очертаниям очень похожа на акулий плавник. Примерно половину ее скрывает густой лес, потом начинаются голые, почти отвесные склоны, и только с юга путь к вершине более или менее пологий (см. илл. 5 на вкладке).

С высоты две трети видно все, вплоть до побережья Адриатического моря; с вершины открывается потрясающий вид на Национальный парк до Триглава, высочайшей горы Словении. Ниже расположился городок Капоретто, ныне Корабид. Сейчас в воздухе парят десятки разноцветных дельтапланов, а мы подкрепляемся гороховым супом в домике на вершине горы. Все так мирно и красиво. Мне приходит в голову, что это место, эта земля, за которую сто лет назад схлестнулись Австрия и Италия, не принадлежит теперь ни той, ни другой стороне.

Я проверяю свои знания по истории. 16 июня 1915 года итальянцы ухитрились стремительно захватить гору Крн. Третий полк «альпини» (горных стрелков), обернув ботинки соломой, чтобы они меньше стучали, в темноте взобрался на гору. В рукопашной схватке они победили австрийцев на маленьком пятачке у вершины, где еле уместились бы два человека, не то что целое воинское подразделение. Свою Монте-Неро они удерживали два года, но так и не сумели сполна воспользоваться преимуществом и изгнать австрийцев с соседних горных хребтов. А потом случилось то, что случилось Капоретто…

Поднявшись выше дома на склоне горы, я нахожу пещеру, которая переходит в небольшую систему туннелей. Проходя по ним, обнаруживаю множество ржавых остатков консервных банок и понимаю, что солдаты здесь спали, ели и искали укрытия за их сырыми, покрытыми мхом стенами. Совсем неподалеку от вершины я обретаю военный сувенир: гильзу от пули, покрытую зеленоватой патиной. Ее длина примерно 5 сантиметров.

На гильзе нет шляпки, значит, она стреляная, и поэтому ее корпус перекручен от нагрева при разрыве; она похожа на тюбик, из которого выжали краску. Тупой конец гильзы совершенно не поврежден, на нем хорошо видны штампованные цифры и буквы: «1914», «VIII», «IBM». Потом музей в Корабиде устанавливает, что пуля изготовлена в Австро-Венгрии. Миллионы таких же пуль усеивали склоны после войны, и туристы находят их даже сейчас.

Там же, в музее, я обнаруживаю необычную рельефную карту горы Крн, на которой красным и синим пунктиром обозначены итальянские и австро-венгерские позиции. На самой вершине горы и хребтах, расходящихся от Крна, их разделяет всего-навсего несколько метров. Та война иногда велась на очень близком расстоянии, можно сказать, интимно. Проходя по залам и пристально вглядываясь в поразительные черно-белые фотографии, я слышу, как мальчик лет семи поворачивается к маме и громко говорит по-немецки: «Мам, война – ведь это же ужас!» (Aber Mutti, Krieg ist schrecklich!)

6

Голодные бунты

Инсбрук, лето 2019 года

В том году я провела немало времени в Инсбруке и, роясь в архивах, установила, что оказалась здесь ровно через сто лет после переломного момента в истории Австрии, когда члены моей семьи в одночасье перестали быть подданными империи. И этой даты в Инсбруке не заметили тоже.

Я перебираю в памяти основные события. Поначалу триумф как будто возможен. За решительной победой при Капоретто в ноябре 1917 года следует своеобразный подарок к Рождеству: Россия выходит из войны. Большевики начинают переговоры о мире, условия которого закрепляют положения Брест-Литовского договора, подписанного 3 марта 1918 года. Теперь Австро-Венгрия может сосредоточиться на Южном фронте.

Проходит всего-навсего две недели, и Германия начинает масштабное «сражение кайзера» (Kaiserschlacht) на западе в надежде вырвать победу до прибытия американских войск. Триумф немецкого и австро-венгерского кайзеров, кажется, не за горами.

Но так именно только кажется. Да, победа при Капоретто – неоспоримый факт, но Австро-Венгрия разваливается на части. Моральный дух армии стремительно падает, солдаты дезертируют. Страну сотрясают забастовки, голодные бунты, гневные требования покончить с войной. Нарастание продовольственного кризиса я отслеживаю по статьям в газете Innsbrucker Nachrichten за 1917 и 1918 годы, где пишется о нехватке картофеля, о необходимости преодолеть предубеждения насчет употребления в пищу конины, о том, что в кофейнях пора запретить подавать сахар к напиткам – так посетители обходили ограничения на его употребление.

В июне 1918 года захлебывается последнее наступление Австро-Венгрии на Италию. Италия уже оправилась от катастрофы Капоретто благодаря стремительной переброске французских и британских частей для укрепления фронта по реке Пьяве – и для того, чтобы загнать в мешок упрямого итальянского главнокомандующего, генерала Кадорна. 23 октября 1918 года наступает очередь Австро-Венгрии пережить собственную версию Капоретто в сражении при Витторио-Венето: эта единственная крупная победа итальянцев за два с половиной года войны может стереть память о прошлогоднем позоре страны.

Войско Австро-Венгрии отступает, пленных итальянцы берут сотнями тысяч. Солдаты армии империи голодают и теряют волю к борьбе – причем не только славяне, чехи, венгры, но и чистокровные австрийцы. Гуго и Эрих возвращаются домой, в Инсбрук, пусть оборванные и обессиленные, но зато счастливые оттого, что их окружают родные, знакомые горы.

Австро-Венгрия подписывает перемирие с Италией 3 ноября 1918 года в городе Вилла-Джусти, близ Падуи, но спасать разваливающуюся империю слишком поздно. Народы, составляющие Австро-Венгрию, уже расходятся в разные стороны, заявляют о своей независимости. Участники протестов в Вене и Будапеште требуют радикальных перемен: кто-то за большевизм, кто-то хочет новых либеральных режимов, многие ратуют за республику.

11 ноября 1918 года кайзер Карл смиряется с неизбежным и отрекается от престола, хотя всячески избегает этого слова. В тот же день в железнодорожном вагоне во французском лесу Германия признает поражение и подписывает сепаратный мир; кайзер Германии уже успел бежать. Империи больше нет. Первая мировая война закончена.

Временное Национальное собрание в Вене несколько поспешно объявляет о создании «республики Германии и Австрии» и заявляет, что она, в свою очередь, войдет в состав новой Германской республики. Огромное количество людей всех политических убеждений выступают за то, чтобы Австрия сделала это. В конце концов, они ведь сражались и умирали бок о бок. В вакууме после исчезновения империи объединение с немцами кажется вполне логичным для немецкоговорящих народов. Этим планам не суждено сбыться.

Я полагаю, что Гуго, образцово-показательный подданный Габсбургов в первом поколении, очень опечален падением империи, за которую так беззаветно сражался. В одночасье его медали устарели, ведь на них стоят титулы и инициалы переставшего править монарха. С 12 ноября 1918 года он, как и все австрийцы, числится гражданином хрупкой, только что появившейся на свет небольшой республики. В правых и консервативных кругах уже звучат призывы к наказанию козлов отпущения, виновных в поражении, начинаются поиски не внешних, а внутренних врагов.

Однако Гуго жив. И ничего нет чудесного в том, что трое из четверых сыновей Софии живыми вернулись с войны. В вашингтонском архиве Холокоста я обнаружила копию письма, написанного моему двоюродному брату Джону Кафке после Второй мировой войны, в котором автор пишет, что София обладает всеми качествами «абсолютного правящего матриарха» и управляет семейством Шиндлер «подобно королеве-матери». Возвращение ее сыновей к гражданской жизни означает, что в шестьдесят два года она может наконец-то отойти от руководства семейным бизнесом.

Пока еще без Софии не принимается ни одно важное решение, но Гуго и Эрих уже начинают осваиваться в новой экономической обстановке, когда мало у кого есть средства на что-либо, кроме самого необходимого.

Я обнаруживаю несколько снимков, сделанных в 1918 году инсбрукским фотографом Рихардом Мюллером, на которых женщины и дети стоят в очереди за молоком. Свет поставлен прекрасно, а по качеству это почти постановочная съемка. Люди послушно смотрят на фотографа, но их исхудавшие, неулыбчивые лица красноречиво говорят о том, что в последние четыре года они жили бедно и питались скудно.

Конец войны не означал конца бедствий Австрии. Перемирие еще не было миром, и Австрия оставалась в блокаде. Договор, подписанный 10 сентября 1919 года, назвали Сен-Жерменским; подобно Версальскому, заключенному с Германией, его условия победители обсуждали очень долго и дотошно, и фактически они обескровили Австрию. Договор подтвердил исчезновение империи и возникновение независимых Чехословакии, Югославии («Королевства словенцев, хорватов и сербов») и Польши. Австрия лишилась 60 % своей территории, а Венгрия – в следующем году с ней разделались Трианонским договором – уступила соседям целых 72 %.

Австро-Венгрия, дуалистическая монархия, некогда третье по численности государство Европы, сократилась до двух не слишком богатых государств, лишенных к тому же выхода к морю. Австрии было строго-настрого запрещено объединяться с Германией и даже не мечтать об этом – по крайней мере, пока. Меня поразила одна фраза в воспоминаниях Эрика Хобсбаума «Интересное время. Жизнь в XX веке» (Interesting Times: A Twentieth-Century Life). Видный историк, живший в Вене ребенком, описал Австрию того времени так: «Крошечная провинциальная республика огромной красоты, которой никак не верилось в собственное существование»[19].

При весьма сократившихся минеральных и сельскохозяйственных ресурсах Австрии было очень трудно накормить свой народ. Летом 1919 года нехватка продуктов так обострилась, что местные правительства Верхней Австрии и Зальцбурга в приказном порядке заставили всех отдыхающих покинуть их регионы. В Линце отпускникам на сборы и отъезд дали восемь дней, в противном случае им грозил штраф. Даже, казалось бы, радостное событие – возвращение 80 000 австрийских военнопленных из Италии в сентябре 1919 года – не радовало: ведь их нужно было кормить.

Линцские евреи и так уже с большим трудом кормили 20 000 еврейских беженцев, интернированных и военнопленных – всех тех, кто оказался здесь в 1914 году и не мог вернуться домой. Они ютились в бараках по окраинам города. Лили и Эдуард Блох почувствовали подъем антисемитизма и с беспокойством ждали погромов и всплеска насилия.

Для гораздо меньшей еврейской общины Инсбрука дела обстояли по-другому; здесь горе от людских потерь в годы войны усугублялось травмой от потери территории. По условиям договора Италии удалось отхватить себе Южный Тироль, и его скорая потеря воспринималась с большой горечью. Северный Тироль изо всех боролся за то, чтобы удержать Южный, но все его старания оставались втуне. Большинство тирольцев чувствовали себя одураченными. Они задавались вопросом: как согласовать разделение государственной границей соседей, семей, общин с пунктом 10 широко разрекламированных «Четырнадцати пунктов» Вудро Вильсона, написанных для установления справедливого мира? С тем, что «народы Австро-Венгрии, место которых в Лиге Наций мы хотим видеть огражденным и обеспеченным, должны получить широчайшую возможность автономного развития»?

Южный Тироль окончательно оторвали от Северного в октябре 1920 года. Старинный местный герой, Андреас Гофер, строго взирал с плаката на Вильсона, требуя ответа на вопрос: «Кто я – немец или итальянец?» У Вильсона озадаченный вид. Понятно, что об этом он почти не думал. Вудро Вильсону жить оставалось совсем недолго, но один историк утверждал, что он успел пожалеть именно об этом решении.

Итальянцы не теряя времени закрыли тирольско-австрийскую границу и запретили доставку товаров и почты из Италии в Австрию. Это была не только унизительная потеря территории, но еще и совершенно неожиданное прекращение поставок сельскохозяйственного сырья, много десятилетий доставлявшегося с плодородного юга в северные районы страны вплоть до Инсбрука. Разделение стало и человеческой трагедией: на железнодорожных станциях разыгрывались душераздирающие сцены, когда южные тирольцы штурмом брали поезда, чтобы успеть уехать, пока не захлопнется ловушка; бывало, что люди гибли, падая с крыш вагонов, на которых не могли удержаться.

В Южном Тироле началась итальянизация. С 1922 года было запрещено говорить по-немецки в школах и государственных учреждениях, притом что мигрантов с юга Италии всячески поощряли и приветствовали. Ширился размах этнических чисток немецкоговорящего населения, и оно волей-неволей вынуждено было бежать в Северный Тироль[20]. Что же до Тироля Северного, он страдал от итальянского оккупационного корпуса численностью 15 000 человек. Местные газеты издевательски написали, что это даже хорошо, ведь продовольствие у них будет с собой и к тирольской еде «привередливые итальянцы» даже не притронутся[21].

В ответ на потерю Южного Тироля заметно росло желание всячески подчеркивать свою немецкость. На популярном изображении 1920-х годов по одну сторону недостроенного моста стоят тирольцы, а по другую человек приветственно машет им немецким флагом (см. илл. 6 на вкладке)[22]. Гигант в традиционных кожаных бриджах (Lederhosen) устанавливает на место недостающую секцию моста с надписью «аншлюс» (Anschluss), чтобы люди могли перейти к себе домой, в Германию. Это желание никак не предусматривалось положениями Сен-Жерменского и Версальского договоров, однако не ослабело и оставалось очень горячим.

27. Плакат, изображающий воображаемую встречу Вудро Вильсона и Андреаса Гофера. Гофер обращается к президенту США: «А скажите прямо в лицо, господин Вильсон, кто я такой: немец или вальш [итальянец, говорящий на южнотирольском диалекте]?»

В плебисцит 1921 года население Тироля и Зальцбурга отвечало на вопрос: «Считаете ли вы необходимым союз с Германским рейхом?» Положительно ответили 98,5 % участников. Этот результат отразил и отсутствие уверенности в новом австрийском государстве, и сомнения в способности Тироля прокормить себя без чудесных виноградников и садов Южного Тироля.

Для Шиндлеров отделение Южного Тироля, скорее всего, означало прекращение поставок фруктов для изготовления шнапса, компота и варенья. Но, подозреваю, именно изготовление напитков и производство продуктов питания сделали их уровень жизни выше, чем у большинства тирольцев. И то, чем угощался раненый Эгон Кафка в 1917 году в госпитале, свидетельствует, что даже в разгар войны они не голодали. Это могло возбуждать ненависть людей не столь обеспеченных, которым труднее было доставать еду.

И тут мне становится понятнее, как люди могли смотреть на то, что кто-то сумел не только выжить, но и продолжить свой бизнес. Нечто темное, безобразное, затаившееся во время войны, выходило на свет теперь, когда война закончилась – поражением, унижением и голодом.

Тироль, 1918–1919 годы

2 августа 1918 года, когда все чаще проходили антисемитские сборища и все настойчивее звучали беспочвенные обвинения, еврейские общины Австрии сочли своим долгом выпустить декларацию о том, что евреи «в прошедшей войне самоотверженно и без всяких оговорок жертвовали своим благосостоянием и кровью. Для снабжения армии и государства во время войны они сделали гораздо больше прочих». Общины утверждают – не слишком мудро, с сегодняшней точки зрения, – что «материально они пострадали гораздо больше остального населения» и что «их страдания усугублялись еще больше оттого, что беспринципные главари антисемитски настроенных масс предприняли небезуспешную попытку заразить ненавистью к евреям и армию, даже фронт. Успехи почти всегда приписывались людям нееврейского происхождения, тогда как вина за ошибки возлагалась почти исключительно на евреев, и она была непропорционально большой по сравнению с ошибками, сделанными неевреями».

Декларация предупреждает, что, если власти не защитят австрийских евреев от погромов, они вынуждены будут «организовать самооборону»[23].

Это был не единственный такой случай; в прессе замелькали заметки и статьи о том, что на полях сражений погибли не только христиане, но и почти 12 000 евреев и что матери-христианки не должны быть безразличными к насмешкам над матерями-иудейками. От этих статей столетней давности делается неуютно и тоскливо; ревниво подсчитывая количество жертв, друзьями не станешь. В то же время я понимаю, что вокруг участия австрийских евреев в войне выстраивается целый сюжет, основную линию которого они будут всячески выдерживать.

Когда австрийцы осенью 1919 года знакомятся с условиями Сен-Жерменского договора, антисемитские политиканы умело придают направление вспышке их гнева. К довоенным пасквилям о чистоте крови и злобствованиям из-за коммерческих интересов добавились и новшества: евреи, мол, виноваты в поражении Австрии, от него выиграли еврейские банкиры и предприниматели, тогда как австрийцы-патриоты претерпели множество страданий и теперь голодают. В этом угаре ненависти евреев воспринимают одновременно и как ненасытных капиталистов, и как большевиков.

Антисемитов не волнует, что крошечная еврейская община Инсбрука оказалась на грани нищеты. Она вложила немало своих средств в поддержку военных действий императора. Теперь никаких шансов на возврат денег нет. Евреям Инсбрука нужно распроститься с мечтами о новой синагоге[24].

Тем временем на июньские федеральные и местные выборы 1919 года Народная партия Тироля идет под лозунгом «Тироль для тирольцев». По их риторике, если люди не проголосуют за них, власть в Тироле приберут к рукам евреи и социалисты из Вены, и уж они-то растопчут последние остатки тирольской независимости. В августе 1919 года пятеро советников из Народной партии Тироля требуют удаления всех неарийцев из Инсбрука[25].

В Инсбруке начались беспорядки и грабежи. 4 декабря 1919 года большая толпа голодных людей, по большей части женщин, собравшись перед зданием администрации, требует встречи с местным главой по фамилии Шрафль. Люди очевидно «истощены и изнурены». Несколько сотен женщин врываются в здание и требуют наладить снабжение самыми элементарными продуктами – хлебом, мукой, картофелем – и дровами для обогрева жилищ. Газета Innsbrucker Nachrichten на следующий день сообщает, что звучали также требования покончить с черным рынком, закрыть кафе «Ленер» (известное своей активной торговлей из-под полы) и, что особенно существенно для Шиндлеров, запретить выставлять дорогостоящее продовольствие в витринах магазинов.

Голодные бунты становятся темой первой страницы следующего выпуска Innsbrucker Nachrichten от 6 декабря 1919 года, где во всех красках описывается, что натворили демонстранты в Инсбруке. Так, одна группа людей устремилась на Кармелитгассе и растащила все запасы с фабрики Шиндлеров, где делали варенье. Другая отправилась к штаб-квартире Шиндлеров на Андреас-Гофер-штрассе, где Гуго и Эрих не дали ей разграбить магазин:

Мальчик принялся срывать ставню с витрины, чтобы разбить стекло, когда явились владельцы… уговорили людей прекратить разрушения, и им это почти удалось, потому что сами хозяева брали с прилавков магазина банки с вареньем и другие консервы и швыряли их толпе. Этот странный спектакль привлек внимание множества зевак, и они, быстро поделив между собой добычу, удалились… Собравшихся рассеял итальянский военный патруль[26].

Хотя кафе, гостиницы и магазины во всем Инсбруке разграблены, а их окна и витрины разбиты, политики соглашаются, что сделать почти ничего нельзя, так как в беспорядках участвуют женщины и молодежь. Предпринимателям остается только вывезти мусор и продолжать работу, если получится.

Газеты, и среди них Tiroler Anzeiger, быстро обнаружили огромную несправедливость в распределении продуктов питания и принялись обвинять в этом спекулянтов и участников черного рынка[27]. Прочие издания, и среди них Deutsche Zeitung, орган Национал-демократической партии, делают более общие заявления о том, что их читатели пострадали не только от исчезновения монархии, военного, экономического и финансового провала, но также и от моральной разобщенности[28]. Автор указывает, что все эти проблемы родом из Венгрии, Галиции и Польши.

Настрой понятен. Шиндлеры больше не могут укрыться уютным одеялом ассимиляции. Представление о том, что евреи богатеют на несчастьях других, становится все более распространенным.

После бунтов декабря 1919 года Гуго и Эрих зря ждали сочувствия от своих собратьев-евреев. Гуго Орнштейн, сионист из еврейской общины Инсбрука, высказался в газете Jüdische Nachrichten («Еврейские новости») в том смысле, что даже ассимилированным евреям, которых христианское население любит за труды на ниве благотворительности, нельзя надеяться, что их не ограбят. Фамилия Шиндлеров не называлась, однако Орнштейн пишет о налете на фабрику по производству варенья, и все сразу становится понятно.

Его статья, по сути, напрямую обращается к Гуго и Эриху: ассимиляцией и отказом от своей религии ничего не добьешься; они должны встать во главе еврейской общины Инсбрука. Им нечего стесняться своих еврейских корней.

Весьма любопытно открытое противостояние сионизма и ассимиляции в такой крошечной еврейской общине. Гордость ассимиляцией мой отец унаследовал от Гуго. Понятно, что в 1919 году такие взгляды были не по вкусу остальным евреям Инсбрука. Я всегда думала, что наше семейство отмечало, по крайней мере, большие еврейские праздники. Критический настрой Орнштейна заставил меня сомневаться. Я тщательно просмотрела фотографии разных торжеств, проводившихся еврейской общиной, и нашла на них жену Леопольда Дубски, Вильгельмину, но Шиндлеров не увидела нигде.

Похоже, члены моей семьи не были активными членами местной еврейской общины и вообще вряд ли ощущали себя евреями. Но, как предупреждал Орнштейн, разве это было важно для того, какими их видели другие? Орнштейн соглашался, что бунты были не исключительно антисемитскими, так как в тот же день было совершено нападение на иезуитский монастырь. Именно запасы продуктов и напитков у Шиндлеров делали их заманчивой целью. Но ведь было же что-то еще?

Я долго размышляла, как зараза антисемитизма расползлась по Инсбруку, и старалась не перекраивать историю с позиций сегодняшнего дня, когда цепь неких событий подгоняется к известному нам всем заключению. Чем больше я читала, тем больше понимала, что причин было несколько и все они взаимосвязаны. Причем многие ранее предложенные объяснения просто не подходят для Инсбрука.

В одной из статей об «антисемитизме в Европе до начала Холокоста» авторы называют «четыре области (религиозная, расовая, экономическая и политическая), в которых антисемитизм разжигался падением экономического благосостояния, увеличением еврейской иммиграции, ростом симпатий к левым и восприятием евреев как вождей левых политических движений всякого рода»[29].

Но из четырех важнейших факторов, обусловивших подъем антисемитизма в Европе, только один – бедность – кажется мне существенным для Тироля и инсбрукских голодных бунтов 1919 года; моя семья издавна занималась ввозом, производством и продажей продуктов питания и напитков. Думаю, что для голодных, обездоленных, разъяренных людей именно это, а вовсе не происхождение делало Шиндлеров естественной целью нападения, по крайней мере тогда.

А вот «увеличения еврейской иммиграции» в Инсбруке, можно сказать, не заметили. В отличие от Вены и даже Линца и до и после Первой мировой войны восточноевропейские евреи в Инсбрук почти не приезжали. Не только в Тироле боялись иммиграции, даже если ее и не существовало. Возможно, дело тут в географическом положении. Почти с каждой улицы Инсбрука хорошо просматриваются окружающие его горы. Они образуют величественную, надежную, неприступную преграду между городом и окружающим миром. Живя в таком замкнутом пространстве, ощущаешь страх, как бы этот внешний мир тебя не раздавил.

Прочие два фактора – все возраставшая поддержка левых политических движений и видная роль в них евреев, – приведшие к подъему антисемитизма в Вене, тоже были не столь уж важны в этих местах. В политическом отношении Тироль – консервативный, аграрный, провинциальный, глубоко католический – ощущал себя весьма далеким от радикальной «красной Вены». Тироль всегда гордился своей отдельностью, независимым умонастроением, подчеркнутой непохожестью на Вену.

Но нельзя забывать, что после войны в Европе бушевали политические бури, сталкивались противоположные взгляды на то, как жить дальше старым, распавшимся империям. Возможно, в такой обстановке кое-кто в Тироле и испугался, что евреи окажутся этаким троянским конем левых. А может быть, утрата Южного Тироля настолько угрожала идентичности Северного, что даже самый тихий шепоток о различиях мог пробудить враждебность к евреям.

В этих благодатных условиях в октябре 1919 года была основана Тирольская антисемитская федерация (Tiroler Antisemitenbund). Я ознакомилась с ее программой и обнаружила, что в ней были не только объединены, но и усилены самые разные оттенки антисемитизма, независимо от того, существовали ли для них условия в Тироле.

По ее заявлениям получалось, будто бы евреи несли полную ответственность за поражение в войне и за жалкое экономическое положение Тироля; мало того, «еврейско-большевистский элемент» якобы пробрался во все органы власти и захватил господство в торговле, науке, театрах, искусстве и прессе. Даже немецкий народ уступил евреям свое политическое первенство, а значит, лишился самостоятельности.

Помимо прочего, федерация выдвигала требование «Тироля для тирольцев», а особенно экспроприации земли и домов, проданных евреям с 1914 года, хотя допускала и выплату компенсации. Федерация установила критерии для определения «истинных арийцев» и – даже строже, чем в нюрнбергских законах нацистов, – требовала считать потомками евреев даже тех, у кого к этой национальности относились только бабушка или дедушка (при этом любые реальные религиозные убеждения в расчет не брались)[30].

Инсбрук, Австрия, 1920 год

Этот провинциальный город – столица урезанного Тироля в урезанной Австрии – становится местом, где возникает первое австрийское отделение новой немецкой политической силы, Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП). Эта националистическая, антикапиталистическая, антисемитская партия – одно из многих проявлений нового, крайне правого популизма, играющего на экономической нестабильности и послевоенной озлобленности. Ее сторонники, пока еще очень малочисленные, равно ненавидят и демократические правительства, возникшие в Германии и Австрии, и самые легкие намеки на большевизм.

В том же году Тироль становится первым районом Австрии, где возникает и начинает работать хаймвер (Heimwehr), добровольческая милиция правого толка, созданная по подобию военизированного немецкого фрайкора (Freikorps).

В сентябре 1920 года Адольф Гитлер прибывает в Инсбрук, чтобы выступить там от имени НСДАП. В госпитале, выздоравливая от последствий газовой атаки, он услышал о поражении Германии, эта новость сразила его наповал, и он быстро уверовал, что со страной не случилось бы ничего такого, не распродай ее свои же евреи, большевики и «ноябрьские бандиты» – политики, подписавшие сначала перемирие, а потом и Версальский договор.

Он еще не руководитель этой малозаметной партии. Это его первое появление на публике в Инсбруке, и слушать его почти никто не приходит. Новое правительство Австрии возглавляют социал-демократы, и 2 октября 1919 года их инсбрукская газета Volkszeitung печатает издевательский репортаж, умудрившись с ошибкой написать его фамилию:

Итак, вчера состоялось поистине массовое собрание. Самый большой зал города был полон… пустых стульев… а первым выступал приехавший из Мюнхена некто Хиттлер [Hittler], который считается у них чем-то вроде вождя. Для национал-социалиста все было типично: пока он говорил сухо, по делу, в зале висело ледяное молчание, прерывавшееся громкими зевками с разных мест, как бы намекавшими «почетному гостю», что пора бы ему уже и закончить свою скучнейшую тираду. Оратор, кажется, не понимал этого, зато каждые две минуты горячо вскрикивал о «грязных евреях»… так что те, кто успел задремать, просыпались с бурными криками «Долой евреев!». Свою речь оратор начал по-деловому, но закончил на удивление бессмысленно. В одном ему можно точно позавидовать: этот добрый человек точно не страдает ни легочной болезнью, ни астмой. Однако исключительная мощь его легких не в состоянии возместить отсутствие силы мысли…[31]

Замечает ли мой дед, или Эрих, или Дубски это событие в суете будней? Шиндлеры и Дубски – люди деловые. Они сумели пережить бунты прошлого года и, уверена, считали, что эту микроскопическую, раздиравшуюся расколами группировку вполне можно проигнорировать. И они были правы… на тот момент.

Гуго всегда может уйти в свои любимые горы. Альпинизм переживает бум, потому что мужчины, оставшиеся в живых после «войны, которая покончит со всеми войнами», теперь пробуют себя в восхождениях, горных походах, покорении всяческих вершин. Для кого-то это отдых, способ отвлечься от повседневности; кто-то приглушает таким способом вину за то, что остался в живых: ведь друзья лежат на полях сражений. Даже и такие виды отдыха, когда ум, тело и душа очищаются и обретают спокойствие, некоторым становятся уже недоступны.

Почти 8 % инсбрукцев состоят в Альпийском клубе; это один из крупнейших и самых авторитетных его филиалов. 15 марта 1921 года, на общем собрании по случаю 50-летия клуба, голосованием принимаются изменения в правилах членства; Гебхард Бендлер потом писал, что в клуб теперь мог вступить «любой человек хорошего характера, имеющий арийских предков, а также германское или латинское происхождение». А ведь раньше единственным критерием для вступления в клуб было наличие хорошего характера.

В протоколе обсуждения нового положения о членстве записано, что, в отличие от прошлых лет, главный комитет Альпийского клуба в полном составе не против такого вот «арийского пункта». Особо отмечено, что в любом случае инсбрукский филиал за последние годы не принял к себе ни одного еврея. Как указывает Бендлер, точно неизвестно, сколько уже действует это негласное правило.

Пока еще Гуго остается в клубе и ходит по горячо любимым им горам, но на каждой вершине он обнаруживает крест, обозначающий то место, где альпинист-христианин стал ближе к своему Богу. Даже горные пики теперь политизированы. На одной из фотографий, уже вклеенной им в альбом, Гуго закрашивает крест чернилами: на распятии видны глубокие царапины от пера. Возможно, на этой вершине случилась неприятная для него встреча, а может, то была вспышка гнева. Долго ли еще горам оставаться его прибежищем?

Через сто лет обнаруживается достаточно материала, из которого я могу понять, как именно мой дед устоял в послевоенные годы. Полагаю, что на войну на Южном фонте он смотрел как на войну проигранную. Наверное, в декабре 1919 года он сочувствовал участникам голодных бунтов: все вспоминают его добрым и щедрым человеком, не скупившимся на благотворительность. Рост антисемитизма он, по-моему, предпочитал не замечать, ведь антисемитизм, как волна, то поднимался, то опускался, а значит, так будет и дальше.

А главное, Инсбрук был его родным домом. Где бы еще он мог прижиться? Он родился и вырос в Тироле, и не было никакой гарантии, что в другом месте ему будет лучше.

И наконец, Гуго осенила блестящая идея, которая должна была поместить его в самый центр местной жизни. Ему захотелось открыть шикарное новое кафе.

Часть третья

7

Яблочный штрудель

Инсбрук, лето 2018 года

И снова я в городском архиве: разыскиваю изображения одного инсбрукского заведения, которое создали мой родной дед Гуго и двоюродный дед Эрих. В поисковой строке браузера я печатаю: «Кафе “У Шиндлеров”». Сорок ссылок. Я удивляюсь изобилию картинок и следующий час провожу, старательно открывая одну за другой. Кое-какие знакомы мне по отцовским фотоальбомам, но многие я вижу впервые.

Мое внимание привлекает самая старая фотография, чем-то похожая на кадр из кинофильма (см. илл. 9 на вкладке). По середине залитой солнцем улицы, непринужденно разговаривая, с газетами в руках, неторопливо идут люди. Между ними петляет велосипедист: пока еще для этого транспорта не изобрели дорожных знаков. Извозчики со своими экипажами устроились напротив кафе и ждут пассажиров. Единственный автомобиль стоит у соседней с кафе гостиницей «Мария-Терезия»; он явно поджидает богатого гостя, потому что такой транспорт еще очень редок на улицах Инсбрука.

Вверху справа виднеется красивый симметричный конус горы Патшеркофель. На большинстве фотографий, снятых с другого ракурса, надо всем нависает суровая Нордкетте, видная с противоположного конца Мария-Терезиен-штрассе.

Вспоминается, как в детстве мы ели из посуды, сохранившейся после кафе «У Шиндлеров»: то были солидные кремово-белые тарелки, чашки и блюдца, обведенные полосой из красной, желтой и снова красной линий, с остроклювым орлом и большой буквой S посередине. Мы бережно моем и сушим их, потому что известно: они очень дороги моему отцу и много для него значат. Как мы ни стараемся, с годами разбивается то одно, то другое. Иногда это дело моих рук, и каждый раз я чувствую себя виноватой.

Воспоминания, воплощенные в керамике, подталкивают Курта рассказывать нам о кафе. Подробности уже плохо помнятся, но мысль о каком-то потерянном сокровище крепко засела у меня в голове. Я начинаю понимать, что призрак этого места преследует отца, что тарелки и чашки напоминают ему о том, чего у него больше нет, и о том, что он занимал важное положение, которого у него тоже больше нет.

Глядя на эти старые фотографии кафе «У Шиндлеров», я представляю себе, как Эрих и Гуго говорят о кафе со своей матерью. Что она об этом думала? София оставалась партнером в бизнесе С. Шиндлера и сохраняла над ним определенное влияние. Наверное, она осторожничала. Возможно, она сомневалась, мудро ли вступать в соревнование с уже существовавшей тогда оптовой торговлей, потому что тогда получалось бы, что ликеры и шнапс С. Шиндлера продаются прямо в зале. Впрочем, замысел Гуго и Эриха был куда грандиознее.

Они решили открывать не таверну и не кабачок, а кофейню в венском стиле и продавать в ней еще и выпечку. Тогда в Инсбруке было всего одно такое заведение: достопочтенное Café Central, основанное в 1877 году. Гуго с Эрихом хотели чего-то похожего, но более оживленного: с музыкой, танцами, даже биллиардом и картами.

Идея заключалась не только в том, чтобы открыть очередное увеселительное заведение, она была не просто новым словом в области развлечений; нет, в ней присутствовала своеобразная дерзость. Общее экономическое положение страны оставляло желать лучшего, в начале 1920-х годов Австрия находилась при последнем издыхании. В 1922 году молодая республика вынуждена была обратиться за помощью в столь же молодую международную организацию, Лигу Наций, чтобы взять под контроль инфляцию, которая раскручивалась как пружина. Лига согласилась, но с условием, что в плане реконструкции экономики будет предусмотрена не только новая денежная единица, австрийский шиллинг, но и целый набор жестких мер, объявленных необходимыми для стабилизации экономики.

У них оказались очень неприятные побочные эффекты в виде высокой безработицы и раздоров в обществе и политической сфере. Только во второй половине десятилетия Австрия начала восстанавливаться, и этому помогали туристы, привлеченные в Тироль красотой гор и озер.

В 1922 году, еще в очень неустойчивой экономической обстановке, Гуго с Эрихом взяли коммерческую лицензию и открыли таверну Zum Sandwirt, и притом не где-нибудь, а на главной улице города, Мария-Терезиен-штрассе. Мне кажется, они чувствуют историческую преемственность этого названия: ведь точно так же когда-то называлась таверна Андреаса Гофера в Южном Тироле.

Гуго с Эрихом предполагали действовать с размахом, создать этакий оазис роскоши и веселья, которых остро не хватало в послевоенном Инсбруке. Адрес был очень хорош с точки зрения бизнеса, и, глядя на старые фотографии, я понимаю, почему братья выбрали именно его. Это было величественное здание под № 29, по соседству с первым в Западной Австрии универмагом «Бауэр и Шварц», которым совместно владели две другие еврейские семьи. Универмаг совершил настоящую революцию в тирольской торговле: под одной крышей, в одном месте можно было купить сразу все, что нужно.

Скорее всего, Гуго с Эрихом – их я не нашла в местном земельном регистре – сняли дом № 29 у его владельцев, Бауэра и Шварца. А еще я поняла, что для антисемитов появление кафе «У Шиндлеров» на главной улице делало ее похожей на плакат 1909 года, на котором громадные дома еврейских компаний теснили маленькие немецкие, христианские.

Мимо этого импозантного места просто нельзя было пройти. Перед кафе находился один из самых известных памятников Инсбрука, так называемая колонна Святой Анны, поставленная в память сражения 1703 года, в котором баварские войска были вытеснены из Тироля. Сама улица вела прямо к средневековому центру Инсбрука. Под окнами дома № 29 был эпицентр общественной жизни города. Успех или провал нового кафе «У Шиндлеров» совершился бы у всех на глазах.

Начиная новое дело, Гуго с Эрихом следовали традиции, восходившей еще к XVII веку, когда в Вене открылась первая кофейня. Кофе тогда уже был распространен в Европе: в Лондоне, например, кофейни существовали уже в 1650-е годы и со временем сделались чем-то вроде клубов, где можно было узнать самые последние новости, поспорить и посплетничать.

По местной легенде, с кофе Вена познакомилась в июле 1683 года, когда шла вторая осада города. Говорят, что, когда польский король освободил город и обратил турок в бегство, те побросали не только верблюдов, лошадей и оружие, но и пятьсот мешков каких-то зеленых зерен. Польский магнат Георг Франц Кульчицкий, спаситель Вены, понял, что это кофе, объявил его своим трофеем и вскоре попробовал вразнос торговать горьким, черным и очень крепким напитком.

Неудивительно, что Кульчицкий быстро прогорел. Другие разглядели в этом деле потенциал. Армянин по имени Диодато, лазутчик при императорском дворе, открыл первую кофейню Вены. Его пример оказался заразительным: кофе пили с медом, сахаром, в конце концов додумались добавлять в него молоко и сливки. На свет появился венский кофе, а Кульчицкий (Колшицки на немецкий манер) стал считаться покровителем держателей кофеен, и на одной из венских улиц ему поставили памятник – естественно, с кофейником в руке.

28. Кафе «У Шиндлеров» в 1930-е гг.

29. Кафе «У Шиндлеров», снятое известным инсбрукским фотографом Рихардом Мюллером

Я люблю кофейни. Эта книга почти целиком была написана в кофейнях Инсбрука, Линца, Вены и Лондона; я умею хорошо сосредотачиваться, когда вокруг струится негромкий шум.

Изучая историю кофеен, понимаешь их огромную роль в обществе: люди – и притом сначала исключительно мужчины – могли встретиться на нейтральной территории, обсудить насущные вопросы, заключить сделку, наконец, спокойно подумать, чего никак нельзя было сделать в шумных тавернах, где торговали пивом. Кофе способствовал переменам. Историк Уильям Х. Акерс даже утверждал, что «кофе везде становился предтечей революций. Этот радикальный напиток всегда пробуждал у людей мысль. А когда люди начинают думать, они становятся опасны для тирании и противников свободы»[32]. Кафе либеральны по природе своей.

В городском архиве Инсбрука я обнаружила старую папку департамента планирования с документами кафе «У Шиндлеров». На больших листах формата А2 от руки были начерчены планы самого кафе, его кухонных и служебных помещений. Я, специалист по трудовому праву, с радостным удивлением обнаружила, что для тех времен в кафе использовались самые передовые методы охраны труда и защиты здоровья: легко моющиеся поверхности, хорошая система вентиляции, туалеты и душевые с мылом и полотенцами, а работники кафе пользовались юридической защитой.

Мало того, все машины и механизмы должны были иметь защитные ограждения и маркировку для безопасного использования. Приятным открытием стало, что работникам официально запрещалось плевать на пол: им выдавались плевательницы, которые нужно было держать в чистоте. Туберкулез в Инсбруке был распространен, а вакцина против него появилась только через два десятилетия.

В земельном музее Тироля я перелистала толстые подшивки местных газет в поисках самого первого объявления об открытии кафе, чуть было не бросила это занятие, остановившись на 1922 году, но тут как раз заметила то, что мне было нужно, – маленькую рекламу в номере от 23 декабря. Гуго Шиндлер предлагал своим будущим посетителям «лучшую венскую и фирменную выпечку». Добиваясь успеха, Гуго ничего не пускал на самотек. Из Вены он пригласил на работу Карла Шантола, известного специалиста по выпечке, автора популярного «Практического пособия кондитера» (Der Praktische Zuckerbäcker).

Я нашла его в немецком магазине старинных книг и не смогла не поддаться искушению сделать заказ. Пособие прибыло через несколько дней и теперь умиляет меня советами, как сделать тесто, которое даст самую хрустящую корочку, рецептами самых сытных начинок для сладких и несладких пирогов, семью разными способами приготовления творожной запеканки.

Гуго метил высоко и разработал целый план, чтобы заполучить Шантола. Тот заведовал выпечкой в самой знаменитой кофейне Вены, «Демель и сыновья». Кафе работало с 1786 года и было названо в честь Кристофа Демеля. Даже и теперь, через век после исчезновения династии Габсбургов, оно гордо называет себя «придворной кондитерской» (Hofzuckerbäcker). Кафе Демеля славится не только великолепными марципанами и скульптурами из сахара, но и законными правами на изготовление шоколадного торта «Захер» (Sachertorte), прослоенного абрикосовым джемом и глазурованного темным шоколадом.

Вокруг самого известного австрийского шоколадного торта кипят нешуточные юридические споры. По легенде, в 1832 году его изобрел шестнадцатилетний ученик кондитера Франц Захер, когда получил задание придумать какое-нибудь новое угощение для приемов у своего хозяина, князя Меттерниха, известнейшего дипломата того времени. Торт имел большой успех, и старший сын Франца, Эдуард, усовершенствовал рецепт, когда стал работать у Демеля; в 1876 году он открыл гостиницу «Захер», которая потом стала одной из самых знаменитых в Вене, и продавал там одноименный торт, сделанный по слегка измененному рецепту.

На какое-то время меня отвлекла на удивление непростая история этого торта, который я хорошо помню с детства. Всякий раз, приезжая в Вену, отец останавливался в отеле «Захер». О каком-нибудь месте подешевле он и помыслить не мог. Подростком я ездила с ним и восхищалась мини-тортиками «Захер», ежевечерне появлявшимися в нашем номере.

На протяжении нескольких десятилетий два изготовителя торта «Захер» мирно сосуществовали, но в 1934 году отель «Захер» обанкротился, и сын Эдуарда Захера, продолжая семейную традицию, перешел на работу в «Демель». В 1938 году новые владельцы отеля «Захер» хвастливо заявили, что торгуют «оригинальным “Захером”». Последовало сложное, ожесточенное судебное разбирательство: отель «Захер» и кафе «Демель» утверждали, что имеют исключительное право называть именно свой торт «оригинальным».

За годы судебной тяжбы стороны успели сразиться за все нюансы рецепта: должен ли быть слой абрикосового варенья под шоколадной глазурью, нужен ли второй слой в середине и даже то, каким должно быть процентное содержание какао в шоколаде, используемом для торта. Насколько плотным может быть мякиш коржа? Использовать ли маргарин? Юристы, должно быть, изрядно повеселились, обсуждая эти сугубо венские темы. Отель и кафе призывали в свидетели своих знаменитых клиентов, чтобы те подтвердили превосходство той или иной версии торта.

После нескольких десятилетий «войны рецептов», прерванной только Второй мировой войной, в 1963 году стороны наконец заключили прагматичное внесудебное соглашение, по которому отель «Захер» мог называть свой торт «оригинальный Sachertorte» и писать это слово на круглой шоколадной медальке, которую прикрепляют к его боковой стороне. «Демель» мог называть свой торт Eduard-Sacher-Torte и помещать на него треугольный шоколадный ярлык. Торт от отеля «Захер» имеет два слоя джема, торт от «Демеля» – только один. Оригинал рецепта, собственноручно написанный Эдуардом Захером для его варианта торта, хранится в сейфе отеля «Захер». Каждый шеф-кондитер, поступающий на работу в отель, подписывает соглашение о конфиденциальности перед тем, как его увидеть.

Я не знаю, до какой степени Карл Шантол повторял этот рецепт для торта «Захер», который он делал в кафе «У Шиндлеров»; однако мне точно известно, что в 1922 году вновь открытое кафе и выпечка Шантола скоро начали пользоваться успехом (см. илл. 11 на вкладке). Гуго и Эрих не прогадали: Инсбруку очень не хватало заведения, где можно было развеяться и отвлечься от ужасов и бедствий войны, от послевоенных невзгод. Кафе было одним из немногих мест в городе с живой музыкой и танцами. Оно сделалось средоточием культурной и общественной жизни Инсбрука.

Инсбрук, 2018 год

Даже и сегодня в разговорах с ностальгирующими инсбрукцами мелькает, как родители, дедушки и бабушки рассказывали им о свиданиях и танцах в кафе «У Шиндлеров». Часто я возвращаюсь к своему альбому в матерчатой обложке, в котором хранятся фотографии кафе. Я столько раз смотрела его, что, кажется, могу без всякого труда переместиться в то время и в то место…

Для начала я вхожу с Мария-Терезиен-штрассе в оптовый магазин на первом этаже, где продается несколько сортов шоколада ручной работы и засахаренные фрукты, расфасованные в деревянные шкатулки, украшенные буквой S, первой в немецком написании фамилии «Шиндлер». Я поднимаюсь по расположенной в углу помещения широкой, отполированной лестнице на второй этаж, где располагается кафе. Возможно, любезный, довольный хозяин Гуго Шиндлер лично встречал там гостей. Официант во фраке принимает у меня пальто и провожает к банкетке, стоящей под прямым углом к окну. Мне хорошо видна улица внизу, монумент Святой Анны и над всем, справа, покрытые снегом горные вершины.

Я заказываю кофе и облизываюсь на выпечку за гнутым стеклом витрины: яблочный штрудель (Apfelstrudel), штрудель со сливочным сыром (Topfenstrudel), пирог с маком (Mohnkuchen), пирог с фундуком и джемом из красной смородины (Linzertorte), творожник (Topfentorte) и бабка (Gugelhupf). Этот последний десерт представляет собой просто мраморный шоколадный бисквит с хорошо заметными гребешками и отверстием в середине. И конечно, торт «Захер», правда не в авторской версии. Шантол знает, что вдали от столицы он спокойно может его делать, но только не называть «оригинальным».

На металлическом подносе приносят кофе. Его осторожно ставят передо мной на накрахмаленную льняную скатерть, вместе со стаканом воды – чтобы компенсировать обезвоживание. Кубики сахара лежат в маленьких сахарницах и вынимаются маленькими щипчиками. В крошечных белых кувшинчиках без ручки подаются сливки.

Куски торта бережно поднимаются треугольной лопаткой и осторожно укладываются на тарелку. Это неспроста: по старинной австрийской примете, если девушка перевернет кусок торта, злая свекровь ей обеспечена. Чтобы с посетительницей не случилась такая неприятность, торт украшают взбитыми, слегка подслащенными сливками (Schlag). Я выбрала не пышный торт, а фирменное произведение кафе – яблочный штрудель: рулет из невероятно тонко раскатанного теста с начинкой из яблок, орехов, хлебных крошек и корицы. Яблочная кислинка компенсируется маслянистым вкусом теста, слегка посыпанного сахаром-рафинадом.

Я посматриваю по сторонам. В кафе журчат разговоры; атмосфера расслабленная, непринужденная. Я здесь одна и могу просидеть с единственной чашкой кофе хоть несколько часов подряд. Например, листая газеты, которые ежедневно вывешиваются на специальных деревянных палках у входа. Никто и не пытается меня торопить.

Сейчас, в послеобеденное время, пианист в углу наигрывает Моцарта, Шуберта и Шопена. К вечеру атмосфера и темпы меняются. Когда чинные, консервативные дневные посетители расходятся, оркестр на втором этаже начинает играть современные, более дерзкие мелодии.

Тироль уже познакомился с джазом: это произошло в 1922 году, в отеле «Солнце» (Sonne)[33]. Кафе «У Шиндлеров» стремится не отстать от изменчивой моды. 10 марта 1923 года Гуго дает объявление об открытии кафе с танцами: «Кафе-салон. 5-часовой чай с музыкой». Начинание имеет такой успех, что к январю 1925 года, как гласит объявление в газете Innsbrucker Nachrichten, музыка играет уже ежедневно, с двух часов[34]. Газета также сообщает, что «танцами будет руководить господин Констант из танцевальной школы Швотта» и что начиная с 15 января в кафе будет играть джаз-банд Sar-Seidle. Это настоящий хит, и Гуго гарантирует, что джаза в кафе будет достаточно.

Молодые пары сплетают руки над столиками и кружатся в танце сначала на втором, а потом и на третьем этаже. Танго, фокстрот, свинг и американский бигбенд звучат летними вечерами из открытых окон. Вскоре молодые жительницы Инсбрука уже приходят в смелых платьях длиной выше колена и с короткой стрижкой «боб». Бывает, они танцуют друг с другом: только что закончилась война и партнеров остро не хватает. Иногда в кафе выступает и женский оркестр.

Это не Нью-Йорк, не Париж. Это даже не Вена. На послевоенных руинах кафе «У Шиндлеров» создает для тирольцев свой «век джаза», пусть и в миниатюре.

В городском архиве я обнаружила красивый рисунок ярко-синей и кремовой гуашью, выполненный для кафе «У Шиндлеров» (см. илл. 10 на вкладке). На заднем плане изображено джазовое трио из пианиста, ударника с поднятыми вверх палочками и саксофониста. Справа от них танцует пара: женщина в длинном платье, слегка изогнувшись, собирается сделать поворот, оборка на подоле взлетает вверх, следуя ритму музыки. На переднем плане еще одна пара: женщина с короткой современной стрижкой рядом с мужчиной очень импозантного вида. Они как будто бы только что вошли, и женщина снимает пальто. Все элегантно, стильно, современно.

Я попросила принести оригинал рисунка из хранилища. Через полчаса он лежал передо мной, обернутый в тонкую бумагу. Я осторожно ее развернула и с удовольствием взяла рисунок в руки. Как много артефакты умеют сообщать без слов! Я замечаю штрихи карандаша художника, до сих пор заметные вокруг фигуры пианиста и букв на толстой бумаге сливочного цвета. Могу представить, как дед заказывал этот рисунок, как подносил его к свету, любуясь простыми линиями и чистыми яркими цветами: синий, современный и свежий, явно указывает на отход от красного, золотого и черного, ранее использовавшихся в бренде С. Шиндлера. Дата на рисунке – 1932 год. К тому времени кафе работало уже десять лет и смело смотрело в настоящее и будущее, не оборачиваясь назад, к имперскому прошлому.

В городском архиве сохранилось и оригинальное меню кафе «У Шиндлеров», с ценами на «15 часов 30 минут», указанными в кронах; эта подробность дает понять, что меню отпечатано ранее декабря 1924 года, когда страна перешла с крон на шиллинги. На одной стороне помещен список ликеров и шнапсов, причем особо выделен фирменный ликер Шиндлеров под названием «Андреас Гофер». Впрочем, мое внимание привлекли пять разных видов кофе.

В те годы кофе был малодоступной роскошью. В военное время, как и другие продукты, его в Австрии заменил эрзац. Собственно кофе в этом «кофе» не было или почти не было. Послевоенные газеты, которые я обнаружила в местном музее, вовсю рекламировали кофе из инжира (Feigenkaffee), одного из самых популярных заменителей; обжаренный ячмень тоже шел в дело. Книга рецептур Шантола, изданная в 1914 году, предостерегает от употребления фальсифицированного кофе, который получали, смешивая настоящий кофе с крупами, желудями или высушенными корнеплодами. Думаю, почти наверняка в кафе «У Шиндлеров» кофе был самый настоящий.

Инсбрук, 2019 год

На фирменном бланке Шиндлеров 1910 года я прочла, что моя семья издавна жарила кофе на заднем дворе своей штаб-квартиры на Андреас-Гофер-штрассе. Мне любопытно, где же добывали кофе в 1920-е годы. За советом я обращаюсь к нашему современнику, специалисту по кофе Юлиану Шёпфу, который работает в Brennpunkt, авторской кофейне-обжарочной, расположенной в Инсбруке. Юлиан предполагает, что, скорее всего, его закупали в Италии. Его совершенно сражают мои изыскания о том, что происходило сто лет назад, и Юлиан с удовольствием показывает мне, как и что у него работает, объясняет, как делает смесь из зерен разной кислотности и как существенно она влияет на вкус кофе в чашке.

Что же до собственно обжарки, технология у Юлиана почти такая же, как у Гуго и Эриха, а до них – у Самуила. Я смотрю, как он насыпает сырые зеленые зерна сорта «Сантос» в металлический раструб своей машины, откуда они попадают в горячий вращающийся барабан. Вращение обеспечивает равномерную обжарку. Под ним горит газ, горячий воздух перемешивается с воздухом комнатной температуры, и эта смесь подается во вращающийся барабан.

Температура в нем может колебаться от 200 до 250 °C, в зависимости от степени обжарки. Машиной управляет компьютер, но все-таки человек должен следить за тем, чтобы зерна не пережарились; точная температура на различных этапах обжарки и точные пропорции кофейных смесей составляют коммерческую тайну Юлиана.

Через несколько минут в стеклянном окошечке горячего барабана становится видно, что зерна стали золотисто-желтыми. Мало-помалу они становятся все суше и лопаются вдоль по рубцу; спустя еще немного времени они делаются золотисто-коричневыми, а помещение наполняется их ароматом. Ровно через шестнадцать с половиной минут обжарка заканчивается, и зерна по желобу ссыпаются в стеклянный сосуд для охлаждения.

В кафе по соседству зерна перемалываются под конкретный заказ: 1–3 мм – для фильтрованного кофе, 0,3 мм – для эспрессо и 0,1 мм – для кофе по-турецки. Я показываю Юлиану меню 1920-х годов, с теми самыми пятью разновидностями кофе. Он объясняет мне, что «мокко с молоком» – это традиционное австрийское мокко, похожее на наше современное эспрессо, только с молоком или холодными сливками. Для «эспрессо по-турецки» кофейную гущу кипятят с водой, а иногда с сахаром. Словом «меланж» обозначали смесь кофе и вспененного горячего молока, похожую на капучино, только крепче.

Что бы ни пили посетители Гуго и Эриха в 1920-х годах, сидя возле окон на Мария-Терезиен-штрассе, ясно, что кафе «У Шиндлеров» дарило надежду, вкус лучших времен, которые обязательно наступят, и твердую веру в то, что жизнь все-таки может быть элегантной и цивилизованной.

8

Дочь спичечного короля

Уоппинг, Лондон, 2019 год

На ленте времени я отматываю назад девяносто лет. Итак, последний день декабря 1930 года. Вечером в кафе «У Шиндлеров» будут встречать Новый год, и это событие в последнее время стало одним из самых любимых в календаре светской жизни Инсбрука. Сегодня вечером для гостей будет играть оркестр Fox Band.

Все это известно мне потому, что в руках я держу приглашение, которое Гуго и Эрих заказали специально. Этот квадратный буклет размером 13 × 13 см красноречиво вещает о том, какие надежды они возлагали на свое кафе и кого рассчитывали привлечь. На переднем плане рисунка, украшающего обложку, какая-то пара непринужденно болтает за шампанским, а на заднем другая танцует, тесно обнявшись, образуя единый, неразрывный силуэт. Точно рамка, слева от них поднимаются элегантные струйки сигаретного дыма, а справа – праздничная мишура и розетка.

Цвета приглашения – розовый, лиловый, оливковый, – казалось бы совсем не сочетающиеся, прекрасно гармонируют между собой. Как я понимаю, розовый символизирует наступающий новый год, лиловый с розоватым оттенком придает фигурам объем, а оливковый образует почти золотой фон для белых букв, которыми написано приглашение. Художник позволил себе некоторую вольность, написав с буквы C и слово Café, и слово Conditorei. Это необычно, потому что в немецком языке слово, обозначающее кондитерскую, начинается с K. Бросается в глаза, что автор выбрал шрифт не слишком немецкого стиля, больше похожий на французский или английский. Ничего традиционно тирольского в рисунке нет. Зато он – воплощение уверенности в будущем, элегантности, космополитизма.

Сам же буклет предлагает список из двадцати одного события, которыми отмечены два месяца праздничного сезона. Открывается он 21 декабря 1929 года большим новогодним вечером (см. илл. 13 на вкладке), а потом вечера с музыкой проводятся каждую среду и субботу вплоть до Пепельной среды, которая пришлась на 5 марта. Сообщается, что будет еще и многое другое и нужно следить за объявлениями. Гостей просят быть в вечерних или маскарадных костюмах.

Наверное, было очень нелегко развлекать гостей два раза в неделю, а то и чаще, но думаю, Гуго получал удовольствие от того, что находился в эпицентре светской жизни Инсбрука. Шиндлеры относились к организации вечеров очень серьезно и зазывали гостей посетить верхние, элегантные залы своего кафе, чтобы встретить Новый год «в веселой, жизнерадостной обстановке» (Übermut und voller Lebenslust).

Я снова и снова перечитываю приглашение, сохранившееся в одном из отцовских альбомов. Мне нравятся его цвета и стиль. Мое внимание привлекает молодая женщина на первом плане, изображенная в профиль. Платье без рукавов открывает сильные руки. Пальцами одной из них она небрежно придерживает бокал шампанского – в форме блюдца, а не более привычной нам флейты, – а в другой дымится сигарета. Вверх поднимается струйка дыма. Ее спутник изображен вполоборота: он поглядывает на танцующую пару, а потому мы видим только его спину. Не он, а скорее она главенствует в этой сцене, чувствует себя совершенно непринужденно, держит все под контролем.

Я смотрю на нее и думаю, как же сильно изменилась жизнь женщин после войны, когда из дома они ушли в конторы и на заводы; войны, которая в Австрии, как и везде, помогла женщинам обрести право голосовать, а значит, и право решать, как жить. Ее аккуратная стрижка «боб» и коктейльное платье указывают, что перед нами женщина современная, во всем равная своему партнеру.

Но обращаю я внимание на дату, 1930 год: настает десятилетие, в котором разрыв между победителями и проигравшими снова увеличивается. Многим предстоит ностальгически оглянуться на конец 1920-х годов как на относительно спокойное и безопасное время, когда Австрия изжила все тягостные последствия прошедшей войны.

По розыскам в газетных архивах Инсбрука я узнаю, что кафе «У Шиндлеров» тогда еще процветало. Иногда Гуго даже зазывал к себе звезд международного масштаба: как-то летом у него пел сам Рихард Таубер, известнейший тенор того времени. Эрих вынашивал планы открыть второе кафе в соседнем парке Хофгартен. Он поручил разработку проекта популярному архитектору Клементу Хольцмайстеру и передал руководство кафе на Мария-Терезиен-штрассе моему деду. Я побывала в парке и могу сказать, что это был бы просто идиллический уголок. Но, насколько я знаю, мечта Эриха о втором кафе так и не сбылась; думаю, потому, что как раз тогда у него начались нелады со здоровьем.

Кафе «У Шиндлеров» укрепляло свои позиции в коммерческой и общественной жизни Инсбрука; тем временем частная жизнь Гуго и Эриха тоже входила в новые фазы. Из письма дочери Эдуарда Блоха Труди, отправленного ею Джону Кафке, мне известно, что София твердо вознамерилась укрепить династию Шиндлеров. Ее старшая дочь, Марта, давно уже была замужем, и у Софии родились первые внуки, Эрвин и Маргарита. Старший сын Софии, Отто, пока никакой склонности к женитьбе не обнаруживал. У него была обширная медицинская практика в Вене.

А вот одинокие Гуго с Эрихом были очень хорошими женихами, поэтому София направила все усилия на поиски невест для них. Труди потом вспоминала, как София «выбрала обеих невесток по тем статям, которые считала необходимыми для продолжения рода Шиндлеров»[35].

Думаю, Софию подхлестнуло то, что в 1920 году ее линцский племянник, Эгон Кафка, женился на красивой молодой швейцарской еврейке-вдове по имени Клэр Вольтер. Сестра Клэр владела гостиницей в Игльсе; случилось так, что Лили и Эдуард Блох проживали в ней как раз тогда, когда Клэр и ее дочь Гретль там помогали вести дела. Клэр очень понравилась Лили и Эдуарду, и они стали неформальными сватами, пригласив Эгона отдохнуть вместе с ними, явно для того, чтобы они с Клэр влюбились друг в друга. В 1921 году Клэр родила моего кузена Джона, которого первоначально назвали на австрийский манер Гансом Зигмундом.

Ради благополучия Шиндлеров София развила бурную деятельность. Среди немногочисленного еврейского населения Инсбрука трудно было найти подходящую невесту, поэтому, вероятно, ей пришлось расширить зону поиска. Я не сумела обнаружить никаких сведений, что братья Шиндлер были заранее знакомы со своими будущими невестами, поэтому думаю, что София прибегла к услугам брачного посредника, который у евреев называется шадханом. Та, которую она в конце концов выбрала для Гуго, была почти того же происхождения, что и сама София.

Моя бабушка, Эдит Рот, родилась в богемском Будвайзе 9 сентября 1904 года у Альберта и Эрмины Рот. Думаю, София была очень довольна тем, какая получилась пара, не только потому, что род Эдит был из Богемии – у Ротов в доме говорили и по-немецки, и по-чешски, – но и потому, что ее семья преуспевала, не испытывала материальных затруднений и была космополитична. Альберт, например, в молодости несколько лет прожил в Лондоне.

Роты имели виллу в Вене и жили то в ней, то в Плауэне, небольшом городке на востоке Германии, где у Альберта была спичечная фабрика «Рот и Гольдман», унаследованная от отца. Когда это дело было слито с несколькими другими, Альберт Рот стал управляющим директором всей компании, Solo AG, которой руководил из Вены.

Было приятно узнать и о том, что моя бабушка сумела женить сына на дочери спичечного короля, и о том, что спичечные коробки, массово выпускавшиеся фабриками Альбера – в сущности, очень хрупкую, эфемерную продукцию, – еще можно купить онлайн. Сейчас их коллекционируют те, кто (это стало для меня приятным открытием) называет себя филуменистами – «любителями света».

6 июля 1924 года Гуго и Эдит поженились в Вене, дома у Эдит. У меня есть студийная фотография моей молодой бабушки. Ее темные волосы коротко подстрижены и аккуратно уложены, на плечах нечто вроде большого покрывала или шарфа, который она целомудренно придерживает левой рукой у горла, откуда прозрачные складки падают на руки и собираются у шеи.

Это первое изображение своей будущей жены Гуго, возможно, увидел у шадхана, но скорее снимок был сделан незадолго перед свадьбой. Поза очень естественная, как будто фотограф только что окликнул Эдит по имени и она оглянулась. Я подумала, что фотографа, наверное, тщательно подбирали, хотя стиль портрета иной, чем на чопорном снимке Шиндлеров, сделанном в 1912 году.

30. Эдит Шиндлер, урожденная Рот (Atelier D’Ora, Вена)

Я внимательно рассматривала портрет в поисках даты на нем и вдруг заметила надпись черными чернилами: d’Ora. Что-то связанное со стилем фотографии, крутилось у меня в голове. Я всмотрелась в надпись и поняла, что на пороге своей новой жизни Эдит снималась у самой знаменитой женщины-фотографа тех дней, мастера портрета Доры Кальмус.

Кальмус еще в 1907 году стала одной из первых жительниц Вены, открывших собственную фотостудию. Ее Atelier d’Ora быстро зарекомендовало себя как место для съемок лучших художественных портретов. В 1908 году она сняла Густава Климта, в 1916-м – Альму Малер. Я предположила, что фотография моей бабушки была сделана, скорее всего, до 1924 года, перед свадьбой Эдит, но до переезда мадам д’Ора в Париж, где она продолжила свое дело и сняла таких знаменитостей, как Коко Шанель, Марк Шагал, Морис Шевалье и Пабло Пикассо.

К своему великому удивлению, я не обнаружила ни одного снимка свадьбы. Для человека типа Гуго мне это показалось странным: ведь он очень любил фотографию и сохранил множество снимков других людей. Я подумала, что, скорее всего, свадебный альбом существовал, просто не сохранился.

Через одиннадцать месяцев, 9 июня 1925 года, родился мой отец, Курт. Точности ради скажу, что на свет он появился на кухонном столе на втором этаже штаб-квартиры Шиндлеров в доме № 13 по Андреас-Гофер-штрассе, там, где теперь учатся танцевать на шесте. Для всех это было радостное событие, но Эдит заявила, что ей было очень больно и детей у нее больше не будет. Гуго, без сомнения, не обрадовался такому повороту событий: в этой самой квартире он рос в большой, шумной семье, с четырьмя братьями и сестрами, и, думаю, ему хотелось иметь такую же.

София подобрала для Гуго очень респектабельную невесту, но это не значит, что брак скрепляла любовь или большое счастье. Я хорошо помню бабушку, и, признаться, характер у нее был не из легких. Прожив в Англии несколько десятилетий, она сохранила не только сильный центральноевропейский акцент, но и любовь к сладкому, вряд ли удовлетворявшуюся английскими кексами. Тем не менее Гуго и Эдит сумели выработать правила мирного сосуществования и довольно неплохо ладили, ведя каждый свою, отдельную от другого жизнь.

Эдит сделалась заядлой путешественницей. Разглядывая ее фотоальбомы, я ощущаю, как ей не сиделось на месте: она побывала в Чехословакии, Греции, Италии, Югославии, Албании и Франции. Неудивительно, что отец жаловался, как она все время оставляла его на попечение нянь-француженок, так что первые свои слова он произнес по-французски, а не по-немецки. Гуго, наоборот, был настоящим домоседом и занимался бизнесом; он не мог без Тироля и его гор, лишь изредка сопровождая жену в ее больших поездках.

Да, они были очень разными, но на моей любимой фотографии этой маленькой семьи я вижу сплоченное трио (см. илл. 12 на вкладке). Это студийный фотопортрет: Гуго стоит позади сидящей Эдит, а Курт в матросском костюмчике прижался к матери, он в ее объятиях, щека к щеке. У Эдит открытый, очень живой взгляд, а Гуго выглядит настоящим отцом семейства. Очень красивый портрет, отражающий тепло их отношений и, самое главное, радость оттого, что у них есть маленький сын. Эдит не была матерью-наседкой, но очень трепетно относилась к своему единственному сыну, а через много лет с тоской рассказывала мне о своем муже.

31. Курт Шиндлер в костюме клоуна

Брак и семья, в соединении с бурным успехом различных деловых предприятий Шиндлеров, стали залогом укрепления благосостояния Гуго и Эдит в других областях: сведения об этом я обнаружила в папках городского и земельного архивов Инсбрука. В 1925 году Гуго и Эрих приобрели соседние земельные участки на инсбрукской улице Реннвег, рядом с городским Имперским парком. На той же улице, на самом краю старой части Инсбрука, стоял барочный императорский дворец, увенчанный огромным габсбургским орлом; некоторые состоятельные промышленники уже имели там виллы. Естественно, участок Шиндлеров должен был снабдить Гуго и Эриха солидными новыми адресами, упрочить их статус преуспевающих бизнесменов.

Перемена для Гуго была, наверное, радикальной, потому что почти вся его жизнь прошла в квартире над магазином на Андреас-Гофер-штрассе. Кроме того, адреса были удобны для братьев – всего десять минут неспешным шагом до кафе «У Шиндлеров», а Эриху меньше пяти минут до второго кафе, которое он хотел открыть в Имперском парке. Мой отец хвастался, что во всем Инсбруке не было адреса шикарнее.

Купив землю, Гуго поручил одному из самых именитых немецких архитекторов, Герману Мутезиусу, спроектировать и построить ему виллу. Мутезиус был еще и дипломатом и, исполняя обязанности атташе Германии в Лондоне, влюбился в английское художественное движение «Искусств и ремесел». Его так покорила любовь англичан к своему домашнему очагу, к деревенскому укладу жизни, что он воспел добродетели домашней жизни английского среднего класса в своем трехтомном труде «Английский дом» (Das Englische Haus); но на него заметно повлияли и движение Баухаус, и другие пионеры немецкого архитектурного модернизма.

В городском архиве я внимательно изучила обращение Гуго за разрешением на строительство и поняла, о каком доме он мечтал. На вилле должен был быть подвал, первый этаж с большой террасой, жилой мезонин. Для приема гостей предназначались большой холл, две вместительные гостиные и кухня; на втором этаже должно было разместиться три спальни и еще несколько комнат, а мезонин предназначался для прислуги. План был характерен для Мутезиуса: L-образная форма и окна разных размеров.

Эта прекрасная современная вилла предназначалась для веселья; из ее окон, через дорогу, виднелась быстрая река Инн, а дальше вздымались горы Нордкетте.

Согласно архивным данным, Гуго представил окончательные планы строительства 25 февраля 1928 года. Они были утверждены, сама вилла «Шиндлер» построена к 1930 году и стала просторным жильем небольшой семьи из трех человек (см. илл. 18 на вкладке). Даже через три года она выглядела новой и как будто недостроенной на фотографии, где Эдит и Курт сидят верхом на лошадях. Места вокруг хватало, потому что Эрих, неготовый пока что заняться строительством на своем участке, согласился, чтобы Курт использовал его под сад для своей виллы.

Увы, Мутезиус не дожил до завершения своего последнего проекта: в 1927 году он погиб под колесами берлинского трамвая. В том же году другая смерть жестоко оборвала череду браков и рождений в моей семье: в Линце умер племянник Софии Эгон Кафка, дожив всего лишь до сорока девяти лет.

Вечером, накануне праздника Йом-Кипур, Эгон вернулся из деловой поездки, поел и отправился в синагогу. Шестилетнего Джона Кафку (или Ганса Зигмунда, как его тогда звали) вместе с пятнадцатилетней сестрой Гретль отправили туда пораньше. Эгон упал с сердечным приступом в нескольких кварталах от приемной доктора Эдуарда Блоха. За ним немедленно послали, и доктор предупредил, что следующий приступ окажется смертельным – так и произошло, Эгон скончался через считаные дни.

Джон сам мне говорил, что узнал о смерти отца только через две недели – ему сообщила Гретль. Новость подкосила его; даже став взрослым, он иногда видел отца во сне. Я узнала, что тетя Лили и Эдуард Блох взяли его под свое крыло, а Эдуард сделался опекуном, чтобы овдовевшей Клэр было легче его растить. Со стороны доктора это был, можно сказать, привычный жест щедрости. Джон потом написал об этом эссе «Промежуточные миры» (Worlds In-Between), где между прочим объяснил, почему опекун «так и не заменил отца»:

У него было хорошее сердце настоящего друга и очень конкретные представления о том, как важно для меня классическое, гуманитарное образование. Может, он действительно был слишком хорошим, а может, я так его воспринимал – у него была репутация «доктора для бедных», – но он был слишком хорош для всех, чтобы стать близким лично для меня[36].

В конце двадцатых годов София вплотную занялась будущим Эриха. Она буквально вынудила своего 43-летнего сына, страдавшего сердечными и другими заболеваниями, вступить в поздний брак с 19-летней Маргаритой Гершан. Светловолосая Грета с внешностью кинозвезды привлекала внимание всего Инсбрука. Брак был заключен 16 ноября 1930 года в Вене, а через три года Грета родила их единственного сына, Петера.

Большой моей удачей стало знакомство с одной из послевоенных инсбрукских подруг Греты. Энергичная девяносточетырехлетняя Герти Майер рассказывала мне в 2014 году, что Герта и Эрих не были счастливы. Это перекликалось с тем, что сам Петер говорил историку Герде Гофрайтер накануне своего восьмидесятилетия: обстановку в доме своих родителей он называл «сплошной ненавистью», а себя самого чувствовал никому не нужным. В детстве он тоже много времени проводил с няней; ему строго-настрого запрещали сердить отца и шуметь дома.

Не знаю, замечала ли все эти сложности София. Когда 31 декабря 1930 года в кафе «У Шиндлеров» встречали Новый год, она, наверное, радовалась не только успеху своих сыновей, но и тому, что и Гуго, и Эрих стали главами семейств и увеличили численность молодого поколения. Через десять лет после войны все более-менее успокоилось, Шиндлеры наконец обрели равновесие и теперь могли посмотреть в будущее.

Этого нельзя было сказать о компании семьи Кафка в Линце. LUSKA переживала упадок. Почти всю работу брал на себя Эгон, и после его безвременной смерти старший брат Рудольф остался совсем один, притом что он страдал сифилисом и все дольше и серьезнее лечился в больнице. Рудольф отвечал за расширение LUSKA, заключив многочисленные договоры с армией в годы Первой мировой войны, но увеличение оборота не сопровождалось увеличением прибыли.

С позиций сегодняшнего дня встреча 1930 года в кафе «У Шиндлеров» кажется прощанием с периодом выстраданной стабильности. В октябре 1929 года обрушился нью-йоркский рынок ценных бумаг, и теперь трясло Европу, а совсем уже скоро и Австрия погрузится в экономический и политический кризис. Все это стало той последней соломинкой, которая сломала бизнес Рудольфа. Чтобы хоть как-то удержаться на плаву, он начал распродавать активы; когда перестало помогать и это, он набрал дорогостоящих кредитов. Потом конкурент предложил перекупить его бизнес, но от этого решительно отказалась Эрмина. LUSKA оказалась на грани исчезновения.

Снова наступали тяжелые времена, и хрупкая австрийская демократия столкнулась с угрозой и слева, и справа, в том числе и от антисемитов. Мог ли Гуго тихо-мирно подавать гостям кафе свой превосходный штрудель и одновременно вести вместе с Эрихом бизнес С. Шиндлера? Всю свою жизнь каждый из них посвятил кулинарии, напиткам и развлечению людей, чтобы они радовались жизни и получали от нее удовольствие.

Кому бы это не понравилось?

США, 2018 год

На множестве моих фотографий запечатлены молодые Шиндлеры: двоюродные братья и сестры – новое поколение – играют вместе зимой или летом. Между Куртом и Петером восемь лет разницы. Это, кажется, не смущает ни того ни другого.

Я знаю, что каждое лето они проводили в Игльсе, у дяди Зигфрида. Там компанию им всегда составляли Марта и внучка Зигфрида, Марианна. Она росла без родителей. Мать ушла, заявив, что не чувствует в себе ни малейшей склонности к выполнению своих обязанностей; отец, Эрвин, специалист по патентному праву, работал во Франкфурте-на-Майне; естественно, он не мог уделять дочери должного внимания и в конце концов отправил ее к своим родителям, в Вену. Курт и Петер приходились Марианне дядьями, хотя она была примерно одних лет с Куртом. Было у них и нечто общее: все трое прекрасно знали, что такое быть единственным ребенком в несчастливой семье.

Вот они передо мной на фото, беззаботно играют в саду. На снимке 1934 года Курт за рулем большой немецкой машины изображает шофера, а Петер с Марианной сидят на заднем сиденье (см. илл. 17 на вкладке). Когда в 2018 году в Америке я познакомилась с Марианной, она подарила мне копию этой фотографии в красивой рамке. Это настоящее олицетворение великолепной, богатой и беззаботной тогдашней жизни.

Худощавой, жилистой Марианне сейчас за девяносто, но она отличается завидным здоровьем и острой памятью. Она добрая, и мне с ней тепло. Она помнит не только сад в Игльсе, но и булочки со взбитыми сливками, которые делали в кафе и иногда с оказией присылали ей в Вену, чему она бурно радовалась. Она рассказывает мне, как хорошо относилась к отцу, как потом, во взрослой жизни, они изредка пересекались, причем она всегда избегала вступать с ним в деловые отношения. В точности она не знает, из-за чего возникла неприязнь между взрослыми Петером и Куртом; но ей кажется, что я права и возможной причиной было кафе «У Шиндлеров».

А еще я еду в Вашингтон, к Джону Кафке. Он берет меня в плен своей энергией, шармом и умом. В свои девяносто семь он ведет меня на целых две художественных выставки, одновременно со мной выискивая наши общие корни. Он вспоминает, как совсем еще мальчиком радовался, когда ему разрешали посидеть в шикарном кафе допоздна и послушать волшебного Рихарда Таубера. Джон напоминает мне, что Таубер был местным, уроженцем Урфара, небольшого городка совсем недалеко от Линца, где вели свой бизнес Эрмина и Зигмунд Кафка.

Я спрашиваю у Джона, помнит ли он моего отца и их совместные игры в Игльсе. Я знаю, что из Линца всегда наезжало много гостей: Эрмина и Зигмунд со своей семьей, их дочь Лили, опекун Джона Эдуард Блох, который совмещал свои приезды с продолжением учебы на медицинском факультете Инсбрука. Мне кажется вполне логичным, что Курт с Джоном должны были приятельствовать, ведь их разделяло всего четыре года, но почему-то у меня нет ни одной фотографии, где они с Куртом играют.

Джон отвечает, печально улыбаясь: «А я ведь совсем не помню Курта – наверное, потому, что я был несчастным полусиротой из Линца и нам не очень-то разрешали играть вместе».

Я удивлена: ведь их бабушки, Эрмина и София, были необыкновенно близки. Думаю, это Эдит не поощряла дружбы Курта со своим линцским двоюродным братом.

И во мне пробуждается надежда, что теперь, через восемьдесят лет, я делаю маленький шажок в нужном направлении.

9

Убийство в горах

Инсбрук, 1 января 1931 года

В начале очередного нового года сотрудники Шиндлеров опять устраивают праздник, но теперь уже по случаю пятидесятилетия компании. Они дарят Шиндлерам большой плакат (см. илл. 15 на вкладке).

Рамкой ему служат пышные золотые завитки. В верхней части помещена раскрашенная фотография штаб-квартиры Шиндлеров на Андреас-Гофер-штрассе. Ниже чернилами красноватого цвета исполнены поясные портреты основателей: Самуил – слева, София – справа. Самуил, которого к тому времени уже шестнадцать лет не было в живых, нарисован более расплывчато, как бы призрачно; похоже, художник вдохновлялся групповым фотопортретом 1912 года, потому что и там, и здесь у Самуила схожее выражение лица.

София, напротив, изображена более ярко; она выглядит старше, чем на фотографии 1912 года, но и живее, чем ее супруг. Если нужно доказательство, какое значение она имеет не только для семьи, но и для компании, то оно перед нами. Она и два ее сына, Гуго и Эрих, названы hochwohlgeboren, то есть «благородными».

Это примета того, как поднялись Шиндлеры в местном обществе: за жизнь одного поколения иммигрантов в «благородные» – по крайней мере, для искренне любящих сотрудников, благодарных за добро и заботу и за то, что их «энергия и благоразумие» (Tatkraft und Umsicht) «из маленького предприятия» (aus kleinen Anfängen) создала такое большое. За «доброжелательность и заботливость» (Wohlwollen und Fürsorge) Шиндлеров все сотрудники горячо говорят им спасибо.

Под этим велеречивым поздравительным текстом расположен логотип компании – красный орел с черными буквами SS (Самуил Шиндлер) на груди. Шрифт логотипа по-немецки называется Fraktur, в переводе с латинского «ломаный». Его происхождение самое простое: так, стараясь писать как можно ровнее, создавали свои рукописи средневековые монахи, и этот выбор отсылает к историческому наследию. Ни Шиндлеры, ни их сотрудники пока еще не знают, что совсем скоро этот шрифт станет официальным в Третьем рейхе и навсегда запятнает себя этим.

Внизу плаката поставили свои подписи все тридцать два сотрудника компании, в том числе и главный кондитер Карл Шантол. Это знак признательности и высокой оценки. А может быть, еще и выражение надежды, что крупный семейный бизнес будет жить еще очень долго. Относительно благополучный конец 1920-х годов, кажется, остался далеко позади.

В 1931 году в кафе «У Шиндлеров» было еще тепло, вкусно и очень весело, еще звучала музыка, но экономика Австрии уже покатилась под уклон. Правительство даже сделало попытку спасти крупнейший банк страны «Кредит-Анштальт».

Это почтенное заведение, основанное в 1855 году семейством Ротшильд, было, выражаясь современным языком, «слишком большим, чтобы исчезнуть». Банк, самое престижное финансовое учреждение Австрии, по-крупному играл на международных финансовых биржах в Европе и за ее пределами. Он потерял ликвидность, в мае 1931 года стало известно о его проблемах, и люди начали изымать свои вклады. Австрийское правительство взяло было на себя зарубежные обязательства банка, но иностранные инвесторы его покинули. Международное значение «Кредит-Анштальт» было столь велико, что за считаные недели то же несчастье постигло банки Австрии, Германии и соседних стран, и, таким образом, Австрия ускорила сползание Европы в экономическую депрессию.

Через год, в мае, христианский социалист коротышка Энгельберт Дольфус стал канцлером Австрии. Его история совсем не походила на историю моей семьи. Он вырос в традициях строгого католицизма Нижней Австрии, выучился на юриста, и его политика явно благоволила фермерам, оплоту сельскохозяйственной экономики страны. Правда, как и дед, он в свое время служил в егерях кайзера и тоже был награжден за участие в боях на Южном фронте.

Главной задачей Дольфуса стало спасение экономики и поддержание стабильности во все более нестабильной австрийской Пятой республике. Со всех сторон звучали резкие призывы: левые жаждали Красной революции, крайне правые австрийские национал-социалисты обращали свои взоры на своего немецкого вождя, Адольфа Гитлера, которого вовсе не заботило независимое существование Австрии.

Австрийские нацисты представляли лишь самых крайних антисемитов страны; но возврат трудных времен в экономике и сельском хозяйстве как будто возродил антисемитские настроения в Тироле. В сноске к статье, которую я читала для своего исследования, мне встретилось упоминание о когда-то прогремевшем, но так и не раскрытом деле об убийстве человека, о котором я лично никогда не слышала, хотя прожила в Тироле пять лет. А между тем оно было очень характерно для тогдашнего отношения к евреям.

События разыгрались в горячо любимых Гуго местных лесах и долинах; они даже коснулись кафе «У Шиндлеров». Мне как юристу очень по вкусу неразгаданные загадки из области права, поэтому я читаю все, что мне попадается на глаза об этом деле.

Суть его была сравнительно проста. В 1928 году сорокадевятилетний дантист из Латвии по имени Мордух Макс Гальсман и его сын Филипп, приехав в Тироль туристами, отправились в пеший поход по долине Циллерталь, расположенной восточнее Инсбрука. Живым вернулся только один из них.

Инсбрук тут же сотрясла новость об ужасном убийстве – и обвинили в нем, понятно, Филиппа, приезжего еврея, а не какого-нибудь местного тирольца. Газеты задавались вопросами о мотивах: возможно, отношения с отцом у него были неважные и они просто повздорили. А может, Макс застраховал свою жизнь на крупную сумму? Уж не предостерегал ли он Филиппа от стремительного романа с девицей, с которой тот только что познакомился?

Мне очень захотелось разобраться в этом деле, и в земельном архиве Тироля, находящемся в Инсбруке, я добросовестно проштудировала несколько объемистых папок с материалами. Архивист выдал их не без колебаний и спросил, зачем они мне: ведь, насколько ему было известно, меня интересовала история семейства Шиндлер. Я также приобрела книгу Мартина Поллака «Обвинение в отцеубийстве» (Anklage Vatermord): в ней автор полно и точно рассказал о хитросплетениях этого дела. Очень разные описания мешали понять, что же произошло на самом деле, но в общем и целом все обстояло примерно так.

Макс был ярым любителем гор. Он с энтузиазмом ходил в походы и любил изображать себя здоровым и крепким; на самом же деле он страдал эпизодическими обмороками и головными болями, а пару раз у него были эпизоды головокружения; это произошло в Доломитах, где они отдыхали перед походом по долине Циллерталь, и вся семья очень волновалась за его здоровье.

Оставив на месте мать семейства Итту Гальсман, Макс с Филиппом два дня, 8 и 9 сентября, ходили по горам и ледникам, расположенным южнее, в Циллертале (см. илл. 16 на вкладке). Заночевали они в приюте «Альпийская роза» – одном из тех, где, как и теперь, туристы могут отдохнуть и поесть. Постояльцы потом вспоминали, что словоохотливый Макс едко шутил, что Филипп «будет только рад, если я свалюсь с какой-нибудь скалы, потому что он ждет не дождется наследства».

Филипп вроде бы меньше, чем Макс, хотел воспользоваться услугами проводника и по сравнению с отцом казался менее общительным, чуть ли не замкнутым. В приюте «Альпийская роза» сразу же поняли, что Макс – из состоятельных евреев-иностранцев, потому что он настоятельно требовал отдельных комнат для себя и Филиппа, а это было вряд ли возможно в горном приюте, где было в порядке вещей спать в одном общем помещении, пусть даже и с незнакомцами.

По словам Филиппа, на следующий день они вышли очень рано, чуть ли не на заре, и, когда поднялись на один из пиков, Макс велел ему идти дальше, потому что ему самому «нужно передохнуть». Филипп пошел, как вдруг позади него кто-то закричал. Он обернулся и успел увидеть, как Макс валится с тропы в реку, которая протекала внизу. Потом Филипп утверждал, что произошедшее запечатлелось в его памяти с фотографической точностью. Он сразу подумал, что отцу стало плохо с сердцем. Филипп осторожно спустился вниз и увидел, что Макс лежит лицом в воде, а рюкзак, который был у него за спиной, придавил ему голову. Когда он вытащил голову отца из воды и повернул набок, тот еще дышал и слегка шевелил рукой.

На голове у Макса оказалось множество ран, из которых обильно сочилась кровь. Филипп сумел вытащить отца на берег, положил головой на камень, а потом поспешил за помощью. В позднейших свидетельских показаниях суду я прочла, что две женщины, как раз тогда проходившие по тропе, видели, что Макс лежит под прямым углом к течению реки, с руками, вытянутыми вдоль тела. Поспешив к ближайшему приюту, потрясенный Филипп обратился к некоей Марианне Гофер, а она тут же отвела его к своему брату, Алоизу Ридереру. После этого Марианна поспешила за помощью в приют «Брейтланер», а Алоиз с Филиппом вернулись на место происшествия.

В папках земельного архива я обнаружила наскоро набросанную схему, сделанную 11 сентября 1928 года, согласно которой тропа проходила метрах в пятнадцати над рекой. Крутизна склона на схеме не указана. Однако на фотографии, снятой во время следствия, видно, что тропа узкая, а склон скорее даже пологий. На схеме показано, что тело Макса лежит под прямым углом к течению реки. Потом Алоиз вспоминал, что оно лежало почти параллельно, причем голова и лицо были опущены в воду.

Спустившись к Максу, Алоиз понял, что тот мертв. Вместе с Филиппом они вытащили тело Макса из воды и обнаружили у него на лбу зияющую рану длиной семь сантиметров. Несколько ран обнаружилось на затылке. В бумажнике Макса оказалось всего лишь 2 шиллинга 80 пфеннигов. Остальных денег и золотых очков при нем не нашлось. Алоиз ушел за носилками, Филипп сел на камень рядом с телом отца.

Немного погодя на месте происшествия оказался владелец приюта «Доминик» Йозеф Эдер с собакой. Эдер говорил, что на тропе над рекой собака обнаружила, во-первых, камень размером с кулак, а на нем несколько волос, фрагменты кости и следы крови; во-вторых, кровавый след длиной метра четыре, как будто к воде тащили, как он выразился, «забитую свинью».

Никто не сказал Филиппу ни о камне, ни о следе, и присутствовавшие быстро сделали вывод, что все случилось не просто так. Все в один голос утверждали, что тропа (за состоянием которой должен был следить Эдер) была совершенно неопасна. Возможно, чтобы снять с себя всякую ответственность, Эдер первым начал винить во всем Филиппа, распорядился, чтобы его отправили в приют «Брейтланер» и задержали там. Один из постояльцев, офицер полиции из Мюнхена, осмотрел Филиппа, но не обнаружил следов крови ни на теле, ни на его светло-серых брюках.

Во вторник, 11 сентября 1928 года, все снова дошли по тропе к месту происшествия. Филипп, все так же не имея понятия о запачканном кровью камне и следе волочения, указал место, с которого, как он думал, упал отец. Всю ночь шел дождь. Никто не позаботился о том, чтобы сфотографировать место происшествия или как-то сохранить доказательства, и Филиппа удручило, что тело отца так никто и не убрал. По еврейским религиозным канонам умершего хоронят на следующий день после смерти, и сына очень заботило погребение отца; кроме того, предстояло рассказать обо всем матери. Стремительность, с которой Филипп хотел все организовать, очень насторожила местных правоверных католиков, привыкших к тому, что все связанное с погребением может тянуться чуть ли не несколько недель.

В среду, 12 сентября, в импровизированной операционной, оборудованной в приюте «Брейтланер», два инсбрукских врача вскрыли тело. Соответствующий отчет я обнаружила в архивных папках, и, надо признаться, он оказался весьма мрачным, подробным описанием всех внутренних и внешних повреждений. Заключение гласило, что Макс не был утоплен, а смертельные травмы головы получил не в результате падения. Кто-то нанес ему роковые удары.

Из приюта «Брейтланер» тело Макса перевезли в соседнюю деревню Гинцлинг и поместили в часовню, наскоро приспособленную под морг. Местные жители сняли крест, который обычно стоял у алтаря. Приехала Итта Гальсман и пыталась уговорить полицейских открыть гроб, чтобы в последний раз взглянуть на мужа. Они отказались. Почему, выяснилось потом: при вскрытии голову Макса отделили от тела и поместили в глиняный горшок, залив формальдегидом. Доктор Мейкснер, декан факультета судебной медицины, был своего рода «охотником за головами»: по словам одного комментатора, он коллекционировал головы жертв убийств.

Филипп был арестован и обвинен в том, что убил отца камнем, а тело бросил в реку Замсер. Его отправили в Инсбрук и посадили в одиночную камеру следственной тюрьмы на Шмерлингштрассе, совсем неподалеку от штаб-квартиры Шиндлеров на Андреас-Гофер-штрассе. Через две недели после смерти Макса часть пропавших денег обнаружилась под камнем недалеко от места происшествия, причем одна из банкнот была запачкана кровью. Никто, кажется, так и не озаботился узнать, не заметили ли их при первом осмотре или подложили туда потом.

Слушание дела началось в Инсбруке 13 декабря 1928 года и привлекло столько внимания, что желавшим присутствовать на заседании решили выдавать билеты. Тут же цена на них взлетела до небес, и они появились на черном рынке. На улицах у тюрьмы и суда толпились журналисты и просто зеваки. Наверное, Гуго пробирался между ними, спеша с Андреас-Гоферштрассе в кафе на Мария-Терезиен-штрассе.

Дело раскололо Инсбрук. Его ход освещали журналисты чуть ли не всех стран мира. О нем писали в газетах и письмах, говорили в церковных проповедях, даже сочиняли песни и шуточные стихи. И это был не просто праздный интерес к жуткому убийству, совершенному в идиллическом горном пейзаже; нет, этот случай стал своего рода экраном, на который про– и антисемиты проецировали свои взгляды и идеи, часто лишь постольку-поскольку относившиеся к его обстоятельствам. Для Гуго все эти события разыгрались не только на улицах рядом с его квартирой, но и в самом кафе.

Инсбрук, 2019 год

В радиопередаче 2008 года под названием «Убийство в Циллертале» (Mord im Zillertal) Ева Ройтер превосходно реконструировала те давние события. Я слушаю ее и начинаю хорошо понимать, как дело Гальсмана вошло в саму жизнь кафе «У Шиндлеров». Один из ее собеседников, пребывая в благодушном настроении, напевает песню, которую в те времена исполняли в кафе:

Молодой Гальсман, бедняга,

Циллерталь ты не вспоминай,

Там скандальное случилось —

Твой отец убрался в рай.

[…]

А когда под суд пойдешь ты,

Всех улыбкою встречай —

И увидишь ты свободу,

Только злобу презирай.

Эти строчки тонко намекают, что Филипп ни в чем не виноват. Человек, у которого автор берет интервью, говорит, что их написал его брат на популярный мотив того времени. Он вспоминает, что в первый раз ее спели в кафе, а потом подхватил весь Инсбрук. По его словам, песню пели в кафе, «несмотря на то, что сами Шиндлеры были евреями», но когда ее услышали «жиды», то захотели узнать, кто ее написал, и привлечь брата к судебной ответственности.

Он явно получает удовольствие и от песни, и от своеобразной известности брата. Для него весь этот инцидент не более чем шутка; его, кажется, очень мало волнует и сложное положение, в котором оказался Филипп, и отношение Инсбрука к «жидам», переданное в песне.

И я задумываюсь: кого он называет «жидами» – только Шиндлеров или всю общину Инсбрука? Не знаю. Песенка слегка насмешливая, как бы вовсе не антисемитская. Я могу себе представить, что Гуго занял оборонительную позицию и, возможно, даже был задет, но вряд ли он стал бы доносить на собственных посетителей, а уж тем более тащить их в суд. Это никак не вязалось с его любезностью и обходительностью.

Точно не знаю, что думал Гуго о таком громком деле, но могу представить, что явно враждебный настрой инсбрукцев по отношению к Филиппу Гальсману он объяснял тем, что этот молодой человек – иностранец. Филипп не имел никакого отношения к Австрии; он был «ост-юде», восточноевропейский еврей, чужак. Думаю, что Гуго, давнего члена Альпийского клуба и опытного горного туриста, сильно разозлило, что Макс с Филиппом отнеслись к Тиролю легкомысленно, отправившись в горы, которых не знали и не понимали, без необходимого оборудования и даже без еды. Сам Гуго горячо любил горы, и не просто любил – уважал.

Просматривая папки с материалами дела, я отметила, что все свидетели обвинения находили поведение Филиппа очень подозрительным. Косвенных улик было огромное множество. Доктор Прессбургер, видный еврейский юрист из Вены, взявший на себя защиту, приводил многочисленные свидетельские показания о хорошем характере Филиппа, сердечных отношениях сына и отца, отсутствии мотивов для убийства.

И все же как юрист берусь утверждать, что клиентом Филипп был просто кошмарным. Он перебивал Прессбургера, отклонялся от согласованной линии защиты, сам обращался к жюри присяжных. Он упорно держался своей версии, что отца сгубил сердечный приступ, хотя все указывало, что погиб он от нападения. Филипп с нескрываемым высокомерием говорил присяжным – простым фермерам, барменам, торговцам: «Нужно же понять, хотя, может, вам это и трудно…» – и не делал ничего, чтобы расположить их к себе.

В конце суда Прессбургер сознался: его охватывало беспокойство всякий раз, когда его клиент открывал рот. Он упорно утверждал, что Филипп был честнейшим человеком, неспособным солгать, и ему было очень нелегко отвечать на каждый вопрос полно, правдиво и логично.

Филипп нисколько не отступал от своей версии событий, но заключение экспертов было не в его пользу и вполне определенно гласило, что орудием убийства послужил камень. Филипп, точный чуть ли не до педантизма, упорно с этим не соглашался и твердил: «Я был там один». Это ему не помогло. Через четыре дня жюри присяжных, посовещавшись двадцать пять минут, девятью голосами против трех признало его виновным в убийстве. Он получил десять лет каторги. Тем же вечером в камере Филипп при помощи перочинного ножа попытался свести счеты с жизнью. Его остановил бдительный охранник.

Печальная эпопея на этом не закончилась. Прессбургер подал апелляцию, а в декабре 1928 года разъяснил в газете, что сомневается в подлинности двух основных свидетельств против его клиента: камня со следами крови и следа на тропе над рекой. Если след появился после несчастного случая, подозрение падало на тех, кто заявил о его обнаружении, – Эдера, владельца приюта, и туриста, который вместе с ним оказался на месте происшествия. Это был очень серьезный довод. В порядке апелляции Верховный суд Австрии вернул дело на пересмотр в Инсбрук, указав, что при первоначальном рассмотрении доказательств вины Филиппа установлено не было.

Второе слушание оказалось еще большим цирком, чем первое, потому что в дело вступила и левая, и правая пресса. На всех уровнях – местном, общенациональном, международном – велись словесные войны за разные версии этой истории. К делу не остался равнодушен ни один слой австрийского общества; евреи бились с арийцами, жители городов – с обитателями деревень, местные – с иностранцами, крупные города – с провинцией, прогрессивные социалисты – с консерваторами-католиками, профессура – с рабочим классом. Независимых по духу тирольцев глубоко оскорблял международный резонанс, так как они считали, что должны разрешить дело сами, без постороннего участия. Антисемитизм только разжигал страсти. Некоторые местные и неместные газеты писали даже о вмешательстве международного еврейства во внутренние дела Тироля. Кое-какие местные издания и присоединившиеся к ним венские и даже международные были потрясены произошедшим.

Инсбрук, 9 сентября 1929 года

Прошел ровно год, и в земельном суде (Landesgericht) состоялось второе слушание по делу Филиппа Гальсмана. Теперь его представляли два местных юриста. Доктор Прессбургер недвусмысленно заявил, что не желает возвращаться в Инсбрук; но существовало мнение, что привлечение крупного венского юриста-еврея к защите еврея-иностранца было ошибкой первого суда; возможно, поэтому и приговор оказался обвинительным.

Один из этих новых юристов не без труда доказал, что ни сам Филипп, ни его семья не считали весь Тироль антисемитским и что небольшие группы в Инсбруке, склонявшиеся к таким взглядам, состояли в основном из недавно приехавших, а не из старожилов. На фоне статей в местной прессе и уличных манифестаций это звучало как отчаянная мольба о примирении.

В этот раз, уже основываясь на данных вскрытия, защита изменила стратегию и стала утверждать, что Макс не погиб при падении, а был ограблен и убит кем-то третьим. Она указывала на близорукость Филиппа и, опираясь на законы психологии, говорила, что Филипп мог ошибиться, утверждая, что видел падение. А так как ранее Филипп настаивал именно на этом, задача была не из легких. Защите никогда не нравится менять стратегию, а защитнику – отвергать все сказанное ранее.

Во время суда обвинение настояло на жуткой, эмоционально тяжелой процедуре: присяжным прямо в зале суда показали отделенную от тела голову Макса, которая так и хранилась в горшке. Они собственными глазами увидели огромную рану точно в центре лба и множество более мелких повреждений затылка.

На основании свидетельских показаний и доказательств судья выступил с речью обо всех обстоятельствах дела, кроме самого важного: что присяжные, обвинив Филиппа, должны были абсолютно не сомневаться в этом, а при наличии малейших сомнений обязаны были оправдать его. Без этой существенной оговорки им очень трудно понять свою роль, зато легко запутаться в непростом деле, в котором поистине концы не сходятся с концами. Было ли Максу плохо с сердцем и падал ли он? Когда на него напали: до или после падения с тропы? Если Филипп забил Макса до смерти, почему на нем самом, Филиппе, не было никаких следов крови? Кого или что кровоточившее волокли по тропе? Как объяснить исчезновение денег и почему часть их потом положили под камень на месте происшествия?

Присяжные заседали два часа и вынесли два отдельных приговора. Семью голосами против пяти они признали Филиппа виновным в убийстве. Непредумышленным его признали восемью голосами против четырех.

Зал суда взорвался от эмоций. Филипп был сокрушен. Он во весь голос кричал, что невиновен и австрийское правосудие к нему несправедливо, но получил приговор: четыре года заключения за непредумышленное убийство, а не десять за убийство, как в первый раз. Юристы в ответ на неудовлетворенную апелляцию обратились в Верховный суд Вены и начали готовить обращение о помиловании на имя президента Австрии Вильгельма Миклаша.

Очередную судебную апелляцию отклонили, и приговор Филиппа был утвержден, но страсти вокруг дела не утихали. Мать и сестра Филиппа неустанно боролись за его освобождение и закидали президента Миклаша письмами протеста. Филиппа стали называть «австрийским Дрейфусом», по аналогии с известным делом по обвинению еврея в государственной измене, которое потрясло Францию в начале века. Всемирно известные люди – и среди них Альберт Эйнштейн, Зигмунд Фрейд, Томас Манн – высказывались за пересмотр дела.

В конце концов Филипп Гальсман 30 сентября 1930 года был помилован президентом, но получил предписание покинуть страну в течение двадцати четырех часов. Помилование, однако, было не равносильно признанию невиновности.

Дело Гальсмана раскололо инсбрукцев и высветило кое-какие неприятные стороны жизни региона. Оно сильно повредило нарождавшейся туристической индустрии Тироля, в особенности потому, что Макс был не единственным туристом, погибшим в Альпах. Я прочла отличную статью историка Нико Гофингера («Нам не нравится говорить об этом деле, здесь все еще слишком много иностранцев»), который отметил, что большинство местных политиков старались быть к нему непричастными; но эта политика невмешательства создала эффект вакуума, который не замедлили заполнить национал-социалисты.

В 1929 году австрийская НСДАП была все еще микроскопической, что подтвердили местные выборы: она получила всего 202 голоса (0,4 % всех голосовавших). Впрочем, шума она производила немало и о деле Филиппа говорила, извлекая выгоду для себя. Гуго конечно же видел крикливые, расклеенные по всему Инсбруку плакаты НСДАП с призывом посетить «лекцию» Эрнста Гримма, обращенную к антисемитам.

Лекцию запрещали дважды, но она все-таки состоялась, хотя и под слегка измененным названием. Гофингер указывает, что потом национал-социалисты гордились, как ловко им удалось поляризовать общественное мнение, хотя это и не улучшило их показателей на выборах. В 1931 году они набрали только 1196 голосов; правда, это было уже 4 % всего электората.

Играя на деле Гальсмана, нацисты нагнетали страх и нетерпимость в Тироле, и без того страдавшего от глубокого экономического кризиса, в котором находилась тогда вся Австрия. Партия приобретала все больше сторонников. А по ту сторону границы в 1932 году случилась большая неожиданность. На волне депрессии немецкие нацисты уверенно выиграли выборы и стали крупнейшей партией в рейхстаге.

Циллерталь, Тироль, лето 2019 года

Я хочу проделать часть пути Филиппа и Макса Гальсманов и вместе с мужем отправляюсь в Циллерталь. По современным скоростным трассам от Инсбрука туда два часа езды. Хорошие друзья, Клаудиа и Йозеф, согласились пойти с нами. В своем начале долина широкая, плодородная и довольно плоская, с очень крутыми горными склонами. Мы движемся на юг, к леднику, и местность вокруг становится все более тесной и дикой. Сам ледник похож на обветренное лицо старого крестьянина; его гранитные стены кое-где покрыты снегом и вертикальными белыми струйками «молока» – так австрийцы называют пенящиеся, похожие на взбитые сливки ручьи, стекающие с него.

Мы обнаруживаем, что точно следовать по маршруту Филиппа и Макса сейчас уже невозможно. На месте гибели Макса сейчас раскинулось водохранилище, бирюзовые воды которого, собранные из окрестных долин, сдерживает красиво изогнутая двойная дуга дамбы Шлегейс. В летний день трудно найти место, более подходящее для выхода на природу.

По тропе мы поднимаемся к одному из многочисленных горных приютов. День выдался одним из самых жарких в 2019 году, но погода обманывает нас. На спуске из приюта начинают падать тяжелые капли дождя, через несколько минут его сменяет град, а потом на нас обрушиваются потоки ледяной воды. Прямо на глазах крошечные ручейки, стекающие в водохранилище, превращаются в грязные потоки, которые норовят унести с собой наши ботинки, а мы то и дело соскальзываем в воду. Острые валуны падают с обочины и перегораживают нашу тропу.

Мы, промокнув насквозь, добираемся-таки до машины и радуемся, что не остались под завалами. Я на деле убеждаюсь, как непредсказуема погода в долине. И вдруг я отчетливо понимаю, что даже в сухую погоду Макс Гальсман вполне мог упасть в один из быстрых ручьев, которые текут по долине. Также легко представить себе, что плеск воды мог заглушить звуки нападения на Макса как на тропе, так и у реки.

Изучение дела Гальсмана оставило во мне неприятный осадок и опасение, что правосудие не совершилось; более того, возникло чувство, что в тогдашнем Инсбруке не могло идти и речи о правосудии в отношении Филиппа, иностранца и к тому же еврея. Я прихожу к выводу, что Филипп вряд ли мог убить Макса. Да, наверное, Филипп был резким, не слишком послушным сыном, и, наверное, его раздражал и смущал отец, соривший деньгами в скоромном горном приюте; Макс, может быть, и позволял себе неловко шутить с незнакомыми ему людьми, но все это вовсе не тянет на мотив для убийства.

Я почти обрадовалась, когда узнала неожиданное продолжение истории Филиппа Гальсмана. Покинув Австрию, он с матерью и сестрой обосновался в Париже и выучился на фотографа. Свое имя он переделал на французский манер и стал Филиппом Альсманом. Уже там он попробовал добиться пересмотра дела, но ничего не получилось. В 1940 году Францию охватила война, и он перевез семью в Нью-Йорк. Через два года он снял первую фотографию для обложки известного своими фотомастерами журнала Life и со временем стал одним из известнейших и любимейших фотографов этого издания.

Он создал немало удивительных портретов знаменитостей и аристократов: Эдуарда VIII и Уоллис Симпсон, Мерилин Монро, Грейс Келли и Сальвадора Дали; пара фотографий Филиппа даже появилась на американских почтовых марках. Наверное, никто, кроме него, не заставлял своих героев высоко прыгать: он считал, что в те доли секунды, что человек находится в воздухе, лучше всего проявляется его суть. Полагаю, что в это самое время он снова переживал тот момент, когда его отец летел со скалы.

Филипп Гальсман скончался в 1979 году и почти никогда не вспоминал о своей драматической поездке в Тироль сорок лет назад.

Но история Макса не закончилась в 1928 году. В 1991 году, через шестьдесят три года после его смерти, один любопытный журналист выведал то, что так и осталось неизвестным, – что же сталось с отделенной от тела головой Макса. Он сделал необходимые розыски и установил, что она так и хранится в горшке с формальдегидом, в инсбрукском Институте судебной медицины.

Меня это заинтриговало, и я иду в отделение еврейской общины в Инсбруке, где читаю небольшую переписку о ходе деликатных переговоров насчет выдачи головы дантиста для захоронения в августе 1991 года. Оказывается, даже на этом последнем этапе не все шло гладко.

Голову Макса нельзя было соединить с телом: на еврейском кладбище Инсбрука больше не существовало его могилы. В 1970-х годах кладбище уменьшили, а некоторые захоронения перенесли, потому что вдоль кладбища велось строительство дороги. И наконец, заминка случилась в последнюю минуту: после захоронения голову Макса немедленно выкопали, потому что на кладбище появился директор Института судебной медицины и заявил, что перед захоронением должен лично опознать ее.

Только второе захоронение поставило наконец точку в этой темной и непростой главе истории инсбрукских евреев. А что же Шиндлеры? А им вскоре стало ясно, что не только евреям-иностранцам трудно в Инсбруке. Им пригодились вся «энергия и благоразумие», которые так превозносили их благодарные сотрудники в 1931 году.

10

Аншлюс

Инсбрук, Новый год, 1933

Зима и депрессия все глубже вгрызались в жизнь Австрии. В Инсбруке Гуго и кафе «У Шиндлеров» старались отвлечь людей от каждодневных забот. К началу года Гуго отпечатал рекламную листовку с таким текстом: «Два счастливых месяца! Новый год и карнавальный сезон 1933 года» (Zwei frohe Monate! Silvester und Fasching 1933) (см. илл. 14 на вкладке).

Проект этого приглашения уже не создавался художником по специальному заказу, да и тон его заметно изменился. Гуго не мог не замечать, что происходит за стенами его кафе, вот и предупредил, что торжества состоятся, «несмотря на тяжелые времена». Первый проблеск отчаяния?

В качестве противоядия Гуго предлагал своим гостям ни более ни менее как «красивейший и очень веселый карнавал» (die schönsten und gemütlichsten Faschingsfeste). Прилагательное gemütlich не так-то легко перевести на другие языки. В Австрии оно обозначает смесь уюта, комфорта, веселья с капелькой беспечности. Gemütlichkeit, веселье, то есть чувство, которое описывается этим самым gemütlich, стало обозначать стиль жизни, полностью противоположный стрессам, неудобствам и тяжкому труду.

Гуго приглашал своих гостей во вновь отремонтированные залы, где, «несмотря на тяжелые времена», кафе сделает все, чтобы доставить им несколько «радостных часов» (frohe Stunden). Реклама сулила читателям, что в кафе, известном своими разумными ценами, для их удовольствия будет играть оркестр Fox Band, и выражала надежду, что непринужденная обстановка поможет гостям «на несколько часов забыть о повседневных заботах». Гуго пообещал, что танцмейстер (Meistertänzer) Ганс Лор будет руководить танцами на всех вечерах.

Гуго приглашал на новогодний вечер (Silvesterfeier), от всей души желая, чтобы люди все так же часто заходили в кафе «У Шиндлеров».

Я обнаружила эту рекламную листовку Гуго в городском архиве Инсбрука. В других папках лежали написанные в разные годы заявления Гуго с просьбами о расширении и улучшении кафе, в том числе и об установке поражающей воображение стеклянной крыши над главным танцевальным залом на верхнем этаже здания. Даже в трудные годы депрессии удавалось кое-что сделать. В 1936 году Гуго разрешили установить небольшие часы в форме куба, с подсветкой, циферблатами на двух сторонах и неоновой надписью Tanz Café, обращенной на улицу. В Инсбруке можно было потанцевать только здесь, и Гуго хотел, чтобы люди без труда находили к нему дорогу.

Судя по тому, что Шиндлеры продолжали вкладываться в свое основное производство, денежные дела их были неплохи; они сделались не только заметными, богатыми и полностью ассимилированными членами инсбрукского общества, но и щедрыми благотворителями. Об их линцских кузенах этого никак нельзя было сказать.

Бизнес семьи Кафка после смерти Эгона возглавлял Рудольф, и дела шли ни шатко ни валко: он все чаще и дольше лежал в больнице с сифилисом, то есть становился заочным руководителем, а времена настали такие, что покупателей дорогого шнапса, фруктовых соков и варенья становилось все меньше. По совету своей матери, Эрмины, он отклонил хорошее предложение о покупке компании. Эрмине претила мысль, что они могут выпустить бизнес из рук, но даже ссуды, полученные от Эдуарда Блоха, не смогли спасти компанию от ликвидации летом 1934 года. Рудольф скончался через несколько месяцев, а Эрмина, оставшись без гроша, поселилась у Блохов. Вскоре, в 1935 году, старшая сестра Софии умерла, так и не оправившись от потери целой ветви семейной империи.

Состоятельные Шиндлеры пустили глубокие корни в жизнь Тироля, но и они не могли совсем уж игнорировать давление внешнего мира. В начале 1933 года Гуго обещал людям «два веселых месяца». К концу января канцлером Германии стал Адольф Гитлер – тот самый незадачливый оратор на маленьком собрании, которое состоялось в Инсбруке тринадцать лет тому назад. Национал-социализм становился в Австрии все популярнее. В апреле 1933 года австрийская НСДАП набрала более 41 % голосов на местных выборах в Инсбруке и стала третьей по численности партией в Тирольском парламенте[37].

Измотанным невзгодами людям нацисты стали казаться альтернативой тогдашним политикам. Празднуя успех, в мае 1933 года нацисты парадом прошли по Мария-Терезиен-штрассе, прямо под окнами кафе «У Шиндлеров». Я видела снимок: плотная толпа плечом к плечу, руки, резко вскинутые в пугающем приветствии. В самом центре хорошо виден Франц Гофер, руководитель местных нацистов; его и наш, семейный, жизненные пути еще несколько раз пересекутся.

Гитлер не делал никакого секрета из того, что видит будущее Австрии в составе единой Германии. В связи с активизацией нацистов канцлер Дольфус в мае 1933 года сначала решительно запретил деятельность коммунистической партии, а через месяц – и нацистской. Многие нацисты бежали в Германию, а некоторые, уйдя в подполье, внедрились в местные политические, правительственные и научные круги. Напряжение все росло, и немецкие нацисты стали поддерживать и обучать австрийских, даже помогать им в совершении террористических актов.

32. Парад на Мария-Терезиен-штрассе, май 1993 г., в центре снимка Франц Гофер (из книги 1938 г.)

Дольфус осознавал эфемерность своего режима и независимости Австрии; ему нужен был сильный защитник, и он нашел его в Бенито Муссолини, который тогда уже почти десять лет был одним из сильнейших диктаторов Европы и тоже опасался экспансионистских настроений Гитлера. На фотографиях августа 1933 года Дольфус, с кепкой в руке и, однако, в галстуке, прогуливается с дуче по пляжу итальянского курорта Риччионе, где у Муссолини была вилла: Муссолини, в рубашке нараспашку, явно гордится своим загорелым торсом; Дольфус смотрится его рабским подражателем. Муссолини расточал жаркие обещания, что защитит независимость Австрии от любых немецких поползновений. Впоследствии Дольфус выбрал итальянца как ролевую модель.

В ходе дискуссии о нарушениях в парламентских выборах Дольфус не упустил возможности распустить парламент, объявил в стране чрезвычайное положение и взял власть в свои руки. Оппоненты назвали это «австрофашизмом», и с тех пор этим словом начали обозначать австрийский вариант авторитарного правления. На глазах у моей семьи всего за пятнадцать бурных демократических лет страна из могущественной империи стала квазидиктатурой.

В феврале 1934 года несколько крупных австрийских городов захлестнуло насилие: армия и военизированная организация «Хеймвер» громили социалистов, коммунистов и их вооруженные группировки. В Вене, где жили дети Гуго Марта и Отто, все это проходило особенно остро, так что события тех дней даже стали называть «австрийской гражданской войной». Когда все закончилось, разразился очередной кризис. 25 июля 1934 года канцлер Австрии сполна рассчитался за изгнание нацистов: десять представителей этой партии ворвались в здание канцелярии и убили его.

Разъяренный Муссолини лично сообщил эту новость жене и детям Дольфуса, которые вместе с ним отдыхали на вилле в Риччионе: убийство в таких обстоятельствах он посчитал оскорблением, нанесенным лично ему. Муссолини заявил, что будет охранять независимость Австрии, и пододвинул свои части к границе. Гитлер, отрицая свою причастность, обвинял во всем политических экстремистов и закрыл немецко-австрийскую границу для убийц Дольфуса. В Вене похоронный кортеж канцлера провожало полмиллиона человек; в Инсбруке траурное шествие прошло по Мария-Терезиен-штрассе, мимо окон кафе «У Шиндлеров».

Во время общенационального кризиса Шиндлеры переживали собственные горести. Отто задумал свести счеты с жизнью, выбросившись из окна своей венской квартиры, располагавшейся на пятом этаже. Его спас молодой племянник, который по чистой случайности оказался рядом и силой удержал его от прыжка. Это был пугающий признак, и вся семья решила, что ему лучше будет на некоторое время уехать в Тироль для поправки здоровья. Через всю Австрию Отто отвезли в Игльс, где жила его мать, София. В июле 1934 года, прогуливаясь по узкому лесистому ущелью, он выхватил перочинный нож и покончил с собой. Смерть одаренного доктора оказалась жуткой, одинокой и страшной.

София потеряла двух сыновей, самого младшего и самого старшего, притом оба умерли не своей смертью. Когда в 2018 году я познакомилась с Джоном Кафкой, он вспоминал, как ребенком вместе с матерью ездил к ней выражать свои соболезнования. Для семьи это была сильнейшая травма, горе отражено в траурном объявлении, опубликованном 9 июля 1934 года в Вене (см. илл. 19 на вкладке). О самоубийстве там не было ни слова:

Жестокий удар судьбы лишил нас любимого и верного сына, брата, зятя и дяди, доктора Отто Шиндлера. Он скоропостижно скончался в санатории Игльса. Лучшего, благороднейшего человека больше нет с нами. Согласно его пожеланиям, похороны были скромными.

Под объявлением первой подписалась мать, София, вслед за ней сестра и братья Отто – Марта Зальцер, Эрих и Гуго Шиндлеры, а потом Зигфрид Зальцер, Эдит и Грета Шиндлер. Последними стояли подписи Маргариты, Эрвина, Курта и Петера.

Я не знаю, что побудило Отто к самоубийству. Один из историков предположил, что режим Дольфуса, – антисемитский, хотя и не нацистский – голословно обвинил его в «залечивании» своих пациентов и махинациях с их медицинскими страховками: якобы доктор выписывал по ним заведомо дорогие лекарства; а местные власти даже закрыли его медицинскую практику[38].

Из всей семьи Отто был самым образованным. Ни его братья, ни сестра не учились в университете, но сам он с отличием закончил медицинский факультет и одним из первых в Вене стал практиковать радиотерапию. Новый тогда вид лечения, естественно, был недешев, и, возможно, именно это стало почвой для позднейших обвинений и конфликта с властями. Я задумалась: случилось ли бы это, не будь он евреем? Не впал ли Отто в отчаяние, не перенеся напряжения и страшного позора на всю Вену?

А может быть, ощущение безнадежности у него возникло по другой, более личной причине, как-то связанной с семейством Шиндлер. И его племянник Петер – об этом он рассказывал историку Грете Гофрайтер, – и мой отец, Курт, считали, что дядя Отто был безнадежно влюблен в жену Эриха Грету; нанести обиду брату он никак не мог и не нашел другого выхода, кроме самоубийства. Правды я никогда не узнаю, ясно только одно: он был глубоко несчастен и совершенно отчаялся.

Тем временем после убийства канцлера Дольфуса независимость Австрии становилась все более призрачной. Убийцы его были разысканы и казнены, а кабинет занял другой юрист, уроженец Южного Тироля. Курт фон Шушниг продолжил политику австрофашизма, видя в ней залог сохранения независимости Австрии. Прошло немногим меньше года, и скала, на которой стояла эта политика, – поддержка со стороны Муссолини – дала трещину.

По смерти президента Гинденбурга в августе 1934 года Гитлер стал единолично править страной, называться фюрером, то есть вождем, и возглавил нацистскую диктатуру, которая принялась рьяно перевооружать страну. Соблазнившись посулами Гитлера о политической поддержке крайне неудачной колониальной войны за Абиссинию, в 1935 году Муссолини резко развернулся в сторону Германии, а о поддержке независимости Австрии забыл и думать.

Отчаявшийся Шушниг делал все, что мог. Он попробовал умиротворить Гитлера. В июле 1936 года он подписал германо-австрийский «Договор о дружбе и нормализации отношений», по положениям которого австрийская политика (особенно внешняя) в общем дублировала немецкую и признавался тот факт, что Австрия стала «немецким» государством.

В ответ на это Гитлер отменил пошлину на сумму в тысячу марок, которую платил каждый, кто хотел ехать в Австрию: она очень подрывала экономику, а больше всего туристическую индустрию, от которой и весь Тироль, и кафе «У Шиндлеров» очень и очень зависели. Шушниг ухитрился оставить австрийских нацистов под запретом, но объявил амнистию некоторым из тех, кто отбывал тюремный срок, с секретной оговоркой, которая потом позволила нацистам войти в правительство.

Тироль радостно встретил весть о вызволении нацистов. Германо-австрийский договор помог им сильнее надавить на рычаги власти, и в немалой степени этому способствовали политики и крупные ученые, которые, уже заняв серьезные официальные посты, стали тайными членами нацистской партии.

Берхтесгаден, Бавария, 12 февраля 1938 года

Через полтора года после подписания «Договора о дружбе и нормализации отношений» отношения между Австрией и Германией значительно ухудшились, потому что Курт фон Шушниг старался не выпускать из-под контроля судьбу своей страны. Австрийский канцлер отправился в ставку фюрера, живописно расположенную на самой вершине горы близ Берхтесгадена, в Баварских Альпах, называвшуюся «Орлиным гнездом». Оттуда Гитлер мог бросать по-хозяйски алчные взоры на родную Австрию.

Фюрер чуть не утопил Шушнига в словесном потоке. Он поднял на смех саму идею независимости, совершенно верно указав, что Италия перестала быть ее союзницей и что Франция с Англией и пальцем не пошевелят ради спасения Австрии, если туда вступит немецкая армия.

Мягкий по натуре Шушниг не на шутку испугался. В окружении германского генералитета, в комнате с захватывающими, чарующими видами на Австрию, Шушниг подписал ультиматум, который вдребезги разбил хрупкую независимость его страны. Он согласился снять запрет с деятельности нацистской партии, амнистировать всех заключенных в тюрьму нацистов, назначить католического, пронацистского юриста из Вены, доктора Зейсс-Инкварта, министром внутренних дел и поставить его во главе полиции и службы безопасности. Шушниг согласился и на установление более тесных контактов между австрийской и германской армиями. Австрийский канцлер получил приказ подготовить страну к поглощению Германией. Он уехал раздавленным и униженным.

Когда об уступках Шушнига стало известно широкой публике, австрийские нацисты возликовали и тут же начали сплачивать свои ряды. 20 февраля 1938 года в Инсбруке, по Мария-Терезиен-штрассе, мимо кафе «У Шиндлеров», парадом прошли 3000 торжествовавших сторонников Зейсс-Инкварта. Большинство были в кожаных бриджах и белых носках, негласной форме ранее запрещенной нацистской партии; а некоторые уже и в нацистской форме, которую привезли после нелегальной учебы в Германии. Везде – и в Тироле, и вокруг него – нацистские группы организовывали марши в деревнях и маленьких городах, надевали нацистские нарукавные повязки и значки, распевали ранее запрещенные нацистские песни. Их время пришло.

Когда я просматриваю местные газеты за весну 1938 года, то удивляюсь быстроте, с которой в феврале росло число объявлений о продаже флагов и значков со свастикой. Местные торговцы будто запаслись ими заранее. И снова мне представляется, как Гуго смотрит из своего кафе и магазина на эти флаги и думает, чтó такое развитие событий готовит его семье и бизнесу.

Если Гуго придерживался принципа «поживем – увидим», то жена его считала совершенно иначе. Эдит, завзятая путешественница, видела, что творится на международной арене. К тому времени когда Гитлер одолел Шушнига, моя бабушка уже не считала Тироль безопасным, хотя в нем жило уже третье поколение Шиндлеров. Эдит очень хотела уехать; оставалось только убедить в этом Гуго.

Но если бы даже они решились, нужно было ответить на вопрос: куда? Южная Европа, которую Эдит объездила в конце 1920-х – начале 1930-х годов вместе с Гуго (а иногда и с друзьями), отпадала, потому что в Греции и на Балканах влияние фашизма было очень сильным. Поэтому они сориентировались на север.

И вот в самой середине зимы, в феврале 1938 года, оставив Курта на попечение Софии, мои бабушка и дедушка отправились якобы на зимний отдых и посетили Париж, Амстердам и Лондон. Гуго и Эдит, неуклюжие в своих толстых зимних пальто, снялись на фоне Эйфелевой башни, голландских каналов и Тауэрского моста. Я знаю, где они побывали, потому, что потом они вклеили снимки в один из своих альбомов. Конечно, осмотр всех этих красот был лишь поводом: ездили они, чтобы определиться, куда в случае чего можно будет перевезти семью и бизнес. И Британия, и Франция, против которых Гуго сражался в Первую мировую войну, пока еще были демократическими, как и Нидерланды.

Возможно, на Гуго и Эдит произвел впечатление опыт их друзей, семейства Щасны, которое уже обосновалось в Лондоне и перевело туда свою фабрику женской одежды. Эдит мысль о Лондоне нравилась еще и потому, что ее отец, спичечный король, в молодости работал там. У Гуго никаких связей с Британией не было. От Курта я знаю, что Гуго, наоборот, вовсе не обольщался тем, что под давлением обстоятельств придется ехать именно туда. Что станет с работниками Шиндлеров? И вообще, как сворачивать бизнес в Инсбруке? И все-таки они приняли принципиальное решение: Эдит осталась в Лондоне, а Гуго поспешил в Инсбрук организовывать сложный и непростой – и не только психологически – процесс перемещения семьи и бизнеса из того единственного места, которое они называли своим домом.

Именно в Инсбруке Курт фон Шушниг в последний раз попытался спасти независимость Австрии. 9 марта 1938 года, выступая в городском совете, он неожиданно предложил в ближайшее воскресенье, 13 марта 1938 года, провести плебисцит о независимости. Думаю, что Гуго эта идея очень понравилась, он увидел в ней возможность благоприятного исхода. В нем был свойственный всем тирольцам независимый настрой ума и бесстрашие перед чужаками, на которые, видимо, делал ставку Шушниг.

Снова на щит подняли воинственный клич Андреаса Гофера «Люди, пора!»: теперь Шушниг надеялся, что он вдохновит патриотов на защиту родной Австрии[39]. Он придумал еще несколько трюков: повысил возраст для голосования до двадцати четырех лет и тем самым лишил права голоса пронацистски настроенную молодежь; отказался делать голосование тайным; большим тиражом отпечатал бюллетени со словом «да», которые можно было использовать несколько раз подряд.

Важность плебисцита не допускала никаких случайностей, поэтому в опросном листе был только призыв сохранить «свободную и немецкую, независимую и светскую, христианскую и единую Австрию. За мир, труд и равенство всех, кто принадлежит к народу и Отечеству». Он обратился с пламенной речью к своим сторонникам и, призвав на помощь австрийский флаг, заявил, что страна до самого конца останется «красно-бело-красной» (rot-weiss-rot).

Запоздало, но Шушниг все же обратился к своим некогда запрещенным оппонентам – профсоюзам, социал-демократам и коммунистам – и пообещал, что расширит их участие в жизни страны. Католическая и лютеранская церкви согласились мобилизовать свою паству, а видные представители еврейской общины дали деньги на проведение плебисцита.

Гитлер взбесился, и не в последнюю очередь потому, что поражение в плебисците унизило бы его. Он-то мечтал вернуться на родину героем, а не незваным гостем; и, несмотря на все свое фанфаронство, он очень боялся вмешательства Франции или Великобритании, особенно если захват Австрии состоялся бы после плебисцита. Он требовал не только отставки Шушнига и назначения на его место Зейсс-Инкварта, но и отмены результатов плебисцита. В довершение всего генералы Гитлера пододвинули военные части вплотную к границе, чтобы быстро вступить в Австрию «для поддержания мира и порядка».

И наступили очень нервные два дня, когда судьба страны повисла на волоске, и мой дед, не желая того, стал непосредственным очевидцем и участником событий.

Инсбрук, 11 марта 1938 года

Рано утром 11 марта местные члены НСДАП собираются на демонстрацию против ненавистного канцлера Шушнига и его неизбежного плебисцита.

9.00. Нацисты обозначают свое присутствие, проходя маршем по городу. Местные власти застигнуты врасплох. Австрийские нацисты перекрывают Мария-Терезиен-штрассе и собираются прямо под окнами кафе «У Шиндлеров», где разворачивают огромный транспарант: «Все для Австрии без Шушнига!» (Alles für Ősterreich ohne Schuschnigg!) Нацистов становится все больше. Крепкие парни в кожаных бриджах и белых гольфах по колено пристраивают свои пулеметы у колонны Святой Анны, под окнами кафе.

Утро подходит к концу, но полиции так нигде и не видно. Власти как будто парализовало. Толпа смелеет и начинает выкрикивать нацистские лозунги: «Одна страна, одна империя, один вождь!» (Ein Volk, ein Reich, ein Führer!), «Плебисцит – скандал!» (Diese Wahl ein Skandal!) Один транспарант гласит: «Мы боремся за свободу!» (Wir kämpfen für Freiheit!) Среди участников не только мужчины. Группа женщин несет по Мария-Терезиен-штрассе весьма запоминающийся транспарант: «Уважаемые люди в воскресенье не голосуют».

Гуго видит, как на другой стороне улицы, напротив кафе, из окна верхнего этажа вывешивают длинный красный флаг со свастикой. В здании, на которое он смотрит, располагаются конкуренты – кафе «Старый Инсбрук». Оттуда представитель местного нацистского вождя, гауляйтера, через громкоговоритель приказывает мужчинам из австрийских СА и СС пройти маршем по всему Инсбруку. Также транслируются последние известия из Вены.

Нацисты явно намерены произвести оглушительное впечатление. Этой демонстрацией силы они хотят убедить колеблющихся перейти на их сторону. Полиция наконец предпринимает вялую попытку очистить улицу, но ее тут же сметают по указаниям представителя гауляйтера.

14.00. Из Вены прибывает гауляйтер тирольских нацистов, Эдмунд Кристоф. У нацистов нет продуманного плана действий, и он импровизирует. Он призывает участников демонстрации и их сторонников поддерживать порядок, говорит о том, что нацисты должны действовать как вспомогательная полицейская сила. У представителей СА и СС белые нарукавные повязки, им приказано вести себя мирно. Гуго смотрит то на одну, то на другую сторону улицы и видит, как в окнах по Мария-Терезиен-штрассе появляются красно-черные свастики. Кафе «У Шиндлеров», похоже, становится исключением. Никаких флагов на нем нет.

14.45. Доктор Зейсс-Инкварт уведомляет Берлин, что Шушниг пошел на попятный, отменит референдум и вот-вот подаст в отставку. Это представлено как попытка Шушнига предотвратить если не потерю Австрией независимости, то хотя бы кровопролитие.

16.00. К этому времени многочисленные неорганизованные сторонники нацистов идут через центр, а члены СА и СС «наводят порядок».

18.00. Курт фон Шушниг уходит в отставку с поста канцлера. По радио объявляют и об отставке всех членов кабинета министров, за исключением Зейсс-Инкварта и других нацистов. Улицы вокруг кафе «У Шиндлеров» оглашаются криками радости.

20.00. Шушниг выходит в прямой эфир и призывает австрийцев не сопротивляться притязаниям Германии на власть.

20.45. Как только становится ясно, что никакого сопротивления не будет, Гитлер отдает немецким войскам приказ маршем войти в Австрию. Курт Шиндлер болеет и лежит в постели, но слышит (и навсегда запоминает) приветственные крики, шум тяжелой техники и топот солдат, марширующих по Реннвегу мимо родительского дома. К девяти часам вечера инсбрукские нацисты водружают огромный флаг со свастикой на здании городского совета.

23.00. День, в который сбылись мечты австрийских нацистов, идет к концу, и гауляйтер Эдмунд Кристоф произносит речь, которую через громкоговорители слышат все собравшиеся у городского совета. В частности, он говорит: «Это неимоверное счастье, что нам позволили положить наш родной дом, Тироль, красивейший цветок немецкого сада, к ногам нашего возлюбленного вождя»[40]. Особенно подчеркивается, что Инсбрук стал первой столицей австрийской земли, в которую вошли нацисты. Чтобы решить все окончательно и бесповоротно, в тот же вечер и на следующий день члены СА перекрывают международные границы Тироля. Последствия для австрийских евреев наступают немедленно: любая попытка выехать пресекается, причем тут же, на месте, изымаются и паспорта.

Гитлер предсказал точно: британские и французские политики совершенно не желают вмешиваться и подвергать себя риску войны с Германией из-за какой-то там Австрии. Да и вообще, некоторые из них считают, что после Первой мировой войны Австрию нужно было отдать Германии, ведь теперь, когда германские части широким потоком входят в нее, люди всех возрастов встречают их радостными, чуть ли не экстатическими криками.

Нацистская пропаганда входит в раж и, в частности, выпускает открытку с карикатурой на Шушнига после его инсбрукской речи. На ней поверженный экс-диктатор бежит из страны, хотя на самом деле он уже под домашним арестом. Компанию на открытке ему составляют католический священник и горбоносый еврей, прижимающий к себе копилку (Kasse). Шушниг и верный ему молодой активист одеты в красно-бело-красных цветах Австрии; но вслед за ними несется волна свастик. А воинственный клич Андреаса Гофера «Люди, пора!», выбранный в качестве подписи, только подчеркивает унижение бывшего канцлера. В противоположность Шушнигу-«беглецу» Адольф Гитлер уже держит путь домой. И Гуго, должно быть, крепко задумался, не совершил ли он ужасный промах: что, если для них с двенадцатилетним сыном Инсбрук оказался западней?

Часть четвертая

11

Открытки

Линц, лето 2019 года

Я стою в арке здания, где жил и держал свой хирургический кабинет доктор Эдуард Блох: Палас-Вайсенвольф, № 12, по Ландштрассе. В стену вмурован красивый кованый диск с надписью Haus Glocke («Звонок»), выполненной по окружности выпуклыми буквами. Сама кнопка звонка поцарапанная и буро-желтая, точно ноготь курильщика; по всей поверхности идет глубокая трещина – как будто память о тех, кто изо всех сил жал на нее, уповая на помощь доктора Блоха.

Мне известно, что любимый всеми доктор относился к своим обязанностям очень серьезно. В любую погоду, в любое время он надевал черную фетровую шляпу и в маленьком экипаже ехал на дом к своим пациентам.

«Мне было совершенно все равно, кого лечить, богатого или бедного, – признавался он потом в собственноручно написанных воспоминаниях. – Я ехал на каждый вызов, даже в самую холодную ночь, и со временем моя готовность прийти на помощь вошла в пословицу». Ничего удивительного, что в свое время Эдуард считался одним из лучших врачей, практиковавших в Линце.

Но из этих воспоминаний мне стало ясно, что его звезда начала клониться к закату еще до того, как в марте 1938 года Германский рейх поглотил Австрию. Доброта, забота и опыт, с помощью которых Эдуард лечил своих пациентов, не стали противоядием для отравы, которая уже текла по жилам Австрии. Люди постарше не решались приходить к нему, потому что среди молодых жителей Линца было уже немало ярых поклонников Гитлера. Потом Эдуард писал, что город стал рассадником антисемитов-«нелегалов» (так называли себя нацисты, когда попали под запрет), призывавших к «возврату на родину».

Он считал, что именно интеллигенция первой стала поддерживать политику немецкого национализма (Deutschnationale), а уже потом к ней присоединился рабочий класс, реагируя на то, что Эдуард назвал «ранее совершенно никому не известным феноменом безработицы». В таких условиях «бедность и голод сделались главными врагами морали».

Я внимательно разглядываю двух больших мраморных атлантов на фасаде Палас-Вайсенвольфа. Сработаны они довольно грубо, выглядят усталыми, сутуловатыми, как будто их шеям и спинам тяжело держать вес балкона второго этажа. Глядя на балкон, я пробую представить себе, каково было Эдуарду смотреть оттуда на триумфальное возвращение Гитлера в город, где он вырос. Фотографии и рассказ Эдуарда Блоха оживляют передо мной эту сцену.

Итак, 12 марта 1938 года. Огромные толпы народа стоят на тротуаре перед Палас-Вайсенвольфом и нетерпеливо ждут появления фюрера. Раннее весеннее утро выдалось теплым, поэтому люди оставили дома теплые и тяжелые зимние пальто. Повсюду развешаны красно-черно-белые флаги со свастикой (Hakenkreuz). Церковные колокола громко звонят, в небе гудят самолеты, из громкоговорителей несется репортаж о неторопливом продвижении кортежа Гитлера, едущего на восток из Браунау, на австрийской границе, уже не имевшей международного значения.

Как только длинный открытый «мерседес» Гитлера появляется на Ландштрассе, толпа разражается восторженным ревом, машет флажками, вскидывает руки в фашистском приветствии. Так люди выражают восторг, что первой остановкой в своем триумфальном турне по Австрии Гитлер выбрал именно Линц.

Жители города получили строгий приказ включить яркий свет в зданиях, выходивших фасадом на маршрут кортежа, и закрыть все окна. Нацисты нервно ожидают попыток покушения на фюрера. Кое-кто из жителей не побоялся выйти на балкон, не в силах сдержать свою радость. Эдуард Блох, однако, в точности исполнил приказ. Он стоит у окна своей квартиры на втором этаже и смотрит на кортеж. Этого он никогда не забудет:

В нетерпеливом волнении я ждал у окна совсем недолго. Гитлер стоял в открытом, медленно двигавшемся кабриолете и приветствовал толпу, поворачиваясь во все стороны, в том числе и в мою; я подумал, что приветствие было адресовано одному соседу, ярому его стороннику. На следующий же день мне сказали, что эта своеобразная «честь» была оказана все-таки мне. Сразу по прибытии в мэрию фюрер распорядился послать за мной.

Дочь Эдуарда, Труда, потом вспоминала, как на следующий день член городского совета Адольф Эйгль передал ей слова Гитлера: «Скажите, а жив ли доктор Эдуард Блох? Он когда-то лечил мою семью». Мол, дальше он сказал, что, если бы все евреи были такими, как он, антисемитизма бы не существовало[41].

Эдуард уже не раз слышал, что Гитлер тепло отзывается о нем; это ему рассказывали те пациенты, которые стали «нелегальными» нацистами и совершали небольшое путешествие из Линца в альпийский Берхтесгаден, где расположилась резиденция фюрера. А значит, он знал, что Гитлер считал его «исключением из правил», Edeljude – благородным евреем.

Потом доктор признавался: у него были мысли, что Гитлер разглядел хорошее в одном из представителей еврейской нации[42]. Вполне понятно, что, стоя у окна, Эдуард испытывал крайне противоречивые чувства. Однако он не наивен. Глядя на Гитлера, возвышающегося среди моря голов, он задавался вопросом: «Что теперь он сделает с людьми, которых я люблю?»[43]

Для остальных евреев, живших в Линце – тех, которые не считались «благородными» (edel), – жизнь бесповоротно изменилась сразу же после аншлюса. Эдуард вспоминал, что первым делом им приказали сдать паспорта, чтобы исключить возможность побега. Потом гестапо принялось за освобождение евреев от их имущества:

Начались страшные обыски, обычно по ночам или в самые ранние утренние часы. Понятно, что никакого «криминала» не обнаруживалось, но любой офицер гестапо по-иезуитски подло умел засунуть «коммунистическую листовку» в книгу на полке. Торжествуя, он обнаруживал ее и предъявлял ошарашенному владельцу квартиры «неоспоримое» доказательство принадлежности к организации, враждебной государству. Таким образом на людей, никогда не имевших ни малейшего касательства к политике, вешали ярлык опасных врагов государства и этим решали их участь. Кого-то другого еще могли обвинить в уклонении от уплаты налогов. Короче говоря, евреев брали по самым невероятным обвинениям: прошло несколько дней, и они заполнили все камеры тюрьмы… Членов Национал-социалистической партии расставили у магазинов, чтобы они не пропускали туда покупателей; вскоре у евреев не осталось никаких способов заработать на жизнь, а беспощадная эксплуатация оставила их совсем без денег.

Восемь членов крошечной еврейской общины свели счеты с жизнью, испугавшись того, что Гитлер мог натворить с евреями Линца.

Даже Блохам не удалось уйти от внимания гестапо, хотя и по очень специфическим причинам. Через шестнадцать дней после аншлюса, 28 марта 1938 года, к ним пришли несколько офицеров; Эдуард в то время был с визитом у своего пациента. Один из пришедших пояснил: «Нам сообщили, что у вас есть памятные вещи, имеющие отношение к фюреру. Я хотел бы взглянуть на них».

Он ссылался на какую-то местную газету, которая написала, что у Блоха имеются две почтовые открытки и пейзаж, подаренные ему Гитлером. В той же статье упоминалось, что Блох «самоотверженно и добросовестно, несмотря на бедность пациентки»[44], лечил Клару Гитлер. Гестаповцы крайне заинтересовались и потребовали, чтобы доктор передал им все, что у него было.

Лили разыскала две старые открытки, которые еще до Первой мировой войны благодарный Гитлер отправил Эдуарду. Эдуард потом вспоминал, что на одной, «самой дешевенькой» открытке с видом Вены было написано: «С приветом из Вены. Вечно благодарный Вам Адольф Гитлер». На второй, с рисунком, сделанным самим Гитлером, – «Всего самого хорошего в наступающем году». Через несколько лет Эдуард сказал, что венский период в жизни Гитлера «был единственным, когда он с успехом использовал свой талант» – хотя на самом деле он еле-еле сводил концы с концами, спал в самых дешевых ночлежках и зарабатывал гроши, расписывая такие вот открытки.

Лили рассказала гестаповцам, что пейзажа, упомянутого в статье, у них нет. Потом Эдуард соглашался, что, вполне возможно, Гитлер и подарил ему что-то в этом роде, но точно он этого не помнил, потому что часто получал от пациентов небольшие сувениры. Лили неохотно рассталась с парой открыток, прекрасно понимая (как и муж), что в новых обстоятельствах очень многое зависело от этих скромных знаков признательности юноши своему лечащему врачу-еврею. Сопротивляться было бессмысленно, иначе офицеры перерыли бы всю квартиру.

Гестаповцы сказали Лили, что «конфискуют» открытки, и оставили расписку; она, хоть и изрядно потрепанная, сохранилась до наших дней, и мой двоюродный брат Джон передал ее в вашингтонский Музей Холокоста. Содержание расписки таково: «Настоящим удостоверяется взятие на хранение двух почтовых открыток (автором одной из которых был Адольф Гитлер), конфискованных в квартире доктора Эдуарда Блоха».

Поначалу дело казалось пустяковым: Лили было велено на следующий день прийти в линцскую штаб-квартиру гестапо, чтобы забрать злополучные открытки. Но, явившись, она узнала, что гестапо их не вернет, пока не получит указаний из Берлина. Эдуард забеспокоился и начал хлопотать. Он считал, что сам факт «взятия на хранение» был поводом для встречи с шефом гестапо Линца (а такая возможность представлялась очень редко), рассчитывая потом обратиться с «жалобой и личным письмом» непосредственно к Гитлеру.

Через несколько дней в здании гестапо Эдуарда без лишних формальностей препроводили в кабинет старшего офицера по Линцу, государственного советника (Regierungsrat) доктора Раша. Он, по национальности немец, прибыл в Линц меньше года назад и еще не успел толком обосноваться. Блох подробно записал их встречу.

Штаб-квартира гестапо, Линц

Доктор Раш тепло приветствует своего посетителя, протягивает ему обе руки и приглашает садиться. Об этом местном жителе ему известно только, что когда-то он лечил Гитлера, но, естественно, ему интересно все связанное с молодостью фюрера, которая прошла в Линце. Они непринужденно беседуют, и доктору Блоху атмосфера кажется «благожелательной». И вот, собравшись с духом, Эдуард просит возвратить ему открытки, которые называет своей «этической собственностью», так как получил их бесплатно, а не купил; вот почему он считает себя вправе попросить их обратно.

«Разумеется, – отвечает Раш, – о чем тут говорить! Я вообще не понимаю, зачем их у вас забирали, господин старший медицинский советник». Он вспоминает почетное звание Эдуарда, присвоенное ему в годы Первой мировой войны. Услышав такой исключительно любезный ответ, Эдуард сразу же понимает, что доктору Рашу об открытках ничего не известно; впрочем, и о нем, докторе Блохе, тоже.

Озадаченный Раш задает несколько вопросов:

– Не находитесь ли вы на подозрении по политическим соображениям?

– Всю свою жизнь я посвящаю исключительно работе и к политике никакого отношения не имею.

– Были у вас сложности с законом или разногласия с партией?

– Ни того ни другого.

Раш замолкает, пристально смотрит на Блоха и спрашивает:

– Так, может, вы… не ариец?

– Я чистокровный еврей (Volljude), господин государственный советник, – следует ответ.

Блох мог бы просто сказать, что принадлежит к еврейской вере (Mosaische Glaube), но предпочел сделать акцент именно на происхождении. Он прибегает к изобретенной в Третьем рейхе расистской терминологии, детально разработанной в Нюрнбергских законах 1935 года. Он ничего не смягчает, а уж тем более не пытается скрываться за «меньшими» степенями определения еврейской идентичности, например Mischling Ersten Grades (имеющий двух бабушек и дедушек-евреев) или Mischling Zweiten Grades (одного предка-еврея во втором поколении, то есть бабушку или дедушку). Вот как Блох описывает эффект, произведенный его откровенностью на нацистского чиновника:

Мой ответ моментально выстроил между нами невидимую ледяную стену, которая заморозила бы любое дружеское слово. В тоне государственного советника не осталось ни благожелательности, ни понимания.

Тем не менее Раш обещает решить вопрос с открытками самолично и передать просьбу доктора Блоха об их возврате. Эдуард подозревает, что ровно ничего сделано не будет. Когда он собирается покинуть кабинет, доктор Раш явно не торопится с рукопожатием. Блох замечает это и заверяет: «Господин государственный советник, жать мне руку можно: ваш фюрер не раз проделывал это в знак благодарности». Несколько пристыженный, Раш так и делает. Маленькая, но победа.

После встречи с доктором Рашем Эдуард взял дело в свои руки и принялся писать письма, требуя возврата открыток. Из Берлина никакого ответа так и не пришло. Он даже попросил дочь, Труду, которая училась тогда в Вене, разыскать сестру Гитлера, фрау Паулу Вольф, и попросить ее передать брату письмо. Труда не сумела поговорить с ней лично – по настоянию Гитлера фрау Вольф вела весьма уединенную жизнь, – но через ее соседа она заручилась обещанием, что сестра фюрера постарается это сделать. Эдуард слышал, что через несколько дней в оперном театре Вены Гитлер получил его письмо. Так и осталось неизвестным, прочел его Гитлер или оставил без внимания. Розыски Эдуарда ни к чему не привели.

Как бы там ни было, мысли фюрера занимали куда более сложные и масштабные вопросы, и некоторые из них имели прямое отношение к Линцу. Эдуард хорошо помнил, каким радостным въезжал Гитлер в город своего детства. Гитлер много лет не находил для этого времени, а теперь, когда город принадлежал ему целиком и полностью, можно сказать, подпал под его чары.

Он разработал для Линца обширную программу реконструкции, особенно по берегам Дуная, где должен был подняться грандиозный художественный музей, экспонаты для которого он планировал подбирать лично. Модель города стояла в бункере рейхсканцелярии в Берлине. Альберт Шпеер, любимый архитектор фюрера, отмечал, что в душе Гитлер так и остался жителем маленького города и потому предпочитал «города разумных пропорций, наподобие Линца»[45].

В конце концов почти ничего из запланированного Гитлером так и не построили. Вместо художественных галерей и жемчужин архитектуры на окраине Линца вознеслись здания Reichswerke Hermann Göring, огромной корпорации по производству стали и вооружений. По сути дела, получилась огромная мишень, и неудивительно, что в грядущей войне она привлекла внимание союзной авиации, от бомбардировок которой безвозвратно погибли многие барочные здания, столь любимые Гитлером.

Еврейская община Линца, по численности превышавшая инсбрукскую, исчезла, однако, очень быстро: начались аресты, депортации, отчаянные попытки выехать из страны. 25 июня 1938 года Курт Унгар, молодой человек, чья детская болезнь когда-то свела вместе Эдуарда и Лили, был арестован и доставлен в ближайший концентрационный лагерь Дахау, близ Мюнхена, самый первый из построенных нацистами. Он пробыл там несколько месяцев, но оказался счастливее многих, освободившись без всякого вреда для себя. Я задумалась, не имел ли к этому отношения Эдуард Блох. Сам Эдуард не сказал ничего; однако в Линце не было другого еврея, обладавшего хоть каким-то влиянием, и это дает мне основание думать, что он приложил руку к освобождению не одного только Курта, но и многих других людей.

Эдуард признавался: «Я имел такие привилегии, каких не имел ни один еврей ни в Германии, ни в Австрии»[46]. Им с Лили оставили квартиру. У них не отключили телефон и не отобрали паспорта. Благодеяния не были безграничными, и это стало понятно, когда его зять, Франц Крен, отправился в гестапо по поручению Эдуарда, чтобы раз и навсегда решить вопрос с открытками. Почти сразу же после этого гестаповцы нагрянули в квартиру Кренов с обыском и перевернули там все вверх дном на глазах у внуков Блохов, Иоанны и Георга, и их приятеля.

Узнав от перепуганных детей, что их отец ушел к соседям, гестапо тут же арестовало Франца; семья пребывала в полной неизвестности и опасалась худшего. И все же связи Блоха сыграли свою роль: Труда отправилась в гестапо и осведомилась там, будет ли рад фюрер узнать, что зятя его старого знакомого доктора бросили в тюрьму. Франц отсидел три недели и был освобожден, но для него с Трудой это стало последней каплей: оказалось, что статус дочери «чистокровного еврея» вовсе не гарантировал безопасности. Стало понятно, что эмиграции не миновать.

Как раз тогда Гитлер, завершив присоединение Австрии, озаботился тем, чтобы придать ему хотя бы видимость законности. На его пути лежал еще один австрийский город: Инсбрук.

Инсбрук, лето 2019 года

Я в музее военной истории Kaiserjäger, неподалеку от олимпийского лыжного трамплина. От несметного количества изображений мужчин в военной форме и прославления войны слегка не по себе. На цокольном этаже я обнаруживаю зал с подлинными предметами 1938 года. Вот, например, мультяшного вида избирательный бюллетень. Большой кружок обозначает «да», маленький – «нет». Фамилия «Гитлер» напечатана очень крупно. Вопрос: правильно ли будет для Австрии войти в состав Германского рейха? И совсем не загадка, какой ответ новый режим считает правильным.

То был плебисцит, при помощи которого Гитлер рассчитывал набросить флер законности на аншлюс. Австрийские сторонники Гитлера, которые возмущенно вопили, когда месяц назад канцлер Шушниг устроил референдум о независимости Австрии, сейчас не говорили ни слова против плебисцита, закрыв глаза на всего его несообразности.

Гуго Шиндлера не мучает вопрос, как голосовать; не ломают над этим голову ни София, ни Эрих да и вообще ни один из Шиндлеров, Кафка или Дубски. Все без исключения австрийские евреи уже давно лишены избирательных прав. Однако от пропагандистской кампании Гуго некуда деваться. В Инсбруке основной упор делается на вопросы, насущные для Тироля, и вероисповедание, на то, что Тироль – это родина, на то, что у Тироля героическое прошлое. Нацисты предстают силой, выполняющей желание народа объединить Германию, евреи всячески очерняются и выставляются врагами народа. Пропаганда нацелена прежде всего на рабочий класс и консервативных селян.

Один предприимчивый производитель открыток из Инсбрука воспроизводит классический вид Мария-Терезиен-штрассе с кафе «У Шиндлеров» по правой стороне и горным массивом Нордкетте на заднем фоне. Вероятно, его целевой рынок – вновь прибывшие немцы и возвращающиеся австрийские солдаты, целый поток которых льется в город и занимает в нем военные и административные посты. На открытке, чтобы не было и тени сомнения в верноподданнических чувствах, ее издатель поместил изображение ослепительно-белой свастики, торжественно поднимающейся над знаменитыми горами Инсбрука. Это смотрится одновременно и нелепо, и жутко.

Нацисты ничего не пускают на самотек. По уже отработанной в немецкой экономике схеме они громогласно заявляют о крупных инвестициях и больших инфраструктурных проектах, особенно в аграрном секторе, о мерах по борьбе с безработицей и бедностью в городах Тироля. И действительно, некоторые достижения есть: безработица снижается, пособия безработным снова выплачиваются, а некоторым категориям населения разрешен свободный проезд в Германию. Перемены приветствуют те, кто сильно страдал от бедности во время Первой мировой войны и после нее.

И наконец 5 апреля 1938 года Гитлер приезжает в Инсбрук. Этот визит не чета скромному посещению в 1920 году, когда пресса потешалась над его речью. Сейчас не только на тротуарах, но и на проезжей части Мария-Терезиен-штрассе стоят целые толпы, так что машина Гитлера еле продвигается вперед: ее окружают поющие, салютующие люди; кое-кого привезли на автобусах из пригородов. Красноречивая подробность: приближаясь к кафе «У Шиндлеров», Гитлер отворачивается и приветствует людей из дома напротив. Нельзя, чтобы видели, что он не против еврейского бизнеса.

33. Гитлер проезжает мимо кафе 5 апреля 1938 г.

Чтобы сделать прием еще теплее, площадь чуть в стороне от старой части города спешно переименовали в честь Адольфа Гитлера. 10 000 человек слушают речь, которую Гитлер произносит в соседнем выставочном зале, и громкоговорители транслируют ее в другие районы города, а потом огромные толпы жителей Инсбрука радостной процессией сопровождают Гитлера, когда он пешком идет к себе в отель.

К вечеру на склонах Нордкетте загораются гигантские свастики, а на снегу пылает выложенный электрическими лампами лозунг из букв высотой по сто метров каждая: «Один народ, один рейх, один фюрер» (Ein Volk, ein Reich, ein Führer). Любимые горы Гуго нацисты приспособили под экран для своей пропаганды. Рихард Мюллер, самый известный в Инсбруке автор горных фотопейзажей, делает снимок и на следующий день помещает его в газете Neueste Zeitung.

Через пять дней после приезда Гитлера, 10 апреля 1938 года, тысячи тирольцев идут голосовать. В Инсбруке явка составляет 98,73 %, и 99,37 % пришедших голосуют за аннексию. Удивительнее, пожалуй, что 288 смельчаков все же сказали «нет». В Инсбруке к власти приходят нацисты и немедля начинают мстить за годы, проведенные в тени. Шестьдесят трех тирольцев, осмелившихся выступить против, они быстро отправляют в Дахау[47].

После аншлюса жизнь евреев во всей Австрии стала намного труднее, и небольшая еврейская община Инсбрука не оказалась исключением. По данным переписи 1934 года, в Тироле лишь 365 человек назвали себя евреями. После принятия Австрии в состав рейха германское антисемитское законодательство лишало немецких евреев практически всего и отбрасывало их на задворки общества – а подчас и вовсе за его пределы. Нюрнбергские расовые законы не только предлагали критерии расовой классификации для евреев, но и лишали их прав гражданства и запрещали браки между евреями и лицами «германского» происхождения.

20 мая 1938 года эти законы вступили в силу в «Остмарке» – так теперь нацисты стали называть Австрию.

Применение в жизни законов, увеличивавших «еврейское» население Австрии, прямо повлияло на мою семью. В городском архиве Инсбрука я обнаружила полицейский отчет от 1938 года, из которого узнала, что мой двоюродный дед Эрих со своим сыном Петером в 1933 году «вышли из еврейской общины». Для меня в этом не было ничего удивительного: моя семья вовсе не была ортодоксальной, кафе «У Шиндлеров» работало и в пятницу вечером, и весь шабат, то есть субботний день. По новым законам принятие христианства не отменяло «еврейского происхождения», поэтому вновь обращенные, то есть такие как Эрих и Петер, пополняли собой статистику. Так же поступали с австрийскими евреями, имевшими супругов «нееврейского происхождения». Таким образом, в Тироле нацисты выявили 585 «полных евреев» и 176 «полуевреев»[48].

В Австрии шла нацистская трансформация, и перед Гуго и Эрихом встала задача сворачивания семейного бизнеса Шиндлеров, причем сделать это нужно было как можно аккуратнее, до запланированного переезда в Лондон. Участь кафе «У Шиндлеров» была предрешена – оно перестало существовать в тот самый месяц, когда прошел плебисцит.

Апрельским утром 1938 года Гуго пришел в кафе и увидел, что весь его фасад испоганен нацистскими надписями. По всему первому этажу черной краской было намалевано слово «еврей»; не обошлось и без грубой карикатуры на Гуго, с непременным большим носом и звездой Давида. На втором этаже кто-то умудрился красной краской написать JUDE на самом верху левого окна и нарисовать еще одну звезду Давида. На соседнем окне написали «Скатертью дорога в Палестину» и бессмертный клич Андреаса Гофера «Люди, пора!». Эти слова теперь были превращены в короткое и ясное руководство к действиям против евреев. Часы в форме куба, до сих пор считающие время до радостного открытия Tanz Café, выглядели вопиюще неуместно среди этого разгрома.

34. Кафе, обезображенное нацистскими надписями

Разглядывая три снимка этой расистской атаки на кафе «У Шиндлеров», я думаю, что Гуго, наверное, одновременно и злился, и сильно волновался. Слова изрыгают ненависть. Я удивляюсь, до чего аккуратно все это сделано. Тот, кто взял в руки кисть, явно никуда не спешил и даже принес с собой длинную лестницу: под буквами нет ни разводов, ни подтеков. Можно сказать, что оскорбления выписаны искусной рукой.

Не меньше удивили и прохожие на одном из снимков, безразлично проходившие мимо надписей; более того, на других снимках какие-то хорошо одетые люди с улыбками позируют на фоне кафе, как будто это новомодная достопримечательность.

На двух снимках запечатлен солдат, поставленный у входа в кафе Гуго, чтобы не впускать в него посетителей. И уж совсем поразило меня, что лютый антисемитизм сделался обыденностью, нормой, даже на фасаде любимого в Инсбруке кафе.

Теперь, так же как и в Германии, евреев все чаще оскорбляли на улицах Инсбрука, выдавливали из общественной жизни, лишали прав. Через семьдесят лет после того, как евреи получили все права и перед моими предками открылись новые горизонты, они стремительно лишились всего. Цель была одна – вытеснение их из общества. Пьяные нацисты маршировали мимо домов, где жили евреи, распевая песни о том, что их, евреев, неплохо было бы повесить. В маленьком городке вроде Инсбрука спрятаться было негде. Здесь нельзя было уйти в тень, как в больших Вене или Берлине; а для такого уважаемого семейства, как Шиндлеры, это было и вовсе невозможно.

Все новые и новые правила появлялись стремительно, как грибы после дождя, и непосредственно затрагивали мою семью. Гуго был вынужден передать в собственность государства свое драгоценное авто. Курту, как и прочим еврейским детям Инсбрука, запретили ходить в школу на площади Адольфа Гитлера, в самом центре города. С восьми часов вечера начинался комендантский час, евреям было запрещено появляться в парке Хофгартен и кинотеатрах.

С июля 1938 года тирольским евреям нельзя было носить трахт – традиционный местный костюм. У меня сохранились десятки фотографий Гуго в кожаных бриджах и Эдит в юбках-дирндль. Эти одеяния сильно отличались даже в соседних долинах; они были да и остаются живой историей, создают чувство единения у жителей гор. Лишив Гуго права носить трахт, нацисты отбирали и его горское наследие, делали его чужаком. И наоборот: приехав в Тироль, новый нацистский гауляйтер Франц Гофер полюбил щеголять в трахте, показывая свою близость к людям.

А пока в Линце затягивались силки вокруг местной еврейской общины, Эдуард и Лили Блох оставались под защитой, не страдали от притеснений гестапо и использовали преимущества своего привилегированного положения, чтобы помогать другим. В их квартире на Ландштрассе собирались запуганные насмерть евреи и рассказывали друг другу, как у кого дела с разрешением на выезд. Когда арестовывали или собирались депортировать друзей и знакомых, именно доктор Блох шел в местное отделение гестапо вызволять их оттуда. Иногда у него это получалось; кое-кто из несчастных остался в живых, хотя на это у них было очень мало шансов. Эдуард отнюдь не был чудотворцем: на его глазах рушились жизни друзей, семей, пациентов и коллег.

Конечно, свои благодеяния Гитлер не распространил на друга Эдуарда, хирурга Карла Урбана – того, кто по настоятельной просьбе Блоха в 1907 году оперировал Клару Гитлер. Еврей Урбан лишился своего места в университете, потому что уже несколько лет нацистские законы в Германии изгоняли евреев из профессий и мира науки.

Для местного гестапо доктор Блох оставался исключением и неразрешимой загадкой. Оно одолевало его расспросами, нет ли в нем хоть сколько-нибудь арийской крови. Он, чистокровный еврей, всегда твердо отвечал «нет».

Доктор скрупулезно записывал каждый случай, когда с ним обращались лучше, чем с его соплеменниками. Когда в его квартиру заявились двое, стали обвинять Лили в каких-то грубых словах в адрес Гитлера и требовать 4000 рейхсмарок за «решение вопроса», Эдуард показал им газетную статью о себе, и они удалились ни с чем. Когда гестапо приказало всем домовладельцам расторгнуть договоры со съемщиками-евреями, Эдуард записал: «Офицеры… предупредили моего перепуганного хозяина, что в этом смысле ко мне нужно относиться как к арийцу».

Когда дело дошло до продовольственных карточек, у Эдуарда и Лили на них не ставили штампы, как у других евреев, а это значило, что они могли делать покупки в любое время, а не только в специально отведенные часы. Эдуард сохранил за собой телефон, получал талоны на одежду, не сдал паспорт и мог даже беспрепятственно отправлять телеграммы в США – всех этих привилегий его друзья-евреи были лишены.

Доктора Блоха все заметнее отделяли от еврейского населения Линца. Когда евреям было приказано пометить свои двери желтым знаком и черной надписью «еврей» (Jud), Эдуард беспрекословно повиновался. Потом он писал, что через несколько дней к нему пришли из гестапо и сказали, что по «указанию из Берлина» ему разрешено этого не делать. Эдуард не стал снимать знак сам, чтобы никто ничего не увидел и не обвинил его потом в нарушении закона. Это пришлось делать офицеру-гестаповцу.

Кроме всего прочего, доктора использовали в пропагандистских целях. Нацистская партия стремилась увековечить все и всех, имевших хоть какое-то отношение к молодости их вождя. Личный секретарь Гитлера Мартин Борман организовал фотографирование Блоха в его операционной, собираясь потом вставить этот кадр в документальный фильм о молодых годах Гитлера. Кажется, доктору это совсем не понравилось. С хмурым, недовольным видом он одиноко сидит в пустой приемной и смотрит на кресло, с которого множество пациентов рассказали ему о своих недугах.

Сначала фотографию хотели подписать так: «Фюрер часто сидел в этом кресле у стола». Она получилась очень красноречивой. Теперь в кресло садилось гораздо меньше людей. Потом Эдуард писал: «По законодательству я мог принимать исключительно пациентов-евреев. Это лишний раз напоминало, что работа моя вскоре совсем прекратится. Уже разрабатывались планы по выкуриванию из города всех евреев»[49].

Еще один нацист, теперь уже австрийский, – Адольф Эйхман – в августе 1938 года приспособил старый венский дворец Ротшильдов под Центральное управление еврейской эмиграции. Главной задачей этого заведения было конфисковать у евреев все, что только можно, и лишь потом отпускать их на все четыре стороны. Каждый день перед дворцом выстраивалась длинная очередь за необходимыми бумагами, и над стоявшими в ней без устали измывались нацистские молодчики.

35. Доктор Блох сфотографирован в своей операционной по распоряжению Мартина Бормана для документального фильма о Гитлере

И все-таки положение линцских евреев было лучше, чем их соплеменников в остальной Австрии: Эйхман родился в этом городе, и его семью хорошо знали в еврейской общине. Несколько лет назад отец Эйхмана побывал в линцской синагоге, где чествовали одного из руководителей общины, удостоенного медали. Другой ее видный представитель, Рудольф Ширер, рассказывал потом дочери, как в один из его многочисленных приездов в Вену для того, чтобы выправить бумаги на выезд членам общины, Эйхман «обращался с ним очень любезно и даже предложил ему, еврею, стул»[50]. Простая учтивость стала последним якорем спасения и надежды для отчаявшихся евреев.

Руководство общины, подобно кормчим, вело многих линцских евреев, стремившихся в эмиграцию, через сложный бюрократический процесс получения всех нужных виз и подачи заявлений, а также бесчисленных платежей. Более состоятельных уговаривали помогать менее состоятельным.

Как поток пациентов в приемной Эдуарда постепенно захирел, так и жизнь в кафе «У Шиндлеров» совсем замерла. Люди больше не отваживались заглянуть в заведение, которым владели евреи, и Гуго не винил их в этом: в новой обстановке это было бы самоубийственно. Не оставалось ничего иного, как, не считаясь ни с какими трудностями, побыстрее сбыть с рук все дела и предприятия Шиндлеров.

Сложность была не в том, чтобы найти покупателей, – в конце концов, на еврейские компании зарились многие, потому что покупать было самое время; самое трудное было не бросить работников на произвол судьбы и не продешевить, чтобы иметь возможность заняться коммерцией в Лондоне. Это был нелегкий путь со множеством препятствий.

Линц и Вена, лето 2019 года

Архивист городских архивов Линца протягивает мне тонкую картонную папку; в ней хранятся оригиналы списков евреев, проживавших в городе в 1938 году. Это страницы из регистрационной книги, разграфленные тонкими синими линиями. В первые две колонки машинистка впечатала подробные сведения о каждом человеке из списка: сначала адрес, чуть ниже фамилия, имя, звание и год рождения. В соседней колонке проставлен номер, чтобы бюрократы точно знали, сколько именно евреев еще осталось.

Машинопись испещрена карандашными пометками. Рядом с именами Эдуарда и Эмилии (Лили) стоят крупные галочки. Время идет, гестапо регулярно обновляет информацию, и в списке появляются поправки, сделанные синим и красным карандашами. Некоторые фамилии, наоборот, удаляются, потому что оказалось, что их обладатели вовсе не евреи, – даже после того, как нацисты значительно расширили определение, кто, собственно, подпадает под эту категорию. Кого-то просто вычеркнули: значит, эти люди выбыли из страны, и не важно, идет ли речь об эмиграции или депортации. От документа веет холодом: он убедительно доказывает полное истребление общины. Я перелистываю его страницы и чувствую, как к горлу подступает тошнота. Я возвращаю папку архивисту, иду в туалет и долго мою руки.

Больше всего в линцских списках меня поражает их бюрократическая сухость и методичность. В Еврейском музее Вены это впечатление еще больше усиливается, когда я вижу плакат, названный «инструкцией по преодолению бюрократических препятствий», которую Эйхман разработал для австрийских евреев, желавших эмигрировать (см. илл. 22 на вкладке). Я внимательно разглядываю его минут двадцать, силясь представить себе, как этот лабиринт преодолевали мои предки. В подробной схеме перечисляются способы конфискации имущества и экспроприации активов евреев.

Плакат появился позднее 1938 года, на нем даже стоит дата «1941», а значит, к тому времени в Австрии Эйхман внедрил многое из того, что потом стало обыденностью в Европе, оказавшейся под властью нацистов. Кроме конечно же «окончательного решения», в организации которого Эйхман сыграет огромную роль в следующем году.

А больше всего меня поражает глубочайшее противоречие, заложенное в основу всего этого бюрократического аппарата. Очевидно, что нацисты всячески затрудняли выезд евреев, что было нелогично, ведь избавление Австрии от них было одной из главнейших целей гитлеровцев. Мой дед на себе испытал всю тяжесть этого парадокса.

12

Две кофейные чашки

Инсбрук, лето 2019 года

Даже и теперь здание, в котором я сейчас нахожусь, местные путеводители называют «виллой Шиндлеров». В доме, который построил мой дед, сейчас работает институт, занимающийся вопросами роста и старения клеток. Он входит в структуру Инсбрукского университета.

Я попросила директора института, доктора Питера Янсена-Дуэра, разрешить мне осмотреть здание, и вот в жаркий августовский день пришла сюда. Теперь почти все внутреннее пространство разделено на небольшие помещения, а подвальный этаж сильно расширен, и в нем разместили лаборатории с температурным контролем для выращивания клеточных культур. Доктор Янсен-Дуэр говорит мне, что дом стал тесен для института и они теперь думают, как бы соединиться с естественно-научным департаментом университета, а он находится на другой стороне Инсбрука.

Самая главная трудность приспособления дома под проведение исследований – это жара. В 1990-х годах для увеличения площади к нему пристроили два полностью кондиционированных крыла из зеленого стекла; но летом очень сложно поддерживать прохладу в старой части здания, потому что с каждым годом в Инсбруке становится все жарче и жарче.

То, что делает Питер, захватывающе интересно, и он рвется посвятить меня во все подробности, но я-то приехала сюда, чтобы ощутить, каково это было бы – жить на вилле моей семьи. Мне хочется привязать снимки из альбомов к комнатам этого дома. Увы, от интерьеров почти ничего не осталось. До наших дней дожила только одна гостиная, с оригинальным паркетным полом, книжными шкафами и встроенным ящиком для хранения вина, украшенным великолепными деревянными инкрустациями. Если я закрою глаза, то, кажется, услышу звон коктейльных бокалов и гул голосов. Огромная, залитая солнцем терраса как будто давным-давно знакома. На многих фотографиях, оказавшихся у меня, на ней или кто-то играет в пинг-понг, или Эдит с Гуго устраивают прием.

Вспоминаются и другие фотографии, сделанные на лужайке у дома: мой отец, совсем еще маленький мальчик, летом играет на траве с собакой, а зимой лепит снеговика. Других детей нет. Его окружают только взрослые.

А сейчас, в настоящем, я разговариваю с одним из работников института, который участвовал в ремонтных работах. Он рассказывает: «Когда мы расширяли подвал, то обнаружили тайный подземный ход из него в соседний Императорский парк». Он вспоминал, как они осторожно поползли до того места, где он обвалился и был заколочен досками: двигаться дальше было просто опасно.

Этот подземный ход выкопала вовсе не моя семья, и выкопан он вовсе не тогда, когда нацисты были на подступах к Инсбруку. Скорее – и эта догадка меня поражает – его соорудил тот, кто жил здесь потом, кто настолько не верил в правоту своего дела (или настолько хорошо осознавал свою вину), что счел необходимым обеспечить себя запасным выходом.

Я прощаюсь с обитателями виллы и размышляю о том, кто въедет в нее, когда они переберутся на новое место. Станет ли она опять семейным очагом? Я недолго раздумываю, хотела ли бы жить в ней, но решаю, что все же нет. Правда, мне очень хотелось бы, чтобы ее не бросили на произвол судьбы, чтобы нашелся человек, готовый восстановить виллу в прежнем, шикарном виде тридцатых годов. Не один только мой отец считал, что это лучший адрес в Инсбруке. Она возбуждала зависть в самых высших кругах нацистской элиты.

Нам, детям, Курт рассказывал, что, когда нацисты въезжали в Инсбрук, он слышал радостный рев на забитой людьми и увешанной флагами улице по соседству с виллой Шиндлеров. Думая об этом теперь, я понимаю, что даже еврейскому мальчишке было очень трудно не поддаться волнению, охватившему тогда весь город. И уже совсем скоро он свел знакомство с новым режимом.

В конце весны 1938 года в дверь позвонили. Двенадцатилетний Курт только что вернулся из школы и был дома один. Мама Эдит еще не вернулась из Лондона; отец был на работе. Открыв дверь, Курт увидел перед собой рослого симпатичного человека в военной форме, который улыбнулся, учтиво попросил разрешения войти и спросил: «Не покажешь ли мне дом?»

Курт заколебался, но хорошие манеры взяли верх, и незнакомец вошел. Мальчик показал ему две гостиных и кухню на первом этаже, пальцем ткнул в сторону большой и солнечной террасы, а потом повел на второй этаж, где было три спальни. Весьма довольный гость поблагодарил юного экскурсовода, потрепал его по голове и ушел. Спросить, кто это был, Курту и в голову не пришло.

А если бы он это сделал, то услышал бы в ответ: «Гауляйтер Франц Гофер». Только потом до Курта дошло, что к нему приходил самый могущественный во всей Западной Австрии нацистский чиновник – человек, который, стоя во главе одного из сорока двух укрупненных округов (гау), нес ответственность лично перед фюрером.

Гофер родился недалеко от Зальцбурга, но ходил в инсбрукскую школу и считал себя местным. И действительно, некогда он был близким соседом Гуго и Эриха, владея магазином радиоприемников на Максимилианштрассе, за углом от Андреас-Гофер-штрассе. Потом Гофер утверждал, будто бы его заставили расстаться с бизнесом через два месяца после аншлюса, когда Гитлер поставил его во главе новой административной единицы – гау Тироля и Форарльберга.

Гофер, не мешкая, стал доказывать свою лояльность нацистам: вступив в их партию в 1931 году, он быстро возглавил ее тирольское отделение, но в 1933 году, когда нацистов объявили вне закона, был арестован и получил два года тюрьмы. Он бежал, перебрался в Италию, потом в Германию, где был занят организацией помощи австрийским нацистам, как и он скрывшимся в этой стране.

На фотографиях, которые я видела в городском архиве Инсбрука, гауляйтер Гофер очень по-хозяйски встречает Гитлера в Инсбруке – он стоит рядом, смеется шутке, идет на пару шагов позади фюрера. Все без исключения лучшие снимки сделал Рихард Мюллер, замечательный фотограф довоенных лет, мастер горных пейзажей, который потом работал в официальной прессе гау. Самая памятная из его работ – двойной портрет Гитлера и Гофера в полный рост, который, как я думаю, заказал сам Гофер для украшения своего кабинета.

Мюллер также был местным уроженцем; его студия находилась по соседству с семейной винокурней Дубски. В отличие от Вены, где почти все евреи жили в районе Леопольдштадт, в Инсбруке они соседствовали с арийцами. Мюллер сделал очень красивый снимок Хайлиггайстштрассе, на котором видна его студия рядом с фабрикой моего двоюродного деда, производившей уксус и спиртные напитки (Essig-Sprit-Fabrik) (см. илл. 20 на вкладке).

36. Гитлер и Гофер (слева) смеются над шуткой

После посещения виллы Шиндлеров Гофер обратил свое внимание на небольшое местное сообщество еврейских бизнесменов. К началу лета 1938 года его стало волновать, что еврейская собственность не очень-то быстро переходила к арийцам. При раболепной поддержке местной прессы Гофер сильно надавил на мою семью и сделал все, чтобы Гуго арестовали.

Я знала, что нацисты предпочитали иметь официальный повод для ареста евреев, и раздумывала, какой же они избрали для Гуго. В поисках материалов дела против него я отправилась в земельный архив. Имена Гуго и моего двоюродного деда Эриха, получивших сроки за дачу взятки (Bestechung), нашлись в написанном рукой государственного обвинителя списке осужденных по уголовным делам в Тироле за 1938 год. Мне было бы интересно знать, кого они подкупили, но больше никаких подробностей обнаружить не удалось. Странно было видеть имена родственников среди тех, кто совершил насилие, украл или убил.

Курт вспоминал, как навещал отца в тюрьме. Дело было в июле 1938 года, и несколько месяцев Гуго держали у центрального вокзала, в бывшей гостинице «Зонне», переделанной в тюрьму гестапо. 9 июня он не смог отметить тринадцатилетие собственного сына.

Нам, детям, Курт говорил, что в тюрьму к отцу он ходил каждый день и носил ему травяной чай для лечения болезни мочевого пузыря, которой Гуго заболел на Первой мировой войне. Как вспоминал отец, Гуго легко относился к такому повороту своей судьбы. Он шутил, что в тюрьме оказался среди друзей, в очень приятной компании, потому что в заключении с ним оказались бургомистр (Bürgermeister) Инсбрука и представитель (Landeshauptmann) земли Тироль. Он рассказывал Курту, как веселились они, устраивая ночные чемпионаты по ловле клопов, и хвалился своими результатами.

Гуго несколько раз говорил сыну и о том, что его денщик, который был у него в Первую мировую войну, оказалось, служил в охране, поэтому отношение к нему было самое хорошее и, как бывший офицер, он пользовался некими привилегиями, недоступными другим заключенным; вот почему Курт и ходил к нему каждый день. Разыскивая сведения о его жизни, я заметила, как трогательно Гуго успокаивал сына; перепуганный мальчик, по сути дела, остался сиротой, потому что мать его была в Лондоне, а отец в тюрьме.

Обвинение в даче взятки никак не укладывалось у меня в голове, поэтому я попросила архивиста принести мне все папки с документами, относящимися к вилле Шиндлеров, в том числе и до, и после этого периода. Через полчаса я их получила. Так я постепенно восстановила картину произошедшего. Многое я нашла в бумагах, составленных юристом Гуго и Эриха, доктором Альбином Штейнбрехером.

Именно из них я узнала, как в двадцатые годы строилась вилла. По данным Штейнбрехера, она стоила Гуго 250 000 шиллингов. Есть документы и на покупку Эрихом соседнего участка – на нем он тоже мог бы что-нибудь построить, но позволил Гуго использовать его, чтобы расширить сад. Владельцем при этом оставался Эрих и, по подсчетам Штейнбрехера, истратил на это не меньше 50 000 шиллингов. Я долго гадала, что побудило Эриха отказаться от постройки дома, о котором он мечтал всю жизнь: возможно, его подвело здоровье, а возможно, в браке с Гретой он не был счастлив, и мечта потеряла свою привлекательность.

Штейнбрехер указывал, что нацисты арестовали Гуго весной 1938 года по обвинению в уклонении от уплаты налогов. Меня это удивило, потому что в регистрационной книге была запись именно о взятке. Похоже, что государственный прокурор потом заменил обвинение. Штейнбрехер указывал, что обвинять в уклонении от уплаты налогов было весьма странно, потому что до ареста никакой проверки в компании С. Шиндлера не проводилось, а когда она все же прошла, хоть и задним числом (одновременно с проверкой всех сделок за последние десять лет), никаких серьезных нарушений не было обнаружено.

Я читаю обвинение, которое прокурор предъявил им в 1938 году: здесь и использование машины компании в личных целях, и подключение к государственным сетям для обогрева и освещения своей личной виллы и помещений на Андреас-Гофер-штрассе, и использование в личных целях продуктов питания, принесенных Эрихом и Гуго из кафе. Упоминались и подарки, оплаченные компанией и преподнесенные людям, не связанным с ее бизнесом. То, что походило вначале на серьезное нарушение, оказалось самой обычной практикой двух бизнесменов, владеющих крупным бизнесом в сфере обслуживания, – всякая мелочовка, по сути дела.

Кроме того, мне было интересно, почему арестовали Гуго, а не Эриха. Возможно, потому, что из-за болезни сердца Эрих был прикован к постели. А может быть, потому, что Гуго гораздо жестче относился ко всем попыткам «отжать» у них виллу.

Как следует покопавшись в папках, я более-менее уяснила себе всю картину. Штейнбрехер вспоминал, что, когда его клиент Гуго сидел в тюрьме, ему позвонил доктор Ульм, возглавлявший Инсбрукское отделение Национал-социалистической ассоциации юристов. Это был совсем не «звонок вежливости». Доктор Ульм хотел бы вступить в переговоры с доктором Штейнбрехером. От имени Инсбрукского сберегательного банка Sparkasse Ульм предлагал за 60 000 рейхсмарок купить виллу Гуго и Эриха вместе с прилегающим к ней участком земли. Рейхсмарка через несколько дней поле аншлюса стала денежной единицей Австрии, и предложенная сумма равнялась всего лишь 90 000 шиллингов.

Штейнбрехер не стал и слушать об этой смехотворной сумме и ответил Ульму, что если банк по-настоящему заинтересован в покупке, то пусть назовет разумную цену. Ульм не стал скрывать, что приобрести виллу очень не против сам гауляйтер Гофер, но у двух евреев покупать ему неловко. Нужны посредники. Ульм пояснил: «Sparkasse выступает посредником для Гофера, и цену назначает он».

Начались препирательства. Штейнбрехер утверждал, что если виллу желает приобрести Гофер, то ему следует повысить эту ничтожную цену. Ульм напомнил, что Гуго уже находится в заключении, и прибег к сочетанию угрозы и ультиматума, чтобы четко обозначить свою позицию: «Если Гуго откажется, то он не просто останется в заключении, а будет отправлен в лагерь. Если же согласится, его освободят тут же». В довершение всего Ульм предупредил: «Во власти Гофера экспроприировать любую собственность, поэтому братья Шиндлер хорошо сделают, если согласятся на сделку с такими понятными условиями».

Доктору Штейнбрехеру было совершенно ясно, что это не пустая угроза и что ему нужно срочно встретиться со своими клиентами. Ульм организовал им встречу с Гуго в тюрьме. Когда Штейнбрехер сообщил об угрозе Ульма, Гуго, выйдя из себя, с ходу отверг предложение, обозвав его «нахальным вымогательством». Гуго не позволил бы себе стать его жертвой, даже если бы ему пришлось остаться в тюрьме. Озадаченный Штейнбрехер кинулся к Эриху, и тот ответил вполне однозначно: Гуго не должен остаться в заключении, даже если это будет стоить им «всего состояния». Он очень попросил Штейнбрехера убедить Гуго продать виллу с садом по цене, предложенной Ульмом.

Вот почему – если верить позднейшим показаниям Гуго – он, крайне недовольный сделкой, вместе с Эрихом все-таки подписал договоры, 9 и 15 июля 1938 года соответственно, на продажу виллы и прилегающего земельного участка по ценам, назначенным Гофером. И то и другое перешло во владение банка Sparkasse.

Доктор Ульм явно не сомневался, что у него все получится. Еще в июне, до того как Гуго с Эрихом дали свое согласие, в государственной полиции и у Эйхмана, в Вeне, в Управлении по охране собственности, он раздобыл все разрешения, необходимые для перехода права собственности. Потом Штейнбрехер утверждал, будто так и не узнал, заплатил ли гауляйтер Гофер лично, но считал это маловероятным; скорее Гофер обратился в Sparkasse за ссудой. Точно одно: Гуго с Эрихом не получили ничего из всех этих 60 000 рейхсмарок. Это была самая настоящая экспроприация, хоть и названная по-другому.

Сам Гофер – как следовало из других документов 1940-х годов, которые я обнаружила в папках о вилле Шиндлеров, – видел все это совершенно иначе. Он утверждал, что передал Ульму наличные, чтобы уже он, в свою очередь, внес деньги в банк. Он настаивал, что понятия не имеет, какая сумма досталась Гуго и Эриху, потому что дальнейшая передача денег лежала уже на обязанности банка. На самом-то деле ему наверняка было прекрасно известно, что все его платежи (если они вообще делались) шли на замороженный счет, откуда Гуго и Эрих ничего не могли получить.

Более того, Гофер подчеркивал, что, приобретая виллу с садом, действовал по всем правилам «нормальной, честной коммерции», и приводил свои «доказательства». По его словам, назначение гауляйтером состоялось в мае 1938 года, но в Инсбруке ему с семьей не предоставили никакого жилья, поэтому сначала он снимал номер в гостинице «Мария-Терезия», которая находилась между кафе «У Шиндлеров» и универсальным магазином «Бауэр и Шварц». Сидя в архивах, я думала о том, что свои официальные обязанности Гофер уходил исполнять из здания, вклинившегося между двумя заведениями, принадлежавшими евреям. Его, наверное, это страшно раздражало.

Гофер вспоминал, что на поиски жилья отрядил жену, мать и доктора Ульма. Как раз в это время берлинское Министерство внутренних дел предложило ему разместиться в старом императорском дворце, который тот счел «слишком помпезным». Меня насторожило лицемерие Гофера. Я заподозрила, что правда была гораздо проще: он положил глаз на виллу после экскурсии, которую устроил ему простодушный Курт. Он упорно придерживался другой версии, будто, когда они осматривали другую виллу, принадлежавшую Капферерам, Ульм из окна показал им виллу Шиндлеров и заявил, что она свободна.

Мало того, Гофер заявлял, будто узнал от Ульма, что виллу приобрел банк, а значит, он, Гофер, может ее арендовать, для чего поручил Ульму заключить с банком соответствующий договор. Гофер вспоминал, что срок договора составлял десять месяцев, а помесячная оплата – 300 рейхсмарок и что о покупке виллы он начал думать лишь в следующем году.

Из папок с документами на виллу Шиндлеров я узнала очень многое о «продаже» виллы и сада, в том числе и о противоречиях, претензиях и контрпретензиях; не меньше мне стало известно от самого Гофера и из документов банка Sparkasse – а они очень отличаются от того, что рассказывал гауляйтер. В июле 1938 года единственный факт был совершенно ясен. Дед и отец лишились своего дома. И это была уже не первая их потеря.

Уоппинг, Лондон, 2019 год

В Инсбрукском земельном архиве я заказала копии всех папок, относившихся к кафе «У Шиндлеров». В Лондон пришел тяжелый картонный ящик. Я удивлена, как их, оказывается, много. Начинаю возиться с ними, и вскоре одна загадка разрешается.

После смерти отца последние четыре чашки из кафе встали на полку в моем кабинете. Сначала они просто собирали пыль, и я почти не замечала их, пока не начала заниматься работой над этой книгой. Когда же я приступила к ней, то впервые за свою взрослую жизнь сняла их с полки и внимательно рассмотрела. Еще ребенком я знала, что они имеют какую-то особую ценность, но ими пользовались каждый день, не обращали на них особого внимания и уж точно не рассматривали.

Теперь же, глядя взрослым взглядом на оставшиеся чашки, я с удивлением заметила на двух из них букву S и надпись Konditorei Café Schindler (кондитерская-кафе «У Шиндлеров»), а на двух других – букву H и надпись Konditorei Café Hiebl («кондитерская-кафе Гебля»). Шрифт очень похож, но название-то другое. И как я этого раньше не замечала?

Ответ обнаруживается в ящике с бумагами из Инсбрука. Теперь я могу отследить историю Франца Гебля – человека, выбранного гауляйтером Гофером для управления кафе «У Шиндлеров», который, превращаясь и трансформируясь подобно Гудини, чудом сумел пережить все политические режимы.

Франц Гебль родился в Инсбруке 1 мая 1911 года у родителей, державших Zum Saggen, традиционный тирольский кабачок, изнутри обшитый деревянными панелями, где подавали кофе, чай, вино, пиво и простую еду. Если верить автобиографии, которую он 29 октября 1942 года написал в тюремной камере в целях самозащиты, мать и отец, из-за инфляции лишившиеся всего нажитого, начали все сначала, сдавая внаем гостиницы. Гебль решил последовать их примеру.

Окончив школу, он два года учился в торговом училище (Handelsschule) Инсбрука и, получив диплом с отличием – по крайней мере, так он написал, – отправился в Париж, чтобы набраться опыта за границей. Его сестра работала секретарем в гостинице, и с ее работодателем он договорился о двухмесячной практике.

37. Кофейная чашка из кафе «У Шиндлеров»

38. Схожая чашка из кафе Гебля

Из Парижа он перебрался в Лондон и полгода проработал там семейным учителем. Ненадолго он вернулся в Инсбрук, откуда двинулся в Гамбург и устроился там сначала официантом, а потом поступил на небольшую должность на торговое судно «Эберштейн», совершавшее рейсы между Гамбургом и США. Однако, через год дослужившись до должности старшего стюарда, он списался с судна, не увидев для себя никаких перспектив.

Потом Гебль – опять же, по его словам – вернулся в гостиничное дело и некоторое время был волонтером в крупнейших отелях Нью-Йорка и Чикаго, но из-за «тоски по Германии» вернулся в Инсбрук, и тут его обуяла страсть к национал-социалистам. Вскоре после приезда, 12 октября 1930 года, он получил партийный билет № 360 197. В своем родном городе он оказался одним из первых; как указывал Мартин Ахрайнер, в то время в Тироле насчитывалось всего-то 350 членов НСДАП.

В том же году его в первый раз арестовали, когда во время осенней избирательной кампании он срывал со стен плакаты других политических партий. Тогда Гебля быстро отпустили, потому что его родители были в Инсбруке людьми хорошо известными. В отель устроиться уже не получилось, он нашел должность официанта, но не задержался на ней надолго. Уже наступили тяжелые годы депрессии, но на принадлежность к НСДАП пока еще смотрели косо, и найти работу ему было очень трудно. Вот почему он направил всю свою энергию на своеобразную рекламную кампанию нацистской партии: размещал плакаты, рисовал и зажигал свастики на склонах гор «почти каждый вечер», – по крайней мере, потом он бахвалился этим. Кроме всего прочего, к 1933 году он сделался членом SS.

Когда в июне 1933 года канцлер Дольфус объявил нацистов вне закона, Гебля (и не его одного) привлекли к ответственности за то, что на каменистом склоне горы Нордкетте они сделали изображение свастики высотой 100 метров. Потом он хвастливо утверждал, что его было видно аж с перевала Бреннер. Я засомневалась. От перевала до горы не меньше тридцати миль, или пятидесяти километров. То был очередной полет фантазии.

Оказавшись на положении нациста-«нелегала», Гебль участвовал в распространении листовок и снова привлек внимание полиции, которая, обыскав его квартиру, обнаружила мел (предположительно для граффити), фонарики и листовки. Когда Геблю предъявили обвинения, он исчез из города и бежал в Германию, задержавшись, по его утверждениям, только для того, чтобы подправить краску на свастике, намалеванной на Нордкетте. По указанию партии Гебль поступил на службу во вновь созданный Австрийский легион, расквартированный в немецком городе Лехфельд.

Обучение закончилось в октябре 1933 года, и он начал контрабандой возить в Австрию пропагандистские материалы и взрывчатые вещества для террористических актов, запланированных НСДАП. В 1942 году он утверждал, что сделал неплохую карьеру: на его счету были подрыв электростанции в Ахензее и водопроводных установок в долине Аахена, а также организация взрывов на электроподстанции в приграничной деревне Шарниц и другие акции помельче.

Гебль утверждал также, что несколько раз перекрашивал свастику на Нордкетте, переходя границу у Шарница под покровом темноты, взяв с собой в горы краску и кисти. Он писал – и, скорее всего, снова врал, – что при этом его группа несколько раз натыкалась на австрийскую полицию и пограничников и некоторые погибли в перестрелке. По мнению Гебля, это было очень опасно, потому что, во-первых, был выпущен ордер на его арест, а во-вторых, любой человек, задержанный со взрывчатыми материалами, мог быть приговорен к смертной казни. С его слов, в целях конспирации он придумал себе псевдоним «Гиль».

В 1934 году, после убийства Дольфуса, у Гебля в жизни началась черная полоса. Как он выразился, его «предали», арестовали и чуть не расстреляли, но заменили приговор на пожизненное заключение и отправили в окружную тюрьму. По мнению властей, обнаруженный у него в ботинке клочок бумаги неопровержимо доказывал, что путч планировался и направлялся из Германии. Он утверждал, что, несмотря на щедрые финансовые посулы, не назвал ни одного имени нацистов, передавших ему свои планы. Не раскрыл он и свою настоящую фамилию, Гебль. Когда полиция начала запугивать, что для очной ставки доставит из Инсбрука его мать, он, заручившись помощью тюремного охранника, переправил ее в глубь Германии.

Гебль пробыл в тюрьме около двух лет и освободился в июле 1936 года, после чего снова бежал в Германию, в Мюнхен, где помогал своим землякам-австрийцам искать работу. Он утверждал, что устроил таким образом около 3000 человек. Похоже, что и в этот раз он преувеличил. Свою квартиру он предоставил в распоряжение коллег-нацистов, и она стала перевалочным пунктом для контрабандной переправки пропагандистских материалов в Австрию. Одновременно он посещал вечерние занятия в местной школе.

В феврале 1938 года, за месяц до аншлюса, Гебль лежал в больнице с сильным сотрясением мозга после серьезной автомобильной аварии. Там он по радиотрансляции из Инсбрука услышал зажигательную речь канцлера Шушнига о референдуме. По его словам, ему сразу стало ясно, что настало время «освобождать» Тироль. Не слушая врачей, он выписался из больницы и отправился в Инсбрук, где оказался в апреле, ровно за месяц до того, как в Тироль вошли немцы.

Теперь, в соответствии с указаниями гауляйтера Эдмунда Кристофа, он «днем и ночью» трудился не покладая рук, готовя Инсбрук к переходу под управление нацистов. Оказалось, что он был нужен во многих местах сразу. Сначала его попросили возглавить не только местное управление по делам занятости (Landesarbeitsamt), но и местное отделение по работе со старыми членами партии (alte Kämpfer), и он обеспечил работой почти 3000 человек. И этой цифре я также не поверила. Он явно напридумывал разных ужасов о том, как тяжело было ему и его старым товарищам по партии, когда НСДАП находилась вне закона.

Гебля, похоже, высоко ценили в эшелонах нацистской власти. В SS он стал штурмфюрером (Sturmführer) и получил довольно редкий «Орден крови» (Blutorden), которого было удостоено всего около 6000 членов партии. Он был награжден за то, что во времена Шушнига находился в заключении.

В конце мая 1938 года на Гебля вышел гауляйтер Гофер и попросил его стать во главе кафе «У Шиндлеров»: было известно, что в свое время он работал в этой сфере. Из полицейского отчета, написанного в 1947 году, я узнала, что Гебль считался «особенным фаворитом» Гофера и был отобран, чтобы сделать из кафе некий клуб для высокопоставленных нацистских офицеров. Гебль и Гофер были давно знакомы, и Гебль даже был на вокзале 25 мая 1938 года, приветствуя возвращение друга в Инсбрук, где тот принял должность гауляйтера от Эдмунда Кристофа.

Может, и удивительно, но Гебль вспоминает, что ответил отказом. Однако по позднейшему свидетельству доктора Аманна, возглавлявшего в 1938 году местную Торговую палату, гауляйтер Гофер лично указал эйхмановскому департаменту арианизации в Вене, чтобы кафе ни в коем случае не было продано третьему лицу, а именно это стремились организовать Эрих и Гуго.

Доктор Аманн – в 1947 году, когда давал свои показания, он и сам был заключенным – горько заметил, что всегда внимательно следил, чтобы у приобретателей арийской собственности были деньги на ее покупку и достаточная профессиональная квалификация, чтобы хорошо вести дела; и он всегда спорил с Гофером, который видел в передаче еврейской собственности разновидность персонального политического вознаграждения.

В мае 1938 года объявились и другие претенденты на кафе «У Шиндлеров». Через своего юриста некто Освальд Блюмль предложил 500 000 шиллингов наличными. Юрист заверил соответствующее нацистское учреждение, что Блюмль надежный покупатель, а кроме того, давно уже состоит в партии и после событий июля 1934 года не раз с риском для жизни переправлял нацистов через границу. Другой потенциальный покупатель оценил кафе в 600 000–700 000 шиллингов и был готов выложить 300 000 шиллингов задатка.

Такие предложения совершенно не интересовали Гофера. Он желал поставить Гебля во главе кафе, и точка. Доктор Аманн писал, что был поражен, как стремительно кафе было передано Геблю, у которого, казалось, вовсе не было денег на такую покупку, хотя соответствующий профессиональный опыт имелся. Правда, Гебль упорно сопротивлялся, так что его пришлось просить несколько раз.

Цена была снижена еще на 100 000 марок, буквально ниже нижнего предела, и Гебль заполучил кафе «У Шиндлеров» всего за 400 000, то есть сумму гораздо меньшую, чем были готовы заплатить другие. Гебль утверждал, что расплатился собственными деньгами, деньгами жены, а также взял ссуду в банке Sparkasse.

Совершение сделки осложнялось тем, что Зигфрид Зальцер, муж Марты, шурин Эриха и Гуго, вложил в кафе свои деньги и ему причиталась 31 940 рейхсмарок. Предстояло вернуть эти деньги, а сумму, вырученную от продажи, распределить по нескольким замороженным счетам. Меня удивила педантичность, с которой нацисты проследили за выплатой этой суммы и аккуратностью ведения счетов. В итоге Зигфриду досталась ничтожная сумма.

Франц Гебль оказался в самом центре партийной жизни нацистов Инсбрука и вскоре стал жаловаться на множество обязанностей, которые ему приходилось исполнять, одновременно управляя одним из самых крупных в городе мест их сбора. Он был и помощником Гофера, и городским советником, хотя этот пост скоро оставил, потому что времени на него совершенно не хватало; были у него обязанности и в отделе, отвечавшем за работу кофеен в администрации всего Тироля. Личная жизнь тоже била ключом. В июне 1938 года он женился на Берте Грубер. Как кавалер «Ордена крови», по такому случаю он получил государственную субсидию в размере 2000 рейхсмарок. На них он купил себе дом.

Я долго размышляла над траекторией судьбы Франца Гебля, по крайней мере той, которую он нарисовал в 1942 году. За считаные годы из нелегального агитатора без определенного места жительства он сделался высокопоставленным нацистским чиновником в своем родном городе. Начав со случайных заработков, он стал уважаемым семьянином, арийцем, владевшим кафе «У Шиндлеров» – кафе моего деда.

Кафе Patisserie Hiebl, Инсбрук, 1938 год

В первый же день Франц Гебль, новый собственник бывшего кафе «У Шиндлеров», проводит общее собрание сотрудников. Он объявляет, что теперь всем предстоит поддерживать национал-социализм. При его поощрении сотрудники записываются в Немецкий народный фронт (Deutsche Arbeitsfront): так как независимые профсоюзы в немецком рейхе запрещены, все работающие состоят теперь в этой организации (по существу, еще одном инструменте нацистского контроля).

4 июня 1938 года Гебль помещает большое рекламное объявление в местной газете Innsbrucker Nachrichten:

ОТКРЫТО КАФЕ PATISSERIE HIEBL!

Сообщаю своим посетителям, что заведение Шиндлеров, расположенное по Мария-Терезиен-штрассе и ранее принадлежавшее евреям, перешло в мои руки. Немецкое население опять имеет возможность посещать уютные помещения кафе, расположенного в самом центре.

Гебль также сообщает своим посетителям, что ежедневно с половины пятого до половины седьмого вечера у него будет играть оркестр, а в пять вечера будут подавать чай. Новый владелец, кажется, намерен продолжать традицию кафе как места, где в Инсбруке можно потанцевать, поэтому оповещает весь город, что «танцевальная музыка будет звучать с 20.30 до двух часов ночи» (см. илл. 21 на вкладке).

Кафе быстро становится магнитом для нацистских офицеров, находящихся в отпуске или на излечении. В нем играют только немецкую музыку: вальсы – днем, тирольские застольные и нацистские песни – по вечерам. Американская музыка, а в особенности джаз, решительно вычеркнута; нацистская идеология объявила ее дегенеративным искусством. Впрочем, многое и сохраняется. Штрудель по-прежнему лучший в городе, а главному пекарю Гуго, Йозефу Мосна, в 1937 году ставшему пайщиком заведения, прекрасно работается и с новым боссом.

Гебль быстро проводит ребрендинг кафе. С фасада он убирает фамилию «Шиндлер» и заменяет ее своей «Фр. Гебль»; правда, шрифт и стиль неоновой подсветки остаются точно такими же. Гебль заменяет чашки с логотипом Шиндлеров на дне своими, новыми. Цветовая схема не меняется: кремовый фон с красными и желтыми полосами и, естественно, орлом; но теперь на груди у птицы изображена буква H, а под ним стоит «Кондитерская-кафе Гебля» (Konditorei Café Hiebl).

Гебль – человек сообразительный и хорошо понимает, что главная ценность кафе заключается в его репутации, создававшейся не один год, в знакомых всем особенностях, в том числе и шрифте, только без «дегенеративной» музыки. «Кафе Гебля» – это своеобразный памятник кафе «У Шиндлеров», пусть даже бывшее еврейское заведение стало теперь местом встречи нацистов.

Гуго Шиндлер, находящийся в тюрьме, совершенно не настроен приветствовать эти не разрешенные им перемены. Геблю хватает бестактности обращаться к «своим гостям», когда он открывает кафе под новым названием, и в Гуго, лишившегося всего, это может вызывать только сильнейшее раздражение. Через месяц происходит фактическая кража виллы Шиндлеров. И то и другое – результат махинаций нацистского гауляйтера, выкупившего недвижимость и бизнес по оскорбительно низкой цене.

Прошло восемьдесят лет, и я снова задумываюсь о смысле старого антисемитского плаката с изображением Мария-Терезиен-штрассе, с которой успешно развивающиеся еврейские компании вытесняют своих менее удачливых немецких конкурентов. Местные уроженцы, такие как гауляйтер Гофер и его протеже Франц Гебль, взяли свое всего лишь через несколько месяцев после аншлюса. Нацисты будут теперь жить в доме детства моего отца; нацисты будут собираться в кафе, которое открывали и содержали мои родной и двоюродный деды.

И теперь, когда я беру чашки Гебля с полки в своем кабинете, то все время думаю, кто были люди, пившие из них, и что они делали во времена Третьего рейха.

13

Еврей-нацист

Инсбрук, лето 2019 года

Передо мной фотография двоюродного брата Гуго, Эгона Дубски, единственного сына брата Софии, Леопольда. Я обнаружила его в истории евреев Тироля, и относится он ко временам Первой мировой войны. На нем изображен молодой, круглолицый, близорукий, слегка косящий человек. В военной форме Эгону явно неуютно, он стесняется и нервничает; он вовсе не таков, как подтянутый, молодцеватый Гуго, более неловок и скован, чем его двоюродные братья. Я полагаю, что Эгон меньше подготовлен к трудным горным походам, потому что не вижу его ни на одной фотографии, где его отец снят за этим занятием с Гуго и Эрихом: все трое – члены Альпийского клуба.

Именно Леопольд перевез семейство Дубски в Инсбрук из Богемии в 1870-х годах и обучил Шиндлеров всем тонкостям винокурения на своей фабрике по улице Хайлиггайст-штрассе. Его сын, похоже, уродился совершенно другим. Упоминания о нем обрывочны: один историк пишет, что он страдал нервной дрожью и легко поддавался внушению; свидетель по делу о реституции собственности утверждает, что у него «наблюдается некоторая умственная отсталость» (nicht als vollwertig zu nehmen). Мне он почти всегда представляется робким хилым человеком.

Хочется узнать о нем побольше и сравнить судьбу Дубски и их компании в сумрачные тридцатые годы с тем, что происходило в то же время у Шиндлеров. И вот я снова в Инсбрукском земельном архиве. Только теперь мне нужны все материалы о компаниях Дубски.

39. Эгон Дубски в форме кайзеровской армии времен Первой мировой войны

Как только я начинаю их просматривать, то сразу понимаю, что открываю целый пласт семейной истории, о котором отец никогда нам не рассказывал; и вскоре я нахожу причину, почему о дяде Курта, Эгоне, никто нигде не упоминал. Вместе с моим двоюродным дедом Эрихом и его сыном Петером Эгон Дубски в 1933 году перешел из иудаизма в христианство. Возможно, так они хотели защититься от подъема антисемитизма. Потом он сделал еще более решительный шаг, почти оторвался от своих корней – и угодил прямо в лапы национал-социалистов.

Именно в Инсбрукском земельном архиве я узнала, как произошло сближение Эгона Дубски и арийки Алоизии Бертольди, его счетовода, которую все звали Луизой. Она много лет проработала у Дубски. Через Луизу Эгон познакомился с ее братьями Иоганном и Карлом Бертольди, и, кажется, они затянули его в мир нацистского подполья.

После запрета нацистской партии в Австрии в 1933 году «нелегалам» нужны были деньги, люди, которые могли служить прикрытием, и транспорт для контрабандной перевозки листовок из-за границы с Германией. Я установила, что с декабря 1936 года Эгон стал заниматься этой деятельностью и секретно ввозил нацистские пропагандистские материалы в Тироль. Что завело его на этот путь: искренняя вера в правоту дела или инстинкт выживания?

Оказалось, Эгон связался с водителем, работавшим в компании Дубски. Да, Эгон не ходил в горы, но состоял в Инсбрукском спортивном клубе, где познакомился с пронацистски настроенным Готфридом Аукенталером. В 1936 году Аукенталер лишился работы, и Эгон тут же взял его к себе водителем. В отчете государственного обвинителя от 25 августа 1937 года отмечено, что Эгон признавался Аукенталеру: если нацисты все-таки придут к власти, еврейское происхождение может сильно ему повредить; следовательно, взяв на работу сочувствующего нацистам Аукенталера, Эгон застрахует себя.

Но уже потом Аукенталер показал, что Эгон согласился взять его на работу только потому, что он, Аукенталер, состоял в нелегальной нацистской партии. Своему новому начальнику-еврею Аукенталер похвалялся, что он не только активный ее член, но и сотрудник инсбрукского отделения SA. Последнее было неправдой, но помогло Аукенталеру устроиться.

Согласно обвинительному показанию 1937 года, Эгон неоднократно пытался вступить в пограничную милицию (Frontmiliz) – одну из австрийских военизированных организаций, которые появились после Первой мировой войны для поддержки армии. Из архивных материалов не совсем понятно, получилось ли у него это. Возможно, он служил в транспортном подразделении пограничной милиции.

Ясно, однако, что Эгону предложили обслуживать два принадлежавшие милиции автомобиля, которые нужно было держать в гараже. Один из них имел для нацистов особую сентиментальную ценность: то был представитель марки Steyr, на котором Франц Гофер в 1933 году бежал из Австрии. По сведениям обвинения, поставив автомобили к себе в гараж, Эгон сразу же начал уговаривать Аукенталера угнать их из пограничной милиции и передать в Германию, нацистам. Безрассудный замысел Эгона был таков: Аукенталер передает машины нацистам и заявляет, что это «любезный подарок от Эгона Дубски». Аукенталер показывал, что делал вид, будто согласен, но не стал выполнять указаний Эгона.

Изо всех сил стараясь стать своим в среде немецких нацистов, Эгон предпринимал, как ему казалось, дополнительные меры самозащиты. 22 января 1937 года они с Луизой заключили договор о совместном владении собственностью (Gütergemeinshaft Vertrag). Это означало, что теперь они владели активами друг друга (но и взаимно отвечали по долгам). Через пять дней, 27 января 1937 года, Эгон с Луизой обвенчались в местной католической церкви. Свидетелями со стороны невесты были ее братья, Иоганн и Карл Бертольди; в свидетельстве о браке Эгон указал, что имеет римско-католическое вероисповедание.

А еще через несколько месяцев, 17 июля 1937 года, мир Эгона разлетелся вдребезги, когда пограничная милиция арестовала его за нелегальную пронацистскую деятельность. Позже, в 1949 году, один из свидетелей показал, что в основном Эгон выполнял обязанности курьера; Аукенталер говорил, что он передавал в Германию сведения о расположении и содержимом военно-полевых складов пограничной милиции. Эгону предъявили обвинение в попытке угона автомобилей пограничной милиции и организации нелегального информационного агентства.

После ареста он содержался под стражей до 21 августа 1937 года: выкрест-еврей оказался в инсбрукской тюрьме с прочими нелегальными нацистами. Дело было закончено в феврале 1938 года в связи с амнистией, которую Гитлер вырвал у канцлера Шушнига для попавших в тюрьму австрийских нацистов. Если Эгон и думал, что участие в подпольной деятельности нацистов даст ему какие-то привилегии после мартовского аншлюса, то он жестоко просчитался. Коммерческая деятельность компании Дубски резко пошла на убыль.

Однако Луиза думала о том, как защитить свой бизнес. Не прошло и месяца после аншлюса, как, с согласия Эгона, она продала его своему брату, Фридриху Бертольди, за 35 400 шиллингов. При этом Фридриху нужно было уплатить лишь 15 000, так как Луиза вычла из общей суммы 20 400 шиллингов, их внес ее отец, Фердинанд.

В краеведческом музее я обнаружила объявление о передаче, напечатанное 13 июня 1938 года в официальной газете Innsbrucker Nachrichten: бизнес братьев Дубски отныне переходил во владение арийца, а именно приобретшего его Фридриха Бертольди. Уважаемым клиентам теперь следовало обращаться в эту новую фирму. Фридрих торопился: предстояло еще переписать ее на его имя в департаменте регистрации прав собственности на землю.

Однако уже на другой день, 14 июня 1938 года, в Innsbrucker Nachrichten пришлось печатать опровержение: арианизация фирмы братьев Дубски была объявлена недействительной. Подробно разъяснялось, что любая передача еврейской собственности возможна только с разрешения местных властей и объявления такого содержания может публиковать только пресс-служба гау. Таким образом, говорилось в объявлении, компания переходила под контроль назначенного временного администратора (kommissarische Verwalter).

Кроме всего прочего, тот факт, что Фридрих Бертольди был зятем Эгона, указывал на семейственность. В Вене управление по передаче собственности (Vermögensverkehrsstelle) отозвало разрешение на передачу, и бизнес Дубски замер.

А на самом деле произошло вот что: Эгон, Луиза и Фридрих впали в немилость у гауляйтера Гофера, разъяренного этой попыткой обойти его контроль. Он был убежден, что ни одна собственность в Тироле не могла передаваться без его предварительного согласия, поэтому мог буквально диктовать, кто извлечет выгоду из арианизации еврейского бизнеса. Положение Эгона было ничуть не лучше, чем его двоюродных братьев Гуго и Эриха.

18 июля 1938 года Эгон снова попытался увильнуть от нежелательной арианизации и передал свою часть бизнеса Луизе, так что по крайней мере на бумаге она оказалась единственной владелицей всего. Однако ей пришлось одолеть еще немало бюрократических препон, в том числе и регистрацию в департаменте регистрации прав собственности на землю. Войдя наконец в законное владение, радовалась она недолго, потому что государственный обвинитель заподозрил Бертольди в попытке скрыть еврейское происхождение их бизнеса.

Роясь в бумагах Инсбрукского земельного архива, я поняла, что испытываю к Луизе неоднозначные чувства. Делала ли она все, что могла, для защиты Эгона и их бизнеса из любви – или же хладнокровно, расчетливо использовала слабовольного и нездорового мужчину, который попал в страшную для себя ситуацию? Летом 1938 года все еврейские бизнесмены Инсбрука, в том числе и мой дед, старались, если получится, продать свои компании надежным друзьям и знакомым арийского происхождения. Я отринула цинизм и начала думать, что Луиза с братьями и правда старались защитить и спасти Эгона.

Бертольди были не из тех, кто быстро сдается. Фридрих подал жалобу в рейхсминистерство экономики, напирая на то, что он был активным членом нацистсткой партии еще тогда, когда в Австрии она была вне закона, и приводя длинный перечень услуг, который он ей оказал. Луиза же поступила еще решительнее.

Инсбрук, 6 августа 1938 года

В этот день Луиза Дубски, по совету своих брата и юриста, подала на развод с мужем. Никакого злого умысла здесь не было. Все делалось с согласия Эгона. Активы Дубски нужно было полностью оторвать от еврейской фамилии «Дубски», чтобы они не попали в чужие, арийские руки. Поводом для развода в заявлении было указана «ошибка» при заключении брака. Луиза якобы не представляла себе, что «еврейское происхождение ответчика приведет к нескончаемому напряжению во всех сферах жизни».

Через двадцать дней Луиза подала в земельный суд Инсбрука заявление на официальную регистрацию прав собственности на подарок Эгона ей – на его часть бизнеса. Ей отказали на том основании, что такие передачи должны разрешаться исключительно управлением по передаче активов, которое находилось в Вене.

Она не сложила руки. В том же году, только позже, юрист Луизы подал апелляцию на это решение, указав, что с 1 октября 1938 года такое разрешение требовалось только для коммерческих, и притом действующих еврейских предприятий, но не объектов недвижимости. А бизнес Дубски простаивал уже несколько месяцев, и, по логике юриста, поэтому разрешения и не требовалось.

Вплоть до июня Эгон и Луиза оплачивали труд своих сотрудников, хотя и не получали никакого дохода. Постепенно им становилось все тяжелее и тяжелее. 17 октября офицеры гестапо арестовали Эгона и недвусмысленно приказали ему немедленно покинуть Инсбрук. Эгон ослушался и на следующий день попытался свести счеты с жизнью. На время выздоровления Луиза сумела поместить его в психиатрическую лечебницу в Инсбруке.

Что же до собственно бизнеса, то надежда блеснула. Юрист Луизы выиграл дело в Верховном земельном суде Инсбрука. К ноябрю 1938 года она зарегистрировалась как законная владелица половины бизнеса Дубски, а другой половиной стала владеть по договору, пусть пока и без законной передачи прав.

В ноябре 1938 года нацистская партия начала открыто демонстрировать ненависть и презрение к евреям, жившим среди австрийцев. И Шиндлеры, и Дубски, и даже Блохи оказались без всякой защиты.

14

Санки

Уоппинг, Лондон, 2019 год

Я выросла, зная, что из всех отцовских воспоминаний о 1938 годе, когда состоялся аншлюс, одно очень живое и травматичное во многом предопределило его жизнь. Оно относилось к событиям одной ночи, о которых он рассказывал мне всегда очень подробно. Это была ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, гораздо лучше известная под названием «хрустальной» (Kristallnacht). Странно, что такое поэтическое название получил страшный погром, смерч организованного насилия, смерти и разрушения, направленный против синагог, еврейского имущества и самих евреев, промчавшийся по всему немецкому рейху. Гуго стал одной из его жертв, и мой отец часто описывал, как он стал невольным свидетелем этого.

Чтобы как следует понять, что же произошло и что он видел, я обращаюсь в земельный архив Инсбрука за свидетельскими показаниями 1945–1946 годов, когда виновные наконец оказались под судом. Ответа я ждала долго, несколько недель. И вот большой белый конверт с бумагами пришел в Лондон.

Мне и любопытно, и страшно открывать его. Интересно, как эти люди оправдывают то, что сделали; я надеюсь услышать и голос своего деда. Когда, освободив стол, я раскладываю на нем все бумаги, я быстро понимаю, что как раз его-то и нет. Приходится довольствоваться тем, что говорят другие, в том числе и обвиняемые, чьи первые показания датированы 1, 2 и 13 августа 1945 года.

Это было всего через полтора месяца после того, как оккупационные силы американцев ушли из Тироля и местная полиция начала расследовать преступления, совершенные в годы нацизма. Меня удивляет быстрота, с которой машина военной юстиции собрала свидетельства в деле моего деда, хотя более сложных и серьезных дел у нее было конечно же гораздо больше. Но возможно, именно такая ловля всякой мелочи позволила ускользнуть более крупной рыбе.

Из документов, которые оказались в просмотренных мной папках, я узнала, что по делу о нападении на Гуго проходили три человека. Все трое были членами Национал-социалистического моторизованного корпуса – НСМК (Nationalsozialistisches Kraftfahrkorps, NSKK), военизированной организации, где мужчины обучались вождению и обслуживанию автомобильной техники, а также доставляли машины и грузы туда, куда было нужно армии. После войны члены НСМК всячески убеждали союзников, что это было всего лишь объединение автолюбителей, нечто вроде Британского Королевского автомобильного клуба.

Однако структура этой организации говорила об ином. После некоторых розысков я обнаружила, что в НСМК существовало не менее девятнадцати различных званий и некоторые из них были очень похожи друг на друга. Я и не представляла себе, что в скромном транспортном подразделении существовала такая разветвленная система; чуть измененные звания практически повторяли те, что существовали в немецкой армии.

Обергруппенфюрером НСМК был не кто иной, как гауляйтер Гофер. Ниже по иерархии стояли трое обвиняемых: Йозеф Эбнер был обертруппфюрером, Август Хёрагер – шарфюрером, а Ганс Рюдль – труппфюрером. Эбнер, самый старший из троих, поднявшись с самого низа, прошел семь ступеней этой лестницы. Мне было ясно, что все трое обвиняемых были, что называется, мелкой сошкой и всячески подчеркивали это.

Я тут же заметила нечто общее между Эбнером и Рюдлем, с одной стороны, и моим дедом – с другой: в Первой мировой войне все трое служили императору в стрелковых частях на Южном фронте. Хёрагер находился на том же фронте, но в другом полку – и отличился, в 1915 году получив серебряную и бронзовую медали «За храбрость», а в 1916-м был награжден воинским крестом кайзера Карла.

На какой-то момент я представляю себе, что эти четыре бравых ветерана – и среди них Гуго – могли бы сходиться в кафе и за кружкой пива вспоминать о грандиозных сражениях на высокогорье. Вот только в 1938 году даже самые сильные узы товарищества, которые могли связывать старых солдат, уже давно подточила гниль национал-социализма.

Перелистывая плотно покрытые машинописью страницы рассказов этих людей о своем прошлом, я начинаю понимать, чем нацисты сумели привлечь недовольных властями и обедневших австрийцев. И Йозеф Эбнер, и Август Хёрагер говорили, что в 1930-х годах сильно бедствовали и не имели работы, да и Рюдль жаловался на «стесненное экономическое положение». Эбнер и Хёрагер, оказывается, были социал-демократами, пока не разуверились в способности этой партии хоть как-то улучшить их жизнь. Хёрагер показал, что вступил в нацистскую партию в 1930 году, потому что видел вокруг себя одних только бедных и униженных; на собрания нацистов его привлекали полная ясность и чувство товарищества.

Эбнер перед Первой мировой войной учился на маляра. Демобилизовавшись, он вернулся к своей мирной профессии, но в 1934 году, когда с работой стало трудно, он был уволен и тогда же вступил в нацистскую партию. С тех пор он хватался за все, – по его словам, жилось трудно, но в партии и НСМК к нему относились хорошо и не разочаровывали. За минимальный членский взнос, 50 грошей в месяц, он получал финансовую помощь, когда становилось совсем уж плохо. Ему выдавали сухой паек и даже брали вещи в стирку. До самой «хрустальной ночи» ничего особенного от него и не требовалось; иногда он участвовал в проверках или работал на пунктах проверки в Прадле, одном из районов Инсбрука.

И вот я перешла к событиям той самой ночи 1938 года. Я юрист и в гражданских делах привыкла записывать и анализировать свидетельские показания. Мне хорошо известно, как по-разному свидетели могут вспоминать одно и то же. Чем больше я читаю о ночи с 9 на 10 ноября 1938 года, тем сильнее поражают меня пробелы и различия в их показаниях. Все трое даже не слишком хорошо помнят дату «хрустальной ночи»; никто из них точно не назвал имен тех, кто еще был в группе. У них как будто случился провал в памяти.

40. Йозеф Эбнер

И все-таки более-менее удалось составить картину произошедшего. Из показаний стало понятно, что члены подразделения НСМК под названием «Штурм-5» (район Прадль) во главе с Эбнером обычно собирались в кафе «Хаммерле» на Музеумштрассе, располагавшемся по диагонали от главного музея Инсбрука, где я усердно просматривала старые номера местной газеты.

Эбнер рассказывал, что 9 ноября 1938 года, закончив обычную проверку, руководитель их группы штурмфюрер Хохрайнер приказал ей собраться в кафе. Но, прибыв туда в форме, они услышали от Хохрайнера, что нужно «срочно возвращаться по домам, переодеться в гражданское без знаков различия и собраться на Бознерплац». По словам Хохрайнера, готовился сюрприз гауляйтеру Гоферу, который возвращался с торжеств в Мюнхене. Эбнер вспоминал, что о нападениях на евреев в кафе вообще не говорили.

Он вернулся в свою квартиру неподалеку, где проживал с женой Луизой и тремя детьми, ничего им не сказал, переоделся и около полуночи ушел на Бознерплац, расположенную западнее главной железнодорожной станции Инсбрука. Прибыв на место, Эбнер встретил там других членов своей группы, в том числе и Хёрагера; по его подсчетам, в темноте, негромко переговариваясь, стояли человек сорок-пятьдесят. Эбнер о разговорах не упоминал совсем, но зато запомнил, как Хохрайнер переходил от группы к группе и раздавал указания.

Эбнер вспоминал, что Хохрайнер заявлял вполне недвусмысленно: «Сегодня во всем рейхе будут бить евреев – мстить за убийство немецкого дипломата».

Эбнер уже успел прочесть местную газету и знал, что в Париже молодой еврей по имени Гершель Гриншпан застрелил немецкого консула Эрнста фон Рата. Нацистский режим твердил, что события «хрустальной ночи» стали стихийным, неуправляемым всплеском патриотичного и верноподданного гнева немецкого народа. Ничего подобного.

Хохрайнер поручил Эбнеру взять с собой несколько добровольцев и… дал ему адрес моего деда на Андреас-Гофер-штрассе. Эбнер вспоминал, что Хохрайнер много говорил о том, что «еврейских свиней» нужно уничтожить, а их дома «разнести на кирпичи» и что полиция ни во что вмешиваться не будет.

Хёрагер вспоминал, как Хохрайнер говорил: «Вы идете к Шиндлеру на Андреас-Гофер-штрассе и лупцуете этого еврея так, чтобы он попал в больницу. Если забьете до смерти, тоже неплохо. Вас прикрывают. Полиция мешать не будет».

«Ну, кто хочет уделать Шиндлера?» – спросил Эбнер свою группу, в которую входил и Рюдль; он был крупным, а значит, мог пригодиться. По утверждениям Эбнера, Хёрагер горел желанием. Сам же Хёрагер не помнил, что вызвался идти добровольцем. В любом случае Хохрайнер помахал им всем на прощание и дал наказ выполнить все точно, потому что потом их будут проверять.

Не очень обычно, что Эбнер получил только один адрес. Полагаю, что он, как и все в Инсбруке, знал, кто такие Шиндлеры. Без всякого строя группа Эбнера прошла короткое расстояние от Бознерплац до Андреас-Гофер-штрассе. Сколько всего в ней было человек, вспоминают по-разному, но ясно, что семь-девять. Хёрагер признавался: «По дороге я начал думать, что нам не нужно было бы этого делать, и шел без настроения». Эбнер вспоминал, что Хёрагер, наоборот, рвался вперед и настаивал, чтобы Шиндлера отдали на расправу именно ему.

Двигаясь к квартире Гуго, они, должно быть, слышали отчаянные крики и звон разбивавшихся окон на когда-то тихих улицах. «Хрустальная ночь» – названная так потом из-за усыпавших улицы осколков стекол – уже была в полном разгаре, распоясавшиеся молодчики крушили все подряд. Эсэсовцы тоже не оставались в стороне. У них было особое задание: убить трех известных в городе евреев и уничтожить еврейский молельный зал.

Группа Эбнера, кажется, подошла к четырехэтажному дому Шиндлеров на рассвете, хотя точно это неизвестно и все вспоминают по-разному. Все окна закрыты ставнями, и ни в одном не было света. Эбнер велел Рюдлю стоять на стреме и свистеть, если кто-то появится, а потом прошел в арку, которая вела к входу в жилые помещения над магазином, и дал знак остальным следовать за ним. Тяжелая деревянная дверь оказалась запертой, поэтому на втором этаже он нажал кнопку звонка, под которым висела аккуратная табличка Fa. Schindler («Семья Шиндлер»).

Как и все в Инсбруке, Эбнер, скорее всего, знал, что летом виллой Шиндлеров завладел гауляйтер Гофер и что Гуго пришлось вернуться в эту квартиру, располагавшуюся над штаб-квартирой компании.

На втором этаже никто не отвечал, там было все так же темно, а вот на третьем зажегся свет. Я представила себе, как Гуго моментально проснулся, услышав звонок и мужские голоса прямо под окном, и как поглаживал, успокаивая, своего любимого охотничьего пса шоколадного цвета. Гуго был не из трусливых и, полагаю, поднялся с постели, тихо подошел к окну и посмотрел вниз через щелку в закрытых деревянных ставнях; он, наверное, пытался понять, что было на уме у людей, заявившихся к нему в ночь на четверг.

Он конечно же знал, что такой поздний визит не сулит ничего хорошего, и, наверное, все сильнее боясь, понимал, что, если незваные гости проникнут в здание, оно окажется ловушкой. Я увидела этот дом на Андреас-Гофер-штрассе своими глазами и теперь знаю, что Гуго не спасся бы, даже если бы выбрался на задний двор: никакого хода оттуда нет.

Визитеры и не собирались уходить, только теперь названивали соседке Гуго сверху. Гуго, наверное, было слышно, как госпожа Фрейгер встает и ходит по квартире. Она вспоминала потом, что, выглянув из окна, не узнала никого из стоявших на улице, хотя фонари горели, а не разглядев их, не собиралась, конечно, и впускать к себе.

Эбнер требовательно произнес: «Нам нужно видеть господина Шиндлера. Немедленно откройте!» Госпожа Фрейгер твердо ответила: «Господин Шиндлер проживает на втором этаже. Все, уходите. Не мешайте спать».

Она осталась глуха к уверениям Эбнера, что он ехал всю ночь и у него «к господину Шиндлеру срочное дело», и поэтому Эбнер, как он сам показывал, начал звонить в другие квартиры. «Открывай давай, Лео!» – заорал кто-то из его группы, звоня в квартиру Лео Лишки на четвертом этаже. Он работал вместе с Йозефом Шнейдером, одним из членов группы Sturm-5.

Лишка отправил свою сестру открыть окно и узнать, в чем дело, но Шнейдер хотел говорить именно с Лео, и тот после долгих колебаний спустился по лестнице. На третьем этаже ему повстречалась госпожа Фрейгер, и они шепотом переговорили.

В своих свидетельских показаниях Лишка утверждал, будто бы сказал ей: «Видите ли, госпожа Фрейгер, я ведь тоже не хочу их пускать, но все-таки надо открыть. Они хоть и не в форме, но я их узнаю. Это НСМК. Может, они хотят что-то узнать у господина Шиндлера».

Я вздрогнула от мысли, что Гуго, наверное, слышал, как сосед спускается по широкой каменной лестнице, чтобы отпереть дверь.

Внизу Лишка еле успел спросить «Ну, в чем дело?», как Шнейдер отшвырнул его в сторону, и троица во главе с Эбнером прорвалась на второй этаж. Лишка ретировался в свою квартиру на четвертом этаже. Госпожа Фрейгер стояла на площадке третьего этажа со своими двумя детьми: они проснулись, подбежали к ней и теперь свесились через перила; рядом находилась сестра Лишки. Они смотрели, как Эбнер неистово нажимал кнопку звонка в квартиру Гуго, пока он не заорал и не приказал им возвращаться к себе.

«Помогите! Убивают! Откройте!» – вопил Эбнер, рассчитывая выманить Гуго. Тот зажег свечу. Наверное, его трясло от страха, но дверь он все-таки не отпирал, и Эбнер навалился на нее всем телом. Ничего не получилось. «Август, Йозеф, помогайте!» – крикнул Эбнер, и все трое кинулись на дверь, так что дрогнула стена и с нее полетела пыль и куски штукатурки. Дверь не открывалась.

Инсбрук, 10 ноября 1938 года

В квартире на втором этаже дома № 13 по Андреас-Гофер-штрассе озадаченный Гуго Шиндлер ждет, что будет дальше. Он понимает, что против таких громил не устоит. Ему сравнялось пятьдесят лет, он лысеет, толстеет и… боится. В молодости он немного занимался боксом; сохранились даже соответствующие фотографии, правда снятые более двадцати лет назад. Дни армейской горной подготовки тоже давно миновали.

– Рюдль, иди сюда, помогай, сила нужна! – кричит Йозеф Эбнер с площадки на улицу.

На лестнице снова гремят шаги. По двери опять молотят, и она наконец уступает.

Трое громил из группы Sturm 5 вваливаются в холодную, неосвещенную прихожую. Август Хёрагер потом осмотрительно заявлял, что шел за Йозефом Эбнером и Гансом Рюдлем. Возникает короткая заминка, потому что перед собой они видят сутуловатого Гуго в полосатой пижаме; в одной руке у него свеча, а другой он держит за ошейник свою охотничью собаку. – Мы не делали никому ничего плохого, – осторожно произносит Гуго. – Зачем вы пришли? Не понимаю…

Голос его дрожит, он старается подобрать слова, чтобы остановить то, что вот-вот произойдет. Он узнает своих незваных гостей: все они местные, инсбрукские.

И вот они находят оружие. Хёрагер замечает прислоненные к стене санки Курта. Он хватает их за тканевое сиденье, поднимает и изо всей силы обрушивает на голову Гуго. Железная полоса, гвоздями прибитая к полозу, чтобы защитить древесину, оставляет глубокий вертикальный шрам у него на лбу; кровь заливает его лицо, попадает в глаза.

Сначала Гуго стоит совершенно тихо. Потом со стоном отшатывается. Терпеть боль нет сил. Он роняет свечу, она гаснет; и выпускает из руки ошейник, так что собака выбегает на площадку, где ее ловит один из группы Эбнера, Карл Тойтерманн. Потом Тойтерманн говорил, что не входил в квартиру; но он слышит, как вскрикивает Гуго и начинает плакать женщина; слышно ему, и как две женщины наверху громко жалуются, что это настоящий скандал (Schweinerei, или поросячий визг по-немецки) и что все это безобразие происходит среди ночи.

Участники этого события очень по-разному вспоминали, что происходило в квартире. Так, Хёрагер показал, что каждый из них бил Гуго по лицу, причем особо подчеркивал, что он лично бил только рукой. С учетом ран, которые получил Гуго, мне кажется более вероятным, что как раз Хёрагер-то и ударил его санками по голове; то же самое рассказывал и отец. Хёрагер же утверждал, что Гуго поранился, не удержавшись на ногах после ударов.

Эбнер, наоборот, описывал, как Хёрагер швырнул Гуго в спальню, где принялся избивать. Он говорил, что не бил Гуго, потому что как раз тогда выводил из комнаты женщину, «наверное, госпожу Шиндлер», которая была в одной ночной рубашке и горько рыдала. Эбнер утверждал, что, насколько помнил, Гуго бил один Хёрагер. Когда Эбнер заглянул в спальню, то увидел там полный разгром и Гуго, всего в крови и слезах сидевшего на кровати. На вопрос, почему он не бил Гуго, Эбнер ответил, что ему расхотелось, когда он увидел это.

Группа не ограничилась нанесением ран, а прошлась по всей квартире. Вилла к тому времени была уже продана (кафе и винокурня тоже), и Гуго заставил гостиную ящиками с ценными вещами Шиндлеров, чтобы переправить их туда, где он надеялся начать новую жизнь. Хёрагер признался лишь в том, что разбил буфет, а сделал это из-за полной неразберихи. А на самом деле погромщики выдернули из него все ящики и расколотили весь фарфор и хрусталь, которые там хранились.

Историк Михаэль Гуггенбергер полагает, что Хёрагера разъярила обстановка благополучной квартиры представителя среднего класса – красивые лампы, большие часы, пианино. Он схватил банкетку, стоявшую у пианино, начал лупить по бедному инструменту. Какофония клавиш мешалась с его дикими воплями. Вернувшись в спальню с ножкой от банкетки, он хладнокровно, изо всей силы так ударил Гуго ею по голове, что мой дед повалился на пол и сломал себе руку. Как будто этого всего было мало, еще кто-то из погромщиков зашел в спальню и ногой в ботинке, подбитом гвоздями, двинул Гуго по лицу так, что тот потерял сознание.

Женщина, которую почти все свидетели называли госпожой Шиндлер, громко вскрикнула, когда это случилось; вырвав у Эбнера руку, она выбежала из квартиры и помчалась на этаж, где жил Лишка, умудрившись не попасть в руки тех погромщиков, которые ждали на лестнице. При этом она кричала что было сил: «Помогите, помогите, пожалуйста! Гуго убивают!»

– Нет, – как говорят, ответил Лишка, слегка приоткрыв дверь. – Ничем помочь не могу. Слишком уж их много.

В полном смятении она вернулась к себе и увидела, что Гуго так и не пришел в сознание, а квартира разгромлена. Вся мебель валялась вверх ногами; лампу выдернули из розетки; правда, часы остались на месте, но только потому, что были привинчены к стене. Кухня опустела, тарелки и стаканы превратились в кучу осколков. Рюдль потом утверждал, что он ничего не делал, то есть не ломал мебель и не бил Гуго, а, наоборот, уговаривал остальных перестать издеваться над беззащитным человеком.

Все это продолжалось от силы минут двадцать. Уходя, кто-то из погромщиков крикнул Гуго: «Вы нас не жалели, когда мы годами сидели без работы!» Трое отправились по домам, а Хёрагер, Шнейдер и Эбнер – в бар на станции, где их доклада ждал командир отряда Майербрюкер. Эбнер подробно рассказал обо всем и, перечислив участников, отметил, кто помогал, а кто совсем даже нет.

На допросе, состоявшемся через восемь лет, Эбнер признал, что их действия были бесчеловечны и незаконны, но «у него был приказ, такое происходило по всему рейху, все делали это, и все чувствовали жгучую ненависть к евреям». Он добавил: «Мне все это не нравилось, но, как старший среди штурмовиков, я не посмел бы сказать “нет”. Сам-то я ввязываться в драки никогда не любил».

На Андреас-Гофер-штрассе Гуго был не единственным евреем – жертвой «хрустальной ночи». Господин и госпожа Штейнер в доме № 3, Артур Гольденберг и его сын Фриц в доме № 29, семейство Бауэр в доме № 40 тоже пострадали. Сын Флоры Бауэр, Вильгельм, где-то в городе погиб от рук эсэсовцев – в Инсбруке произошло в ту ночь три убийства, а во всем рейхе больше сотни.

И в моей семье «хрустальная ночь» случилась не для одного Гуго. В квартире над магазином Дубски, расположенном в доме № 2а по Хайлиггайстштрассе, проживала Луиза со своим 91-летним свекром, Леопольдом. После попытки самоубийства Эгон все еще находился в клинике. Когда среди ночи штурмовики ворвались в квартиру, Луиза догадалась укрыть старика Леопольда одеялом, чтобы его не тронули. Это чудесным образом помогло, и Леопольд не пострадал, хотя квартире сильно досталось от хладнокровного разгрома.

По сравнению с тем, что делали SA и НСМК со старыми, беззащитными евреями Инсбрука, Леопольд очень легко отделался. Этого нельзя было сказать о розничном магазине и производстве, принадлежавшим Дубски и расположенным на первом этаже. Здесь разрушили буквально все, разбили стеклянные бутылки со шнапсом, бренди, уксусом и соком о каменный пол, сбросили со столов печатные машинки и бумаги, в общем, нанесли много вреда. Один из SA наутро шутил с коллегами, что вернулся домой в красных до колен брюках и его жена пришла в ужас, подумав, что это кровь; он еле успокоил ее, объяснив, что испачкался ягодным соком из дома по Хайлиггайстштрассе и по другим адресам.

В Линце Эдуард Блох нисколько не пострадал от насилия и вандализма, пережитого остальными. Однако и он содрогнулся, увидев сожженную дотла синагогу, где каждый день молился за своих пациентов. В позднейших записках о «хрустальной ночи» он писал: «Везде рушили храмы, оскверняли кладбищенские памятники, убивали и избивали евреев».

Он описал, как тщательно все это готовилось:

Пожары и поджоги в газетах называли «случайными». Любопытно, однако, что «огонь народного гнева» вспыхнул во всех местах одновременно. Еще более любопытно, что противопожарное оборудование стояло в полной готовности, чтобы огонь (с синагоги) не распространился на соседние (нееврейские) дома.

Как он выразился, «прекрасный храм в Линце пал жертвой современных варваров». И, как будто этого было мало, «значительная сумма страхования от огня была конфискована гестапо».

В следующие несколько дней Эдуард – «благородный еврей», как назвал его Гитлер, – стал свидетелем отчаянных попыток своих единоверцев выбраться из Линца. 17 ноября гестапо вдруг объявило: «Все евреи Верхней Австрии обязаны продать свое имущество, завершить дела и быть готовыми выехать из страны в течение 48 часов».

Этот приказ стал поводом еще для одного визита Эдуарда к доктору Рашу в штаб-квартиру гестапо, чтобы заступиться за несчастных. Эдуард осторожно заметил, что вмешивается вовсе не потому, что хочет ослушаться приказа; нет, он всего лишь просит дать евреям Линца больше времени, «чтобы они не покинули город совсем уж без всего».

Ответ Раша, как передал его Эдуард, весьма красноречиво говорит не только о его полном безразличии к евреям вообще, но и об уникальном статусе Блоха в глазах нацистов:

Доктор Р., к которому я обратился, спокойно все выслушал и задал вопрос: «Объясните, пожалуйста, господин доктор, чего ради вы так заботитесь о других евреях? Что вам до их судьбы? Приказ выехать из страны не относится ни к вам лично, ни к вашей семье, ни к зятю, доктору Крену. Живите сколько хотите».

Эдуард ответил, не кривя душой: «Страдания и судьба моих единоверцев трогают меня точно так же, как и собственные». Раш похлопал его по плечу и сказал: «Идите домой и не волнуйтесь; я подумаю над вашими словами». На следующий день евреи Линца получили небольшую отсрочку, а приказ о выселении в течение 48 часов был отменен.

Но все евреи Линца получили приказ в течение нескольких следующих месяцев переселиться в Вену. Если в 1938 году в городской общине было 650 человек, то теперь, по подсчетам Эдуарда, осталось лишь семь, и то уже не первой молодости. А так как ему было разрешено лечить только евреев, то о продолжении карьеры можно было забыть.

Как и Эдуард Блох, мой двоюродный дед Эрих, кажется, избежал всех ужасов 10 ноября – хотя и истинно по счастливой случайности. В альбомах я обнаружила фотографии, датированные октябрем 1938 года, на которых изображен красивый парк клиники в Бад-Нойхейме, под Франкфуртом, а также снимки Гуго, стоящего рядом с машиной на новом немецком рейхсавтобане (Reichsautobahn). От жены Эриха, Греты, мне известно, что гестапо разрешило семье оставить себе одну из ее машин в связи с ухудшением состояния его сердца.

Мне это кажется рискованным, если не дурацким, но в октябре 1938 года Гуго отвез брата больше чем за 500 километров от Инсбрука, в самый центр нацистской Германии, и устроил там на лечение в клинику. Могу только предполагать, что и сам Эрих лечился в ней, но в другие, менее суровые времена. В конце концов, именно это Эриха и спасло, точно так же, как длительное лечение в инсбрукской клинике защитило Эгона Дубски. Кое-где пока еще можно было укрыться от нацистских орд.

Гуго, конечно, не мог спастись от нацистов, которые пришли за ним. После нападения Эбнера и его группы он лежал без сознания на полу. Госпожа Фрейгер хотела разбудить доктора Биндля, проживавшего на четвертом этаже, но он тогда был не у себя, а у матери. Вскоре он вернулся и, как позднее показывал, зашел в квартиру Шиндлеров, обнаружив полный разгром в спальне. Мебель была сломана, все вокруг забрызгано кровью. Биндль вспоминал, как поразило его состояние Гуго: 10-сантиметровый шрам сильно кровоточил и был настолько глубок, что виднелся череп; рука и нога тоже сильно пострадали.

Именно в то время, когда доктор Биндль перевязывал Гуго, в квартире появились три гестаповца и набросились на него: «Что это вы здесь делаете?»

Биндль твердо ответил: «Я врач и выполняю свой долг: оказываю помощь».

За несколько минут осмотрев комнату и отметив, что мебель переломана, явно довольные гестаповцы удалились. Биндль вспоминал, что Гуго все это «совершенно подкосило». Ему очень повезло, что сосед оказался врачом, и не только потому, что он вовремя получил медицинскую помощь, но и потому, что иначе гестапо могло применить к нему процедуру под весьма неопределенным названием «взятие под стражу в целях защиты», которой в ту ночь подверглись многие другие евреи.

Когда гестаповцы удалились, доктор Биндль перевез Гуго в местный санаторий, где холодными компрессами пробовал снять опухоль. На следующее утро Биндль, не привлекая особого внимания, лично сделал Гуго местный наркоз, зашил и перевязал рану. В своих показаниях доктор ничего не сказал о переломах, но, надо признать, и возможности у него были весьма ограниченны. Он решил обойтись без рентгеновского снимка, потому что для этого надо было идти в соответствующий кабинет, а значит, раскрыть присутствие Гуго и отвечать на неудобные вопросы. Гуго пробыл в санатории всего четыре дня и ушел из него сам 14 ноября 1938 года.

Уоппинг, Лондон, 2019 год

Чтобы как следует проработать множество противоречивых показаний и свидетельств о том, что же произошло той ночью в Инсбруке, я записываю основные моменты и выстраиваю их в хронологическом порядке. Стараюсь как можно точнее воссоздать все произошедшее и настолько глубоко погружаюсь в факты, что даже не замечаю, сколько прошло времени. Но наконец, порядком насидевшись, я откладываю бумаги в сторону и поднимаюсь, чтобы как следует потянуться.

Хочется как-то совместить то, что мне рассказывал Курт, и то, что лежит передо мной на столе. Самых больших неясностей две: не в том в общем-то дело, кто и когда бил Гуго; гораздо важнее знать, кто при этом присутствовал, а кто нет. Что это за «госпожа Шиндлер», которая свидетельствует, что слышала крики в квартире? Насколько мне известно, моя бабушка, Эдит, тогда была очень далеко – в Лондоне. Что же, она рискнула вернуться в Австрию? Никто из свидетелей – ни один участник группы, ни один сосед – не говорит, что в квартире был ребенок. Где же Курт, который так живо вспоминал о нападении?

Я перечитываю свои заметки, проверяя, не пропустила ли чего-нибудь. Ну да, вот она, «госпожа Шиндлер», но о Курте нигде нет ни слова. Это озадачивает настолько, что ночью я почти не сплю. На следующий день в поисках ответа я перепроверяю все альбомы с фотографиями и бумаги.

На полузабытом нацистском бланке, заполненном до июня 1938 года, я вижу подробный адрес Эдит: «3 Lamaster Road, London NW3». Должно быть, в ее отсутствие его написал Гуго – вот почему на бланке нет бабушкиной подписи. Это один из множества образчиков нацистской бюрократии, обнаруженных мной в бумагах Курта. Никакой Lamaster Road в Лондоне нет; зато есть Lancaster Road NW3, а этот адрес мне называл Гуго. Видимо, он просто переписал его неправильно, когда заполнял бумаги для всей семьи, считая и Эдит, чтобы можно было придумать, как уехать к ней в Англию.

Раньше я не слишком обращала внимание на эту бумажку, потому что гораздо интереснее мне был составленный самим Гуго список его активов, который он подписал и представил в самый последний момент, 30 июня 1938 года. Объемистый документ содержит сведения обо всем, чем он владел: вилле, кафе, фабрике по производству варенья, здании на Андреас-Гофер-штрассе, а также остатках выплат по кредитам, взятым за них, перепродажах в рамках арианизации третьим лицам и суммах, которые он рассчитывал получить по этим сделкам. Приложены списки таких ценных вещей, как ковры, настенные и наручные часы, ювелирные изделия, столовые приборы, вплоть до последней серебряной чайной ложки. Я заинтригована: у него, оказывается, был даже специальный серебряный нож для аспарагуса.

Из всего этого я делаю единственный возможный вывод: нет никаких оснований предполагать, что Эдит уехала из безопасной Англии в опасную Австрию; а если бы она и поступила так, то уж точно не упустила бы возможности рассказать внукам о «хрустальной ночи» и выставить себя героиней.

Были, конечно, и еще две госпожи Шиндлер: мать Гуго, София, и жена Эриха, Грета. Думаю, если бы соседи видели Софию, которой сравнялся 81 год, когда штурмовики избивали ее сына, то обязательно вспомнили бы об этом. Думаю, что София тогда находилась в Игльсе, у Зигфрида. Наверное, «госпожа Шиндлер» – это Грета, которая проживала тогда в квартире; Эрих на тот момент еще не вышел из немецкой клиники. Квартира ведь была достаточно большой, шестикомнатной, а Эрих с Гуго владели ею совместно. Грета с Эрихом остались там, а Гуго в конце 1920-х годов перевез свою семью на виллу.

Но вопрос о моем отце остается открытым. Он всегда говорил, что видел, как его отец получил удар санками. Может, он спал в квартире, когда Гуго избивали? С учетом неспокойной обстановки это маловероятно. Ни разу ни один из свидетелей не упоминает о нем в своих письменных показаниях, которые я сейчас разложила перед собой. Почему же его никто не вспоминает? Если его видели соседи, то есть люди, которые его знали, то они наверняка вспомнили бы об этом. Что, Гуго спрятал своего тринадцатилетнего сына в недрах квартиры, где-нибудь в шкафу, и велел сидеть тише воды ниже травы и оттуда Курт видел и слышал все бесчинства? Тоже вряд ли, потому что громилы перевернули всю квартиру вверх дном.

Я звоню своей сестре, Софии, чтобы проверить, что помнит она, и получаю сюрприз: по ее словам, Курт говорил, что в «хрустальную ночь» находился в Инсбруке, но никак не в квартире. Теперь у меня не сходятся концы с концами: почему же тогда он помнит подробности разгрома?

В поисках ответа я возвращаюсь к фотоальбомам и обнаруживаю среди них совсем маленький, изрядно потертый, который я просматривала не слишком внимательно. Очевидно, Курт составлял его еще в молодости: в нем хранятся снимки виллы в Инсбруке и любимой собаки семьи. Есть и другие – не Инсбрука, а парома. На одной из крошечных карточек я, кажется, узнаю родителей Эдит, Альберта и Эрмину Рот: они, в шляпах и пальто, укрываются на палубе от ветра. Впрочем, по правде сказать, я не очень уверена.

На некоторых снимках написано круглым детским почерком: «Вид на берег Англии». На одной странице допущена ошибка: «Первый день с мамачкой»; а в углу другой я обнаруживаю еле заметную дату, написанную знакомой мне рукой, – «сентябрь 1938 г.»: до «хрустальной ночи» еще два месяца.

Вот и ответ; для меня – шокирующий. Курта не было ни в квартире, ни в Инсбруке, ни даже в Австрии. 10 ноября 1938 года он находился у своей матери, в безопасной Англии. Всю свою жизнь он вводил всех в заблуждение. Ничего он не мог помнить о «хрустальной ночи».

Почему? Да потому, что его там не было.

Часть пятая

15

Пляж в Брайтоне

Уоппинг, Лондон, 2019 год

Пока еще у меня нет цельной картины, но я уже знаю, что в сентябре 1938 года отец приехал к своей матери в Лондон. По идее, мне нужно было бы радоваться, что тринадцатилетний мальчик не видел своими глазами ужасов «хрустальной ночи». Я же глубоко потрясена.

Уже потом каждый раз, оказавшись в затруднительном положении, Курт прибегал к помощи психиатров и рассказывал им, будто его заставили смотреть, как в «хрустальную ночь» на отца напали и ударили санками по голове. Этим он объяснял неважное состояние своей психики и долги, которые он наделал по всему миру. Умышленно ли он врал или, может быть, страдал от посттравматического стресса, развившегося, когда он узнал, что случилось с его отцом? А если так, почему этого не понял ни один из видных психиатров, наблюдавших его много лет?

Среди бумаг Курта я обнаруживаю медицинское заключение, написанное 21 февраля 1989 года неким доктором Кромбахом, работавшим в клинике Инсбрукского университета. Он отмечает, что Курт рассказывал, как его отца жестоко избивали нацисты, а его самого «заставили на это смотреть». Кромбах не подвергает сомнению этот рассказ. Очевидно, он принимает его за чистую монету и вполне логично заключает, что одной из причин «серьезного невротического расстройства», от которого страдал Курт, было то, что он «стал свидетелем издевательств над собственным отцом».

По своему опыту работы со свидетелями я знаю, как сильно человека может подвести память. Могу сказать, что самый первый свидетельский пересказ событий зачастую и самый точный. Бывает, что чем больше я стараюсь, чем больше документов и снимков показываю, тем неправильнее свидетели вспоминают то, что произошло: постоянное повторение только вредит делу. Не это ли случилось с отцом?

Не секрет для меня и то, что есть люди, склонные к самооправданиям и преувеличениям. Они описывают себя гораздо большими героями и придают себе большую важность, чем на самом деле. Оговорюсь, что при этом редко выдают откровенную неправду, например о своем участии в каких-нибудь страшных событиях.

И все же я знаю, что такое случается. Есть же хорошо известные случаи якобы «выживших» в нацистских лагерях людей, которые во всех подробностях описывали, как они там страдали, и даже иногда выступали со своими рассказами в печати, убеждая историков и настоящих свидетелей Холокоста, что все это правда, хотя сами они не только и близко не подходили к воротам лагеря, но даже и вовсе не были евреями. Верил ли Курт в то, что говорил? Небольшая надежда у меня есть, и она в некоторой степени оправдывает его прегрешения, но все же сочинительство Курта меня сильно смущает. Мне неловко и досадно оттого, что он сумел обернуть к своей пользе один из самых страшных погромов двадцатого столетия.

Я обращаюсь к одному из специалистов в этом вопросе, своему двоюродному брату Джону Кафке: в его книге «Психоанализ» целая глава посвящена ложным воспоминаниям. В частности, он утверждает: «Если все воспоминания не являются точными воспроизведениями, то все воспоминания ложны». Я читаю и другую литературу по этой теме и обнаруживаю существование известного психологического феномена «воспоминаний-вспышек», то есть ярких и иногда неточных воспоминаний об очень травматичных событиях. Кажется, что это парадокс, но этот феномен изучают с 1970-х годов, особенно в связи с такими травматичными для общества событиями, как катастрофа космического корабля «Челленджер» в 1986 году или террористические атаки 11 сентября в 2001-м. Оказывается, бывает, что люди, не имея к ним никакого отношения, в воспоминаниях как будто встраивают себя в соответствующий контекст.

Такое, например, произошло с репортером NBC Брайаном Уильямсом во время Второй войны в Персидском заливе. С 2003 года двенадцать лет подряд он часто рассказывал, как военный вертолет, в котором он находился, над пустыней подбила неуправляемая ракета. На самом же деле в том вертолете его не было; в 2015 году его заставили отказаться от своих слов и ославили как беззастенчивого лгуна. Правда, не все были столь суровы; Малколм Гледуэлл, например, оказался снисходительнее и заметил, что память – это не видеопленка с указанной на ней датой, а нечто гораздо более ненадежное. Он полагал, что гораздо мудрее не отождествлять такие штучки памяти с недостатками конкретной личности.

Так были ли ложные воспоминания Курта действительно ошибкой из-за несомненной травмы, причиненной ему рассказами отца обо всех ужасах той ночи? Может быть, он чувствовал вину, что именно его санками ударили Гуго или что его не оказалось рядом, чтобы защитить отца. А может быть, он ощущал себя в какой-то мере ответственным?

Я задумываюсь, а жив ли еще доктор Кромбах. Я захожу на его сайт: с фотографии на меня дружелюбно смотрит человек с копной седых волос. Я сканирую его отчет тридцатипятилетней давности и тщательно составляю электронное послание, в котором задаю вопрос, может ли он побеседовать со мной. Оно остается без ответа. Я упорно отсылаю письмо еще несколько раз, но, так и не получив ответа, собираюсь с духом и звоню ему по телефону.

Поначалу доктор Кромбах решительно отказывается: он, дескать, не практикует уже двенадцать лет и избавился от всех своих профессиональных документов. Чувствуя его явное нежелание, я осведомляюсь, в удобное ли время звоню и на самом ли деле он не желает ворошить прошлое – может быть, считая это нарушением конфиденциальности по отношению к своему пациенту.

Я, как могу, разубеждаю его и прошу назначить более удобное время. Я объясняю, что занимаюсь историей своей семьи и не совсем понимаю, где был Курт в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года. Доктор Кромбах все же соглашается поговорить через несколько дней.

В назначенное время я нервно набираю номер доктора. Я спрашиваю, помнит ли он Курта, и, помедлив, он отвечает утвердительно. Я задаю вопрос, прочел ли он копию отчета, которую я отсылала ему несколько недель назад; он подтверждает и это. Я объясняю, что, по неподтвержденным данным, в «хрустальную ночь» Курт находился в безопасном Лондоне и уж никак не мог видеть издевательств над своим отцом. У меня создается впечатление, что доктор Кромбах не так уж и удивлен.

Однако он вполне определенно заявляет, что его дело было не проверять подлинность фактов, а выяснять, как воздействовали эти воспоминания на Курта. Да и в любом случае он принял бы за чистую монету свидетельство любого пережившего Холокост человека и не стал бы в нем сомневаться.

Я задаю ему вопрос, а не ложное ли это было воспоминание. Доктор Кромбах отвечает, что, вполне возможно, Курт или искренне верил, что он там был, или со временем заставил себя поверить в это.

В конце концов у меня возникает два варианта: поверить, что отец убеждал всех в заведомой неправде, чтобы вызвать в людях сочувствие; или что вся эта история, много раз слышанная от обожаемого отца, настолько отпечаталась в его памяти, что стала для него как бы частью биографии.

Курт теперь уже не может себя защитить. Я решаю – хотя бы на этот момент – дать ему преимущество сомнения.

Несколько раз я шла по ложным следам и не сразу узнала, когда именно Курт перебрался в Англию. Мне показалось, что ответ нашелся в тонкой картонной папке с перепиской Эдит, ее родителей Альберта и Эрмины, а также дяди Эдит, Отто Лангера, жителя Праги. Мы с сестрой обнаружили эти письма в доме у Курта после его смерти. Отто был одним из младших братьев Эрмины Рот, и по письмам я поняла, что у них были очень задушевные отношения. Во время войны он остался в Праге и регулярно сообщал о развитии событий Альберту, Эрмине и Эдит.

Я смотрю на эти письма, убористо написанные на тонкой, почти папиросной бумаге. Читать нелегко, потому что текст частью чешский, частью немецкий; но все-таки я разбираю, что в сентябре 1938 года Альберт с Эрминой находились в Лондоне. Добравшись до конца папки, я обнаруживаю неопровержимое доказательство: чешский паспорт Альберта Рота со штампом о прибытии в Англию 17 сентября 1938 года. Разрешение было действительно три месяца, но продлялось по мере ухудшения обстановки в Европе.

На основании всех этих документов я прихожу к заключению – казалось бы, самоочевидному, – что Эдит договорилась со своими родителями, что они заберут Курта и привезут его с собой, ведь все даты вроде бы сходились. Мало того, разглядывая маленькие фотографии из альбома Курта, сделанные, когда он на пароме переправлялся через пролив, я узнала в двух людях на палубе Альберта и Эрмину. Все это соответствовало остальным фотографиям в альбоме, на которых они запечатлены на фоне туристических достопримечательностей Лондона, показывая своему внуку Букингемский дворец, смену караула и Гайд-парк.

Но из переписки Эрмины и Отто стало ясно, что сначала они бежали из немецкого Плауэна (где у них был собственный дом) в Прагу, а уже оттуда вылетели в Англию на самолете. А значит, они никак не могли быть с Куртом на пароме. Я ломала голову, как Курт в одиночку мог добраться из Австрии в Англию, пока не наткнулась на запись его беседы с историком Гердой Гофрайтер, которая состоялась в 2011 году, когда ему было восемьдесят шесть лет.

Герда разыскивала детей Холокоста и в связи с этим установила связь с некоторыми членами моей семьи. Курт рассказал ей, что его мать упросила некоего английского офицера в сентябре 1938 года съездить в Инсбрук и привезти его на поездах и пароме, чтобы он не опоздал к началу нового учебного года в Англии.

Я читала запись беседы с Гердой очень внимательно и заметила, что Курт говорил вполне определенно: в «хрустальную ночь» Гуго был в доме на Андреас-Гофер-штрассе один. И снова мне пришлось усомниться, что Курт помнил все, что случилось. В конце концов я пришла к заключению, что обвинять Гуго он начинал всякий раз, когда ему нужно было решить какие-то свои проблемы.

В маленьком, потертом, покрытом пятнами фотоальбоме, который достался мне в наследство, фотография тринадцатилетнего Курта хранится вместе с его любимыми снимками, сделанными в Тироле, в том числе его собаки у виллы Шиндлеров и его родителей. Компактный, очень трогательный альбом, видимо, был очень ценен для него. Он, наверное, знал, что вряд ли когда-нибудь снова увидит Тироль. Вот он и положил туда снимки, снятые во время его переезда через Кале и Дувр.

После прибытия в Англию Курта снимали еще несколько раз. На одном снимке он стоит рядом с матерью – встревоженный, слегка пухлощекий подросток в подпоясанном кашемировом пальто. Он уже в безопасности, но пока еще не освоился в этой новой для себя стране. Он собирался продолжить учебу, которую летом прервали нацисты, исключив его из инсбрукской школы. Теперь он должен был пойти в подготовительную частную начальную школу в Кенте. Даже в обычных обстоятельствах новая школа – это всегда немного боязно. Теперь же Курту предстояло начать все заново в незнакомой стране, да еще притом что все уроки шли, естественно, на английском языке. Это была серьезная проблема, с которой уже успели столкнуться другие дети из его семьи.

Линцский кузен Курта, Джон Кафка, уехал из Австрии одним из первых, в 1933 году, всего только в двенадцать лет. Он сам успел рассказать мне, что как-то в 1932 году лучший школьный друг на перемене сказал ему, что отец запретил им играть потому, что тот еврей. Других евреев в классе не было. Его овдовевшая мать, Клэр Кафка, гражданка Швейцарии, стала задумываться об отъезде из Австрии. Она была предприимчивой и тяготела к загранице больше, чем прочие Кафки.

Клэр посоветовалась со своим зятем из Страсбурга, который пессимистично смотрел на будущее Австрии – особенно теперь, когда нацисты только что получили 33 % голосов в немецком рейхстаге, – и он посоветовал отослать Джона на обучение во Францию, где тот сумеет подтянуть иностранный язык, что пригодится ему в будущем. Вот почему в 1933 году Джона отправили во французский частный пансион.

Когда в 2018 году мы встретились с Джоном в Вашингтоне, он был восхищен, что я говорю по-французски; у него самого было мало возможностей в нем практиковаться. Мы непринужденно разговаривали то по-французски, то по-немецки, то по-английски, и Джон рассказывал мне о разных этапах своей жизни на том языке, которым тогда пользовался.

Свою частную школу Джон просто не выносил. Через три года, в 1936 году, его мать переехала в Нанси и сняла там маленький дом, он начал ходить в обычную школу и чувствовал себя в ней гораздо лучше. В переломном 1938 году Клэр задалась целью вывезти из Австрии свою старшую дочь Гретль. Тогда уже она была замужем за Карлом Грубером и у пары была маленькая дочь. После долгих препирательств Клэр сумела получить три французские визы, и в августе 1938 года вся семья приехала во Францию. Там они тоже долго не задержались, потому что война полыхала все сильнее, но, по крайней мере, вырваться за границы Германского рейха у них получилось.

Сын Марты и Зигфрида, Эрвин, вместе с дочерью Марианной и новой женой, Иоанной, в 1938 году сумел добраться до Соединенных Штатов. Когда в 2018 году я ездила к Марте в Коннектикут, она рассказывала, что помнит, как в десять лет прощалась с бабушкой и дедушкой на центральном вокзале Вены, а потом одна села в поезд, проехала всю Австрию и добралась до Италии, где ее встретили отец и Иоанна. Она вспоминала, как радовалась этой поездке и совсем не думала об опасностях, грозивших оставшимся в Австрии членам семьи.

Усилия моей бабушки по вызволению семьи не закончились на Курте. Она сумела организовать выезд своей сестре Ирен и ее будущему мужу Акселю. Отец рассказывал, что Ирен приехала по визе домашней прислуги. Если допустить, что это правда, значит, она оказалась одной из 20 000 евреек, покинувших Германию таким способом. Эти визы были не столько гуманитарной акцией британского правительства, сколько попыткой ликвидировать нехватку собственной, британской прислуги. После Первой мировой войны произошел важнейший общественный сдвиг: многие девушки из рабочего класса предпочли пойти на фабрики в конторы, чем оказаться «в служанках», и домохозяйкам из среднего класса стало трудно искать себе «помощниц».

Ирен вряд ли могла отварить хотя бы яйцо, сама всю жизнь жила с прислугой, и я сомневаюсь, что она хоть сколько-нибудь «работала по профессии». Но по крайней мере теперь ей ничто не грозило.

Вот все, что осталось от моего семейства Шиндлер. По судебным бумагам, представленным в Реституционную комиссию после войны, получается, что с июля 1938 года у Гуго была виза в Британию. Конечно, уехать он никак не мог, потому что не только сидел в тюрьме, но и вел переговоры и разбирательства относительно всех незаконченных дел, связанных с компанией и активами Шиндлеров.

В одной книге я обнаружила репродукцию списка еврейских коммерческих активов в Инсбруке, составленного гестапо по состоянию на 8 сентября 1938 года. Название каждого бизнеса написано в левой колонке, его участь – в правой: ликвидация или арианизация. В списке бизнесы Шиндлеров появляются трижды. Указано, что кафе уже перепродано Францу Геблю. О других двух – производстве крепких спиртных напитков и варенья, а также цехах на Кармелитергассе – записано, что их продажа была согласована, но еще не состоялась. Производство шнапса отошло некоему Эрвину Егеру, а цеха на Кармелитергассе – некоему Францу Бруггеру.

Более того, позднее я установила, что именно этот незавершенный бизнес снова рассорил моего деда с режимом и гауляйтером. Гофер спешил выразить свою благодарность фюреру, всячески ускоряя арианизацию еврейского бизнеса, чтобы, если получится, сделать свой район (гау) первым в стране, из которого в эмиграцию выехали все евреи. Нацисты объявили 19 сентября последним сроком подачи заявления о выдаче паспорта.

Гуго не был к этому готов. Виллы и кафе больше не было, но остальная империя Шиндлеров пока еще существовала. Произошедшее описал хорошо известный в Инсбруке бизнесмен по имени Рудольф Брюлль, чья мебельная фабрика тоже фигурирует в этом списке. 21 сентября, через тринадцать дней после его составления, Брюлля вместе с Гуго арестовали в половине седьмого утра в ходе полицейского рейда, запихнули в машины и доставили в штаб-квартиру гестапо.

Там их заставили встать навытяжку, лицом к стене, а гестаповцы ходили вдоль строя, выкрикивая оскорбления и нанося удары, так что один 78-летний человек упал в обморок. Оберштурмфюрер СС Вернер Хиллигес, глава инсбрукского гестапо, сообщил им, что они должны срочно покинуть Инсбрук; более того, он выдвинул ультиматум: весь бизнес, что у них еще остался, они должны продать лицам, чьи фамилии были написаны на листах бумаги, розданных им председателем местной комиссии по арианизации Германом Дукснойером; в противном случае им грозил концентрационный лагерь.

Вот так и получилось, что винокурня Шиндлеров, расположенная по адресу Андреас-Гофер-штрассе, 13, перешла в руки Егера. Гуго, беспокоясь об участи своих сотрудников, вставил в договор пункт, обязавший Егера сохранить рабочие места за теми, кто работал у Шиндлеров; тот согласился, но с оговоркой, что это будут арийцы.

Обнаружив, что у Гуго была не одна, а целых две стычки с гестапо, вплоть до привода в полицейский участок и тюремного заключения, я подумала, что к «хрустальной ночи» его успели, что называется, взять на карандаш. По мнению местных нацистов, ему уже давно пора было сматывать удочки – впрочем, как и всем еще остававшимся в городе евреям. В газете Innsbrucker Nachrichten в репортаже о «хрустальной ночи» писали, что необходимо юридически решить «злободневную проблему этих нежеланных гостей» (das brennende Problem dieser unerwünschten Gäste). Репортер искренне радовался тому, что гау скоро наконец освободится от «еврейского бремени».

Та же газета поместила статью о Гуго и кафе «У Шиндлеров», озаглавленную «Миф о достойном еврее»; в ней говорилось, что евреи, вроде бы цивилизованные и с хорошей репутацией, такие как мой дед, и есть самая главная опасность. За какие-то восемь месяцев Гуго из состоятельного, коренного тирольца, уважаемого бизнесмена местного масштаба сделался парией.

И вот 19 сентября 1938 года появилось официальное распоряжение: в течение четырнадцати дней евреям, еще остававшимся в гау, предписывалось собрать личные вещи и отбыть в Вену. Я обнаружила Гуго первым в коротком списке евреев, еще не подавших заявления на выезд, которые, однако, все равно должны были уехать в Вену, под покровительство тамошней еврейской общины. Туда Гуго отправился только через два месяца.

Инсбрук, 14 ноября 1938 года

Через четверо суток после «хрустальной ночи» Гуго выписывается из санатория, где доктор Биндль вылечил его раны, но вот раскачиваться и долечиваться как следует ему уже некогда. Гауляйтер Гофер делает все, чтобы окончательно очистить Тироль от евреев, и даже София, вполне здраво мыслящая в свой восемьдесят один год, прекрасно понимает, что в Инсбруке сейчас нечего ловить. «Хрустальная ночь» убедила многих австрийских евреев, что оставаться в рейхе им теперь никак нельзя. Не все, правда, располагают средствами, связями и бумагами, необходимыми, чтобы покинуть страну.

Гуго везет свою мать в Вену. На первых порах они проживают в пустой квартире, принадлежащей дочери Марты, Маргарите, успевшей бежать из Вены в Париж, а вскоре переезжают к Марте и Зигфриду, в дом № 22 по Мария-Терезиен-штрассе. Гуго эта знакомая, привычная улица лишний раз напоминает о кафе, которого он лишился. Марта живет в импозантном особняке, в хорошем районе города, совсем рядом с Дунаем; но это не слишком успокаивает Гуго, который в последние суматошные месяцы старается привести свои дела в относительный порядок.

Как следует из судебных документов, сохранившихся в Инсбрукском земельном архиве, в ноябре в Вену прибывает и Эрих – возможно, прямо из своей немецкой клиники. В любом случае уже совсем скоро Грета и Петер встречаются с ним в столице.

Оказавшись в Вене одновременно, Гуго и Эрих старательно приводят в порядок бумаги и выполняют свои последние обязательства. Даже и теперь Гуго хочет хоть чем-то помочь своим бывшим сотрудникам: в одном письме из Вены он просит своего юриста, Штейнбрехера, разобраться, почему двоих из них уволили без выходного пособия. Меня трогает, что человек, который бежит из Тироля, все же старается защитить тех, кто у него работал.

12 декабря 1938 года Гуго с Эрихом составляют убористо напечатанную дополнительную опись своих активов, занявшую тринадцать страниц. Многое изменилось с 27 апреля, когда они вместе составляли первый список. Тогда они указали общую стоимость. Теперь же, через семь месяцев, стоимость каждого актива нужно писать отдельно, потому что продали они их по ценам, которые им продиктовали.

Кроме того, они выплатили все положенные по закону пошлины и сборы; с них взяли и введенный нацистами налог на эмиграцию (Reichsfluchtsteuer) – а он составлял 25 % собственного капитала их предприятий по состоянию на 1 января 1938 года. Нечего и говорить, что он никак не соответствует реальным суммам, вырученным от продаж их собственности. Да это и не важно, ведь все деньги поступают на заблокированные счета.

Дополнительная опись хорошо показывает, как именно у Эриха с Гуго постепенно скупили все по бросовым ценам. Вилла с прилегавшим к ней садом отошла банку Sparkasse, а он, в свою очередь, перепродал ее гауляйтеру Гоферу: теперь в четырнадцати комнатах расположился он сам, его жена Фридерика и семеро их детей. Квартиру и винокуренное производство на Андреас-Гофер-штрассе приобрел Эрвин Егер; кафе же досталось Францу Геблю. Все прочее, например участок под строительство в Прадле и фабрика на Кармелитергассе, также разошлось по третьим лицам, и по ценам значительно ниже тех, которые Гуго с Эрихом указывали в апрельских списках.

После того как из чистого капитала Гуго вычли 69 258 рейхсмарок налога на эмиграцию, на руках у него осталось 6544 рейхсмарки, то есть примерно 3000 долларов по тогдашнему курсу.

Теперь Гуго предстояло получить в налоговом управлении удостоверение о благонадежности (Unbedenklichkeitsbescheinigung), то есть о выплате всех положенных сумм. И только после всей этой эпопеи ему разрешают выехать из Австрии. Его юрист просил разрешить ему вывезти несколько больше положенных по закону десяти рейхсмарок, чтобы было на что жить, пока не найдется какая-нибудь работа, но ему отказали.

41. Гуго на пляже в Брайтоне

В декабре 1938 года, до прибытия в Дувр, Гуго сначала едет во Францию. Сохранилась фотография, сделанная по приезде: он, одетый в костюм, стоит на пляже. В материальном отношении Гуго лишился всего. Он больше никогда не увидит атрибутов жизни среднего класса, уцелевших в погромах «хрустальной ночи» на вилле Шиндлеров и в квартире на Андреас-Гофер-штрассе. Все это упаковано и отправлено в Гамбург, где ожидает отправки, но вмешается война. В апреле 1941 года вещи захватят и продадут с аукциона, а потом следы их и вовсе затеряются. Через много лет они станут предметом реституционных исков Курта.

Потом, уже взрослым, Курт будет веселить детей своей любимой шуткой: пусть они скажут ему, кто такой беженец. «Да это же просто! – радостно восклицает он. – Тот, кто потерял все, кроме акцента». В декабре 1938 года под это определение подпадает и сам Гуго, стоящий на пляже в Брайтоне. У него есть жизнь, жена и сын; и все они в безопасности. Через несколько месяцев визы для своей семьи добывает Эрих: в мае 1939 года, с десятью рейхсмарками, он отбывает в Англию с Гретой и Петером.

Им конечно же повезло. Гуго, все больше волнуясь, видит, как в мае 1939 года теряет независимость родина Софии, Чехословакия. Это, по сути, первое иностранное завоевание Третьего рейха, а не присоединение этнически немецкого региона Европы. Теперь уже британские и французские политики совсем перестают верить словам фюрера; они понимают, что политика умиротворения провалилась, и ускоряют военные приготовления.

А в западне, в Австрии – так она когда-то называлась, – остались другие семьи: Дубски – в Инсбруке, Блохи и Кафки – в Линце, мать, сестра и зять Гуго – в Вене.

16

Письма из Вены

Консульство Австрии, Лондон, 2017 год

Я стою в очереди, подавая заявление на первый в своей жизни австрийский паспорт, и размышляю о своих предках и о том, что они почувствовали бы, узнав, что я стремлюсь завязать более тесные отношения со страной, из которой им пришлось бежать.

Сегодня я здесь не одна. Молодой ортодоксальный еврей в длинном черном лапсердаке негромко разговаривает с чиновником за стеклянной стеной и терпеливо объясняет, почему у него так мало документов, которые должны прилагаться к заявлению. Он слегка покачивается на каблуках, и это придает всей процедуре некоторый религиозный оттенок; возможно, именно этого он и добивается.

Когда он оборачивается, мы понимающе улыбаемся друг другу. И он, и я знаем, что когда-то в Вене наши предки стояли в очереди за въездными визами в Англию. И вот теперь английские евреи австрийского происхождения подают заявления на получение австрийских паспортов; два поколения назад – да что там, даже одно – такое было просто немыслимо. Это пейзаж после брексита, в котором одна лишь мысль, что границу могут закрыть, вызвала всеобщую панику и воскресила память о предках. Да, Австрия вместе с большей частью Европы несет свою долю ответственности за появление крайне правых экстремистов, и все же к этой стране в центре континента мы оба имеем самое непосредственное отношение.

Выбор – это роскошь наших дней. Когда в 1938–1939 годах поток двигался в противоположном направлении, многие и не думали о том, что выбор возможен: у людей не было ресурсов и связей, существовал страх разделения семьи, оказывалось неудобным расписание, просто не повезло, страны с большим скрипом выдавали визы и предоставляли убежище.

Бабушка Эдит часто хвалилась мне, что спасла семью, и имела для этого основания: поселившись в Лондоне в феврале 1938 года, она создала возможность для выезда и бросила якорь в чужой стране, а это позволило ей вытащить из Австрии Гуго и Курта. Линцским Кафкам помогло, что в Страсбурге проживал их участливый зять. Блохов спасло, что через Эдуарда у них была прямая связь с Гитлером, защищавшая и его самого, и его семью. Перед теми, у кого никакой помощи не было, вставали непреодолимые препятствия.

Когда в ноябре 1938 года Гуго с Софией получили приказ переехать в Вену, Дубски остались в городе. Обоим семействам это наверняка было тяжело. Для арийки Луизы Дубски непосредственной опасности не было, в отличие от мужа и свекра, евреев, но об их перемещении не могло быть и речи: девяностооднолетний Леопольд был слишком стар и дряхл, а Эгон лечился в психиатрической клинике. Моей прабабушке Софии было, наверное, особенно больно оставлять своего старшего брата и Тироль, где прошла вся ее взрослая жизнь, тем более что она не рассчитывала увидеть их снова.

А кроме того, Дубски погрязли в перипетиях вокруг своего бизнеса и в битве с гауляйтером Гофером из-за арианизации. 10 сентября нацистский режим назначил доктора Эгона Брожека временным управляющим (kommissarische Verwalter) с целью арианизации всех движимых и недвижимых активов Эгона. Как и всем деловым людям, понесшим в «хрустальную ночь» убытки, Дубски предстояло выплатить «штраф» в размере 18 000 рейхсмарок, а из управления по арианизации сообщили, что все их кредиторы не собираются ничего им платить.

К 12 декабря временная должность Брожека стала постоянной, так как его назначили попечителем (Treuhänder) всех активов Эгона. Через два дня Луиза отозвала свое заявление о разводе. Я воспринимаю это как отважный акт сопротивления: Луиза не оставила забот о престарелом свекре и ясно дала понять, что будет очень рада возвращению Эгона из больницы. После пятимесячного лечения в психиатрической клинике Эгон, еще не совсем здоровый, был отправлен в санаторий в Галле, совсем рядом с Инсбруком. Подозреваю, что и Луиза, и Эгон сочли это самым безопасным для него.

Казалось, Бертольди и Дубски умудрились переиграть Гофера и обойти его контроль; но разъяренный гауляйтер не сдавался. Теперь он пробовал аннулировать два контракта, по которым обе половины бизнеса отходили Луизе. Инсбрукские и венские юристы Гофера взялись за работу. Согласно документам, которые я нашла в земельном архиве, дело началось именно тогда, когда Луиза подала в управление регистрации прав собственности на землю и недвижимое имущество заявление о вступлении в законное владение.

Гофер хотел, чтобы все эти передачи были признаны утратившими законную силу, а значит, ей волей-неволей пришлось бы обратиться за разрешением в управление по передаче активов; юристы Гофера давили очень сильно, и в этом учреждении ей точно бы ответили отказом. Стоило доказать недействительность разрешения, и обе половины бизнеса вернулись бы обратно к Эгону. Значит, он снова становился еврейским и появлялось законное основание передать его кому-либо из фаворитов Гофера.

У него все получалось. Оставалось лишь одно препятствие: на передачу требовалось разрешение Эгона. Министр экономики дал четкое указание, что некоммерческую собственность, принадлежавшую евреям, ни в коем случае нельзя было продать без согласия продавца-еврея. Вместо того чтобы дискутировать, коммерческая ли собственность Эгона, юрист Гофера решил заручиться его «добровольным» согласием. Он просчитал, что это будет самый безопасный способ сделать передачу собственности законной, а это было крайне важно для режима, стремившегося легитимизировать уничтожение еврейского бизнеса.

На Луизу с Эгоном давили все сильнее, вырывая у них согласие на «добровольную» продажу. Все это время винокурня и магазин не работали, а долги множились. В конце концов в дело вмешался доктор Брожек и в срочном порядке стал распродавать активы. Кроме того, он наложил на них штраф в сумме 30 000 рейхсмарок, которые тоже вложил в бизнес.

19 июля 1939 года управляющий продал оптовый магазин Дубски на Зайлергассе, в старой части Инсбрука, Георгу Штрикнеру, покупателю из утвержденного списка. Выручка в сумме 49 000 рейхсмарок в основном пошла на погашение долгов. Бизнес Дубски переживал нелегкие времена, но Луиза не сдавалась. Даже если больше никто в Инсбруке не был готов противостоять Гоферу, она была намерена биться в одиночку.

Тем временем в Линце Эдуард Блох решил, что настала пора закрывать свой хирургический кабинет. «Хрустальная ночь» и насильственное переселение евреев в Вену поставили точку в его медицинской карьере. Как он писал потом, «закончились тридцать семь лет активной работы. Мне было разрешено лечить только евреев. После приказа о выезде в Линце их осталось совсем немного, да и тем было далеко за восемьдесят».

Лично ему и Лили защита была гарантирована, но его очень беспокоила судьба внуков, Георга и Иоанны: одному было тогда двенадцать лет, а другой – девять. Их родители, Труда и Франц Крен, подали заявление на получение американских виз, но волновались, что могут не успеть их получить.

Блох взял дело в свои руки и отправился в Вену хлопотать о разрешении на выезд Георга и Иоанны по британской программе Kinderstransport, в рамках которой детей от семи до четырнадцати лет переправляли родственникам, друзьям или в приемные семьи. Взрослым не разрешалось сопровождать их, потому что Англия уже и так страдала от высокой безработицы. Действие виз было приостановлено, и даже Эйхман в Центральном управлении еврейской эмиграции активно помогал и готовил все необходимые разрешения для детей, уезжавших по программе Kinderstransport.

24 апреля 1939 года Труда, Франц и двое их детей выехали в Вену, где заночевали у Марты и Зигфрида в их доме на Мария-Терезиен-штрассе. Из дневника и писем Марты я вижу, что отношения между кузинами Трудой и Мартой были исключительно теплыми; и действительно, потом Труда потом писала о Марте как о женщине, «одаренной блестящим интеллектом и множеством талантов, чье самопожертвование не знало границ». Члены моей большой семьи увиделись в последний раз. Среди них были моя прабабушка София и двоюродный дедушка Эрих (с Гретой и Петером).

На следующий день Труда и Франц отвезли детей на Западный вокзал Вены, где перепоручили их каким-то монахиням. Иоанна потом вспоминала, что родители не сказали им, куда они едут, только в слезах уверяли, что они расстаются всего на три недели. Когда судам, зафрахтованным для программы Kinderstransport, не разрешили выходить из немецких портов, на переполненных поездах детей доставили в Голландию, а уже оттуда морем в Гарвич, где они высадились 27 апреля 1939 года. Георг и Иоанна стали двумя из 10 000 детей (три четверти из которых были евреями), вывезенными по этой схеме.

У Иоанны все сразу пошло хорошо – она жила в двух заботливых английских семьях, – но Георгу пришлось гораздо труднее. Он недолго пробыл у неприветливого родственника, а потом попал в школу-интернат в Брайтоне, где чувствовал себя совсем неприкаянным и очень одиноким. Изредка он встречался с сестрой, и она заметила, что брат голодает. Его двоюродный брат, Джон Кафка, профессиональный психиатр и специалист по поведению, потом отмечал, что время, проведенное в Англии, во многом сформировало характер Георга. Он чувствовал себя ненужным родителям и обвинял деда и в том, что оторвал его от них, и за связь с Гитлером, о которой Блох никогда не забывал. Доктор не испытывал ненависти к Гитлеру, и Георг считал это постыдным.

Уоппинг, Лондон, 2019 год

Я возвращаюсь к отцовским бумагам в надежде больше узнать о тех, кого Гуго оставил в Вене. И в драной коричневой папке обнаруживаю письма, написанные Курту тетей Мартой, дядей Зигфридом и бабушкой Софией. Перебирая пожелтевшие листы писем, написанных на личной почтовой бумаге Зигфрида Зальцера, я удивляюсь, как они сохранились, и изумленно смотрю на даты.

8 марта 1939 года София пишет из Вены своему дорогому, любимому внуку «Куртерлю» – это уменьшительная форма имени Курт. Она сообщает ему, как обрадовалась, получив от него письмо, и как нетерпеливо ждет она новых. Она думает, что некоторые его письма затерялись, так как к ней пришло только одно, длинное – на которое она тут же ответила – и карточка, на которой он снят вместе с Эдит и Гуго. Я слышу только одну сторону этого задушевного разговора, но чуть неровные чернильные строчки, написанные рукой Софии, дышат любовью к ее «маленькому Курту» и желанием узнать, как ему живется теперь в Англии.

София благодарит Курта за поздравления с днем ее рождения и сообщает, что провела его очень хорошо, в компании Эриха, Греты и Петера. София спокойно пишет о «сильных переживаниях» Эриха, что его паспорт еще не готов и что он очень хочет «сказать последнее “прости” прекрасной Вене», но в ее словах слышится страх. Она сообщает, что Эрих с Зигфридом уехали во Франкфурт, чтобы попробовать ликвидировать оставшиеся дела сына Зигфрида и Марты Эрвина, который уже живет в Соединенных Штатах.

В письмах Марты интересно то, что она совсем ничего не сообщает о собственной дочери, Маргарите, которая, насколько мне известно из книги, найденной на полках в доме Курта, уехала из Вены в Париж в начале 1939 года, на одном из последних поездов. Маргарита была хорошей художницей, с отличием закончила Венскую школу изящных искусств (Kunstgewerbeschule) и стала керамистом и скульптором в венском художественном обществе Werkstätte, вдохновлявшемся творчеством англичан Уильяма Морриса и Чарльза Альберта Эшби, основателей движения «Искусств и ремесел». В Париже недостаток материала заставил ее уменьшить размер своих изделий: она изготавливала керамические пуговицы и булавки, но для домов высокой моды уровня Ланвен, Баленсиаги, Пату и Скьяпарелли.

На обороте одного письма Марта красивым летящим почерком сообщает, как чудесно узнавать хорошие новости, особенно от Курта. Она сознается, что ей тяжело, что София осталась в Вене, хотя они с Зигфридом эмигрировали. Марте было ясно: они с мужем, может, и сумеют воссоединиться с Эрвином, а вот переезд Софии в Америку будет очень трудно устроить. Мне это тоже понятно, потому что никто из них не молод, особенно по меркам того времени: Софии восемьдесят два года, Зигфриду – семьдесят два, а Марте – шестьдесят один.

Марта уговаривает Курта похлопотать за Софию в Англии: «Тебя часто приглашают в гости, так, пожалуйста, пожалуйста, спроси своих любезных хозяев, не могут ли они помочь эмигрировать твоей бабушке». Меня поражает, что эти отчаянные слова обращены к тринадцатилетнему Курту. А что, если он не найдет нужных людей, или его хозяев это не заинтересует, или его просьбы не помогут? Марта предлагает выслать Курту всякие нужные мелочи: зубную пасту и зубные щетки, книгу и цветные карандаши. Она пишет, что недавно отправила краски и карандаши Марианне и теперь она раскрашивает свои письма.

Из письма Эрвина я знаю, что он изо всех сил старается устроить их отъезд, получить визы на Кубу, чтобы оттуда перебраться в Соединенные Штаты, и предлагает кому-то необходимые для этого деньги. 13 июня 1939 года София с Мартой пишут снова, извиняются, что пропустили день рождения Курта (9 июня), и сообщают, что попытки Марты и Зигфрида выехать на Кубу пока «под вопросом», потому что это «очень трудно сделать».

Намерения их к этому времени переменились, и, судя по этим письмам, они очень хотят попасть в Лондон и воссоединиться с семьей. София отмечает, что для нее это лучше, потому что там они могут быть все вместе. Ее очень радует, что Курт с удовольствием ходит в школу: для нее это признак, что ему нравится учиться. Она убеждает его, что «прекрасные золотые годы молодости» (schöne, goldene Jugendzeit) проходят быстро и их нужно использовать как можно лучше. София жалеет, что Курт с Петером учатся не вместе, но, как любая еврейская бабушка, утешается тем, что школы у них «хорошие».

Она переживает из-за погоды в Англии и волнуется, акклиматизировался ли там Курт и его родители. Я улыбаюсь, читая это. Еще в 1980-х годах, когда я училась в австрийской школе, австрийцы твердо верили, что погода в Лондоне ужасная, и я, помню, все время повторяла, что лондонцы не всегда живут в тумане.

В письме без даты, написанном, наверное, в первые дни лета 1939 года, София снова обращается к своему любимому «Куртерлю», благодаря за открытку, присланную им с каникул, которые она считает заслуженными после утомительного учебного года. Она спрашивает об оценках, огорчается, что у него пока не появилось возможности познакомиться с Георгом, с которым, как ей кажется, Курт хорошо поладит. София сообщает, что пока еще нет ясности, куда они поедут, и что их задерживает операция на глазах, которую нужно сделать Зигфриду. Он сам пока еще в санатории, а тетя Мария неотлучно ухаживает за ним. София просит Курта подробно писать о своей жизни, потому что ей все интересно.

На обороте письма Софии Марта напечатала на машинке свои новости. О себе она почти ничего не сообщает, зато во всех подробностях рассказывает, как старается перезнакомить между собой следующее поколение. Она тоже хочет, чтобы Курт с Георгом познакомились; интересуется, не сменил ли интерес Курта к спорту его любовь к почтовым маркам, но на всякий случай вкладывает несколько марок в конверт. Они выпущены еще до аншлюса, и она просит Курта сообщить, нужны ли они: если да, она пришлет еще, и он сумеет поменяться с другими коллекционерами. Она предлагает собрать для него целый пакет. К сожалению, пишет она, еды послать нельзя, так как это запрещено.

Марта сообщает Курту, что сестра Георга, Иоанна, которую она называет «Ханнерль», уже выучилась английскому языку и что Марианна сейчас проживает в американском Лексингтоне, в большом доме у некоего священника, и собирается в скаутский лагерь. Чудесно, замечает Марта, что Марианна научилась жарить картошку на костре, когда вместе с Куртом в Игльсе они каждое лето играли в саду, – сейчас, в Америке, это ей очень пригодилось.

Меня поражает, какой заботой дышат письма Марты и Софии. А упомянутые Мартой почтовые марки напоминают мне, что Курт продолжал собирать их, уже став взрослым. Я звоню своей сестре, Софии, и спрашиваю, что ей известно о судьбе его коллекции; она отвечает, что хранит ее в двух больших сумках и привезет в Лондон, когда в следующий раз приедет из Парижа.

6 июля 1939 года София пишет снова – в этот раз о том, как рада она получить письмо от Курта, и о том, что Марта, узнав об этом, «целый день носила в сердце радость». София убеждает: «Пожалуйста, Куртерль, дорогой, пиши мне еще, рассказывай, как тебе живется, какие оценки ты получаешь в школе и куда поедешь на каникулах. О тебе мне интересно знать все-все». Письмо Софии продолжает Марта, сообщая Курту, что выслала ему баночку крема Nivea; если она дойдет хорошо, она пошлет ему небольшую посылку.

София сообщает, что на эмиграционном фронте все зависло, они делают все, чтобы оказаться в Англии, но это «очень, очень трудно». София пишет: «Эрвин нажимает на все кнопки, которые только могут помочь». Она замечает, что он, «естественно, хотел бы, чтобы родители приехали к нему как можно скорее, но Эрвин пробует получить для меня письменное разрешение и надеется, что скоро у него все получится». В этих строках я чувствую некую напряженность между Гуго и Эдит, живущими в Лондоне, и Эрвином, находящимся в Америке: всех их волнует судьба Софии, старейшей из трех членов семьи, оставшихся в Вене, которой вряд ли достанется виза.

Я проверила, остались ли еще письма в видавшей виды картонной папке. Нет, больше не оказалось ни одного. Голоса из Вены, кажется, замолчали. Связь Курта с горячо любимыми бабушкой и теткой оборвалась.

В тот же день, когда София писала свое письмо, то есть 6 июля, во французском курортном городе Эвиан по инициативе США открылась международная конференция, которая сыграла значительную роль в судьбе остававшихся в рейхе евреев. В работе участвовали представители тридцати двух стран. Каждая делегация выражала горячее сочувствие тем, кого не допустили к работе, но не предлагала ничего конкретного, ссылаясь то на экономические сложности, то на высокую безработицу.

Британцы только что сильно ограничили еврейскую иммиграцию в Палестину, потому что тамошние арабы вели себя неспокойно; можно сказать, закрылась одна из самых главных дверей – для всех, кроме тех, которые готовы были рискнуть и въехать нелегально. Президент Соединенных Штатов Рузвельт осудил «хрустальную ночь», но на него сильно давили внутренние политические силы, всячески сопротивлявшиеся иммиграции, которая грозила сокращением рабочих мест и сбоями в реализации социальных программ в стране, только-только начавшей выходить из депрессии.

Представитель Рузвельта, бизнесмен Майрон Тейлор, убеждал участников конференции, что существовавшая (хотя и далеко не всегда заполнявшаяся) для Германии и Австрии квота 30 000 человек не изменится. Американцы выдвигали обязательное условие: все иммигранты должны были обеспечивать себя сами. Австралия соглашалась принять не больше 15 000 иммигрантов-евреев, сославшись на то, что в стране не существовало расовой проблемы и она не собиралась своими руками создавать ее.

Великодушие проявила лишь одна из тридцати двух стран: небольшая Доминиканская Республика, расположенная в Карибском море, – но и тут не обошлось без оговорок. Беженцы, решившие отправиться туда, должны были быть финансово самостоятельными, согласиться работать в сельском хозяйстве и заняться освоением новых земель.

Эвианская конференция и продемонстрировала отсутствие согласия на международном уровне, и сыграла на руку пропагандистам нацистского режима, которые теперь могли обличать лицемерие стран, всегда готовых критиковать антисемитизм рейха, но очень неохотно принимавших к себе евреев из этого самого рейха. Каждая из стран, участвовавших в ней, несет свою долю ответственности за упущенную возможность спасти людей, над которыми все сильнее нависала угроза.

Для продолжения работы, начатой в Эвиане, был создан Межправительственный комитет по делам беженцев. Желавших выехать становилось все меньше, и не только потому, что нельзя было достать визы, – прежде всего дело упиралось в деньги. Немецкий представитель в Эвиане с хорошо просчитанным цинизмом 27 июля 1939 года сообщал группенфюреру SS Гейдриху:

Будущее нынешней эмигрантской политики в значительной степени станет определяться решениями этого Межправительственного комитета. Однако, так как немецкое Министерство иностранных дел уже выступило с заявлением, резко осуждающим вмешательство в меры, принимаемые против евреев в Германии, и указывающим, что рейх запретил выезжающим из него евреям брать с собой бóльшие, чем дозволено законом, суммы, следует предположить, что эмиграция евреев из Германии значительно снизится.

Зигфрид с Мартой изо всех сил старались ликвидировать свои активы. В земельном архиве Инсбрука я сумела узнать, что вынужденная продажа их дома в Игльсе состоялась 17 марта 1939 года. Выручка Зигфрида от продажи кафе «У Шиндлеров» уже была потрачена на уплату выездного сбора, на оплату подоходного налога Софии и на гонорары юристам. Просматривая письма, которые Эрвин в 1939 году писал из Америки, я ощущаю, что он паниковал все сильнее. Он тоже считает Доминиканскую Республику подходящим для жительства Софии местом, но я не представляю, чтобы женщина на восемьдесят втором году жизни вдруг сделалась фермершей. Вариантов становилось все меньше.

Ну а потом мир рухнул в тартарары. 1 сентября 1939 года Гитлер направил танки, армию и авиацию в Польшу. Через два дня Великобритания и Франция объявили войну Германскому рейху: началась Вторая мировая война, и дверь в Великобританию наглухо захлопнулась. Марте, Зигфриду и Софии нужно было теперь искать другие возможности.

Семейству Кафка во Франции тоже приходилось крепко думать. Стало небезопасно и там: да, они были беженцами, но беженцами теперь уже из вражеской страны. Зять Клэр снова пришел на помощь и снял им небольшую квартиру в городке Брив-ла-Галлар, к югу от Лиможа. Клэр отправилась туда, чтобы оказаться как можно дальше от немцев, и поселилась вместе с дочерью Гретль и внучкой.

Ее зять Карл и Джон Кафка прибыли отдельно. Карл купил автомобиль, самоучкой выучился водить его, и с Джоном на пассажирском сиденье, который при этом готовился к выпускным экзаменам в школе, они двинулись на юг, чтобы встретиться там с Клэр. Еще до того, как немцы начали свой блицкриг Бельгии и Франции, французские дороги заполнили потоки людей, стремившихся покинуть вероятную зону военных действий на северо-востоке страны. Карл с Джоном ехали много дней.

Восемнадцатилетний Джон сдал экзамены за бакалавриат и нашел место учителя в католической школе-интернате. Положение, в котором он оказался, отразило всю путаницу военного времени. Члены его семьи, граждане вражеского Третьего рейха, должны были еженедельно отмечаться в полиции. В то же время Джон, еврей, преподавал в католической школе. Отец Рено, устраивая его на работу, предупредил, что свое еврейство он должен держать в секрете. На вопрос Джона, что ему делать, когда окружающие будут креститься, отец Рено посоветовал креститься по звезде Давида, так что никто ничего не должен был заметить.

Их пребывание в Бриве закончилось в марте 1940 года, когда Клэр и Джон получили документы, позволявшие им отправиться в Соединенные Штаты. Двинувшись опять на север, из Гавра они на пароходе прибыли в Нью-Йорк, а оттуда добрались в Чикаго. Уже в Соединенных Штатах Клэр умудрилась получить визы для дочери, Гретль, зятя и, конечно, внучки. Вся семья воссоединилась в безопасной Америке.

У дочери Эдуарда и Лили Блох, Труды, уже были на руках документы для отъезда в Соединенные Штаты. Война не позволила им воссоединиться с детьми в Англии. И вот 3 октября 1939 года, в первые недели войны, Труда с мужем Францем сели на пароход в Генуе и тоже отправились в Нью-Йорк.

Разрыв семьи остро переживал Эдуард; позже он писал об этом так:

…Я чувствовал, как будто от моего сердца отрывают целый кусок; эта физическая боль проявляла себя органически; по целым неделям сердце болело, однако я взял себя в руки и готовился к отъезду; лишь несколько скупых слезинок выступало на глазах, хотя внутри их были целые потоки. Впрочем, в шестьдесят девять лет на что еще надеяться?

Теперь, когда все их дети и внуки оказались за границей, Лили и Эдуард начали обдумывать свой отъезд. Это горячее желание, кажется, удивило главу полиции Линца, который, как вспоминал Блох, отговаривал их: «Здесь никто не сделает вам ни малейшего зла. Если вас волнует материальное благосостояние, не переживайте, вас обеспечат всем».

Эдуард не поддался; он поблагодарил за внимание, но твердо заявил, что не останется в городе, где с его соплеменниками-евреями так ужасно обращаются, и что он лучше будет стоять на улице в Нью-Йорке «с протянутой рукой, чем останется в Линце». Полицейский все понял и сказал даже, что в положении Блоха чувствовал бы то же самое. Линц перестал быть домом. Блохи твердо решили покинуть этот, по определению Эдуарда, «город ужасов».

Но у него оставались незаконченные дела. Эдуард опять попробовал вернуть две почтовые открытки, которые в свое время прислал ему Гитлер. Он попросил знакомого, работавшего поваром в доме фюрера, обратиться к адъютанту Гитлера, морскому офицеру Альвину-Бродеру Альбрехту, и попросить его об этом, ссылаясь на то, что для него эти открытки – «самое ценное воспоминание о медицинской практике». Он также просил у Гитлера разрешения вывезти с собой за границу небольшую сумму денег, чтобы выдержать квалификационные экзамены в Америке. Альбрехт письменно ответил, что Гитлер отказал в этой просьбе. Эдуард так никогда и не узнал, что случилось с его открытками, хотя полагал, что они оказались в коллекции Генриха Гиммлера.

Весь следующий год Блохи готовились – а это был как раз год, когда рейх, поддержанный Италией Муссолини, стер в порошок Францию и триумфально двигался по Европе. Когда бомбы полетели на Британию, Блохи страшно переживали, как бы не пострадали их внуки. Летом 1940 года судьба Британии была еще неясна, а летчики королевских ВВС старались контролировать небо над страной и защищать ее от бомбардировщиков люфтваффе и угрозы вторжения.

Теперь даже Эдуард Блох, находившийся под особой защитой, не мог чувствовать себя в полной безопасности: через месяц заканчивался срок действия их с Лили паспортов.

Им удалось продлить их еще на полгода, и 19 ноября 1940 года Лили с Эдуардом уехали из страны, имея на руках визы для проезда в Лиссабон через Францию. Из всех евреев, покидавших Австрию, у Эдуарда был, пожалуй, самый необычный комплект документов: рекомендательное письмо от нацистской администрации гау Линца и свиток Торы, который он забрал в местном гестапо, которое, в свою очередь, конфисковало его из линцской синагоги. Из гестапо он ухитрился получить копию постановления от 14 сентября 1938 года, в котором указывалось, что «старшему медицинскому советнику (Obermedizinalrat) доктору Эдуарду Блоху должны оказываться разумные послабления ограничений, включая вывоз сумм в иностранной валюте».

В ноябре 1940 года, когда Эдуард отправился обменивать деньги, ему сказали, что все операции с иностранной валютой запрещены и ему придется выезжать всего лишь с шестнадцатью рейхсмарками. Все-таки это было больше, чем разрешенные по закону десять рейхсмарок, с которыми уезжали такие, как Гуго и Эрих. Эдуард писал потом, что, как только дата отъезда стала точно известна, многие католики стали молиться за него в церквях Линца, а давние пациенты заходили попрощаться.

От Эдуарда потребовали выразить свою признательность. Как только Блохи приехали в Вену, только еще начиная свой путь, ему посоветовали написать благодарственное письмо фюреру за все полученные привилегии. И вот 25 ноября 1940 года Блох нашел такие слова:

Перед тем как я пересеку границу и сяду на пароход в Нью-Йорк, где мой единственный ребенок усердно работает, чтобы обеспечить всю семью, я чувствую себя обязанным выразить глубочайшую благодарность Вашему превосходительству за защиту, которая предоставлялась мне в течение двух последних лет. Я покидаю Линц бедным, но по чистой совести могу сказать, что всегда честно исполнял свои обязанности.

Хмурым ноябрьским вечером Блохи сели в переполненный поезд и уехали из Вены в Берлин. Там они провели сутки, а потом сели в другой переполненный и грязный поезд, который шел в оккупированную Бельгию. Блохи очень переволновались, когда узнали о внезапной смене маршрута: немецкую границу они пересекали у Аахена. Поезд остановился, в него зашли эсэсовцы и приказали всем евреям выйти с вещами (причем носильщикам не разрешалось их нести).

Сошедших с поезда евреев оскорбляли и подгоняли пинками; кто-то падал в лужи, кто-то терял сознание. Обычно спокойный, уравновешенный Блох, взбешенный виденным, подошел к эсэсовцу и потребовал разрешения поговорить с командиром. Эсэсовец, донельзя удивленный, что еврей осмелился заговорить с ним в таком тоне, отправил его к более молодому коллеге, которому Эдуард показал копию распоряжения Гитлера от 1938 года. Оказалось, что это поистине бесценная бумага.

Как по волшебству молодой человек распорядился вернуть Блохов в поезд и занести в вагон их багаж. Носильщикам вдруг разрешили помогать другим евреям, всех рассадили по местам и очень поверхностно осмотрели багаж, а к чемоданам Блохов вообще не притронулись.

Вот как, заручившись личным распоряжением фюрера, Эдуард предотвратил большую беду, потому что на платформе эсэсовцы намеревались (как указывалось в руководстве по выполнению поездок лиц арийского происхождения) устроить длительный досмотр багажа евреев после расцепления вагонов, так, чтобы все окончательно запутались и потеряли друг друга.

Из Бельгии Блохи двинулись на юг, через Францию, к испанской границе и после долгого и утомительного путешествия добрались наконец до Лиссабона. С огромной радостью Лили и Эдуард обнаружили там очаровательную дочь Марты, Маргариту. Она тоже дожидалась парохода в Нью-Йорк и рассказала Блохам, как в мае 1940 года, симулируя беременность, она убежала на юг из Парижа через линию фронта, чтобы попробовать разыскать свою землячку и когда-то сотрудницу (а еще дальнюю родственницу) керамиста Люси Ри.

В книге «Искусство Маргариты Стикс» (The Art of Marguerite Stix) Ричард Макланатан пишет, что ее задержало вишистское правительство, наскоро учрежденное для управления полунезависимой Францией под бдительным оком Берлина, и затем интернировало в женский лагерь Гур, расположенный в Пиренеях. Там Маргарита продолжала рисовать, пользуясь тем немногим, что было в ее распоряжении, – чернилами и губной помадой, – и подробно запечатлела лагерную жизнь, причем некоторые рисунки сумела спасти и сохранить (см. илл. 23 на вкладке).

В июле 1940 года Маргарита вышла на свободу, но у нее не было никаких документов. С помощью чешских священников-протестантов она обзавелась чешским паспортом и выехала в Лиссабон, где сумела получить американскую визу. Маргарита обладала жестким характером и находчивостью; хотя я думаю, что ее брат, Эрвин, наверняка помогал из Соединенных Штатов. Совершенно случайно в одном из баров на набережной Лиссабона она познакомилось с капитаном транспортного судна «Мело», принадлежавшего компании Cork, и уговорила его взять ее на борт. В марте 1941 года она, единственный пассажир, с тридцатью семью членами экипажа отправилась в Балтимор.

К тому времени Блохи уже совершили свое путешествие через океан, отправившись в него 15 декабря 1940 года на борту парохода Marques de Comillas. На третий день они все еще страшно страдали от морской болезни, но вместе с остальными пассажирами им приказали собраться в столовой, взяв с собой документы, потому что какие-то английские офицеры пожелали их проверить. Когда Эдуард показал свой паспорт, один офицер заметил другому: «Доктор Блох… Фамилия известная».

«Доктор, – заявил англичанин, – вы, еврей, лечили Гитлера». Блох подтвердил, что это так, но напрасно испугался ареста. Английский офицер лишь пожелал ему спокойной ночи. Заметка о происшествии с Блохом появилась в английской прессе под заголовком «Единственный еврей, которого признает Гитлер».

После этого путешествие Блохов в Новый Свет шло без всяких неожиданностей. 8 января 1941 года они благополучно прибыли в Нью-Йорк.

Уоппинг, Лондон, 2019 год

Сейчас красивая книга Ричарда Макланатана «Искусство Маргариты Стикс» стоит на моей книжной полке; но, когда я была девочкой, она хранилась в отцовском книжном шкафу. Не уверена, рассказывал ли нам Курт хоть раз, кто была эта двоюродная сестра, а может быть, я просто не слышала этого от него. Он настолько туманно объяснял, кто в нашей семье кому приходится, что я просто перестала слушать. Однако именно эта книга мне всегда очень нравилась: в ней были очень красивые картинки раковин, украшений и керамики.

Только когда я оправилась от смерти Курта и начала погружаться в семейную историю, мне стало ясно, как хорошо сложилась жизнь и карьера Маргариты в Нью-Йорке, где она прожила до самой своей смерти в 1975 году и где воссоединилась с остальными членами своей семьи. Теперь я очень хочу рассказать сестре, Софии, об этой вновь обретенной родственнице.

Когда в следующие выходные София приезжает в Лондон, то в двух больших сумках привозит, как и обещала, коллекцию марок Курта. Как всегда, мало что хранилось в альбомах; Курту недоставало терпения и внимания к деталям, отличающим настоящего коллекционера. Коллекция представляет собой кипу пустых конвертов и открыток, которые присылали нам и Курту, а также собрание марок, и погашенных в первый день, и просто оторванных с конвертов. Мы выкладываем это все на стол в столовой и пробуем рассортировать.

Среди марок мы обнаруживаем запечатанный конверт, адресованный Зигфриду Зальцеру, но не на его обычный венский адрес. На почтовом штемпеле стоит дата 6 августа 1942 года, на конверт наклеена красная марка стоимостью 8 рейхспфеннигов со словами Deutsches Reich и профильным портретом Гитлера.

Мы аккуратно распечатываем конверт. В нем до сих пор лежит листок бумаги. Я нервничаю, гадая, что могу на нем прочитать. Имя отправителя мне знакомо: это Герман Шнеевайс, бухгалтер семьи, который работал с Эрихом и Гуго и помогал им рассчитать расходы по отъезду и суммы сборов. Я рассматриваю листок. Это счет за услуги Шнеевайса по оплате выездного сбора (Reichtsfluchtsteuer) для Зигфрида и Марты.

Вот только платить выездной сбор бессмысленно, когда некуда ехать.

17

Печенье с сухофруктами

Венская библиотека, Лондон, 2019 год

Я нахожусь на Рассел-сквер, в библиотеке, полное название которой звучит так: «Венская библиотека Холокоста». Также она называется «одним из авторитетнейших и наиболее полных архивов материалов по Холокосту и эре нацизма».

Среди ее разнообразного содержимого есть маленькая синяя брошюра, которую перед Второй мировой войной полиция выдавала всем еврейским беженцам по их прибытии в Лондон. Она называется «Вы в Англии. Полезная информация и руководство для каждого беженца»; на левых страницах текст отпечатан по-английски, на правых – по-немецки. Учитывая, что многие беженцы наверняка успели побывать в лапах гестапо, брошюра осторожно напоминает своим читателям, что в Англии «полиция – это друг, готовый помочь Вам, где бы Вы ни оказались».

Прочие посулы, впрочем, весьма скромны. Брошюра предупреждает, что организации по делам беженцев работают с полной нагрузкой, поэтому вновь прибывшие должны набраться терпения и не жаловаться, потому что в стране «находится большое количество людей, чье положение столь же трагично, как и Ваше».

Не забыт и кодекс поведения. Беженцам настоятельно советуют проводить свободное время за изучением английского языка, практиковаться в правильном произношении, предостерегают их от «использования немецкого языка на улицах, в общественном транспорте и общественных местах, например ресторанах». Гораздо лучше «говорить с запинками по-английски, чем бегло по-немецки».

В брошюре содержится совет «не навлекать на себя подозрений громкой речью, манерами или одеждой», так как англичанам «очень не нравятся бахвальство, нескромность, излишняя развязность речи и манер».

Во всем этом для моей семьи нет ничего нового. Многие ее поколения учились ассимиляции и издавна оттачивали искусство растворения на общем фоне. Теперь, после бегства из Австрии, снова приходится это делать. Слова брошюры выдают страх, не изменится ли положение дел: британская еврейская община переживает, что вновь прибывшие потеснят ее и создадут угрозу месту, которое она с таким трудом завоевала для себя в английском обществе.

А самое главное, их предостерегают, чтобы они не жаловались на фашизм и не вели разговоров о том, что «вам этого тоже не миновать», так как «британские евреи всячески противятся насаждению такой крамольной мысли». В брошюре открытым текстом говорится, что еврейская община Британии обещала Министерству внутренних дел взять всех беженцев на содержание и что они «не будут поступать на работу без разрешения Министерства внутренних дел, чтобы рабочих мест не лишились британцы».

Впрочем, из-за Шиндлеров британским евреям волноваться не нужно. Эта семья хорошо умеет приспосабливаться к новому окружению.

Когда в сентябре 1938 года Курт прибыл в Англию, Эдит, уже шесть месяцев прожившая там и успевшая разобраться, что к чему, не теряя времени принялась вводить Курта в курс дела. Прежде всего она сказала сыну, что по-немецки за пределами дома говорить им не стоит. Он запомнил, как резко она оборвала его, когда он однажды заговорил по-немецки в автобусе. Появляясь в известных туристических местах Лондона, они с сильным акцентом, коряво беседовали по-английски. Замкнутому тринадцатилетнему подростку в такие моменты было, наверное, очень не по себе. В конце декабря 1938 года Курт воссоединился с отцом. На всех фотографиях, сделанных в Англии, Гуго сияет, прямо-таки светится радостью и непринужденностью. Иногда я, кажется, различаю тонкий вертикальный шрам на правой половине лица; думаю, что он напоминал ему о «хрустальной ночи». Правда, его он, кажется, совершенно не беспокоил. Своему австрийскому юристу, Штейнбрехеру, Гуго сообщал, что совсем здоров, и приписывал это своему «лошадиному здоровью».

Главной заботой стало образование Курта. Раздел маленькой синей брошюры, посвященный обучению молодежи, казалось, перечеркнул все надежды, которые Шиндлеры, представители среднего класса, возлагали на сына. Так, вновь прибывшие не должны были рассчитывать на то, что станут «врачами, дантистами, юристами, преподавателями и т. п., так как число представителей этих профессий значительно превышает потребности». Мальчиков предлагалось учить сельскому хозяйству и ремеслам. Могу себе представить, как возмущала Эдит сама мысль о том, что Курт может приобрести специальность, связанную с ручным трудом. Она была полна решимости нажимать на все кнопки.

Через комитет еврейских беженцев в Вобурн-хаусе, с помощью его основателя Отто Шиффа и его коллеги Филипа Магнуса Эдит поместила Курта в частную школу Квернмор в городе Бромли графства Кент, которую он посещал с 1938 по конец 1939 года. Он продолжил свое начальное обучение в том возрасте, в котором большинство детей его уже заканчивают. Отец потом жаловался, что там ужасно кормили – с тех пор он возненавидел сладкий заварной крем – и что он больше года догонял школьную программу.

Гуго пришлось задуматься, чем и как зарабатывать на жизнь. Его положение было лучше, чем у Эриха, прибывшего в Англию в мае 1939 года: как сказала потом Грета, он был «тяжело болен» и не годен ни к какой работе. Эрих, Грета и Петер поселились в более скромном районе на севере Лондона. Они получали небольшую продовольственную помощь от комитета еврейских беженцев, который отвечал за всех беженцев, живших в Лондоне, хотя и его ресурсы были небезграничны.

Как вспоминал Петер, Гуго встретил их на вокзале в Лондоне и сразу отвез к себе на квартиру. В Лондоне отношения братьев как будто надломились. Это озадачило меня, ведь с детства они были очень близки, в Игльсе вместе играли в солдатиков и, уже взрослыми, вели общий бизнес вплоть до декабря 1938 года, когда договаривались о том, как выехать из Вены.

Я обнаружила в земельном архиве Инсбрука письма того периода, которые Эрих отправлял из Лондона Эрвину Егеру, купившему по программе арианизации винокуренный бизнес С. Шиндлера; по ним можно судить о форме сотрудничества братьев. В первом Эрих запросил у Егера рецепты ликеров, производившихся Шиндлерами, а во втором – рецептуры какого-то печенья. Я подумала, что эти последние предназначались для Гуго, который вынашивал замысел открыть кафе «У Шиндлеров» в Лондоне. Может быть, он хотел открыть при нем и винокуренное производство.

Поначалу Егер не горел желанием расставаться с фамильными рецептами Шиндлеров, утверждая, что за них он тоже платил, когда приобретал бизнес. Эрих связался с семейным юристом, Штейнбрехером, и тот выяснил, что Егер опасался, как бы Эрих не продал их конкуренту в Германию. Как только выяснилось, что Эрих не собирался этого делать, Егер отправил ему четыре из пяти сборников рецептов.

Эдит, должно быть, тосковала по шикарной и безбедной жизни, которую вела в Инсбруке. Неудивительно, что они с Гуго подумывали об открытии лондонского кафе. Я уверена, они даже начали изучать местный рынок. Очевидным конкурентом была сеть J. Lyons Corner Houses, хотя это были заведения совсем другого сорта, чем «У Шиндлеров». В Lyons обслуживали быстро, а атмосфера была попроще: демократичное кафе было открыто для любого желающего. От Эдит, скорее всего, не ускользнуло, что посетители часто сидели за столиками прямо в пальто и шляпах и заказывали чай с булочками, который им приносили не официантки, а подавальщицы.

В старом кафе «У Шиндлеров» такое было просто немыслимо. Пальто принимал расторопный метрдотель, и только после этого гостя провожали к удобной банкетке. Ассортимент сухого печенья в Lyons был куда хуже: «каменные кексы», экльские слойки и сконы. Никаких сливок, штруделей и хорошего кофе не было и в помине. Подозреваю, что Эдит почти не делала скидок на трудности военного времени и они с Гуго планировали открыть заведение действительно высокого класса.

С сентября 1939 года война успела изменить все. Британия выработала собственную политику и процедуры по отношению к «иностранцам из недружественной страны», и гражданство оказалось важнее еврейского происхождения или политических симпатий. 6 ноября 1939 года Гуго и Эдит вызвали на собеседование в трибунал по делам иностранцев. Никаких записей не сохранилось, но могу вообразить, как в приемной, ожидая вызова, они сидят в своей лучшей одежде: Гуго в элегантном черном костюме и белой рубашке, в которой он фотографировался на пляже в Дувре, и Эдит в черном пальто с каракулевым воротником.

Я не сомневалась, что они принесли с собой альбом с фотографиями кафе «У Шиндлеров», чтобы подтвердить свое доброе имя и намерение открыть кафе. Создание альбома Гуго поручил профессиональному фотографу, который снял само кафе, штаб-квартиру на Андреас-Гофер-штрассе и фабрику по производству варенья. Он наклеил снимки на толстые черные страницы альбома и контрастными белыми чернилами под каждым сделал пояснительные надписи на английском и немецком языках.

Туда же Гуго вклеил и свои драгоценные рекомендательные письма. Одно было от англичанина, который в 1937 году пробовал бренди С. Шиндлера; впечатление оказалось столь сильным, что этот житель лондонского района Бермондси признавался, что лучше он ничего никогда не пил, и спрашивал, продается ли этот бренди в Англии. Другое письмо было от австрийца, который год проработал в кондитерской у Гуго, а в тридцатые годы перебрался в Англию. Он ручался за порядочность Гуго, гарантировал, что его бизнес соответствует самым высоким стандартам, а его обращение со служащими «может служить примером для других».

Третье, еще более ценное письмо было от прославленной (но, увы, сейчас уже несуществующей) туристической компании Thomas Cook. Оно было написано 4 ноября 1939 года, за два дня до собеседования, подтверждало, что компания неоднократно рекомендовала кафе «У Шиндлеров» своим клиентам, и особенно подчеркивало, что Шиндлеры – хорошие работодатели.

Да, усилий было приложено немало, но я все-таки думаю, что члены трибунала не слишком заинтересовались бизнес-планами Гуго и Эдит. Собеседование было, скорее всего, чистой формальностью. У ста двадцати трибуналов и без того дел было по горло: они сумели заслушать все 73 800 «иностранцев из недружественной страны», проживавших в Британии. Трибунал больше интересовали причины переезда в Англию и политические пристрастия. Могу себе представить, как его члены сухо замечают, что кафе, где продается «вражеская еда», да еще и названная на немецкий манер, скорее всего, будет непопулярно в теперешней обстановке.

После собеседования трибунал классифицировал Гуго как «иностранца категории Б»: таких нельзя было интернировать, но на них распространялись некоторые ограничения, а вот Эдит была отнесена к «категории C», и ей предоставлялась полная свобода. Чтобы получить эту категорию, беженцы должны были представить характеристики и доказать, что они связали свою судьбу с Британией. Возможно, что на руку Эдит сыграли ее пол и более долгое пребывание в стране. Обоим удалось отвертеться от «категории А», оставленной для самых опасных людей, которые могли оказывать помощь врагу или подрывать обороноспособность Соединенного Королевства, а следовательно, подлежали немедленному интернированию.

В январе 1940 года Курт перешел в новую школу, и она понравилась ему больше, чем та, первая, в Кенте. Он стал учеником Хэрроу, одной из лучших английских частных школ для мальчиков, на северо-западе Лондона. Она была расположена по соседству, потому что вся семья – Гуго, Эдит и ее родители – жили теперь в доме № 96 по Хэрроу-стрит, в квартире, которую им предложили как беженцам, о чем сообщалось в газете Old Harrovian.

В Хэрроу Курту было гораздо лучше. На фотографиях широко улыбается довольный жизнью четырнадцатилетний юноша, одетый то в школьную форму Хэрроу, цилиндр и фрак, и с мамой под руку, то в белую форму для крикета, то на пикнике с родителями, бабушкой и дедушкой Ротами. Судя по этим снимкам, еврейский мальчик, родившийся в Тироле и говоривший по-немецки, сделался примерным учеником английской частной школы, хотя правила крикета так и остались для него китайской грамотой. Авторы маленькой синей брошюры наверняка были бы довольны.

Эдит была очень чувствительна к вопросам статуса, ведь в те времена государство не обеспечивало всем бесплатного среднего образования. Она выбрала Хэрроу не только из-за удобного расположения, но и, без сомнения, из-за тех связей, которые, как она думала, Курт мог там приобрести. Курт руководствовался тем же самым принципом, когда потом выбирал школы для сестры Софии и меня. В престижной школе Курт пробыл недолго. Он проучился в Хэрроу один семестр, а потом Эдит забрала его оттуда.

42. Эдит с Куртом, одетым в форму школы Хэрроу, 1940 г.

Курт утверждал, что столь быстрое прощание было вызвано страхом Эдит, что школу могут бомбить. Он был ее драгоценным, единственным ребенком, поэтому до определенной степени это похоже на правду; действительно, школа располагалась на возвышенности и поэтому была уязвима. Примечательно, когда именно это произошло. Шла «странная война», нацисты еще не начали свой блицкриг на запад, а британцы лишь через несколько месяцев узнали, что такое бомбардировка с воздуха. К марту 1940 года многие дети и матери, эвакуированные из Лондона в 1939 году, уже успели вернуться домой.

Архивист Хэрроу сказал мне, что не сохранилось никаких документов, объясняющих, почему Курт не остался в школе. Из писем, которые Эдит писала своему дяде Отто в Прагу, я знаю, что им с Гуго не хватало денег. Значит, они просто-напросто не «потянули» обучение. А раз деньги были фактором, и уж тем более решающим, Эдит вполне могла скрыть это от Курта. Так или иначе, произошло то, что произошло. Глядя на даты учебы в Хэрроу, я впервые поняла, что школьное образование отца, которое он урывками получал в двух странах, закончилось, когда ему было всего четырнадцать лет, то есть совсем в ранней юности.

Курт потом вспоминал, что начал практически обучаться сельскому хозяйству. Я думаю, что на самом деле речь шла об изнурительной работе на какой-то ферме, полученной через еврейский беженский комитет. Отец ничему не научился, только на всю жизнь люто возненавидел физический труд. Зато там его не доставали бомбы, которые начали падать на Лондон.

В июле 1940 года в Британии разразился затяжной кризис; Франция уже пала, начался длительный этап бомбардировок и воздушных боев, с которых началась битва за Англию, а затем и блиц. Боязнь вторжения и опасения за безопасность в стране становились все сильнее, Министерства обороны и внутренних дел никак не могли договориться, как быть с «иностранцами из недружественной страны». Никто не горел желанием повторять полномасштабное интернирование, которое практиковали в Первую мировую войну; зато были сильные подозрения насчет «пятой колонны» из немцев и австрийцев, оказавшихся в Англии, которые с охотой помогали бы возможным завоевателям.

Как-то ранним утром в дверь постучали. Третий раз в жизни Гуго попал под арест. Эдит быстро собрала ему сумку с вещами. Это было, конечно, очень страшно, тем более что ей не сказали, куда его забирают. Гуго посадили на поезд в Ливерпуль, и, только оказавшись в тамошнем порту, он понял, что его везут на остров Мэн.

Это была участь многих, кто оказался в его положении, и по прибытии в Порт-Дуглас процедура неизменно повторялась: мужчин выстраивали колонной и вели к гостевым домикам, расположенным на самом берегу. На фотографиях, которые я видела, у них взволнованный и неуверенный вид, они несут небольшие чемоданы и идут под конвоем солдат. Для этого и были реквизированы прибрежные гостевые домики. В тюрьму их переделали, огородив высоким забором из колючей проволоки и отделив от моря.

Думаю, тогда Гуго почувствовал себя совсем беззащитным. Он и так был лицом без гражданства, а теперь сделался еще и врагом государства, в котором искал убежища. Немного легче было оттого, что он оказался среди активных людей, лучших представителей европейского еврейства, заброшенных судьбой на этот небольшой остров. Но, по очень недальновидному решению правительства, все арестованные известные фашисты и люди, сочувствовавшие нацистам, были интернированы сюда же и размещены неподалеку.

Сначала не было никаких новостей, поэтому скука и страх за то, что, скорее всего, происходило на континенте, овладели почти всеми. Мне точно неизвестно, что именно на острове Мэн делал Гуго, но я почти уверена, что он помогал в работе кафе, организованного на австрийский манер. Возможно, Гуго делился рецептом яблочного штруделя со своими тосковавшими по родине интернированными земляками, когда рассказывал о кафе, которого его лишили.

В лагере не было распределения продуктов по карточкам, поэтому в кафе питание было хорошее: ведь готовили из местных продуктов, ассортимент которых был богаче, чем на континенте. И действительно, сытой жизни в лагере завидовало местное население, особенно после того, как о ней рассказали газеты. Репортер Daily Mail язвил, что в лагере не скучают: заключенные играют в гольф, купаются в море, смотрят кинофильмы.

Интернированным Гуго пробыл всего несколько недель. К сентябрю 1940 года вторжения бояться стали меньше, королевские ВВС научились контролировать воздушное пространство, а люфтваффе начало бомбить большие города. Наверное, до английских властей наконец-то дошло, что еврей на шестом десятке, бывший владелец кафе, ничем для них не опасен. Гуго выпустили 12 сентября 1940 года. От отца я никогда не слышала, чтобы Гуго жаловался. Я думаю, что, как и большинство беженцев, он смирился с тем, что власти просто-напросто перестарались. Забавно, однако, что остров Мэн, с которого его освободили, бомбили сравнительно редко, а вот в столицу он вернулся в самый разгар блица.

В пригородном районе Северного Лондона моему двоюродному деду Эриху интернирования удалось избежать. Однако его неважное здоровье принесло свои последствия. В 1941 году он скончался от сердечного приступа, хотя Грета приписывала его смерть более поэтической причине: тоске по своему дому и родному Тиролю, который он очень любил.

На похороны Эриха собрались все Шиндлеры, и из беседы Петера с Гретой Гофрайтер, состоявшейся в 2011 году, я с удивлением узнала, что там он впервые увидел Гуго, прибывшего в Англию еще в мае 1939 года. Из-за чего случился этот разрыв в отношениях братьев? Девяносточетырехлетняя Герти Майер, подруга Греты, проживавшая в Инсбруке, в 2019 году говорила мне, что они перестали общаться, но не знала почему.

Насколько я поняла, изучая документы, причин было две, и притом взаимосвязанных: споры из-за денег и споры о Софии, Марте и Зигфриде, которые оказались в австрийской западне. Возможно, Гуго винил Эриха в том, что он оставил там мать, сестру и зятя. Это было несправедливо: ведь сам Гуго пять месяцев назад поступил точно так же.

Сомневаюсь, изменилось бы что-нибудь, останься Эрих дома. Визы выдавались в индивидуальном порядке, и нередко случалось, что одним членам семьи их выдавали, а другим отказывали; и даже если Эрих подумывал о том, чтобы остаться, София, скорее всего, настояла бы на его отъезде. Значит, мотив для разрыва остается один – денежный. Если Гуго что-то зарабатывал (или, возможно, сумел перевести деньги на Эдит перед отъездом из Австрии), а Эдит хвасталась этим перед знакомыми, досада возникла не на пустом месте.

Грета – настолько моложе Эриха, что у нее была впереди еще вся жизнь, – повторно вышла замуж почти сразу же после смерти Эриха, взяла английскую фамилию своего мужа, Трей, и, можно сказать, отряхнулась от всего связанного с Австрией. Так же поступил ее сын, Петер. Как только двоюродному брату Курта сравнялось шестнадцать лет, его отправили работать клерком.

Курт пошел другим путем. С помощью заочных курсов Питмана он сумел сдать выпускные экзамены и в 1942 году получил аттестат о среднем образовании. Несмотря на все свои перемещения в те годы, знаний отцу хватило, чтобы в октябре 1942 года поступить в оксфордский колледж Иисуса, где он начал изучать химию. Наверное, особенно обрадовалась Эдит, ведь Оксфорд и Кембридж были и остаются для британцев показателем высокого социального статуса. Правда, как следует разобравшись, я поняла, что Курт проучился в Оксфорде всего год и в 1943 году был отчислен без получения степени. Почему, я точно не знаю.

В различных документах, которые завалялись среди бумаг Курта после его смерти, я прочитала, что Курт объяснял свое отчисление тем, что он был против «привлечения к военным работам». Оксфордский архивист, к которому я обратилась за помощью, подтвердил, что такие секретные работы оксфордские химики действительно вели, только вряд ли в них участвовал бы первокурсник; хотя, конечно, большинство беженцев рвались помочь Британии в ее борьбе против нацизма: они прекрасно понимали, что их ждало бы в случае победы Германии.

Однажды я поднажала, и Курт признался мне, что просто не справился с учебной программой. Вот это наиболее вероятно. Ему было всего восемнадцать лет, и несистематическое школьное образование не дало получить диплом. Потом, во взрослой жизни, это не помешало Курту хвалиться, как он «ходил в Хэрроу» и «веселился в Оксфорде», умалчивая о том, что и там и там он долго не задержался. Наверное, и университетскими дипломами дочерей он гордился потому, что очень стеснялся такой правды о себе. Они-то сделали то, чего не смог он.

В июне 1943 года восемнадцатилетний Курт стал призывником. Многие молодые еврейские беженцы его возраста горели желанием помочь союзникам сокрушить немцев. Для этого они, как правило, вступали в Пионерский корпус; в начале войны это было единственное подразделение, принимавшее в свои ряды «иностранцев из недружественных стран». К концу войны в него вступил каждый седьмой еврейский беженец, но только не Курт.

Родители же его, насколько я могу судить, после эпизода с островом Мэн тихо и спокойно переживали войну, обходясь весьма скромными средствами, и внимательно следили за тем, что происходило в Европе. Гуго работал, насколько позволяли ограничения военного времени и содержание маленькой синей брошюры. Потом я узнала, что он был в Лондоне помощником пекаря и кондитера. Представляю себе, как стоически мой дедушка принял этот удар судьбы и как переживала бабушка из-за такого обрушения социального статуса.

43. Фабрика по производству варенья до бомбардировки. На переднем плане у машины стоит Гуго

44. Фабрика после прямого попадания

Иногда до них доходили новости из Инсбрука. 20 декабря 1943 года, скорее всего, со смешанными чувствами Курт прочел в Oxford Mail о дневных воздушных бомбардировках города. Гуго вклеил вырезку из газеты в фотоальбом, подготовленный им для рекламы кафе. Они, наверное, думали, что такому же риску подвергалась их фабрика по производству варенья, расположенная неподалеку от крупного транспортного объекта – железнодорожной станции. И в самом деле, она пострадала от прямого попадания. Возможно, они не знали, что такая же участь постигла и кафе, и дом на Андреас-Гофер-штрассе. Уцелела лишь вилла, расположенная чуть поодаль от центра Инсбрука и все еще занятая гауляйтером.

Но мало того, что здание кафе превратилось в груды битых кирпичей. Его репутация при новом владельце-нацисте сильно пошатнулась.

18

Заливные угри

Инсбрук, Австрия, 2019 год

Я опять в земельном архиве: просматриваю папки, связанные с кафе. Хочу разузнать, что с ним происходило в военные годы, после арианизации под контролем приятеля гауляйтера Гофера, Франца Гебля.

Рассматривая архивную фотографию (см. с. 395), я замечаю, что для привлечения новых посетителей – нацистских офицеров – Гебль изменил предназначение первого этажа, где при Гуго продавали шоколад и засахаренные фрукты. При кафе «У Гебля» есть теперь бар «У Гебля». Он открывается 24 декабря 1938 года, в том же месяце, когда бывший владелец кафе прибывает в Англию в статусе беженца.

Множество еврейских компаний и предприятий было насильственно ликвидировано в 1938 году, но Гебль, заполучивший кафе, хотя бы разбирается в сфере гостеприимства и умело управляет одним из лучших заведений Инсбрука. В автобиографии, собственноручно написанной Геблем в 1942 году, он, несколько преувеличивая, рассказывает, с каким рвением «в буквальном смысле слова трудился день и ночь, так как на кафе висел огромный долг и, чтобы погасить его, важен был каждый грош».

Гебль, стремясь подчеркнуть свою рабскую преданность нацистскому режиму, описывает себя разносторонним человеком: он не только управляет кафе, но и часто оказывает услуги SS и даже много раз просил отправить его на фронт. Но по мере чтения архивных документов передо мной начинает вырисовываться нечто куда более интригующее.

К 1942 году в Берлине начинают циркулировать слухи, что кафе «У Гебля» активно действует на черном рынке. Назначается антикоррупционная комиссия, и она подтверждает, что кафе действительно подторговывает товарами, распределяемыми по карточкам, и вообще всяческим дефицитом. Под личиной истинного нациста Гебль незаконно снабжает своих измотанных войной посетителей. Гебля берут под арест за вымогательство и незаконную торговлю. Во время войны это очень серьезные обвинения.

Я, юрист, люблю ясность. Поэтому и начала изучение дела против Гебля с того, что сопоставила надежность его утверждений о готовности пожертвовать своей жизнью на фронте и то, что я узнала о его делах, через которые проявлялся его характер.

Да, он всячески старался отождествить себя с нацистским режимом, но мало что подтверждало, что он был готов отдать за него жизнь. Служа в транспортном подразделении, Гебль побывал во многих местах захваченной нацистами Европы, в том числе и весьма мрачных – Кракове, Берлине, Ораниенбурге, Бухенвальде и Голландии, – но занимался в основном перегонкой автомобилей. А значит, Гебль не только помогал Гитлеру вести войну, но и имел огромные возможности доставлять дефицитный товар из тех районов, где распределение было пока менее строгим, чем в Инсбруке.

Так как Гебль все время был в разъездах, в кафе заправляла его жена, Берта. Почти половину его работников призвали на военную службу, а у Геблей был маленький ребенок, требовавший заботы, поэтому сама Берта страшно уставала. Сославшись на свое сложное положение, Гебль обратился к властям гау с просьбой закрыть половину кафе, но, по его словам, получил отказ. Думаю, причина была та, что кафе считалось в Инсбруке местом, весьма важным для подъема морального духа.

В автобиографии Гебль утверждал, что был вынужден нанимать в кафе «иностранных работников», правда считая это крайне нежелательным. Он описывал, как посетители постоянно спрашивали у него что-нибудь такое, чего он уже не мог достать в Инсбруке. Они якобы говорили Геблю, что все то же самое можно найти и в других местах, и в то же время начали жаловаться на качество того, что продавалось в кафе. Гебль рисовал себя человеком, обязанным выполнять требования таких клиентов. Как он выразился, «это создало мне репутацию нациста и породило сомнения в способности к ведению дел».

Если верить Геблю, многие из тех, кто работал в одной с ним сфере, считали чудом, что он вел свой бизнес на таком высоком уровне, успевая при этом исполнять обязанности офицера SS; а чудо, по его словам, стало возможным только потому, что все силы и время он посвящал кафе, совершенно забросив семью.

В феврале 1942 года Гебля попросили переехать в Берлин, где находилось другое подразделение военно-транспортного управления. Он утверждал, что тогда снова безуспешно попросился на фронт. Вместо этого Гебль продолжил поддаваться искушениям в разных уголках рейха. 19 сентября 1942 года его арестовали. В тот же день его жена произвела на свет их второго, недоношенного сына.

Геблю предъявили целый список тяжелых обвинений. Там фигурировали и растрата, и уклонение от службы в армии, и подделка документов, и неуплата налогов, и махинации с валютой, и нарушение таможенных правил. Самым серьезным в условиях военного времени была покупка 14 750 бутылок шотландского виски и 200 бутылок сотерна в Голландии, которые он перевез сначала в Кельн, а потом в Инсбрук. Кроме того, его обвиняли в закупках консервированных персиков, слив, анчоусов, ветчины, маринованного лука и миндаля, которые он сам возил на армейском грузовике в Люблин, а оттуда поездом отправлял в Инсбрук.

В очередной раз оказавшись в Голландии, он приобрел мыло, шелковые чулки, сигареты, ром, коньяк, печеночный паштет, яичный ликер, шоколад, консервированные ананасы и ветчину, пылесос, 36 граммофонных пластинок, пианино, консервированное молоко, а также 96 банок заливных угрей по цене от одного до двух с половиной гульденов за банку.

Вот на этот последний пункт я и обратила внимание. Ни в каком тирольском меню заливных угрей я никогда не видела. Их готовят, погружая в бульон с добавлением различных трав, и едят холодными, когда, остыв, бульон превращается в желе. Питательные, дешевые и мясистые угри гораздо привычнее для Лондона, и на Ист-Энде это традиционная пища бедняков, хотя варианты этого блюда известны в Голландии, Франции, Германии и Италии.

Наверное, Гебль подумал, что ему пора переключиться на что-то новое просто потому, что эти консервы везде продавались и он мог везти их как голландский деликатес; а может быть, это показывало, что теперь его инсбрукское кафе посещали представители разных национальностей. Гебль упоминал об офицерах, рабочих-оружейниках, выздоравливающих солдатах и отпускниках.

Гебля обвиняли еще и в ведении двойного бухгалтерского учета. Он вписывал путевые издержки там, где их вовсе не было, «рисовал» высокие цены на купленные им товары. Он выписывал кипы фальшивых счетов, якобы подтверждавших эти взвинченные цены, чтобы ввести в заблуждение своего бухгалтера, – вот только аферист из Гебля оказался никудышный. Служащие стали замечать, что часто счета, выставленные Геблю, были написаны его рукой, даже если поставки шли от якобы третьего лица.

На двадцать седьмой странице в дело вмешался прокурор. С учетом всей низости проступков Гебля он назвал его «врагом народа» (Volksschädling). Гебль – это человек, от которого следует ожидать persönliche Sauberkeit (то есть «личной чистоты», «порядочности»), потому что, имея награды, он стоит в первых рядах нацистского движения. Он злоупотребил доверием фюрера. Суд может запретить Геблю работать и вынести постановление о закрытии кафе; а самое страшное – он теперь подлежит «искоренению из народа». Это последнее требование прокурора весьма недвусмысленно намекало на смертный приговор.

Читая список, я была заинтригована упоминанием о «личной чистоте», и разыскала законодательный акт, по которому Геблю предъявляли обвинения. В разделе 4 «Положения о “врагах народа”» (Volksschädlingsverordnung) от 5 сентября 1939 года указывалось, что «любое лицо, использующее исключительные условия военного времени для совершения преступления, заслуживает смертной казни, если здоровое национальное чувство требует ее в связи с особенно предосудительным составом преступления».

Как и почти все акты нацистских времен, «Положение» было тщательно продумано и направлено на защиту немецкой военной экономики от черного рынка. Весь режим, конечно, был мрачным и морально ущербным, но для него было насущно необходимо создать образ кристальной чистоты и закрепить его в сознании всей страны.

Среди архивных бумаг я обнаружила подробные указания, как организовать защиту, собственноручно написанные Геблем своему юристу. Он изучил каждый абзац на всех тридцати трех страницах и раздраженно отметил, что никак не мог «быть 12 лет стопроцентным нацистом, а потом ни с того ни с сего сделаться врагом народа». Он жаловался:

…Я не раз просил отправить меня на фронт, и, если бы эту просьбу удовлетворили, ничего не произошло бы. Я видел, как все без исключения покупали что-нибудь для себя, а так как поставок было достаточно, я мог совершать покупки для ведения бизнеса и предлагать своим посетителям (солдатам и отпускникам – раненым) большой ассортимент качественных товаров.

Гебль утверждал, что не получил никакой прибыли; как раз наоборот – было бы гораздо выгоднее и прибыльнее торговать дешевым эрзацем. Это показалось мне весьма слабым аргументом, притом что Гебль свои действия объяснял постоянными жалобами посетителей на плохое качество еды и напитков, продававшихся в кафе.

Жена Гебля не избежала такой же участи. Обвинений у нее было меньше, но все равно по законодательству военного времени они были достаточно серьезными. Например, ей вменяли приобретение 1504 яиц на отцовской ферме, самовольную доставку их в Инсбрук, а также получение 230 пар шелковых чулок, из которых 96 она продала, а остальные оставила себе.

Прокурор отметил, что Берта управляла кафе, пока Гебль находился в отъезде, и что она всегда боялась призыва в армию тех, кто у нее работал, особенно главного кондитера Йозефа Мосны. Ее обвиняли в том, что через армейского чиновника она вышла на некоего доктора, который обнаружил у Мосны едва заметный тик, и этого оказалось достаточно для освобождения от службы. В благодарность чиновник получил от Геблей коробку шоколадных конфет.

Защита Гебля строилась на том аргументе, что товары класса люкс он предлагал исключительно посетителям своего кафе. Утверждалось, что он никогда не искал личной выгоды, хотя сам он признавал, что некоторые факты, особенно бутылки виски, «говорят о другом». В конце автобиографии, написанной в октябре 1942 года, Гебль очень просил для искупления вины отправить его на фронт, чтобы избежать расстрела, который был бы для него неминуем:

Теперь, когда мне разъяснили всю серьезность совершенного, у меня осталось лишь одно желание: попасть на фронт и доказать, что и раньше, когда я обращался с этой просьбой, и уж тем более теперь, когда само существование рейха находится под угрозой [sein oder Nichtsein des Reichs], я готов отдать жизнь за фюрера и его движение.

В этих строках как будто слышится раскаяние, что он, Гебль, рискнул хотя бы на миг усомниться в окончательной победе нацистского рейха.

Среди судебных материалов я нашла замечательную переписку Геблей со своими адвокатами по уголовным делам. В Великобритании такая переписка считается профессиональной тайной и в силу этого называется частной; она никогда не появится в папке с судебными материалами. Зато эта находка помогла мне разглядеть изнанку дела.

18 декабря 1942 года доктор Маркл, юрист Берты, написал Геблю в тюрьму, что очень озабочен одним из его писем, и заметил, что Гебль неправильно понял ситуацию. По-моему, Гебль перестал доверять своему юристу, доктору Манну, и хотел, чтобы его старый друг Маркл стал представителем не только его самого, но и жены. Маркл возразил, что это почти наверняка создаст конфликт интересов. Он отсоветовал Геблю менять юристов, чтобы не создавать впечатления, будто доктор Манн не уверен, что выиграет дело: ведь такие психологические соображения никак нельзя сбрасывать со счетов. Маркл убедил Гебля, что он находится в надежных руках, и пообещал, что вместе с Манном будет работать «за сценой».

По просьбе Гебля доктор Маркл согласился выйти на гауляйтера Гофера и попросить его вмешаться в дело, хотя Маркл и сомневался, что Гофер будет к этому готов. В конце концов Маркл все же убедил Гебля, что перенос слушания на время после Рождества 1942 года – это хорошо: дело сложное, бумаг много, защитникам нужно время, чтобы подготовиться как следует и все успеть.

Доктор Манн тем временем уговаривал Гебля продать кафе, чтобы обеспечить будущее своих жены и детей. Он настаивал, что это улучшит его репутацию в глазах Гофера, который, по словам Манна, очень желал этой продажи. Маркл соглашался с Манном и указывал, что друзей у Гебля немного. После разговора с Гофером он стал склоняться к тому, что гауляйтер готов помочь Геблю, но, как руководитель, должен учитывать сложные обстоятельства, в которых Гебль оказался. Маркл также указал, что Геблю нужно оставаться на хорошем счету у Гофера, если у него есть планы приобрести какую-нибудь собственность. Он сделал вывод, что у Гебля есть лишь один настоящий друг, гауляйтер, и что Геблю нужно узнать правду, пусть даже горькую.

Юристы совещались «за сценой». Манн сказал Марклу, что Гебль так и не поверил, что впал в немилость и потерял всякое политическое влияние, и, более того, что Гебль привлекал нежелательное внимание к собственной персоне, постоянно требуя разных привилегий, даже сидя в тюрьме. Гебля заботил исключительно собственный комфорт, что было не очень достойно для эсэсовца, особенно попавшего в такой переплет. Гебль даже все время приставал к Марклу с просьбами носить в тюрьму и из тюрьмы сигареты и письма, но тот упорно отказывался. Сам Манн потом говорил, что это и настроило клиента против него.

Соглашусь, это очень может быть. Письма доктора Манна иллюстрируют возникновение вполне рядовой напряженности между юристами и их клиентами: естественно, от юристов требуется следовать указаниям своих клиентов, однако они же должны обеспечивать верховенство закона того режима, в котором работают. В работе с некоторыми клиентами эти два требования, бывает, становятся несовместимыми.

Доктор Манн старался втолковать Геблю, что дело его было самое обыкновенное: Гебль упорствовал, что пал жертвой политических интриг. Гебль обвинял Манна, что тот недостаточно ревностно защищал его интересы, и окончательно взбесился, когда узнал, что суд перенесли на конец января 1943 года. Манн признался Марклу, что он еле удержался от вопроса, почему ему так хочется, чтобы приговор вынесли побыстрее: ведь, скорее всего, ему светила смертная казнь. Короче говоря, у доктора Манна сложилось ощущение, что он больше не может представлять своего клиента.

Когда все-таки просочилась новость, что дела Гебля очень и очень неважны, объявились два потенциальных покупателя. Один, владелец гостиницы из Южного Тироля, предложил 600 000 рейхсмарок, то есть значительно больше, чем пять лет тому назад заплатил Шиндлерам сам Гебль, пусть и в рамках арианизации. Я допустила, что эта более крупная сумма была ближе к истинной стоимости, и возможно, что тогда мой дедушка этого еще не знал.

Судьба Гебля решилась в Зальцбурге, в мае 1943 года. Судья наконец вынес семидесятистраничное заключение. Он отметил, что это было трудно, так как пришлось тщательно все взвешивать. Он признавал, что Гебль злоупотребил своим положением в SS, использовал военный транспорт и служебное положение для сокрытия своей истинной деятельности. Был ли он на самом деле «врагом народа», который нагло пользовался исключительными обстоятельствами военного времени, например покупал товар за рубежом и ввозил его в рейх без необходимых документов?

Судья ответил: нет. По его мнению, благодаря несомненным коммерческим способностям и здоровым амбициям Гебль успешно управлял «еврейским кафе “У Шиндлеров”», которое часто посещали не только высшие чины нацистской партии, но и все иностранцы, приезжавшие в Инсбрук; и наконец, в нем бывали раненые солдаты, находившиеся здесь на излечении. Судья нашел вполне естественным, что Гебль думал о том, чтобы предложить своим посетителям что-нибудь особенное, пусть даже во время войны.

Этим он и объяснил, почему Гебль делал свои покупки за границей: надо было просто вспомнить, что все эти товары имелись в оккупированной нацистами Европе и что население Голландии, протекторат Богемии и Моравии, то есть нацистская Чехословакия, снабжались лучше, чем Тироль.

По мнению судьи, суд ни в коем случае не мог одобрить поведение Гебля – и он заслуживал сурового наказания за нарушение правил экономики военного времени, – но все же он действовал не настолько предосудительно, чтобы «здоровое народное чувство» требовало заклеймить его «врагом народа». Гебль буквально ускользнул от смертного приговора.

Я обнаружила, что «еврейское кафе “У Шиндлеров”» считалось местом встречи нацистов самого крупного калибра. Несмотря на смену названия, на нового владельца и вынужденный отъезд Шиндлеров из страны, в памяти судьи кафе оставалось чем-то совсем особенным, таким, что стоило сохранить, прибежищем для тех, кто в нем нуждался. А самое главное, его репутация и несомненная польза спасли Геблю жизнь.

Вместо того чтобы дать работу расстрельной команде, судья дал Геблю пятнадцать лет и штраф в размере 123 000 рейхсмарок; Берта получила четыре года и штраф в размере 11 200 рейхсмарок. Если эту сумму они выплатить не могли, срок заключения, соответственно, удлинялся. Мосна тоже пострадал – отсидел в тюрьме семь месяцев и заплатил штраф 500 рейхсмарок. Кроме того, Гебля выгнали из SS и на десять лет лишили права ношения наград. Государству также досталось внушительное количество контрабанды. Не могу не отметить, что в ее списке фигурировала лишь одна банка заливных угрей. Они, видимо, были ходким товаром.

45. Захваченные нацистами товары, которыми Гебль торговал на черном рынке, стали вещественными доказательствами его противозаконной деятельности

Гебль избежал смертной казни, но приговоры, казалось, положили конец самому кафе: его владелец, жена владельца и их главный кондитер оказались за решеткой. Гебль использовал все возможные рычаги, чтобы сократить срок себе и жене. 13 сентября 1943 года он с торжеством написал своему юристу, Манну, что, воспользовавшись короткой отсрочкой исполнения приговора, он побывал в штаб-квартире у самого рейхсфюрера Генриха Гиммлера. Гебль подчеркнул, что Гиммлер «лично пожелал» видеть Берту во главе кафе. А для этого ей следовало дать год условно и немедленно разрешить вернуться к работе.

Меня крайне удивило, что Генрих Гиммлер, глава SS (чей «кодекс чести» преступил Гебль) и один из самых крупных нацистских деятелей всего рейха, озаботился судьбой Гебля и управлением какого-то провинциального кафе. Судя по его дневниковым записям августа 1943 года, он был занят разработкой новой нацистской политики истребления. 6 октября он присутствовал на конференции высшего руководства рейха в городе Позен. Гофер тоже участвовал в ее работе. В своем выступлении он риторически вопросил: «Что нам делать с женщинами и детьми? – И сам же ответил: – И даже здесь я склоняюсь к простому и ясному решению. Я не нахожу оправданий уничтожению – прямым текстом: убивать их или делать так, чтобы их убивали, – но не могу и допустить, что их дети, когда вырастут, отомстят нашим детям и внукам. Необходимо принять трудное решение и стереть этих людей с лица земли».

Мне интересно: в перерывах между речами об истреблении женщин и детей обсуждали ли Гофер с Гиммлером по-дружески ситуацию с кафе и трудное положение, в котором оказался Гебль? Конечно, и сам Гебль многое для себя сделал. Его пятнадцать лет уменьшились до семи, и наказание смягчили, отправив его на фронт; перед этим он получил недельный отпуск для свидания с женой. Гебль сообщал, что Гиммлер поговорит о кафе прямо с Гофером, когда тот в следующий раз приедет в Инсбрук; он также выразил надежду, что его фронтовая служба закончится к Рождеству 1943 года и тогда он вернется в Инсбрук.

Во время «отпуска» он попросил своего юриста начать выкуп активов, отобранных государством, и забеспокоился, кто окажется владельцем кафе; его явно волновало, как Гиммлер прикажет Гоферу им распорядиться. Одновременно Гебль дал юристу указание ни с кем и нигде не говорить о кафе, если на фронте с ним что-то случится: «Нам приходится сражаться в одиночку, но надеюсь, что мы победим, как и раньше».

Гебль носился с планами оставить кафе детям, но, как он признался юристу, многое зависело от Гофера. 16 сентября 1943 года Гебль обратился в мюнхенский суд с просьбой о возврате ему некоторых предметов, которые он считал необходимыми для нормальной работы кафе, в том числе граммофонных пластинок, пианино и трех радиоприемников, – все они были приобретены на черном рынке. Значит, музыке в кафе «У Гебля» все еще отводили важное место.

В следующем месяце, перед тем как отбыть на фронт, Гебль отписал половину дома на жену, а четверть – на двух несовершеннолетних сыновей, Петера и Дитера. Он сумел выстоять, и теперь нужно было думать, как жить дальше.

Гебль благополучно вернулся с фронта и продолжил управлять кафе до тех пор, пока в самом конце войны его не «закрыли» бомбардировки союзников.

Уоппинг, Лондон, 2020 год

Передо мной две художественные открытки, которые Гуго вклеил в фотоальбом о своем кафе. Они были отправлены всего за несколько месяцев до войны. Первая, от 8 февраля 1939 года, изображает южнотирольских охотников в кожаных штанах и шляпах с перьями и была отправлена из Италии. Я думаю, что по замыслу отправителя она должна была напомнить Гуго, как хорошо ему там было.

В Лондон ее послал один из бывших сотрудников кафе «У Шиндлеров» по имени Адольф Вермер. Адольф пишет: до сих пор горюет из-за того, что такого хорошего хозяина у него уже не будет. Я читаю список фамилий на плакате, сделанном сотрудниками Шиндлеров к 50-летию фирмы, но не нахожу его там; значит, он поступил на работу позже.

Через три недели, 24 февраля, Адольф пишет снова, теперь на открытке с ночным видом Рейна. Он в Германии, в Кельне, и, очевидно, выполняет там какое-то поручение Гуго. Из текста открытки понятно, что он приехал получить деньги, которые Гуго давал кому-то взаймы. Адольф называет город «обителью ужасов», видимо реагируя на то, что увидел на улицах Кельна, в самом сердце нацистского государства.

Осмелюсь сказать, что в 1939 году Гуго нужны были эти деньги, хотя и не уверена, что он их получил. Укрывшись в Лондоне, Эдит и Гуго обменяли свой статус крупной рыбы в маленьком пруду Инсбрука на скромное пособие беженцев и жизнь в периферийном пригородном районе большого зарубежного города.

Я знаю, что лондонский клон кафе «У Шиндлеров» так и остался лишь в планах. У Эдит и Гуго нет необходимого капитала и связей, чтобы начать свое дело, да и военное время не самое подходящее для такого рода начинаний. Самое главное сейчас жить тихо и скромно; выживать, а не процветать.

Я не думаю, чтобы Гуго знал о том, как Гебль еле спасся от смертной казни, но интересно, как отреагировал бы он, если бы узнал о вмешательстве Гиммлера. Гордился ли – хотя бы чуть-чуть – тем, что его кафе оказалось столь важным для Инсбрука и нацистского режима, что вопрос его выживания решал лично рейхсфюрер?

19

Возвращено отправителю

Инсбрук, Австрия, 21 сентября 1941 года

Эгон Дубски пока еще находится под надежной защитой санатория в Галле, под Инсбруком. В этот день доктор Эгон Брожек, назначенный доверительным собственником активов Эгона, пишет письмо юристу Луизы Дубски.

Брожек желает знать, готовы ли Эгон с Луизой продать магазин Дубски и винокуренное производство по адресу Хайлиггайстштрассе, дома 2 и 2А. Виноторговец по имени Франц Гутман, проживающий на этой же улице, уже некоторое время желает их приобрести, и доктор Брожек хотел бы сейчас прояснить этот вопрос.

Брожек подчеркивает, что категорически не признает права Луизы на эту собственность; тем не менее Гутман хотел бы заручиться ее согласием. В конце письма он заявляет, что если она не соглашается продать за 160 000 рейхсмарок все, включая инвентарь, то он примет меры к принудительной сделке, и в этом его поддерживает комиссар по арианизации Герман Дукснойер.

В следующем месяце Дукснойер, Брожек, Гутман и один гестаповец наносят визит в квартиру Луизы над магазином в доме на Хайлиггайстштрассе, где она живет со свекром, Леопольдом. Луиза решительно отказывает в продаже Гутману, чем вызывает ярость комиссара Дукснойера, который разражается угрозами: «Мы и без подписи все продадим… Фрау Дубски, если вы поможете, то мы оставим вашего мужа долечиваться в Галле, ну а если нет, то сегодня же отправляем его в Польшу».

Брожек потом признается, что не помнит никаких подробностей этой встречи, кроме того, что он все время молчал и его «расстроили» слова Дукснойера. Каждому понятно, что название «Польша» означает для еврея. Это страна, из которой не возвращаются.

В земельном архиве Инсбрука я обнаружила послевоенный отчет о посещении квартиры Дубски. Архивист вручил его мне со строгим наказом не перепутать порядок старых листов, выпадающих из подшивки. Когда я взяла в руки бледно-зеленую папку, прошитую тонкой нитью, и увидела ветхие желтоватые страницы, местами порванные, с еле заметными буквами, то поняла: из них-то и станет понятно, что же произошло с Дубски. В папке хранилась часть материалов послевоенного дела по реституции, а «политическое заявление» на первой же странице было весьма недвусмысленно: действия Брожека, Дукснойера, Гутмана и некоего доктора Бильгери назывались «особенно ужасными».

После визита в квартиру Луиза поспешила к своему юристу, доктору Вольфгартштеттеру, и получила от него однозначный совет: продавать немедленно и не слишком торговаться, если ей дорога жизнь мужа. Луиза призналась: чтобы оставить мужа в Инсбруке, она готова была отдать все хоть даром, но Вольфгартштеттер заверил, что в этом нет нужды и они попробуют выручить хорошую цену. Теперь уже я отметаю все подозрения, что Луиза вышла за Эгона только для того, чтобы сначала прибрать к рукам его бизнес, а потом и передать все своим братьям.

Вольфгартштеттер рассказывает, как потом на квартире состоялись переговоры с участием его самого, Луизы, Брожека, Дукснойера и высокого офицера-гестаповца из Берлина, который, как ему сказали, был прислан следить за тем, чтобы все «прошло гладко». Сразу же возникла проблема с инвентарем: он принадлежал совместно Леопольду и Эгону, а так как Вольфгартштеттер представлял одну лишь Луизу, он не хотел разбираться еще и с ним.

Луиза начала с цены 200 000 рейхсмарок, но быстро снизила ее до 175 000, а Вольфгартштеттер попробовал помочь ей, заявив, что получил уже два предложения на 320 000 и 300 000 рейхсмарок соответственно. Цену согласовали, но нужно было еще решить, что делать с квартирой над магазином. Гутман хотел приобрести ее для управляющего винным погребом, но Луиза желала остаться в ней со своим свекром Леопольдом. Они так ни о чем и не договорились.

Совершение сделки затянулось. Дукснойер угрожал Вольфгартштеттеру по телефону, обвиняя его в саботировании переговоров. Он надавил как следует и 3 ноября 1941 года написал доктору Прантлю, управляющему директору банка Sparkasse, у которого Эгон брал ссуды на развитие бизнеса. Дукснойер отдал письменный приказ банку отменить ссуды Эгона «с целью арианизации фирмы Дубски и в пользу вернувшегося на родину южного тирольца».

Через два дня Прантль послушно сообщил Эгону в санаторий, что Sparkasse потребовал до 15 ноября 1941 года вернуть обе ссуды с процентами, а это значило, что всего за десять дней предстояло расстаться более чем с 36 352 рейхсмарками. Он угрожал, что в случае неуплаты банк примет меры. Меня это не удивило: ведь я уже знала, что он посредничал при продаже виллы Шиндлеров гауляйтеру Гоферу.

На следующей встрече, уже у Дукснойера, он ультимативно потребовал завершить сделку к 22 ноября 1941 года. Когда юрист Луизы разъяснил, что стороны пока договорились не обо всем, Дукснойер вышел из себя, вскричал, что с него хватит, что гауляйтер Гофер ждет контракта и что ситуация вообще скандальная: время идет, а бизнес так и не арианизирован. Он снова пригрозил Польшей. Теперь уже разъярился и доктор Вольфгартштеттер, отказался вести переговоры под таким давлением и пообещал, что отойдет на исходные позиции и оставит окончательное решение вопроса за Луизой. Они позвонили Луизе по телефону, но она уже поддалась и согласилась на все требования Дукснойера.

Брожек составил договор на покупку здания и инвентаря, оценив все вместе в 175 000 рейхсмарок. Он был подписан 10 декабря 1941 года; дом ушел за 163 000 рейхсмарок, инвентарь – за 12 000. Единственным плюсом для Луизы было то, что ей с Леопольдом разрешили остаться в квартире. Выплата состоялась в июне 1942 года, но была зачислена на заблокированный счет. Остаток на счете пошел на уплату долгов кредиторам и налогов, введенных для евреев.

Не сдаваясь, Луиза с Эгоном обратились с жалобой в Министерство экономики (Reichswirtschaftsministerium). Гоферу пришлось объясняться и убеждать власти в полной законности арианизации бизнеса Дубски и в том, что продали они его добровольно. Кроме того, он добавил, что Луиза, явно с одобрения семьи, «отдалась этому еврею», так и не развелась с ним и что нет никаких доказательств, какие такие услуги Эгон оказывал партии.

Эгон остался в Галле, но, вероятно, понимал, что и там стало небезопасно. Пациентов психиатрических клиник истребляли по гитлеровской программе эвтаназии «Т4», названной так для сокрытия ее целей. Кому-то делали смертельные уколы, кого-то поначалу просто увозили и душили газом, а потом газ стали использовать в промышленных масштабах в лагерях смерти. Клинику в Галле избавили таким образом от трехсот шестидесяти пациентов, но Эгон остался в ней.

Доктор Чермак, ответственный за составление списков лиц, подлежавших уничтожению по программе «Т4», множество раз удалял из них его имя. От смерти его спас затянувшийся спор о собственности Дубски, ведь если бы с ним что-нибудь произошло до совершения сделки, вся его недвижимость отошла бы к Луизе. Если верить плакату Эйхмана – тому, где показаны шаги евреев к эмиграции, – на 31 марта 1941 года в Тироле оставалось всего шесть евреев. Одним из них был Эгон. Те, кто пугал его Польшей, говорили неправду: опасностью грозило не затягивание, а окончание процесса, потому что Эгон оказывался лишним в их расчетах.

Весной 1943 года руководитель гестапо Тироля и Форарльберга Вернер Хиллигес – тот, кто в сентябре 1938 года угрожал моему деду и другим бизнесменам-евреям, – издал приказ об аресте евреев, состоявших в смешанных еврейско-арийских браках. Их следовало собрать в исправительно-трудовом лагере Райхенау, на северо-восточной окраине Инсбрука. Его устроили в рабочем, полупромышленном-полусельскохозяйственном районе; даже в наши дни фермы, где можно купить свежее молоко, тесно соседствуют с промышленными зданиями и многоквартирными домами.

В 2017 году Иоганнес Брейт выпустил книгу о лагере. В ней он пишет, что Райхенау использовался для «переделки» рабочих, особенно итальянцев, которых Муссолини посылал на работу в рейх в обмен на сырье, которое отправлял ему фюрер. С ними обращались плохо, поэтому иногда они пускались в бега обратно к себе, в Италию, и тех, кого ловили, отправляли в Райхенау. Рабочую силу везли сюда и с территорий, захваченных на востоке.

Для инсбрукцев это не было секретом, потому что заключенных привозили работать на городские стройки и уборку улиц. В самом лагере наказания, даже смертельные, были обычным делом: зимой заключенных раздевали догола и поливали ледяной водой.

В мае 1943 года Эгона перевели из санатория в лагерь. Меньше чем через месяц, вечером 2 июня 1943 года, Хиллигес приказал привести его к себе. Дальше произошло то, о чем в официальном отчете, написанном через три дня, сказано так: «Эгон Израиль Дубски, безработный, католик, ранее иудей, проживавший в Инсбруке по адресу Хайлиггайстштрассе, дом № 2, скончался 2 июня 1943 года в 19 часов 30 минут». Причиной смерти был назван «выстрел в голову».

Хиллигес, о котором комендант лагеря Мотт потом отзывался как о горьком пьянице – правда, вовсе не растерявшем своих навыков, – убил Эгона выстрелом в упор. Эгон рухнул как подкошенный и вскоре умер. После войны пошли было слухи о попытке побега. Конечно, Луиза знала, что побеги из лагеря иногда подстраивали. Приносили лестницу, ставили у стены, где совершались казни; заключенным приказывали идти к ней и в это время расстреливали. Эгон был убит выстрелом в лоб, и поэтому объяснение Луизы кажется маловероятным.

Потом Хиллигес уверял, что Эгон напал на него с каким-то предметом в руках и он выстрелил в целях самообороны, но и в это верится с трудом. По-моему, Хиллигес просто-напросто решил, что с моим кузеном, Эгоном Дубски, пора кончать.

Насколько я помню, Курт никогда не говорил со мной об убийстве Эгона, хотя о магазине Дубски вспоминал не раз как еще об одной потере семьи. Глядя на официальное свидетельство о смерти Эгона, я всей душой жалела его. Этот человек, лишенный всего, сменивший свое второе имя на Антон вместо Израиль, умер у ног шефа местного гестапо. И он, и Луиза много сделали для его спасения, но его не защитили ни друзья-нацисты, ни брак с арийкой, ни переход в католичество. Он очень хотел выпутаться из тенет режима, но в итоге пал одной из его жертв.

Лагерь Райхенау продолжал работать, хотя потом, в 1943 году, несколько изменил назначение. К сентябрю Италии, занятой союзниками, оставалось совсем немного до падения, она перешла на другую сторону, а немецкие войска оккупировали Южный Тироль. Райхенау сделали транзитным лагерем для итальянских евреев, политических заключенных и других противников Третьего рейха, и он стал первой остановкой по пути в лагеря смерти на востоке.

Уоппинг, Лондон, 2019 год

У меня в руках маленький прямоугольный голубой конверт, адресованный Зигфриду Зальцеру, который я обнаружила в отцовской коллекции марок. Мне интересно, что это за адрес: Вена-2, Гаасгассе, 8/13. Оказывается, самый центр Леопольдштадта, еврейского квартала Вены. Мне непонятно, зачем Зигфрид, Марта и София туда переехали.

А потом до меня доходит. В 1941 году нацистские власти приказали еще оставшимся в Вене евреям переселиться в так называемые сборные квартиры (Sammelwohnungen). Они не предназначались для постоянного проживания. Их обитателей отправляли в места назначения, то есть лагеря. Гаасгассе, 8/13, и была одним из таких «перевалочных пунктов», как правило сильно перенаселенных, со скудной едой и минимумом удобств.

Я внимательно разглядываю конверт и замечаю, что сверху кто-то написал «вернуть отправителю» и поставил дату, 28 августа; на обороте еще видна карандашная надпись: «Получатель выбыл в Польшу» (Empf. abgewandert Polen).

Это один из самых жутких эвфемизмов, изобретенных нацистами. Слово «выбыл» подразумевает, что у человека есть выбор, что он делает его сам, с положительными эмоциями, и процветает на новом месте жительства. А на самом деле этот голубой конверт – печальное свидетельство последних следов Софии, Зигфрида и Марты в Вене.

Зигфрид Зальцер не успел открыть голубой конверт, в котором лежал последний счет от Германа Шнеевайса. Я увидела, что он запоздал всего на один день. Больше 75 лет неоткрытый конверт валялся в кляссере с марками Курта. Понятия не имею, как он мог там оказаться.

Из чешской базы данных жертв Холокоста я узнала, что Софию, Марту и Зигфрида вывезли из Вены 27 августа 1942 года в составе партии № 38. Их отправили в гетто Терезиенштадта Судетской области протектората Богемии и Моравии – того самого города, в котором отбывал заключение и скончался Гаврило Принцип, застреливший эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену Софию.

Я долго представляла себе, какими были эти их последние дни в жаркой августовской Вене, где они втроем ютились в маленькой комнатушке – наверное, еще и вместе с незнакомыми людьми – и со страхом ждали, что готовит им будущее. В дневнике Марты есть короткая запись, сделанная летом 1942 года, и письмо, которое она написала за день до того, как их увезли. Ее голос звучит чисто и смело. Меня поражает сила ее любви к семье и неозлобленность; она прекрасно понимала, какая над ними нависла опасность:

Гигантскими шагами мы спешим к бездне. Сердце как будто зажато в тисках, и желание у меня сейчас только одно: за то совсем небольшое время, которое еще осталось, излить всю любовь, которая есть [во мне?].

Марта переправила дневник своей двоюродной сестре Лили, жене Эдуарда, которая сейчас живет в Нью-Йорке. Читать приложенное к нему письмо невыносимо больно:

Дорогая Лильхен!

Сегодня мы неожиданно узнали, что депортируют нас завтра утром, хотя раньше речь шла о следующем месяце. Можешь представить себе, что это значит, особенно потому, что здоровье Маммерле [Софии] очень и очень неважное. Я лучше увезу ее с собой, чем оставлю здесь, да и моя очень дорогая, любимая, великодушная мать предпочитает быть с нами, хотя и побаивается переезда. Я пишу тебе в кровати, но вот где мы потом будем отдыхать? Правда, может быть, Терезиенштадт, куда мы едем, относительно неплохое место и, может быть, там разрешают свободно ходить по городу…

Мне хотелось бы записать все последние события в свой дневник, хотя на душе очень мрачно и тягостно.

Я знаю, что вы думаете о нас с тревогой и печалью, только до нас не дошло никаких знаков вашей любви. Как заваленный шахтер, я все посылаю и посылаю сигналы. Что же – их не услышали, не поняли, на них не ответили?

Посылаю тебе свои старые дневниковые записи. Дорогая Лили, я отдаю их именно в твои руки потому, что моим детям они не предназначены, ведь они освещают лишь очень короткий период моей жизни, погрузивший меня в глубочайшее горе после потери отца и брата, и молчат о счастье, которое мне дали дети, когда были в своем нежном возрасте, а я проживала лучшие годы своей жизни, и отзвук этих воспоминаний я слышу до сих пор. [Все это] было до того, как они повзрослели и у каждого выработался свой характер, когда их живой ум и теплые сердца были для меня огромной радостью.

Дорогая Лили, мне пора заканчивать письмо. Впереди немыслимо трудный день. Нужно будет немало силы и выдержки, с которыми я должна с раннего утра приняться за дела, чтобы успеть с ними управиться. Я пока еще надеюсь пережить это трудное время. Если же то, что обрушится сегодня на нас, окажется невыносимым, у меня есть средство, чтобы безболезненно все закончить. Когда видишь, каким жестоким может быть – да чаще всего и бывает – естественный конец, уход по своей воле уже не так страшен. Все должно стать по-настоящему физически невыносимым, чтобы я решилась прибегнуть к этому средству.

Пусть у тебя все будет хорошо, дорогая моя Лильхен, будь счастлива рядом со своими любимыми людьми, которым, а особенно Трудиндерль, я шлю самые искренние приветы. С огромной любовью обнимаю всех. Ваша Марта.

Мне совершенно понятно, почему после тесноты на Гаасгассе Марта очень надеялась, что в Терезиенштадте будет лучше. Лагерь, открытый там в конце 1941 года, был образцово-показательным, примером для всех нацистских гетто, местом с продуманной организацией жизни. В 1942 году туда отправляли или престарелых, или хорошо обеспеченных, или занимавших видное место в общине евреев.

Флер респектабельности скрывал ужасы концентрационного лагеря, где люди гибли от множества причин: если не в газовых камерах, то из-за болезней, голода, обращения, скученности; особенно страшным было лето 1942 года, когда в лагере, куда привезли Софию, Марту и Зигфрида, содержалось без малого 60 000 человек. Каждый месяц тысячи людей умирали, потому что их умышленно лишали должного ухода. Для многих Терезиенштадт был перевалочным пунктом. Люди гибли потом в лагерях, названия которых не предвещали ничего хорошего, как, например, Освенцим.

Моей прабабушки, которой перевалило за восемьдесят, не стало почти сразу же. Причиной ее смерти 4 сентября 1942 года, через несколько дней после прибытия в лагерь, в свидетельстве о смерти указана пневмония. Меня поражает черный юмор ее судьбы: жизнь Софии закончилась там же, где началась, то есть в Богемии. Юной невестой она уехала оттуда по своей воле, в предвкушении новой жизни и новых возможностей; обратно же ее вернули старухой, на поезде вместе с другими депортированными. Через одиннадцать дней, 15 сентября, не стало Зигфрида, официально – из-за кишечной инфекции. Оба свидетельства о смерти я обнаружила в онлайн-архиве Терезиенштадта. Меньше чем за две недели у Марты не стало и матери, и мужа. Она осталась один на один с миром, и я подумала, было ли у нее при себе то самое «средство, чтобы безболезненно все закончить».

Пока шла война, ни Шиндлеры, находившиеся в Англии, ни дети Марты Эрвин и Маргарита, добравшиеся до Соединенных Штатов, ничего не знали о Софии, Марте и Зигфриде. Я представляла себе, как в Лондоне волновался Курт, как переживал, что не сумел выполнить просьбу Марты о помощи. В отцовских бумагах я обнаружила письмо, написанное Эрвином 8 июня 1946 года. Семья пробовала восстановить то, что произошло. Эрвин сообщал, что напал на след доктора, работавшего в Терезиенштадте, и тот сказал ему, что и София, и Зигфрид погибли там. Эрвин разговаривал и с человеком, который видел его мать в Освенциме.

Из найденных мной записей следует, что Марту отправили в Освенцим 16 мая 1944 года. Ее перемещение – за месяц до проверки, проведенной Красным Крестом в июне 1944 года, – проводилось в рамках программы по сокращению численности заключенных Терезиенштадта, чтобы представить его этакой лечебницей для престарелых евреев, где они могли спокойно доживать свои дни. Покрасили здания, разбили сады, открыли кинотеатры и кафе. Комиссия Красного Креста приняла все это за чистую монету – по крайней мере, по данным вашингтонского Музея Холокоста, – возможно, потому, что ожидала увидеть нечто вроде гетто, устроенных в Польше, где люди голодали на улицах.

В своем письме 1946 года Эрвин писал, что, не имея точных доказательств, он все же пришел к выводу, что его мать погибла в газовой камере Освенцима. Вероятно, тогда у нее уже не было возможности покончить с собой, но, может быть, вопреки всему она надеялась пережить «это трудное время».

В лагерях смерти свидетельства выписывали наспех; смерть была массовым, анонимным явлением. Все мои розыски по Освенциму и Холокосту ничего не дали: я не сумела превзойти достижений Эрвина и установить точную дату смерти этой доброй и одаренной женщины, чтобы воздать ей последние почести.

Инсбрук, Австрия, 2019 год

На главном кладбище Инсбрука я не нахожу и следа могилы Эгона Дубски. Я подумала, что, наверное, после расстрела его тело вернули Луизе для захоронения, но могилы его родителей на еврейском кладбище есть, а Эгона – нет. Я нахожу администратора кладбища, и он вводит имя Эгона в свою базу данных. Его не оказывается и на католическом кладбище. Наверное, разгадка в том, что он похоронен в лагере Райхенау.

Место, где располагался лагерь, находится минутах в сорока ходьбы от железнодорожной станции. Я с мужем Джереми в жаркий летний день отправляюсь туда. Никаких указателей не увидишь, пока не завернешь за угол. Совсем рядом проходит оживленная главная улица, Лангер-Вег. Здесь Джереми замечает свастику, грубо намалеванную на мостовой. Кто-то попробовал отскрести изображение, но ее все-таки видно довольно хорошо. Нам обоим не по себе.

Как это ни странно, сейчас это промзона. Вход на участок, где когда-то был лагерь, преграждают запертые ворота: теперь там городская штрафстоянка и какая-то мебельная фабрика. Единственное напоминание о том, что здесь было, находится позади ухоженной цветочной клумбы. Это большая прямоугольная каменная плита, установленная в 1972 году. Я читаю надпись на ней несколько раз, но все равно ничего не понимаю:

Здесь в 1941–1945 гг. находился Райхенау, сборный лагерь гестапо, в котором содержались и подвергались страшным мучениям патриоты из всех оккупированных нацистами стран. Многие из них нашли здесь свою смерть.

Патриоты? Почему только патриоты? Понятно, если выбирать, то быть патриотом прекрасно, но, по определению, никак нельзя выбирать, будешь ли ты заключенным исправительно-трудового лагеря, евреем, гомосексуалом или душевнобольным. Почему те, кто заказывал эту плиту, так стыдливо умалчивают о том, какие люди оказывались здесь? Почему нет имен двух с лишним сотен погибших здесь?

Из книги Брейта я узнаю, что на самом-то деле здесь было три лагеря общей площадью больше двух футбольных полей. С 1941 по 1945 год они работали вдали от любопытных глаз. Райхенау соседствовал с хорошо известной таверной «Сандвирт», и просто не может быть, что ни один ее посетитель ничего не заметил. Но, когда я расспрашиваю своих инсбрукских друзей, оказывается, что мало кто из них слышал о лагере и никто не был на том месте, где он находился. Как будто ничего такого и не было в истории Инсбрука.

А мне это странно потому, что в последний период своего существования Райхенау оказался перевалочным пунктом для 139 именитых заключенных. В апреле 1945 года несколько человек (в том числе и Гофер) напели Гитлеру в уши, что Тироль можно удержать, подобно горной крепости, и продолжить борьбу уже оттуда, и поэтому особо ценных заключенных из семнадцати стран рассадили по автобусам и отправили в Инсбрук. Наверное, из них планировали сделать заложников, из-за которых можно было бы поторговаться на переговорах с союзниками.

Среди них были последний до аншлюса канцлер Австрии Курт фон Шушниг с женой Верой, бывший премьер-министр Франции (а потом и президент) Леон Блюм с женой Жанной, принц Ксавье Бурбон-Пармский и человек десять из семьи Клауса Шенка, графа фон Штауфенберга, чей портфель, начиненный взрывчаткой, 20 июля 1944 года чуть не отправил Гитлера к праотцам. Эти последние были арестованы согласно нацистскому принципу коллективной семейной ответственности. Оказались в лагере и тринадцать британских военнослужащих.

46. Марта Зальцер

Поэтому всех этих VIP-персон перевели в Южный Тироль, в гостиницу, откуда – после нескольких тревожных дней в мае 1945 года, когда было совершенно неизвестно, что их ждет: расстрел перепуганными, нервными охранниками или освобождение, – их в конце концов передали американцам.

Куцый памятник с уклончивой надписью, установленный в Райхенау, приводит меня в бешенство. Я пристаю к историкам Инсбрука, можно ли как-то его улучшить. Все соглашаются, что он ни о чем не говорит, но, кажется, никто и не думает, как сделать его более выразительным. Это никого не волнует. От меня как будто отмахиваются.

Ладно, пусть о Райхенау почти совсем не помнят, но я решительно против того, чтобы Эгон, Марта, Зигфрид и София затерялись где-то в анналах истории. Я знаю, что мне нужно придумать, как спасти их от исчезновения.

Но больше всего я думаю о тех письмах, которыми в 1939 году София и Марта отважно обменивались с Куртом, своим внуком и племянником; эмоциональная связь соединяла поколения, и границы ей не мешали. Я представляю, как боялся и волновался Курт, когда отправлял им письма, но не получал ответов. Мне интересно, как Курт, которому в 1946 году исполнился 21 год, отнесся к сообщению Эрвина о том, что его добрейшие бабушка и тетка были убиты.

Я теперь понимаю, почему Курт держал на прикроватном столике фотографию Софии, читающей книгу на скамейке в Игльсе, и почему в его голосе слышалась печаль, когда он объяснял, кто это такая, – и при этом ни слова не говорил о том, что с ней произошло. Чувствовал ли он себя ответственным? Определила ли их смерть его отношение к правде и сформировала ли характер: ему стало совершенно до лампочки, говорил он нам правду или врал?

Дома, в Лондоне, я снова возвращаюсь к семейным фотографиям, которые дал мне Том Зальцер. Среди них есть парадный портрет семи членов семьи, сделанный до Первой мировой войны. Есть и более поздний снимок Марты средних лет: на ее губах играет тонкая улыбка, она смотрит прямо в камеру – а вот теперь и на меня. На ней черное бархатное платье простого покроя, в руках – нечто вроде муфты из темного меха. Стиль очень сдержанный, совсем не такой, как у расшитого бисером платья сложного кроя, в котором она запечатлена на более раннем портрете. Я представляю себе, как тщательно она выбирала материал из запасов Зигфрида и как заказывала это платье местной портнихе.

Можете ли вы через старые снимки установить связь с теми, кого никогда в жизни не видели? Я вот точно могу. На этом портрете у Марты добрые, задумчивые глаза. Он стоит на моем рабочем столе в Лондоне, и когда я сгибаюсь под тяжестью какого-то особенно трудного дела, то смотрю на него.

И Марта как будто приглашает меня рассказать ее историю.

20

Гость гауляйтера

Небо над Инсбруком, 25 февраля 1945 года

Сегодня вечером после двух неудачных попыток самолет союзников через перевал Бреннер доставляет трех человек из Италии в горы над Инсбруком. Это была удивительная троица. Один – еврей из Германии, другой – еврей из Голландии, а третий, контакты которого определяли успех всей миссии, – дезертир из австрийской армии. Если их раскроют, то расстреляют как шпионов.

Самолет приближается к нужному месту, они, с рюкзаками, прыгают с парашютами и приземляются на самом краю ледника, на высоте 2913 метров. Они падают в глубокий, мягкий снег. Самолет проходит над ними еще раз и сбрасывает груз: все необходимое для лыжников, радиостанцию, переносной генератор, аккумуляторы, машину «Эврика» для радиолокационной станции малого радиуса действия и телефон «S». Этот последний представляет собой радиотелефон, специально разработанный для разведчиков, действовавших за линией фронта, чтобы они могли связываться с самолетом и согласовывать место посадки. С собой у них еще еда, табак, карты, презервативы, пистолеты, а также немалая сумма наличными и золотом – 3100 американских долларов.

Троица находит все сброшенное, за исключением контейнера с двумя парами лыж. Однако в темноте им не сразу понятно, где они. Кое-что они прячут, чтобы было легче идти. Австриец встает на единственную пару лыж, немцу и голландцу приходится спускаться на своих двоих, а иногда и ползти вниз по склону, заснеженному чуть ли не им по плечи. Спуск изнурительный, но в конце его их ждет вожделенный отдых в горном приюте Amberger Hut. В это время года он закрыт, но они взламывают дверь. Здесь они отдыхают несколько дней, а потом возвращаются откапывать оборудование и вещи.

После этого все трое спускаются ниже, в деревню Грис, где выдают себя за потерявшихся немецких солдат. У одного из деревенских они берут сани и доезжают до Ленгенфельда. Переночевав там, на грузовике и поезде они добираются до Инсбрука и, наконец, до своей базы – деревни Оберперфусс. Здесь родился австриец-дезертир, здесь же живут его невеста и ее мать, и от их умения держать язык за зубами будут теперь зависеть вопросы жизни и смерти.

Зачем они здесь? По сути, для сбора разведданных, необходимых, чтобы приблизить конец войны – или хотя бы предотвратить ее никому не нужное продолжение. Бои полыхают уже в Италии, а нацистский рейх окружен со всех сторон, и через Инсбрук, расположенный как раз между ними, льется поток солдат, сырья и вооружения. Если на этом важнейшем маршруте союзники хорошо наладят разведку, а потом и перекроют его, то на немцев можно будет надавить очень сильно.

Союзники весьма интересуются и еще кое-чем. В районе Инсбрука находится наполовину скрытый под землей самолетный завод, выпускающий «Мессершмитты» Me-262, первые в мире реактивные истребители-бомбардировщики. Эти самолеты, совсем недавно принятые на вооружение, Гитлер называет «чудо-оружием», когда похваляется в своем кругу, что еще может выиграть войну.

Более того, союзники уже видели чертежи и планы строительства Тирольского укрепрайона, спроектированного в виде огромного ромба, читали бодрые доклады, что Гитлер сделает Тироль последним неприступным бастионом. Такое развитие событий не может не беспокоить, потому что Третий рейх, очевидно, готов сражаться до последнего человека. Эту идею рьяно претворяет в жизнь гауляйтер Гофер. Выселив всех евреев из своего гау – Шиндлеры, Дубски и многие другие успели эмигрировать, отправлены в лагеря или погибли, – он теперь возомнил, что судьба фюрера в его руках и он, Гофер, может его спасти.

А на всякий пожарный случай гауляйтер прорыл из виллы Шиндлеров подземный ход. Вдруг пригодится…

Все, что я обнаружила после смерти отца, говорило о том, что в годы нацизма Франц Гофер был истинным проклятием моей семьи – начиная с захвата дома до принуждения продажи кафе своему другу Геблю, лишения Эгона Дубски бизнеса и в конечном счете убийства последнего. Губительное влияние гауляйтера Гофера разливалось вширь и вглубь по Западной Австрии. Его имя всплывало в сюжете любой семейной истории, которой я занималась.

Я заметила, как продуманно он согласовывал свои личные интересы с интересами нацистской партии, никогда не пачкая рук, но делая так, что о его личных интересах становилось известно. Вот почему его подчиненные часто говорили, что действуют по поручению Гофера или что они не могут сделать того или другого, иначе он разгневается. Мне показалось, что из Тироля и Форарльберга он сделал собственную вотчину, а фундаментом его безграничной власти стали отношения с фюрером, которые он тщательно выстраивал.

В 2016 году в примечании к статье о Гофере я в первый раз набрела на упоминание о том, что называлось «самой успешной разведывательной операцией всей Второй мировой войны». Только тогда до меня дошло, чем мой родной маленький провинциальный Инсбрук был так важен для обеих сторон на последнем этапе войны.

Стратегическое положение Инсбрука, одного из старейших перекрестков всей Европы, было решающим в сражении за Италию, но была еще и другая причина, теснее связанная с Гофером. В конце 1944 года он стал носиться с идеей создания в Тироле «Альпийского редута» (Alpenfestung) для Гитлера. Я подумала, что в определенной степени это льстило тщеславию гауляйтера – ведь так он мог принимать Гитлера с куда большим размахом, чем во время его периодических приездов в Инсбрук.

Записку со своей идеей Гофер направил в верха в ноябре 1944 года, но частный секретарь Гитлера, Мартин Борман, отложил ее представление фюреру, беспокоясь, что это попахивает пораженчеством. В то же время Йозеф Геббельс сполна оценил пропагандистский потенциал этой идеи и «слил» планы и чертежи союзникам, чтобы они думали, что строительство уже идет полным ходом.

Союзникам были очень нужны глаза и уши «в поле», и именно это заставило разработать своего рода шедевр разведки – операцию под названием «Гринап». Даже и сегодня о ней мало известно. Она отразилась в сюжете фильма Квентина Тарантино «Бесславные ублюдки», хотя и в очень искаженной, выдуманной форме. Потом я связалась с канадским кинорежиссером Мин Сук Ли, которая в 2012 году сняла документальный фильм об операции «Гринап» под названием «Подлинная история бесславных ублюдков» (The Real Inglourious Basterds). Она отправила мне ссылку на свой фильм и рассказала, что, хотя снимала в Инсбруке, местных он не особенно заинтересовал.

Фильм с некоторым успехом показали на нескольких еврейских кинофестивалях в Соединенных Штатах, но широкого экрана он не получил. Через семь лет, в 2019 году, историк Питер Пиркер на немецком языке выпустил об этой операции книгу «Кодовое название “Бруклин”» (Codename Brooklyn). Меня очень обрадовало, что об этой истории наконец заговорили. Для меня лично операция «Гринап» – развернувшаяся в родном городе моей семьи с участием Гофера – тесно связана и с историей семьи, и с историей всего Инсбрука. Отношение к ней показывало, как Инсбрук относился к этому периоду собственной истории.

Разведчиков, выбранных для операции, объединяла ненависть к нацистскому режиму и возраст – чуть за двадцать, но на этом сходство, в общем, заканчивалось. Тем не менее группа получилась тесно связанной. Фредерик Майер (Фред), немецкий еврей, подростком бежал в Соединенные Штаты и в шестнадцать лет вступил в американскую армию. Как он выразился в документальном фильме Мин: «Я почувствовал, что появился шанс делать то, что мне хотелось: истреблять нацистов». В декабре 1942 года его приняли в недавно созданное по образцу британской MI-6 Управление стратегических служб (УСС) и начали обучать премудростям разведывательного дела.

Он работал вместе с голландским евреем, Гансом Вийнбергом. В июне 1944 года их перебросили в Алжир, где союзники готовили вторжение в Южную Францию. Они рвались к настоящей работе, и поэтому их все-таки перевели в подразделение УСС в итальянском городе Бари, который как раз и занимался разведывательными операциями в Германии и Австрии.

Именно здесь, в Бари, они познакомились, можно сказать, с главным членом «тройки», Францем Вебером. Он был разуверившимся офицером вермахта, дезертировал, но попал в руки итальянских партизан, а те сдали его американцам. И американцев, и британцев очень заинтересовало, что этот военнопленный родился в Оберперфуссе, хорошо знал Инсбрук и его окрестности, мог предоставить ценную информацию и поделиться контактами. И хотя Вебер ничего не знал ни об «альпийском редуте», ни о заводе, где собирали «Мессершмитты», он был готов помочь, чем мог.

Потом Майер, подтверждая свою надежность, посвятил Вебера в подробности плана. Главной целью был сбор данных о железнодорожной сети и самолетном заводе. Безопасность всецело зависела от знания Францем местности, его способности найти жилье для двух других разведчиков и установить надежные контакты с жителями.

После того как троица выбросилась с парашютами и добралась до Оберперфусса, невеста Франца Анни поначалу сильно рассердилась; вся деревня знала, что Франц дезертировал, то есть заслуживал расстрела; а она надеялась, что он спокойно пересидит войну в итальянском лагере для военнопленных. Впрочем, они с матерью, Анной, хозяйкой небольшой гостиницы «Под короной», согласились помочь. Фреда и Франца поместили на чердаке пристройки к гостинице; Ганса с радиостанцией – на чердаке соседнего жилого дома. 8 марта он отправил первое сообщение: «Все хорошо. Терпите до 13 марта». В УСС уже думали, что агентов обнаружили и расстреляли, ведь со сброса прошло уже одиннадцать дней, поэтому сообщение там встретили с огромной радостью.

Франц, в общем, выполнил свою задачу, но ему было важно, чтобы его не раскрыли: под угрозой оказалась бы не только операция, но и жизнь семьи, которую могли расстрелять за укрывательство. Фреду, наоборот, нужно было активно, но при этом незаметно разузнавать то, что можно. Ему повезло, что в военное время в Оберперфуссе иностранцев было гораздо больше, чем раньше; некоторые из них скрывались там от бомбардировок, которым подвергался Инсбрук.

Потянулись дни, потом недели; Фред собирал разведданные, а Ганс их передавал. На заводе «Мессершмитт» работали примерно 2000 местных жителей, а также военнопленные и заключенные исправительно-трудовых лагерей, свезенные из всех стран Европы. Некоторые рабочие жили в гостинице «Под короной»; от них и из других источников он узнал, что объемы производства уже сократились из-за нехватки материалов.

Семья и друзья Франца сумели найти для Фреда форму и документы офицера вермахта, так что он теперь мог выдавать себя за солдата, раненного итальянскими партизанами и находящегося на излечении в Инсбруке. Выбрав себе новое, безопасное жилье в Инсбруке, Фред внедрился в среду местных офицеров и заделался посетителем местных питейных заведений, где разузнавал все о железнодорожных перевозках. Допускаю, что он захаживал и в кафе «У Гебля», потому что оно было совсем рядом с жильем, которое он снимал.

Фреда интересовали перевозки грузов и войск, а также количество и тип поездов, которые шли из Инсбрука в сторону перевала Бреннер. Он собирал сведения об оружейных складах и военных базах, выведывал подробности о доме к югу от Берлина, куда планировал переехать Гитлер. Все это передавалось Гансу через целую сеть помощников, в основном женщин. Об «Альпийском редуте» Гитлера в разговорах, которые слушал Фред, не было ни слова, и ему стало ясно, что это не более чем миф.

Благодаря информации, полученной Фредом Майером, в ночь на 10 апреля 1945 года тридцать пять американских бомбардировщиков типа B-24 и восемь типа Liberator совершили четвертый налет на Инсбрук и сбросили на него 150 тонн бомб. По совету Фреда бомбили по ночам, когда на станции скапливалось много поездов: днем их в целях защиты разводили по разным местам. Экипажи получали задание бомбить только станцию, хотя окружавшие ее постройки неизбежно страдали; в их числе оказались бывший завод Шиндлеров и гараж по Кармелитергассе, 21. Одной бомбардировки хватило, чтобы вывести станцию из строя, а разбирать завалы отправили, по-моему, 174 заключенных из лагеря Райхенау[51].

Потом Фред Майер совершил неожиданный кульбит и стал выдавать себя за французского электрика-коллаборациониста, потому что хорошо знал французский язык. Он сумел раздобыть настоящие документы, смешавшись с французскими рабочими, которые бежали из Вены, когда на нее начали наступать советские войска. Вместе с ними он проник на завод «Мессершмитт» и теперь мог по личным наблюдениям докладывать о нехватке материалов.

Через два дня после налета на Инсбрук гауляйтер Гофер приехал в Берлин, уже окруженный советскими войсками. Его вызвали в бункер фюрера в рейхсканцелярии, где все более нервный фюрер не переставал бредить скорой победой Германии, не желая смиряться с очевидностью поражения. Теперь, буквально в последний час, он наконец разрешил Гоферу начать строительство «Альпийского редута», за которое Гофер должен был получить почетное звание «рейхскомиссар обороны».

А тем временем Фред и Ганс делали все что могли, приближая освобождение Тироля. Со 2 апреля Ганс отправлял сообщения в отделение УСС в Бари с просьбами сбросить им оружие и взрывчатку, с помощью которых бойцы местного сопротивления обещали держать оборону Инсбрука. Начальство в Бари осторожничало и в ответ требовало прислать точный, продуманный план. И в конце концов ситуация вышла из-под контроля.

По мере ослабления рейха в Австрии множились большие и маленькие группы Сопротивления – и в армии, и в полиции, и среди гражданского населения, – и Фред поставил себе сложную задачу связать их между собой для координации деятельности. По не совсем понятным причинам одна из этих групп взорвала бомбу на Мария-Терезиен-штрассе во время парада в день рождения Гитлера – 20 апреля 1945 года. На фотографиях видно, что она взорвалась как раз напротив кафе «У Гебля» и весь участок Мария-Терезиен-штрассе около него завален обломками; после взрыва развернули красно-бело-красный австрийский флаг и разбросали листовки с призывами к сопротивлению.

Эта бездумная акция обернулась катастрофой для разведчиков. Гестапо арестовало восемьдесят офицеров полиции, и сеть начала разрушаться: новая информация приводила к новым арестам. В одиннадцать вечера арестовали Фреда Майера, а потом и сестру Франца, Еву Вебер; другой сестре, Маргарите Кельдерер, дали двадцать четыре часа, чтобы съездить в Оберперфусс и попрощаться с двумя своими маленькими детьми. Жители, правоверные католики, всю ночь молились в церкви за спасение Фреда и Евы.

В подвалах штаб-квартиры гестапо, располагавшейся в доме № 1 по Герренгассе, Фреда начали допрашивать и пытать, и это оказалось нелегкой задачей. Фреда учили поведению на допросах, и целых четыре часа он упорно твердил, что он француз, электрик. В какой-то момент в подвал привели избитого до синяков и кровоподтеков Роберта Мозера, одного из помощников Фреда, владельца радиомагазина, который, по легенде, «принял» Фреда на работу, и сказали, что Мозер признался, что Фред – американский шпион. Мозер потом умер, не пережив допроса.

Фред хотел как можно сильнее затормозить развитие событий. Он знал, что Маргарита спешит в Оберперфусс, чтобы предупредить остальных, и хотел, чтобы Ганс с Францем успели скрыться. Когда, по его прикидкам, времени прошло достаточно, он признался, что действительно не француз, а американец, но умолчал, что попал в Инсбрук из Швейцарии. Одну пару следователей сменила другая, принявшись за дело со свежими силами. Они подозревали, что он еврей, но его упорство никак не вязалось с их представлениями о еврейской трусости, а так как среди американцев, особенно военных, обрезание было обычным делом, внешний осмотр ничего не доказал.

Пытки становились все изощреннее. Его стегали хлыстом, но офицер, который попробовал его связать, неожиданно оказался связанным сам. Гестаповцы сгибали Фреда пополам, наручниками приковывая руки к коленям; на дуле винтовки, подведенном под колени, подвешивали между двумя столами. От ударов тело раскачивалось, как мешок. В рот и нос лили мыльную воду. Он никого не выдал.

Пока шел допрос, шли и аресты; их было так много, что в штаб-квартире гестапо стало тесно и людей начали отправлять в Райхенау. Офицеры гестапо отправились вслед за Маргаритой в Оберперфусс, но жители деревни хранили молчание, а Ганс и Франц были уже далеко, в безопасном месте.

Стойкость Фреда произвела впечатление на гестаповцев. Со слов другого арестованного, они считали, что взяли американского полковника, и прервали допрос, чтобы сообщить об этом гауляйтеру Гоферу. В «полковнике Майере» они вдруг увидели потенциально полезную фигуру. В конце концов, ведь американцы стремительно наступали. Только самые слепые фанатики нацизма еще верили, что их никто не победит. Перед Гофером встал вопрос: как выторговать самые выгодные условия?

Вольдерс, Инсбрук, 26 апреля 1945 года

Через шесть дней после ареста американского разведчика Фреда Майера, у которого на теле еще не зажили раны от пыток, пригласили на обед к гауляйтеру Гоферу. Встречались они в Лахгофе, загородной резиденции Гофера, неподалеку от городка Вольдерс под Инсбруком; теперь его семье было безопаснее здесь, чем на вилле Шиндлеров.

Разведчик сидел за одним столом с самим гауляйтером, его женой и несколькими чиновниками. Франц Гофер поинтересовался у гостя его мнением о ходе войны. Американец ответил, что война, скорее всего, скоро закончится и поэтому Гоферу желательно было бы сдаться. Гофер старался разобраться в ситуации; он смотрел в будущее – но только в собственное.

За четыре дня до этого, 22 апреля, Гофер побывал в Больцано. Там он говорил доктору Рудольфу Рану, немецкому послу в крошечном государстве Муссолини на севере Италии, что «война проиграна… каждое следующее сражение не что иное, как бессмысленная бойня, и, когда фюрер приедет сюда, в свой последний оплот, альпийскую крепость, я упрячу его в санаторий» [2]. Он не стал скрывать своих планов: Южный Тироль останется в руках Австрии, и этим будет исправлена историческая несправедливость, допущенная по отношению к Австрии после Первой мировой войны, когда он был отдан Италии. А сам он будет назначен губернатором Северного и Южного Тироля.

И вот теперь в драме неожиданно появилось новое действующее лицо: человек, который сидел перед ним. Гауляйтер озадачил своего гостя вопросом: интересно ли было бы союзникам вместе с немцами вступить в борьбу с югославскими партизанами-коммунистами? Замечая, как растет напряжение между западными союзниками и Советским Союзом, он рассчитал, что для осуществления его планов лучше всего будет предложить американцам объединиться.

Фред возразил, что союзники хотят закончить войну и, вообще, Гитлер известен тем, что не соблюдает договоров, которые подписывает. Они поговорили о том, может ли Гофер сдать Тироль союзникам. Гофер пока ничего не решил – он все еще прикидывал, какой план действий окажется для него самым выгодным, но события развивались стремительно.

Через восемь дней после ареста Фреда Майера, 28 апреля 1945 года, гауляйтер Гофер получил приказ Гитлера приступить к строительству «Альпийского редута». Рейх, дни которого были сочтены, окончательно сошел с ума. Через два дня, 30 апреля, Гитлер покончил с собой в берлинском бункере. В тот день, еще не зная об этом, Гофер, по крайней мере на публике, упорно призывал тирольцев оборонять свою родину. 2 мая он заговорил более витиевато: «Честный, свободный и справедливый мир возможен лишь при условии, если до заключения мира мы будем держать оружие в руках и во всех неоккупированных районах будет поддерживаться мир и порядок». Это был хоть и не прямой призыв к сдаче, но весьма недвусмысленный приказ перестать биться до последнего человека.

Встречи Гофера с Фредом Майером продолжались. Их точные даты по рапортам в УСС установить невозможно, однако ясно, что желание Гофера более-менее мирно сдаться основывалось на том, что Фред, как офицер, обещал поместить Гофера под домашний арест и что и с самим Гофером, и с его сотрудниками до прибытия американцев будут обращаться уважительно, как с офицерами. На самом деле у Фреда не было полномочий раздавать такие обещания; он просто-напросто блефовал, но гауляйтер попросил Фреда выехать навстречу американцам и сообщить им об этой договоренности.

3 мая американцы перешли итальянскую границу и вступили в Австрию. Фред забрал Ганса из Оберперфусса, и они, облачившись в американскую форму, вернулись в Инсбрук, где поместили Гофера в его загородную резиденцию вместе с другими высокопоставленными нацистами, чтобы их не настигла месть бойцов Сопротивления. Оставив Ганса охранять важных заключенных, Фред прикрепил к машине белый флаг и поехал навстречу наступавшим американцам, которые, не веря своим ушам, узнали, что их отчаянный молодой соотечественник сумел посадить под замок всех самых главных местных нацистов.

Взятие Инсбрука прошло почти без единого выстрела. Американцев, к их крайнему удивлению, забрасывали цветами и щедро угощали коньяком. Один солдат заметил, что к ним относились скорее как к освободителям, чем как к завоевателям. Вместо свастики, которая мозолила всем глаза целых семь лет, везде вдруг появились красно-бело-красные австрийские флаги и красно-белые флаги Тироля. Нацистская администрация как будто испарилась. Два офицера-гестаповца, которые допрашивали Фреда, быстро раздобыли фальшивые документы и смылись.

47. Фред Майер, Ганс Вийнберг, Франц Вебер с двумя помощниками из деревни Оберперфусс

Дино Ловенштейн, начальник трех разведчиков, прибыл в Оберперфусс и поздравил своих молодых подчиненных, которые сделали гораздо больше, чем он мог себе представить. Фред не забыл отметить заслуги женщин деревни, которые им помогали; как он выразился, «только женщинам и можно было доверять, потому что они прочные как сталь». Вскоре Франц сочетался браком с одной из этих стальных красавиц, своей невестой Анни. На церемонии он был в костюме, перешитом из формы, выданной в УСС; она – в свадебном платье из парашютов, на которых приземлились разведчики; их Франц нашел в тайнике, сделанном в снегах ледника.

Инсбрук, Австрия, 2019 год

Мин познакомила меня с дочерью Фреда Майера, и она подтверждает, что при жизни Фреда в Соединенных Штатах хорошо знали и кто он такой, и что он совершил в Тироле. Я спрашиваю своих австрийских друзей, известно ли им об этом человеке. Никто ничего не слышал. Один, печально передернув плечами, объясняет, что, раз все трое дезертировали из немецкой армии, вряд ли стоит ждать, чтобы люди воздавали им почести.

Для меня это лишнее доказательство того, что в Австрии, в отличие от многих других стран, не в чести память, правда и ответственность. Мне интересно, сколько инсбрукцев, радовавшихся приходу американцев в 1945 году, семь лет тому назад так же горячо приветствовали аншлюс. В совместном отчете Ганс и Фред писали об этом так:

…В первые годы войны тирольцы в основном были настроены пронацистски, потому что это было им выгодно, а нацистская армия одерживала победу за победой. Поддержка нацистского режима в общем была массовой, и до последних недель войны в Тироле практически не было движения Сопротивления.

Почти сразу же после падения нацистской администрации началось переписывание недавнего прошлого. В образовавшемся вакууме власти последователем Гофера – его теперь называли «губернатор земли» (Landeshauptmann), а не гауляйтер – стал Карл Грубер, австриец, по профессии инженер-электрик. Его выдвижение на такой важный пост было неожиданным, потому что всю войну он проработал на берлинском заводе и только в самом ее конце объединил и возглавил разрозненные группы Сопротивления.

Впоследствии он стал министром иностранных дел Австрии и сделал все, что от него зависело, чтобы Австрию воспринимали не как первую помощницу, а как первую жертву нацизма. Он решительно отбивал все притязания австрийских евреев на репарации и возмещение ущерба. Они не были для него приоритетом.

Что же до нацистов, в 1945 году ЦРУ задержало Вальтера Гюттнера, офицера гестапо, который пытал Фреда. Фреду предложили посетить его в камере. Гюттнера тоже избивали.

В фильме Мин Фред вспоминал, как Гюттнер сказал ему: «Со мной делайте что хотите, но семью не трогайте, очень прошу».

Фред ответил: «По-вашему, мы кто? Нацисты?»

Однако Гюттнеру не было нужды бояться. Он отвечал и за смерть Мозера тоже, но не понес никакого наказания. По мнению судьи, Гюттнер лишь выполнял приказы, а Фред Майер был вообще-то его врагом, причастным к бомбардировке Инсбрука.

Франца Гофера допрашивали в Седьмой армии, расквартированной в немецком Аугсбурге. Бывший гауляйтер всячески подчеркивал, что помогал приблизить конец войны, и требовал предоставления юридического иммунитета, якобы обещанного ему Фредом Майером. Американцы не сумели выявить конкретных преступлений, совершенных Гофером против граждан США. В связи с этим возник вопрос, каким послевоенным властям передавать Гофера: австрийским или немецким.

Гофер разрешил этот юридический казус очень выгодно для себя, виртуозно уклонившись от закона; для моей семьи в этом не было ничего удивительного.

Часть шестая

21

Наклейки старые, напитки новые

Инсбрук, Австрия, 5 мая 1945 года

Военные действия в Тироле официально закончились. В этот день американцы заняли виллу Шиндлеров, резиденцию экс-гауляйтера Гофера: она до сих пор одна из красивейших вилл в городе и не повреждена бомбардировками союзников. Через три дня вермахт подписывает в Берлине акт о безоговорочной капитуляции. За несколько часов до этого Временное правительство Австрии – менее двух недель назад созданное в Вене – принимает закон о запрещении, поставивший нацистскую партию вне закона, как было и в 1933 году.

Будет ли достаточно отринуть культурные и политические системы, которые нацисты так старательно взрастили за последние двенадцать лет?

То, что происходит в мире, напоминает игру в музыкальные стулья. Те, кто десятилетиями сидел во власти, подобно Францу Гоферу, и те, кто разбогател на связах с нацистской партией, подобно Францу Геблю, находятся под арестом, в заключении или в бегах; некоторые пробуют уехать за границу. Те, кто бежал от нацистов, подобно Шиндлерам, начинают задумываться о будущем и о том, осмелятся ли они вернуться и потребовать возврата того, что принадлежало когда-то им. В некоторые места возвращаться почти некому. Почти 65 000 австрийских евреев – а среди них мои прабабушка София, двоюродная бабушка Марта, двоюродный дедушка Зигфрид, двоюродный брат Эгон – исчезли с лица земли.

Везде и всюду видны мужчины и женщины в форме: они служат в оккупационных частях или возвращаются домой после демобилизации. Советские войска входят в Восточную Австрию и остаются там на десять лет. В последние месяцы войны Европа занята не только поражением Германии. Начинается раздел территории между западными союзниками и СССР. Австрия разодрана пополам, ее будущее неопределенно. При малейшей возможности немецкие и австрийские части старались пробиться на запад и сдаться англичанам и американцам.

Почти по всему старому рейху изнуренные, голодные люди начинают подсчитывать, во что им встал роман с нацистской партией. Известия о лагерях смерти пробуждают стыд, порождают яростное отрицание и недоверие, но людям легче, когда они представляют себя жертвами разрушительной войны, страдавшими от бомбежек и голода. Портреты фюрера, вставленные в рамочку, украшение столь многих гостиных, потихоньку перекочевывают на чердаки вместе со старой военной формой, касками и медалями; через несколько десятилетий некоторые из них всплывут на блошиных рынках или специализированных сайтах.

В Тироле война закончилась сравнительно цивилизованно по сравнению с ужасами, пережитыми всей Европой. К 5 мая Франц Гофер уже договорился об условиях своей капитуляции, как он надеется, сравнительно джентльменских, соответствующих его статусу. Он утверждает, что Фред Майер пообещал ему нестрогий домашний арест; но все складывается по-другому. Судьба судит иначе, и следующие месяцы Гофер и другие нацисты, ждущие решения своей участи, проведут в концентрационном лагере Дахау, на границе с Баварией.

Сегодня же Франц Гебль бросает кафе и пробует бежать. Через двенадцать дней его арестовывают американцы. Пока что его путь тоже лежит в Дахау. Оба содержатся в гораздо лучших условиях, чем их предшественники.

Новая Австрийская республика переживает становление, и ей требуется восстановить разрушенные во время войны системы гражданского и уголовного правосудия. То, что еще вчера было законным, сегодня уже незаконно. И наоборот, что было незаконным, стало законным. То, что было «куплено» арийскими семьями у бежавших и погибших евреев, теперь оказалось под угрозой.

В Лондоне и Инсбруке Гуго Шиндлер и Луиза Дубски начинают борьбу за справедливость.

В 1945 году Австрия оказалась под десятилетней оккупацией, во время которой ее разделили на британскую, французскую, американскую и советскую зоны; Вену, как и Берлин, тоже разделили между державами-победительницами. Тироль и Форарльберг оказались во французской зоне. Совсем скоро было сформировано многопартийное Второе австрийское республиканское правительство. Везде зазвучало: «Мы были первой жертвой Гитлера». Союзники согласились, увидев в этой своеобразной «мантре» залог объединения страны и движения ее вперед. Приводили железный аргумент: суверенитет Австрии перестал существовать после аншлюса, поэтому ответственность за все, что было сделано не так при нацистах, нельзя перекладывать на послевоенную Австрию.

Страстное желание иссечь нацистскую эру из истории создало большие сложности для лишившихся всего, рассеянных по миру евреев Австрии: это я поняла, разбирая папки с послевоенными судебными делами в земельном архиве Инсбрука. Еще находясь в Лондоне, Гуго с племянником Петером наняли в Австрии юриста, с которым работали еще до войны, доктора Альбина Штейнбрехера, чтобы начать процесс реституции виллы с прилегающим садом, а также всех бизнесов Шиндлеров, в том числе и кафе.

В 1947 году все эти процессы шли полным ходом, но все эти реституционные дела для многих австрийцев неприятно напоминали об эре нацизма и мешали стране как можно быстрее уйти от своего недавнего прошлого. Много десятилетий они доминировали в отношениях еврейского и нееврейского сообщества, но теперь из-за нехватки политической воли у них просто не хватало для этого сил. Я обнаружила, что такие дела, бывало, тянулись и по десять, и по пятнадцать лет – и в конце концов стороны или умирали, или уставали, или оказывались без средств, необходимых для продолжения тяжбы.

От одного инсбрукского историка я узнала, что в городе было лишь трое судей без связей с нацистами, которые могли заслушивать эти дела, и поэтому проволочки были самым обычным делом. Работать им было нелегко, так как приходилось принимать во внимание противоречившие друг другу аргументы. Если реституция совершалась в полном объеме, арийские владельцы собственности, успевшие вложить в нее немалые суммы (в том числе и на ремонт или восстановление после бомбежек), оставались без гроша. Закон позволял судьям вообще отказать в реституции, если владелец-ариец вложил в бизнес значительные суммы или изменил вид деятельности.

Многие евреи так и не получили ничего обратно. Иногда споры решались во внесудебном порядке, и арийцы оставляли право собственности за собой, но выплачивали суммы сверх тех смехотворных цен, которые назначались во времена вынужденных продаж. Когда же реституция совершалась, евреи, наоборот, сталкивались с необходимостью возврата сумм, которые они могли или не могли получить от первоначальной вынужденной продажи. Только через полвека под сильным давлением общественного мнения австрийское правительство создало Национальный фонд для жертв национал-социализма.

Реституционные процессы вызвали новый всплеск антисемитизма. Для кого-то они стали очередным доказательством еврейской скаредности и бременем, непатриотично взваленным на Австрийскую республику, тогда как всю вину следовало возложить на Германию. Разбирательство шло, хоть иногда и путалось в дебрях взаимных претензий. Я поразилась, узнав, что даже нацисты, скрываясь от властей, могли спокойно, через своих юристов, предъявлять встречные иски в суде.

В Инсбруке в 1946 году одна из явных жертв войны, овдовевшая Луиза Дубски, уже испытывала на себе все превратности новой системы. Она подала заявление на получение удостоверения жертвы войны, которое давало бы ей право получать небольшую пенсию и льготы на сигареты и алкоголь. В заявлении Луиза подробно изложила все, что случилось с ней и Эгоном, но власти скептически отнеслись к ее жалобам и не слишком снисходительно к выбору, который ей пришлось в свое время делать.

Как и многие арийцы, состоявшие в браке с евреями, Луиза начала (но так и не завершила) процесс развода; казалось, это лучший способ спасения бизнеса. Потом она передумала и вполне определенно заявила, что ждала Эгона из санатория домой. Намекая на это, судья оставил саркастическую надпись на ее папке: «При НС (национал-социалистах) она хотела избавиться от еврея. Теперь же, видно, хочет выгадать от его смерти!»

Судья назначил расследование. Изучая историю семьи Дубски, дознаватель отметил, что Луизу всегда называли ярым врагом нацизма, и до 1938 года, и после, тогда как ее муж до аншлюса имел некоторое отношение к запрещенной законом нацистской партии. Однако, по словам опрошенных, Эгона не считали «полностью психически здоровым» (vollwertig). Он, скорее всего, не понимал, что делает. Как отметил дознаватель, собрать информацию было трудно, а свидетели были весьма немногословны.

Но 15 июня 1946 года колесо повернулось и для Франца Гутмана, когда-то купившего бизнес Дубски. Государственный обвинитель полагал, что дело получит большой общественный резонанс: считалось, что Гутман очень обогатился при нацистском режиме, а теперь пытался скрыть свое прошлое. Для него Луиза составила длинное заявление, в котором описала вечера в кабачке у Гутмана, которые посещали гауляйтер Гофер и прочие высокопоставленные нацисты. Она отметила, что Гутман был крупным поставщиком вина для нацистов высшего эшелона, в том числе и присутствовавших при расстреле Эгона. Прямо она ничего не сказала, но дала понять, что усматривает связь между поставками вина и причинами гибели мужа.

Гутман попробовал сопротивляться. Он утверждал, что реституция недействительна, потому что всем было известно, как Эгон добивался благосклонности нацистов; но в судебном заседании было установлено, что это заявление не имеет отношения к процессу. Судья отметил, что заигрывания Эгона с нацистами можно счесть признаком слабости характера или дурновкусия, не принесшего в конечном счете пользы ни ему, ни Луизе.

Убийца Эгона, Вернер Хиллигес, находился в розыске. Шеф гестапо был арестован в 1946 году, а в 1948-м осужден французскими военными властями за это преступление. Он был приговорен к пожизненному заключению и каторжным работам. К середине 1950-х годов, однако, жажда мести значительно ослабла, и, к моему крайнему удивлению, в декабре 1955 года Хиллигес получил президентское помилование. А через месяц покончил с собой.

Инсбрук, лето 2019 года

Я сошла с проторенных дорожек и отправилась в ту чаcть города, где нечасто встретишь туристов и даже футбольных болельщиков, хотя она расположена совсем рядом с центром. Улица, на которой я стою, называется ни больше ни меньше как улица Святого Духа, или Хайлиггайстштрассе (Heiliggeiststrasse). Я ищу то место, где мог быть старый магазин Леопольда Дубски, и обнаруживаю, что он все еще там – ну, если и не точно он, то его версия.

Конечно, над входной дверью уже нет вывески с этой фамилией, но все равно здесь до сих пор делают и продают бренди и шнапсы. Фасад выкрашен в темно-красный цвет, а в витрине стоят прессы для фруктов, бутылки, несколько деревянных ящиков с отверстиями для бутылок, в модном сейчас стиле шеббишик. Через стеклянную дверь я заглядываю внутрь. Интерьер очень похож на обычную аптеку; бутылки с чистым спиртом стоят на отполированных полках темного дерева.

Я толкаю дверь и обнаруживаю, что она заперта. Магазин закрыт на обед, но из служебного помещения выходит женщина и, отложив в сторону бутерброд, открывает мне. Я подозреваю, что сегодня я единственная посетительница и она боится меня упустить. Я вхожу и объясняю, что этот бизнес основал мой двоюродный прадед Леопольд.

Она озадаченно смотрит на меня и признается, что мало знает об истории этого места; но, услышав мою фамилию, указывает на запыленную бутылку ванильной настойки, стоящую на полке. На стеклянном раритете сохранилась оригинальная наклейка «С. Шиндлер». Этой бутылке, как будто наблюдающей за жизнью магазина, верных восемьдесят лет. Думаю, что во всем Тироле из тысяч бутылок алкоголя, который производили Шиндлеры, сохранилась только она одна. Меня интересует, кто и зачем умудрился сохранить ее. Я спрашиваю, можно ли осмотреть подвал и производство, но получаю ответ, что они закрыты для публики.

В 2019 году над старым магазином Дубски была вывеска с фамилией Лауда, и она была для меня не пустым звуком. Я встречала ее в отцовских бумагах: на красивой красно-черно-золотой этикетке клубничного ликера (Himbeergeist) она была напечатана черными косыми буквами поверх написанной белым фамилии «С. Шиндлер». Сами кусты изображены очень подробно, как в ботаническом справочнике: видна каждая прожилка на листьях, крошечные пушинки на стебельках, которые служат фоном для роскошных спелых ягод, соблазнительно нависающих над буквами.

Но мне было не совсем понятно, почему фамилия Лауда появилась на этикетках поверх моей родной фамилии. Курт вскользь, не вдаваясь в подробности, упоминал об этой семье. А может быть, я и в тот раз не слушала. Только оказавшись в земельном архиве Инсбрука, я собрала все воедино.

Семейство Лауда переехало в Инсбрук из Южного Тироля при нацистах, и гауляйтер Гофер настоял, чтобы именно им продали соседнее с магазином Дубски винокуренное производство семьи Германн, тоже расположенное на Леопольдштрассе. Германнов вынудили переехать в Вену, а в 1941 году отправили в гетто польского года Лодзь, откуда они уже не вернулись. Такая же участь вполне могла ожидать Гуго и Эриха.

После войны Луиза забрала у Франца Гутманна бизнес Дубски и заключила договор с семейством Лауда, сдав им в аренду производство на Хайлиггайстштрассе, откуда они могли вести и торговлю. Луиза сделала очень прагматичный ход, потому что не имела ни капитала, ни желания, ни умения заниматься винокуренным производством. В послевоенном мире экономии Лауда приспособили под себя этикетки с фамилией «Шиндлер», которые хранились в подвале Дубски.

При этом Луиза, как и при нацистах, продолжала жить в квартире над магазином. Она скончалась в 1964 году и после смерти Эгона уже не выходила замуж.

Дахау, лагерь для интернированных, Бавария, 1948 год

Франц Гофер, бывший гауляйтер, находится пока в заключении и ожидает своей участи в лагере Дахау, который теперь оказался в американской оккупационной зоне. Из Лондона Гуго Шиндлер с племянником Петером начинают дело о реституции против него и банка Sparkasse, рассчитывая вернуть себе виллу Шиндлеров с прилегающим садом. Гоферу предъявляют и более серьезные обвинения в военных преступлениях. Это и неудивительно, если вспомнить его огромное влияние в Западной Австрии и прямое подчинение Гитлеру.

Инсбрукский обвинитель выписал ордер на арест Гофера по обвинению в государственной измене и совершении военных преступлений и требует экстрадиции Гофера из Германии. Гоферу предъявляются обвинения в ответственности за убийства, совершенные в «хрустальную ночь», и высылку евреев из Тироля. Если их докажут, ему грозит наказание в диапазоне от десяти лет лишения свободы до смертной казни.

Американцы соглашаются экстрадировать Гофера в Австрию, но он намерен постоять за себя. В одном из своих заявлений Гофер утверждает, что невиновен и что австрийцы не могут его преследовать на том основании, что этого решили не делать американцы. Юридически это очень слабый аргумент; он явно хватается за соломинку. Только лишь начинает казаться, что Гофера все-таки экстрадируют, как он умудряется ускользнуть из рук своих преследователей.

22 октября 1948 года Гофер совершает побег. Это случается, когда его перевозят из Дахау в Мюнхен, на судебное заседание, и что произошло, не очень понятно. То ли он удачно воспользовался моментом, когда охранник зазевался, то ли старый товарищ-нацист помог ему выбраться из тюремной машины? Может быть, его побег организовало ЦРУ или MI-6: немало нацистов предложили свои услуги американцам на новой волне борьбы с общим врагом – коммунизмом. И ЦРУ, и MI-6 не горят желанием, чтобы подробности их деятельности всплыли в суде. Историк Питер Пиркер придерживается именно такого мнения, но загадка так и остается неразрешенной.

Не один только Гофер бежит из Дахау. При перевозке в лагерь Регенсбург Франц Гебль тоже сумел обмануть охранников. Земельный суд Инсбрука выдвинул против него обвинения в военных преступлениях, но в 1948 году процесс приостанавливается. Власти утверждают, что им неизвестно его местопребывание, а все попытки завладеть активами Гебля заканчиваются ничем. Они как будто не догадываются, что можно обратить взыскание на его жену и детей.

В 1949 году мюнхенский суд заочно приговаривает Гебля к десяти годам исправительно-трудового лагеря. Никто как будто бы не знает, где он, и поэтому своего срока он не отбывает, а пребывает где-то на свободе.

Рядовым участникам «хрустальной ночи» повезло меньше, чем тем, кто отдавал им приказы. Показания, данные в 1947 году, явно свидетельствуют против тех, кто в ноябре 1938 года избил Гуго Шиндлера. Йозеф Эбнер, Август Хёрагер и Ганс Редль получают сроки от четырнадцати месяцев до двух лет; у Эбнера и Хёрагера конфискуется имущество. Хохрайнер, который отдавал приказания и в ту же ночь участвовал еще в пяти нападениях, тоже получил два года тюрьмы с конфискацией. Никак не были наказаны два члена группы, которые находились в квартире Гуго, но не трогали его.

В Инсбруке Берта Гебль, жена Франца, заявляет, что осталась совсем без средств, с двумя маленькими мальчиками на руках, понятия не имеет, жив ли ее муж и вернется ли он когда-нибудь в Австрию. Как вспоминает Курт, Гуго регулярно посылает ей деньги, чтобы хоть как-то поддержать. Оставшийся без всего еврей материально поддерживает жену нациста.

Как я выяснила, процесс возврата кафе «У Шиндлеров» шел быстрее многих других дел по реституции. В 1949 году оно снова вернулось в собственность моей семьи. С виллой Гуго и Эдит и прилегавшим к ней участком, унаследованным Петером и его матерью Гретой, дело обстояло совсем по-другому.

Заявление от имени Гуго и Петера было сделано в январе 1947 года и представлено их юристом Штейнбрехером. Гуго тогда еще проживал в Лондоне и не мог приехать без гарантий возврата собственности. Дело оказалось более запутанным, чем ожидали Гуго и его юрист.

В Инсбрукском земельном архиве я разыскала заявление, поданное в суд в 1948 году, с описанием событий десятилетней давности. Документ был составлен на желтоватой бумаге, скреплен красивыми зелено-сине-пурпурными печатями в виде орлов, удостоверявшими уплату судебного сбора в сумму 48 шиллингов. Взгляд прямо ласкали название австрийской денежной единицы, имевшей хождение до 1938 года, и возвращение тирольского орла после утыканных свастиками кип документов, которые я успела просмотреть.

В документе Штейнбрехер объяснял, что представляет интересы Петера и Гуго в их иске против Франца Гофера, которого он весьма обтекаемо назвал «экс-гауляйтером Тироля и Форарльберга, местопребывание которого в настоящее время неизвестно», причем банк Sparkasse выступал вторым ответчиком.

Дело шло не только о возвращении виллы вместе с садом, но и о выплатах за пользование ими с даты заселения Гофера (15 июля 1938 года) до занятия их американскими оккупационными войсками (5 мая 1945 года), а также всех понесенных расходов. Штейнбрехер утверждал, что Sparkasse также несет свою долю ответственности, так как банк оказался недобросовестным приобретателем собственности, которую перепродал потом Гоферу.

Когда я прочла письменные доказательства, представленные Штейнбрехером и Гуго, то поняла, что из всех сложных послевоенных дел по реституции это было одним из самых легких; виллу и сад, конечно, нужно было вернуть законным владельцам как можно скорее. Перелистывая последние страницы в папке с делом, я с удивлением обнаружила объемистую пачку переписки, в том числе и обращение к защитнику, написанное лично Гофером 23 февраля 1948 года.

Как получилось, что человек, находившийся тогда в Дахау, всячески сопротивлявшийся экстрадиции в Австрию, сумел дать подробные указания своему назначенному судом юристу? Я, сама юрист, полностью согласна с тем, что все обвиняемые подлежат защите в уголовных делах. Однако Гофер получил разрешение и не упустил случая подать заявление в Инсбрукский суд в гражданском деле о реституции, не говоря уже о том, что продажа была вынужденной, под угрозой отправки Гуго в лагерь.

Гофер писал, что мысль о покупке виллы у Sparkasse появилась у него только в 1939 году, когда ей уже требовался ремонт. Он утверждал, что если бы с самого начала хотел купить виллу, то не стал бы заключать договор аренды. Я увидела в этом попытку закамуфлировать истинный смысл посредничества Sparkasse: Гофер категорически не желал вступать в прямую сделку с двумя евреями.

Далее Гофер утверждал, что, так как Гуго в Тироле уже не было, он своими действиями спасал его имущество. О собственной роли в высылке из Тироля Гуго и Эриха он умолчал. В качестве свидетелей он предлагал привлечь не только своих жену и мать, но и бывшего министра внутренних дел Фольке, который, впрочем, тоже скрывался от правосудия. Гофер яростно отрицал, что шантажировал Гуго и Эриха, заставляя продать их собственность. Он утверждал, что арест Гуго и захват его собственности произошли раньше, чем он прибыл в Тироль. Он допускал, что кто-то из нацистов мог дать его юристу Ульму указание приобрести дом для партии, но заверял, что не имеет к этому никакого отношения. Если ему хотелось купить виллу с участком, зачем тогда было заключать договор аренды со Sparkasse и входить в Министерство внутренних дел с ходатайством о соответствующем пособии? Он утверждал, что Sparkasse ссудил бы его деньгами на покупку, если бы он хотел совершить ее немедленно. И действительно, Гофер дерзнул заявить, что совершенно ничего не знал о переговорах между Sparkasse, Гуго и Эрихом.

Гофер заявлял, что делу о реституции недостает убедительности. Он не верил, что Ульм мог быть замешан в шантаже, и не считал, что ситуация вполне позволяла экспроприировать собственность. Он также утверждал, что Гуго не был против продажи, только за цену меньшую, чем предложил; и что Ульм конечно же не нарушал закона и шантажировал их только потому, что разницу в цене получил Sparkasse, а не лично он, – как бы там ни было, эти 20 000 марок нигде не нашли.

«Убийственный аргумент» Гофера был таков: он не верил, что Ульм запугивал Гуго отправкой в концентрационный лагерь, и это доказывается тем, что Гуго отказался от договора. Он заявил: «Как правило, люди не рискуют своей свободой и жизнью из-за относительно небольшой разницы в цене».

Указывая, что он произвел перестройку, добавив два этажа и заменив глухие стены, Гофер настаивал, что компенсация причитается ему. Он утверждал, что имел основания полагать, будто Гуго и Эрих получили за виллу всю сумму, – хотя и знал, что деньги поступят на замороженный счет. А чтобы подпустить еще одну шпильку, Гофер пожаловался, что шикарная снаружи вилла была очень неудобна для проживания и удобных комнат в ней было совсем мало. Он подтверждал, что документально не мог обосновать свою позицию, но советовал суду обращаться в Министерство финансов и налоговые органы Австрии.

Я открыла следующий документ в папке и обнаружила, что это возражение от Sparkasse. В нем отрицалось почти все, что написал Гофер. Банк утверждал, что выступал лишь подставным лицом в сделке, что с самого начала покупателем был Гофер, но он не хотел совершать сделку открыто; что Ульм сообщал ему, банку, что цена и условия продажи были уже согласованы и что Sparkasse не о чем волноваться.

Sparkasse сообщал, что был обязан подтвердить, что продаст виллу Гоферу в любое указанное последним время и за ту же сумму, за которую сам приобрел ее. До покупки Гофер уже пользовался виллой и платил аренду, добавляя проценты к сумме, потраченной Sparkasse на покупку.

Без всякой иронии Sparkasse называл себя «добросовестным хранителем активов своих клиентов» (а особенно мелких вкладчиков) и совершенно не разделял этики Третьего рейха, который стремился сделать банк средством осуществления своей власти. Sparkasse уверял, что делал для простых людей все, что мог, и уж тем более не мог игнорировать особое пожелание самого гауляйтера. В противном случае банк рисковал своим финансовым благополучием. Более того, местные бизнесмены, входившие в совет банка, переживали, что они лично могут пострадать.

Короче говоря, банк не выдержал давления со стороны гауляйтера, и в этой вынужденной сделке не было никакого коммерческого смысла. Sparkasse признавал, что цена покупки (которую он никак не контролировал) была, конечно, очень занижена, но зато «арендная плата» Гофера соответствовала суммам того времени. Банк не принял почти ни одно обвинение, выдвинутое Гуго против него, а утверждал, что, напротив, по реституционному законодательству только Гофер отвечал за возмещение ущерба.

На руку Гуго сыграло то, что в конце заявления указывалось, что сделка была совершена под давлением и с учетом обоснованных опасений наступления возможных последствий для банка, если бы он отказался. В заключение Sparkasse указывал на свою исключительно важную роль в послевоенном восстановлении Австрии. Любой платеж в данном случае стал бы губительным, и по одной только этой причине в просьбе, изложенной в заявлении, следует отказать. Гуго и Петер выиграли первый раунд тяжбы; но могу представить себе, как они разъярились, когда обнаружили, что Гофер основывался на нарушениях процедуры, а именно на том, что предложенные им свидетели не были опрошены. Ответ Гуго дышал иронией. Он указывал, что Гофер напрасно утверждал, будто он, тогда всемогущий, ничего не знал о махинациях, которые позволили ему приобрести виллу: Ульм никогда не осмелился бы на такое без ведома Гофера.

Гуго утверждал, что его правота доказывается тем, что Гофер купил дом примерно через год по той же заниженной цене, которую заплатил за него Sparkasse; и действительно, заявление Гофера, что он добросовестно приобрел виллу, было настолько смехотворным, что о нем не стоило даже говорить. Дело о реституции тянулось долго, и в конце концов семья получила виллу, а кафе и винокуренное производство были возвращены Гуго и Петеру. Грета, вдова Эриха, вернулась в Инсбрук, поселилась в квартире на Андреас-Гофер-штрассе и по поручению Петера взяла в свои руки управление тем и другим.

Уоппинг, Лондон, 2019 год

Я просматриваю еще несколько документов, спасенных из отцовского дома в Хэмпшире, пытаясь отследить перемещения моей семьи после войны. Известно, что 8 июля 1948 года дедушка, бабушка и мой отец Курт получили статус натурализованных британских подданных. В годы войны они лишились гражданства. Теперь же обрели новую идентичность и новую страну. Мне неясно, что они теперь называют домом. Я просматриваю в архиве в Кью записи о пассажирах, доступные онлайн. Они подтверждают, что 16 ноября 1949 года Эдит и Гуго отправились в Соединенные Штаты на корабле, принадлежащем компании Cunard-White Star Line. Курта, однако, с ними нет. В списке пассажиров в столбце «профессия» Гуго написал «отсутствует». Грустно видеть, как этот достойный предприниматель потерял уверенность в себе и больше не может называть себя ни бизнесменом, ни винокуром, ни кондитером. Страной его будущего проживания указана Великобритания. Возможно, таково и было их намерение, когда они садились на корабль, а возможно, и нет. Мой отец утверждал, что вдова Эриха, Грета, напугала мою бабушку перспективой возвращения в Австрию. Чехословакия была закрыта железным занавесом, а восток Австрии все еще находился в руках советских войск. Именно по этой причине Гуго накопил немного денег, чтобы вместе с Эдит пересечь Атлантику.

Согласно документам, Гуго собирался купить американское кондитерское оборудование. Я могу отследить передвижения Гуго по его письмам. Он живет с матерью Джона Кафки, Клэр, в Нью-Йорке в декабре 1949 года. Отсюда он пишет доктору Штейнбрехеру в Инсбрук. И было что праздновать. Гуго выражает восхищение успехом еще одного судебного процесса о реституции, а именно в отношении Егеров, которым принадлежал винокуренный завод с относящимися к нему помещениями на Андреас-Гофер-штрассе. Есть и ложка дегтя. Он очень расстроен назначением «фрау Греты» попечителем, поскольку он не верит в ее способности управлять винокуренным предприятием. Прежде всего, по его мнению, Грете необходимо запретить нанимать или увольнять сотрудников, и его особенно беспокоит нечистый на руку мистер Смит. Гуго поручает Штейнбрехеру убедиться, что Грете не будет предоставлено прав банковской подписи. Гуго просит юристов объяснить Грете, что она не может получить больше денег, чем предусматривает попечительство. На всякий случай отмечает, что, кроме небольших дорожных расходов, он ничего из бизнеса не изымал. Он сообщает Штейнбрехеру, что пересядет на следующий корабль, идущий в Европу, и надеется вернуться в Инсбрук к середине января 1950 года. По его словам, он многому научился в Соединенных Штатах и нисколько не жалеет о путешествии. Теперь же он надеется привезти в Австрию различные инновации. Он принял решение. Он вернется. Впрочем, так случилось, что его опередил сын.

22

Гауляйтерские равиоли

Инсбрук, Австрия, 2019 год

Городской архив Инсбрука подбрасывает все новые сюрпризы. Один из них – написанное отцом в июне 1949 года заявление с просьбой об «оказании помощи» (см. илл. 24 на вкладке). Я поражена, что он в возрасте двадцати четырех лет оказался в лагере для перемещенных лиц под Зальцбургом.

Не припоминаю, чтобы Курт когда-нибудь говорил нам об этом. Такие лагеря создавались не только для тех, кто освободился из лагерей концентрационных, но и для беженцев из Восточной Европы, не желавших оставаться на территориях, подконтрольных Советскому Союзу. Курт явно не принадлежит ни к тем, ни к другим. Тогда почему же он здесь?

В поисках ответа я тщательно изучаю заявление. В разделе «гражданство» Курт указывает: «Еврей, гражданства не имею». Это неправда. Из архива в Кью мне известно, что в предыдущем году и он, и его родители стали подданными Великобритании. Более того, в Национальном архиве сохранилось позднейшее свидетельство о натурализации Курта, выданное в сентябре 1949 года, а значит, когда он уехал из Англии, этот процесс уже шел. Он не упоминает об этом в своем заявлении. Дату выезда из Инсбрука он называет верную, сентябрь 1938 года, и это лишний раз доказывает, что в «хрустальную ночь» его там не было, как бы он потом ни уверял в обратном нас и своих психиатров (а возможно, и себя самого).

Загадки множатся. На второй странице бланка Курт указывает: «Я прибыл в Австрию, чтобы точно узнать, остались ли в живых какие-то из членов моей семьи. К сожалению, все они пали жертвами нацистской кампании истребления, проводившейся в 1942–1943 гг., о чем я узнал от свидетелей, проживающих в Инсбруке. В настоящее время я хочу эмигрировать в Израиль». В разделе 15 он указал, что не имеет родственников. Почерк не Курта, он только поставил свою подпись в конце, поэтому я думаю, что ему задавали вопросы и кратко записывали ответы. Возможно, при этом вкралась ошибка, но и без этого в заявлении что-то не так.

Зачем Курт заявляет, что вся его семья погибла? Ведь в этот самый момент в Лондоне находятся его родители, тетя Грета и двоюродный брат Петер. Его линцский двоюродный брат, Джон Кафка, и любимая двоюродная сестра из Вены, Марианна Зальцер, проживают в Соединенных Штатах. Думает ли Курт о Софии, Марте и Зигфриде? Вряд ли, потому что в своем письме 1946 года Эрвин Зальцер подтверждал, что они умерли. Что, Курту нужно было доказывать это себе самому?

Только когда я обнаружила письма, полученные Куртом от Софии, Марты и Зигфрида, мне стало совсем ясно, как он был близок с ними. Возможно ли, что Гуго никогда не рассказывал Курту о письме Эрвина? Вынуждена признать, что возможно, – а может, хочу поверить, что он и правда ничего о них не знал. Мне категорически не хочется думать, что для получения финансовой помощи он выставлял себя одним-единственным на всем белом свете.

Бланк преподносит еще один сюрприз. Курт, оказывается, теперь хочет эмигрировать в Израиль. Насколько мне известно, при жизни отец ни разу там не был; он был ярым сторонником ассимиляции и антисионистом. Или ему нужно было так говорить, чтобы получить хоть какие-то деньги на проезд?

Я теряюсь. Все это совершенно не соответствует моим представлениям об отце – все, за исключением отсутствия и намека на правду, но ведь тогда перемещались миллионы людей, в новом, послевоенном мире отказываясь от старого в пользу нового. Действительно ли Курт не совсем понимал, что он, собственно, такое, чем он хотел быть? Кажется, что в Австрии он был совсем один, потому что Гуго с Эдит все еще находились в Лондоне и только зимой поехали в США.

Возможно, Курт согласился ненадолго съездить в Австрию, разведать, можно ли начать там жизнь заново, а может быть, и как-то помочь Штейнбрехеру в получении выплат по реституции. Может быть, он, узнав правду о Софии, Марте и Зигфриде, пережил своеобразный кризис. Его почему-то улыбалась мысль об Израиле как возможном месте жительства, где можно будет все стереть, как со школьной доски, и влиться в ряды молодых евреев, строящих это молодое новое государство. Рассматривали ли Гуго и Эдит такой вариант?

Или все же я подыскиваю ему оправдания?

Мне известно, что совсем скоро Курт в Австрии будет уже не один. Да, у него есть планы уехать, но не в Израиль. Нет, его влечет к себе старый враг.

Могу только представить себе, что в 1950 году, когда бабушка и дедушка воссоединились с Куртом в Австрии, радость, что они дома, перемежалась смятением от того, что вернулись они туда, откуда когда-то бежали. Нельзя сказать, что это был мощный поток; очень немногие из евреев, живших в Инсбруке до войны, решили вернуться назад. Те, кто поступал так, сталкивались с непониманием остававшихся. Чего ради возвращаться в страну, где с тобой так плохо обходились, к людям, которые лишили тебя всего, и, вполне возможно, натолкнуться на недоброжелательность местных, особенно тех, кто обогатился на реституциях?

48. Курт, Эдит и Гуго в 1950-х гг., после возвращения в Австрию

Но ведь речь шла о Тироле. Тамошние горы, пейзажи, культура были очень важны для Гуго и, может быть, лишь чуть меньше – для Эдит. У меня есть очень милая фотография, где они сняты втроем на прогулке в горах Инсбрука. Это не настоящий турпоход: Гуго и Курт в костюмах и при галстуках, а Эдит – в юбке, жакете и маленькой белой блузке. В особенности мне нравится, что расположились они точно так же, треугольником, как Гуго со своими товарищами на снимке, сделанном в горах во времена Первой мировой войны. Теперь поразительно красивый Курт сидит слева, сияющая Эдит – в середине, а Гуго – справа.

Гуго не скрывал своей радости от возвращения в Тироль. Теперь в Инсбруке семья могла поселиться в квартире на Андреас-Гофер-штрассе, даже притом что продолжались судебные разбирательства относительно виллы Шиндлеров, где теперь размещались французские оккупационные власти. Даже если бы обстановка опять усложнилась, Шиндлеры знали, что не попадут в западню: теперь они были британскими подданными, а значит, выход у них был всегда. А когда бизнес Шиндлеров восстановился, Гуго снова стал ответственным человеком – ведь кафе нужно было управлять.

49. Универмаг Kaufhaus Kraus (ранее принадлежавший евреям универмаг «Бауэр и Шварц»), закрытый после серьезных разрушений от бомб. Кафе «У Гебля» (ранее кафе «У Шиндлеров») тоже пострадало от бомбежек

Гуго отремонтировал здание, поврежденное сопротивлением и бомбами союзников, и кафе «У Шиндлеров» в 1950 году возобновило свою работу. Снова, несмотря на непростую экономическую обстановку в послевоенной стране, Гуго постелил красную дорожку для усталого послевоенного поколения, желавшего изжить травму очередной самоубийственной войны. Эдит не сиделось на месте, и она снова стала ездить в долгие путешествия, причем нередко в США.

В то же время мюнхенский суд снова попробовал разыскать Гебля, владевшего кафе в военные годы, и не потому, что хотел порадовать Шиндлеров, а по подозрению, что он имел отношение к уничтожению евреев. В конце концов с помощью австрийской полиции суд пришел к заключению, что доказательств этого нет; но зато была доказана причастность Гебля к убийству в 1940 году доктора Рихарде Штейдле, бывшего руководителя австрийского «Хеймвера».

Антинацистски настроенного Штейдле вместе с сыном, Отмаром, интернировали как политических преступников и отправили в концентрационный лагерь Бухенвальд. Из разговора с Геблем, когда нацисты якобы сказали Отмару: «Один из вас, свиней, живым домой не вернется, я это обещаю», получалось, что Гебль вроде бы косвенно был причастен к тому, что произошло потом. Отмара перевели в другой лагерь, где он остался в живых и после войны сумел дать показания; а вот отцу, как говорили свидетели, приказали идти к забору и убили выстрелом в спину. Однако Отмара при этом не было, да и свидетели были не слишком уверены в своих словах, поэтому слушания временно прекратились.

Просматривая показания, я не могла не признать, что свидетельства против Гебля не так уж и сильны. И мне кажется, что это, так сказать, не его почерк. Коварный, хитрый, продажный приспособленец – это да. Но хладнокровный убийца?

Однако 24 марта 1950 года Гебль восстал из мертвых и явился в полицию Мюнхена. Для некоторых нацистов, находившихся в бегах, климат стал лучше. Гебль знал, что западногерманский закон об иммунитете (Straffreiheitsgesetz), вступивший в действие 1 января 1950 года, обещал с определенными оговорками амнистию тем, кто совершил преступления, каравшиеся заключением на срок от шести месяцев до года. Для Гебля это был пропуск на выход из тюрьмы, по крайней мере в Германии. Баварский государственный обвинитель прекратил все судебные преследования против него.

Гебль стряхивал с себя ворох обвинений, а вот его приятеля Франца Гофера так и не освободили от смертного приговора, вынесенного в его отсутствие; кроме того, он выступал ответчиком в деле по реституции виллы Шиндлеров, и, если верить австрийским властям, его нигде не могли разыскать. Правда, они не очень-то и старались. Только один человек – мой отец – обнаружил его. И вот он решился на вторую встречу с гауляйтером, которая оказалась еще более странной, чем первая, когда он был двенадцатилетним мальчиком.

Курт с удовольствием и не один раз рассказывал об этом. По его версии, он решил взять все в свои руки и выследить беглеца, – понятия не имею, знали ли об этом Гуго и Эдит. Думаю, вряд ли. Дела между бывшим гауляйтером и Шиндлерами еще не были закончены. Я представляю себе, как Курт рано утром за рулем машины выехал из Инсбрука. Поездка обещала быть долгой. Пока еще существовали ограничения на бензин, ему было непросто раздобыть топливо в количестве, достаточном для 750 километров, не говоря уже об обратном пути.

Не знаю, каким образом Курт нашел адрес Гофера. Подозреваю, что не обошлось без подкупа кого-то в Инсбруке: немало местных поддерживали тайные контакты с нацистами. Так или иначе, Курт обнаружил, что Гофер проживал на севере Германии, в городе Мюльхейм-ан-дер-Рур.

Теперь, через восемь лет после 1938 года, они поменялись ролями, и незваным гостем в дверь постучал уже Курт. Может быть, отец выдумал всю эту историю, но кажется все же, что нет. Теперь я уже понимаю, когда Курт говорил правду: обычно он строил свои рассказы на фундаменте истины, но приспосабливал их к цели, которую преследовал в тот или иной момент. А здесь мотив у него был один: радость от того, что он рассказывает и пересказывает этот эпизод своим детям. О той встрече нет ни одного письменного свидетельства, но подробности я помню хорошо именно потому, что часто слышала их от Курта, а все остальное легко додумать.

Дом Гофера, Мюльхейм-ан-дер-Рур, Германия, 1950 год

После встречи, при которой гауляйтер Гофер потрепал по волосам мальчика Курта Шиндлера, Курт сильно вырос и превратился в высокого красавца. Гофер не понимает, кто к нему пришел; Курт, напротив, узнает Гофера мгновенно; ему кажется, что Гофер совсем не изменился, а память на лица у Курта очень хорошая. Происходит обмен такими репликами:

Гофер. Кто вы? Курт. Курт Шиндлер.

Лицо Гофера мрачнеет, он делает шаг назад, будто желая закрыть дверь. Он, может быть, и не узнал молодого человека, но его имя и фамилия ему знакомы. Курт предвидел такую реакцию.

Курт. Пожалуйста, не закрывайте дверь. Я только хочу поговорить.

Гофер (подозрительно). А вы один?

Курт. Да.

Гофер. Кто-то знает, что вы здесь?

Курт. Нет.

Гофер быстро прикидывает в уме. Если он закроет дверь, молодой человек может устроить сцену и привлечь к нему внимание, которого он вовсе не жаждет. Лучше впустить Курта и уже потом разобраться, чего он хочет. На психически больного он не похож, но Гофер хороший стрелок – до войны он даже выигрывал соревнования, и оружие в доме имеется.

Итак, Курт Шиндлер входит в дом экс-гауляйтера Тироля и Форарльберга, скрывавшегося от правосудия. Для молодого человека он ведет себя отважно, а может быть, даже и дерзко.

Гофер приглашает Курта в гостиную, где они садятся и начинают беседовать. Гофер пробует говорить о пустяках и все время удивляется, зачем к нему пришел его посетитель. Он не в силах скрыть любопытство.

Гофер. Как вы разыскали меня? Курт. В Инсбруке мне сказали, что вы здесь живете.

В последние годы Гофер живет тихо-мирно. Чтобы свести концы с концами, он что-то покупает, что-то продает. Живется ему нелегко, ведь австрийцы добиваются его экстрадиции – по крайней мере, говорят, что добиваются. Курт слегка нервничает. Он подается вперед, ставит локти на колени своих длинных ног, старается казаться спокойным. Улыбаясь, он проводит рукой по волосам, старается направить беседу в нужное ему русло и неожиданной репликой припирает собеседника к стенке:

Курт. У нас остались ваши книги и энциклопедия. Всего томов, наверное, двадцать. Они стоят в кабинете виллы. Некоторые рисунки очень красивы!

Гофер (недоверчиво усмехаясь). Что же, вы столько проехали, чтобы сообщить мне это?

Курт. Да, в том числе.

Гофер (задумчиво вздыхая). Мы, конечно, уезжали в спешке. Некогда было собрать все вещи. Нужно было срочно везти жену, Фриди, и детей в безопасное место (берет паузу). Ужасное было время…

Курт. Да, мы пока еще не вернули себе виллу. Сейчас в ней размещена французская оккупационная администрация.

Гофер (взглянув на Курта). Ну, положим, я здесь ни при чем. Курт. Я сюда приехал не об энциклопедии разговаривать.

Гофер. А зачем же?

Курт (подходя к теме разговора). Думаю, будет уместно, если вы заплатите ренту за все семь лет, что вместе с семьей прожили в нашем доме.

Поначалу Гофер пораженно замолкает, потом приходит в себя. В конце концов, происходящее хорошо вписывается в привычную картину мира: перед ним еврей, и этот еврей хочет денег. Гофер пытается переменить тему, хотя заинтригован появлением гостя и жаждет узнать новости из Инсбрука.

Гофер. Как там кафе?

Курт. Открываемся. Как вы знаете, его закрыли после бомбардировок 1943 года. Правда, трудно было собрать деньги, а репарация идет очень медленно.

Гофер. Да, я был в Инсбруке, когда бомба упала на соседнее кафе. Хорошо, что это было не прямое попадание. Гебль очень расстроился, но у него было много других проблем. Такое хорошее кафе… Студентом, до войны, я ходил туда. Лучшие штрудели во всем городе…

Курт (польщен и невольно улыбается). И не только штрудели… У нас много разной выпечки, но я не об этом…

Гофер. Ах да! Выпьем по стакану вина. Друг прислал превосходное австрийское белое…

Гофер зовет жену и просит принести из подвала бутылку дорогого австрийского вина. Они переходят в столовую, где Гофер откупоривает бутылку и наполняет два стакана. Оба пробуют его и соглашаются, что да, действительно, вина Австрии одни из тончайших в мире.

Разговор продолжается, и Гофер приглашает Курта остаться на обед. Тот соглашается. Вместе с семьей Гофера они усаживаются за стол со знакомым всем кушаньем на нем: равиоли со шпинатом (Schultzkrapfen) часто готовят в Южном Тироле. Фриди вносит их из кухни, раскладывает по тарелкам и провозглашает: Maultaschen! – так называется похожее немецкое блюдо. Потом Курт злорадно вспоминал, как Гофер злобно глянул на жену и прикрикнул на нее за то, что она вспомнила немецкое, а не южнотирольское слово.

Гофер оборачивается к Курту и произносит: «Все немцы такие! Никогда нашу еду правильно не назовут».

В этот момент австрийцы Курт Шиндлер и Франц Гофер объединяются против немцев. Немцы никогда не понимают австрийцев.

С этого началась традиция самых невероятных обедов. На протяжении нескольких лет после войны Курт совершал продолжительную поездку из Инсбрука, взимал с Гофера арендную плату, обедал у него, пил вино и уезжал. Спорных вопросов они больше не касались.

Мой отец не нуждался в помощи Инсбрукского суда для розысков Гофера. Да и зачем она была ему нужна, если он сумел выбить из экс-гауляйтера реституционные деньги? В 1953 году срок приговора, вынесенного в отсутствие Гофера, сократили до пяти лет; в 1955 году его и вовсе перевели в категорию Belasteter. Эта категория – одна из пяти, по которым военные преступники распределялись в ходе послевоенной денацификации, – включала тех, кто подлежал немедленному аресту и заключению на срок до пяти лет, но чьи преступления не подразумевали вынесения смертельного приговора.

Постепенно Гофер стал снова пользоваться своим настоящим именем и вернулся к своему довоенному занятию – торговле. Место его жительства тоже переставало быть секретом; время от времени он давал интервью прессе, а в них всегда подчеркивал, что до сих пор предан фюреру. В 1960-х годах австрийские власти снова вяло попытались привлечь его к ответу, но в 1974 году все закончилось пшиком, потому что обвинитель отказался от пересмотра дела, поверив заявлению Гофера, что он не участвовал в разговорах о подготовке к «хрустальной ночи».

Бывший друг Гофера, Гебль, в 1951 году под именем Петер Губер проживал в баварском городе Альёттинг, но австрийские власти не переставали искать его. Шиндлеры тоже охотились за ним, потому что были недовольны исходом судебного дела и делали попытки начать новый реституционный процесс в Баварии, – предполагаю, что из-за немалых прибылей, полученных им за те семь лет, когда он владел кафе.

В 1951 году Инсбрукский суд обнаружил, что Гебль не раз похвалялся своими пронацистскими героическими поступками. В ходе этого расследования Гебль, как хамелеон, опять совсем переменился.

Теперь он утверждал, будто никогда не поддерживал ни нацистскую партию, ни СА, не был их активным членом и никогда не привозил в Австрию никаких нацистских пропагандистских материалов. Он говорил, что не помнит, распространял ли эти материалы. Он никогда не ввозил в Австрию оружия, не участвовал ни в каких насильственных действиях. Он конечно же никогда ничего не взрывал ни сам лично, ни вместе с другими; категорически отрицал причастность к взрывам на электростанции в Ахензее и линии электропередачи в Шарнице, причем заметил, что никаких серьезных повреждений там не было.

Даже бессовестный Гебль признавал, что это был очень дерзкий кульбит. Он подвел то основание, что, мол, его предыдущие свидетельские показания, сделанные в период ареста в военном 1942 году, были даны для SS, когда он старался представить себя «в лучшем свете» и создать впечатление, что «активно работает на пользу движения». Он утверждал, что делал такие заявления в расчете на то, что их никто и никогда не будет проверять.

Суд пришел к выводу, что он преувеличивал свое участие в событиях, что он не участвовал в «хрустальной ночи», не помогал взрывать ни электростанцию в Ахензее, ни водопровод в долине Аахена. Суд же решил, что Гебль перед аншлюсом ввозил в Австрию пропагандистские материалы нацистов, участвовал в различных нацистских побоищах и зажигал огненную свастику на склоне горы.

Однако Геблю удалось вырваться от австрийцев. Однажды на Мария-Терезиен-штрассе, у кафе, Гуго заметил автофургон, который, как он знал, принадлежал Геблю. Он немедленно сообщил об этом в полицию, а та конфисковала его и передала информацию общественному обвинителю.

Оказалось, что в Инсбрук приехал не Гебль, а его жена Берта. Ее привез Йозеф Шнееле, мясник известного мюнхенского ресторана Donisl, который Гебль взял в аренду у немецкой пивоваренной компании. На следующее утро, в восемь часов, Гебль позвонил лично и объяснил, что автофургон был продан третьему лицу (просто соответствующие бумаги еще не готовы), поэтому его нужно вернуть, так как иначе получится, что австрийские власти наложили руку на имущество чистокровного немца. Пока еще он не мог приехать в Австрию лично, но предупредил, что его юристы «уже начали работать».

Шнееле рассказал, что несколько раз ездил в Инсбрук вместе с фрау Гебль, но самого Гебля никогда не возил, потому что у него «своя машина, спортивный Porsche». Он не мог ни подтвердить, ни опровергнуть, ездил ли в Инсбрук сам Гебль. В эту поездку вместе со Шнееле отправилась его девушка, и они зашли «в бывшее кафе “У Гебля”». Я задумалась, почему Шнееле выбрал кафе, с которым его не связывало ничего личного. Возможно, ему было любопытно увидеть место, о котором рассказывал Гебль; но скорее ему поручил это Гебль, которому хотелось знать, как Гуго управляется с кафе, которым он владел несколько лет.

Полиция отказалась возвращать фургон, потому что он так и оставался зарегистрированным на Гебля. Гуго одержал маленькую победу.

Инсбрук, 1952 год

13 июня 1952 года в штаб-квартире Шиндлеров на Андреас-Гофер-штрассе прямо за рабочим столом скончался Гуго Шиндлер. Ему было шестьдесят четыре года. Он сражался на одной мировой войне, уцелел в другой – столь же опасной, хотя и в другом отношении, – выстроил, потерял и снова выстроил в Инсбруке бизнес-империю местного масштаба. Он, единственный из пяти детей Софии и Самуила, пережил Вторую мировую войну.

Гуго больше не вернулся на виллу Шиндлеров. Ею все еще пользовались французские власти. Как-то раз вместе с Эдит он заглянул туда – и для потомства сохранилась фотография, на которой хорошо заметна радость на их лицах. По крайней мере, он понял, что со временем семья опять поселится здесь.

Он не дожил до суда над Францем Геблем, хотя дело тянулось уже давно. В июне 1955 года Гебль подал заявление на право свободного въезда и выезда из Инсбрука, чтобы навещать свою 80-летнюю мать. Суд ответил, что он может обратиться за рассмотрением дела в любое время, но отказал в свободном въезде и выезде из Австрии и напомнил, что ордер на его арест никто не отменял. 13 апреля 1956 года Инсбрукский суд постановил, что конфискация автофургона Гебля была законной, и не принял апелляцию его юриста.

В 1957 году Германия и Австрия объявили амнистию некоторым нацистам. Гебль обратился в суд с просьбой об остановке судебного производства и об отказе от возмещения издержек по нему, потому что ему срочно требовалось разрешение на въезд в Австрию. Через два дня его желания были удовлетворены. Маленьким плюсом от скоропостижной смерти Гуго стало то, что теперь никто не следил, как Гебль в своем Porsche мчит по Мария-Терезиен-штрассе мимо кафе, которое приносило ему «необычно большую прибыль», как отмечалось в полицейском отчете 1947 года.

В Мюльхейме бывший гауляйтер так и вел тихую жизнь гражданского человека. Единственный раз возмездие настигло семью Гофера в 1964 году, когда австрийский суд отклонил заявление с просьбой о возврате ей загородной резиденции под Инсбруком. Франц Гофер скончался от естественных причин в 1975 году, в возрасте семидесяти двух лет. Он был похоронен в Мюльхейме, в могиле без памятника.

Через десять лет, в 1980-х годах, случайно оказавшись в Тироле, мы с сестрой Софией листали двадцатитомную энциклопедию, невольно унаследованную от гауляйтера. Текст читать было уже трудно, но рисунки были все так же красивы. Были там и другие книги, когда-то принадлежавшие Гоферу, а теперь оказавшиеся у нас, в том числе и его личный экземпляр каталога немецкой военной формы.

Сейчас я храню его на дне старого чемодана вместе с другими документами нацистских времен.

23

Das Schindler

Инсбрук, Австрия, 2019 год

Газеты очень помогли мне в розысках. Перелистывая гигантские старые подшивки в городском музее Инсбрука, я проследила взлеты и падения моей семьи в этом городе. И вот я нахожу трогательный некролог моему деду. В нем подчеркивается, как давно его семья пустила корни в Австрии. Думаю, что ему он бы понравился.

Я задумываюсь, однако, ощущал ли он себя на своем месте в последние два года жизни в Инсбруке, очень осложненные войной. Когда-то я могла бы сказать, что он австриец, потом – что тиролец, и уже в последнюю очередь – что еврей. Сохранилась ли эта последовательность в конце его жизни? Не думаю, что свое еврейство он принимал ближе к сердцу, чем до войны; а в политически нестабильной, шаткой послевоенной Австрии быть патриотом любой национальности становилось гораздо труднее. Я почти не сомневаюсь, что он чувствовал себя тирольцем до мозга костей. Именно этим и объясняется, почему бизнес Шиндлеров, вместе со считаным количеством других довоенных еврейских компаний, сумел возродиться в Инсбруке. Когда деда не стало, в руки какого члена семьи перешло его наследие?

Я возвращаюсь назад, к середине 1970-х годов. Многое успело измениться. Из газет я узнаю, что на Мария-Терезиен-штрассе все так же проводятся новогодние вечера. Упоминается даже о некоем «танце Шиндлеров», какого-то особого стиля вроде танго. Танцуют не в кафе «У Шиндлеров». Заведение теперь называется «Кафе Мария-Терезия». Эра закончилась.

Эдит с Куртом находились в США и, когда Гуго настиг смертельный удар, спешно вернулись обратно в Инсбрук. Они потеряли близкого человека, но приобрели новые обязательства и проблемы, потому что стали совладельцами и соуправляющими кафе «У Шиндлеров» вместе с Петером – тот остался в Лондоне – и Гретой, проживавшей в Инсбруке и действовавшей от имени своего сына.

Такое сочетание разных людей, амбиций и интересов никак нельзя было назвать залогом успеха.

У каждого были свои представления; никто не обучался каждодневному ведению бизнеса, никто не обладал способностью идти на компромисс или перепоручать обязанности. Отец был достаточно умен и обаятелен, чтобы стать превосходным торговым представителем, но совершенно лишен терпения, без которого нельзя разобраться с ценами, выручкой и движением денежных средств. Он не мог сосредоточиться на чем-то одном. Планы Курта открыть эспрессо-бар закончились пшиком, потому что для этого не было денег и, возможно, потому еще, что Петер – куда более практичный и приземленный, не очень-то любивший полеты фантазии Курта – не впечатлился этой идеей.

Кроме того, Курт хотел начать производство шиндлеровской версии традиционного напитка, который подают усталым лыжникам, но его Skiwasser – смесь лимонада и клубничного сока – тоже не «пошел». Правда, не все было так грустно:

в 1956 году кафе «У Шиндлеров» получило золотую медаль за свою выпечку на международной выставке в Вене. Я думаю, что это была уже закатная слава.

В 1954 году, через два года после смерти Гуго, Эдит и Курт наконец вернули себе виллу Шиндлеров. Тогда же Петеру достался прилегающий к ней сад – тот самый участок, на котором его отец когда-то собирался выстроить себе дом. Реституция оказалась долгой, но, как рассказывал Курт, Эдит потом продала виллу, даже не посоветовавшись с ним. Когда Гуго не стало, моя бабушка уже почти не думала о том, чтобы переехать в Австрию, зато все еще хотела видеть своим новым домом Америку.

Курт теперь переехал обратно в квартиру на Андреас-Гофер-штрассе, но не решил, где ему жить, и эти метания сопровождали его всю жизнь; он любил Австрию и в особенности Тироль, но не знал покоя. А еще он говорил мне, что мечтал о большем, чем владеть провинциальным кафе. Кроме того, много сил он положил на то, чтобы по реституции вернуть себе каждый шиллинг, занимался этим всю жизнь и, по сути дела, разрушил семейные отношения. Точно так же, как Гуго и Эрих разошлись в последние годы жизни Эриха в Лондоне, Курт с Петером, повзрослев, пошли разными дорогами.

Напряженность в семье все усиливалась, доводя порой до судебных тяжб, и наследники кафе «У Шиндлеров» посчитали, что пришло время продать его. Осенью 1959 года кафе, открытое Гуго и Эрихом в 1922 году, перешло в другие руки. Под названием «У Шиндлеров» оно просуществовало еще лет пятнадцать, потом стало называться по-другому и наконец вовсе закрылось.

Оформив сделку, Курт и Эдит вернулись в Англию, и Курт женился на моей матери, Мэри. Эта светловолосая, умная и исключительно верная красавица не оставляла отца даже в таких ситуациях, когда от него отвернулись бы другие. Не сомневаюсь, что они очень любили друг друга.

Куда менее привлекательной была склонность Курта к судебным разбирательствам, связанным с потерями, как он считал, понесенными им самим и его семьей в годы войны. Они поглощали у него множество времени и сил. Он предъявлял все более надуманные и притянутые за уши претензии, иногда выступая самозваным агентом других членов семьи. Судебные издержки, естественно, превышали любые финансовые выгоды, и обычно он ссорился с другими участниками процесса, потому что все время пытался прикарманить выручку, чтобы покрыть расходы.

Среди бумаг Курта я обнаружила несколько резких писем от его двоюродных братьев Эрвина Зальцера и Петера Шиндлера, в которых они заявляли, что не хотят иметь ничего общего ни с ним самим, ни с его хлопотами по реституции. В одном из них Эрвин упрекал Курта за превышение полномочий по доверенности, которую он, Эрвин, ему выдал. Мне это показалось достаточным основанием для спора, разгоревшегося в пятидесятые годы между Куртом и Эрвином, который так хорошо запомнился Тому Зальцеру. Курт с Петером уже до этого сильно повздорили из-за кафе, и Петер начал честить Курта «жуликом», как вспоминал сын Петера, Ричард. Целью отца всегда было восстановление бизнеса Шиндлеров, но очень уж часто он своими действиями настраивал семью против себя и чернил свое имя.

В способности Курта вредить себе же самому проявлялась его непростая натура. У него был вкус к шикарной жизни, но отсутствовало умение зарабатывать необходимые для нее средства. Он был умен, обаятелен, приятен внешне, но избранный им способ жизни, подобно ржавчине, разъедал отношения с другими людьми. Увы, полное отсутствие наблюдательности не позволяло ему этого заметить. Он взял на себя роль жертвы и играл ее всю жизнь.

Даже когда Курту было уже под девяносто, он не оставлял попыток обратиться в суд. Речь шла то о возврате украденных предметов искусства, то о возмещении сумм за спичечную фабрику отца Эдит в Плауэне, то о споре об аренде площади под табачный магазин, открытый в 1945 году на первом этаже кафе «У Шиндлеров».

В семье я была единственным юристом, и, когда мы с Куртом виделись, он рвался поговорить со мной обо всем этом. В его хэмпширском доме мне для прочтения всегда были заготовлены горы бумаг. Любой совет, шедший вразрез с тем, чего хотел он, категорически отвергался. Я уставала от его навязчивости, сомневалась в обоснованности претензий и в конце концов переставала слушать. Когда его не стало, бесчисленные кипы бумаг безмолвно свидетельствовали о времени, впустую потраченном на судебные тяжбы, и полной неспособности к более полезной жизни.

Через три года после его смерти я как никогда тщательно прошерстила их. Я узнала о существовании неизвестных мне родственников, прочла немало исторических материалов, рылась в архивах от Инсбрука до Вашингтона; можно сказать, вела параллельную жизнь, разыскивая, запоминая и записывая. Судьба подшутила: не будь отец таким досадно необъяснимым, каким он был, не сохрани он кучу документов, писем и артефактов прошлых лет, не рассказывай с маниакальным упорством байки о разных людях и местах, о прошлом, одновременно и блестящем, и больно ранившем, у меня не возникло бы мотива сделать все то, что я сделала.

Правда была такова, что он оставил после себя много запутанного, и мне пришлось все распутывать. Мне хотелось понять, почему он был таким, каким был, но, идя по его следам, я вошла в большой мир Шиндлеров, Дубски и Кафок, Богемии девятнадцатого столетия и Австрии двадцатого, двух мировых войн, падения империи, отравы антисемитизма и нацистской диктатуры – и сохраненной, несмотря ни на что, семейной традиции хорошей еды, хороших напитков, хорошей музыки и хороших танцев. И за все это мне нужно благодарить собственного отца.

Но предстоит ответить и на несколько трудных вопросов.

Прожил бы Курт свою жизнь иначе, если бы его так жестоко не вырвали из родных мест в 1938 году? Сбилась ли его молодая жизнь с курса после убийства любимой бабушки, дяди и тетки? Если бы Гуго прожил чуть дольше, овладел бы он искусством управления бизнесом Шиндлеров? Хотел ли он хоть в чем-то походить на Гуго – опору общества, героя войны, хорошего предпринимателя, щедрого благотворителя, цельную личность, – пусть и понимая, что сделан из совершенно другого теста?

А самое главное: врал ли он сознательно или пережитое настолько исказило его воспоминания?

Отвечая на этот последний вопрос, я пришла к выводу, что некоторые его измышления были ложными воспоминаниями, укорененными в его памяти и отполированными многочисленными повторениями. Иногда он говорил правду, иногда – нет. На него нельзя было положиться, но можно было увлечься и подпасть под обаяние. И может быть, я соглашусь, что одним из способов ухода от непростых реалий жизни для него стало изобретение более благосклонной к нему другой реальности, где долги можно вовсе не платить, где можно вернуть до последней монеты все, что раньше принадлежало Шиндлерам, где никогда не смолкает музыка и всегда танцуют.

Еще при жизни Курта, в 2015 году, я со своей семьей в первый раз приехала в Инсбрук. Прошло уже немало лет, и боль воспоминаний о сложной жизни там, казалось бы, должна была утихнуть, как вдруг меня настиг неожиданный удар из Англии. Я как раз с упоением показывала все главные красоты, выступая гидом и семейным историком в одном лице. Прогуливаясь по старой части города, я рассказывала детям, что их прадед держал здесь магазин, где продавал шнапс, и что еще у него было самое шикарное кафе в городе. Они хорошо об этом знали, но беззлобно подшучивали надо мной, как и подобает подросткам, родитель которых садится на своего любимого конька.

Когда мы свернули на Мария-Терезиен-штрассе, я как раз с энтузиазмом превозносила достоинства австрийского кофе и выпечки, рассказывала, какую важную роль играли кофейни в эпоху Просвещения, и вдруг, посмотрев налево, прервала свою лекцию. Там, на втором этаже здания, где когда-то было наше старое кафе, красовалась вывеска «Шиндлер» (Das Schindler).

Я потеряла дар речи. После нескольких десятилетий забвения наша фамилия вдруг снова появилась на главной улице Инсбрука, да еще на том же самом доме, где когда-то было кафе.

Я решительно подошла к нему, распахнула тяжелую входную дверь и поднялась на второй этаж, прямо в кафе. Мое семейство, слегка занервничав, последовало за мной. А что, если сейчас я закачу сцену и устрою скандал? Лестничную клетку украшала большая, не очень четкая фотография того, первого, кафе, сделанная в 1930-х годах. Вдоль лестницы висели разнообразные награды, полученные рестораном. Я вошла в главный зал, в котором никогда не бывала, хотя хорошо знала его по фотографиям. Это было все равно что попасть на съемочную площадку. Даже возникло ощущение, что вот-вот выйдет Гуго и поздоровается со мной.

В моей голове зашевелились вопросы, а пока я старалась как можно правильнее по-немецки сформулировать вежливое, но твердое обращение к хозяину и наконец произнесла:

– Здравствуйте! Можно поговорить с руководством?

– Его сейчас нет. Чем могу помочь?

– Моя фамилия Шиндлер, – сказала я, рассчитывая, что эта простая фраза сразу же расставит все по местам.

Официант смотрел равнодушно. Я и сама не очень понимала, чего, собственно, хочу, и казалась самой себе глуповатой. Мои дети, видя свою фамилию везде и всюду, радостно открыли охоту за сувенирами: визитные карточки, салфетки и ручки перекочевывали со столика у входа в их карманы и сумки.

– Дайте, пожалуйста, электронную почту вашего руководителя, – попросила я, выходя.

Дома, в Лондоне, я разыскала в интернете владельца, Бернхарда Баумана, и написала ему электронное письмо. Мы встретились через год. Поначалу Бернхард немного нервничал; конечно, его несколько напугала указанная в моей подписи профессия – юрист. Без сомнения, он был наслышан о склочной натуре отца и опасался, не подниму ли я шум из-за неразрешенного использования фамилии Шиндлер.

Но за год я успела свыкнуться с мыслью, что нашелся человек, вернувший к жизни «наше» кафе, ведь, если не считать возрожденного названия, ситуация была точно такая же, как в конце 1960-х годов, после того, как Курт продал кафе. Не то чтобы я или сестра имели умение и желание управлять им; нет, я просто радовалась, что Бернхард, в XXI веке, вернул вывеску с фамилией Шиндлер на Мария-Терезиен-штрассе. Сейчас она оказалась единственной сохранившейся из всех еврейских фамилий, которыми называли магазины и компании до 1938 года, когда гауляйтер Гофер стер их с лица земли.

Обаятельный Бернхард оказался прекрасным, радушным и щедрым хозяином. Мне было интересно, как он стал управляющим. Бернхард рассказал мне, что родился в семье фермеров неподалеку от Зальцбурга. Он прошел обучение в ресторанно-гостиничном бизнесе, практиковался в Майами-Бич и Северной Германии, а потом открыл в Зальцбурге ресторан с тематикой, посвященной гольфу. Влюбившись в молодую женщину из Инсбрука, он переехал в этот город и, подыскивая подходящее для ресторана место, наткнулся на здание, где когда-то располагалось кафе «У Шиндлеров».

По словам Бернхарда, когда он посвящал в свои планы местных жителей и лицензионные службы Инсбрука, все в один голос советовали ему назвать свое кафе «У Шиндлеров». Его это несколько смущало. Он понятия не имел ни о Шиндлерах, ни о том, чем они занимались, и очень удивлялся, в чем тут дело. Только когда в городском архиве он нашел фотографии кафе, сделанные в 1920-х годах и позже, ему стало понятно, что фамилия Шиндлер может стать своего рода культурным багажом его нового бизнеса. А чтобы напомнить об истории кафе, он оформил его в стиле 1930-х годов.

Бернхард отказался от полного немецкого названия – «Кондитерская и кафе “У Шиндлеров”» – и выбрал простое название Das Schindler. Он хотел подчеркнуть, что Das Schindler, открытый весь день, предлагает завтраки, обеды и ужины и поэтому будет скорее рестораном. Кроме того, он зарегистрировал торговые марки Das Schindler, Schindlerei, Schindlers и Schindler; я очень впечатлилась, когда узнала, что он уже успел вычислить некоего швейцарского самозванца, который сделал попытку открыть собственный ресторан под таким же, но краденым названием. Забавно, но если бы я захотела открыть в Инсбруке кафе и использовать в его названии свою фамилию, то лицензию на это нужно было бы получать у Баумана.

50. Современный Das Schindler

Бернхард вспоминал, что еще до марта 2010 года, когда открылся Das Schindler, он пережил немало волнений. Так, очень рискованно открывать ресторан на втором этаже: посетители должны быть уверены, что им стоит подняться по лестнице. Никакой проблемы не было. Люди шли потоком. И Бернхард не верил своей удаче: оказывается, он открыл идеальную формулу солидного заведения с хорошей историей, о которой еще помнили жители Инсбрука.

Как и при Гуго, здесь зазвучала музыка. Бернхард даже разыскал пианиста Августа Рокаса, работавшего в кафе «У Шиндлеров» еще в 1950-х годах, и попросил его сыграть для гостей на церемонии открытия, хотя в 2010 году тому уже было за восемьдесят. В первые же несколько месяцев все места в Das Schindler были раскуплены, и часто столики заказывали те, кто хотел привести сюда новые поколения своих семей, чтобы прикоснуться к частице истории Инсбрука.

Das Schindler, Инсбрук, 2019 год

Бернхард Бауман – достойный наследник дела Гуго Шиндлера. Он, очень сердечный человек, лично приветствует каждого входящего и помнит многих своих гостей по именам. Он выбрал превосходного шеф-повара, который готовит из самых свежих местных продуктов и делает превосходные торты типа «Захер» и конечно же штрудели. За первые десять лет своей работы Das Schindler стяжал множество наград.

Сегодня вечером мы с мужем и детьми пришли сюда на прощальный ужин. Заканчивается мой отпуск и мое расследование – в той или иной степени. Я думаю о трех поколениях своей семьи, о Курте, Гуго и Софии, и эти мысли мешаются с непринужденной семейной болтовней и ожиданием заказа.

Я знаю теперь, что жалобы, которые Курт возводил на людей, с которыми мы были в родстве, либо преувеличены, либо попросту несправедливы. Мы приходились родней Францу Кафке, Адели Блох-Бауэр и даже Альме Шиндлер, но столь далекой, что об этом не стоило даже говорить. Я не смогла обнаружить никакой связи с Оскаром Шиндлером: да, Самуил Шиндлер происходил из той же части Пруссии, но вряд ли Оскар был евреем.

Но ведь некоторые из самых интересных рассказов Курта о его дяде, о докторе Блохе, о гауляйтере Гофере на поверку оказались правдой. Теперь я знаю их во всех подробностях. Мне очень радостно понимать, кого я вижу на снимках, унаследованных от Курта. И теперь я гораздо лучше представляю, что происходило в Австрии в прошлом веке и как темная страница ее истории повлияла на жизнь моей семьи и образ мыслей наших современников.

Почти все три последних года я по необходимости прожила в прошлом, но вот сейчас я сижу в самом что ни на есть настоящем ресторане XXI века под названием Das Schindler. Чувство такое, будто призрак былого воскрес и занял свое место среди живых. Пожалуй, самое лучшее во всем этом, что мой пристальный взгляд в прошлое обогатил и настоящее, и будущее. В Австрии я нашла множество новых друзей. А самое главное – семья, расколотая враждой, судебными тяжбами и войной, теперь воссоединилась, а ее члены постоянно поддерживают контакты между собой.

Приносят первое блюдо: современную австрийскую версию пасты с трюфельным маслом и свежими грибами для вегетарианцев и стейк для мясоедов, но меня больше интересует сладкое. Споров не возникает. Все мы заказываем яблочный штрудель.

Мы смотрим из окна на Мария-Терезиен-штрассе и, когда солнце заходит за Нордкетте, поднимаем бокалы и провозглашаем тост за кафе и за Курта, хорошего, пусть и очень сложного человека.

Шиндлеры вернулись домой.

Эпилог

Память и памятники

Уоппинг, Лондон, 2020 год

Снова и снова я думаю о том, как все-таки трудно разбираться с полярно противоположными воспоминаниями. Правда, с отцом все куда труднее. Сейчас он мне одновременно и яснее, и непонятнее. Я теперь больше знаю о его внешней жизни, а вот внутренняя жизнь и мысли во многом так и остались для меня непостижимыми.

Хуже всего иметь дело с очевидной неправдой или очень возможной неправдой, и больше всего досаждало мне его отсутствие при событиях «хрустальной ночи». Думаю также, что в 1948 году, находясь в лагере для перемещенных лиц, он не думал ехать в Израиль, хотя и уверял власти в обратном. В те времена с деньгами было туго, и, думаю, его заботило только одно: где бы найти источник финансирования.

Даже не отрицая, что память крайне ненадежна, зная о феномене «памяти-вспышки», нельзя все же восполнить некоторые ее провалы. Только когда в 2019 году в Лондоне появилась сестра с коллекцией марок Курта, я убедилась в этом на собственном примере.

В двух неуклюжих дорожных сумках мы обнаружили целую связку открыток, отправленных им из заключения, из тюрем Брикстона, Вондсворта, Мэйдстоуна и Форд-Оупена. На них всегда была строгая приписка: «Не выбрасывать!» Я совсем забыла, что он это делал. А ведь таким способом он хотел достучаться до своих молодых дочерей. Мне стало ясно, что так он хотел показать нам, как нас любит, хотя и находится не рядом. Желание судить его совершенно испарилось. Наоборот, мне захотелось стряхнуть с себя отчуждение и гнев.

Эти открытки и сотни пустых конвертов красноречиво говорили еще и об отцовской неприкаянности. Он жил во многих странах, по самым разным адресам, нигде не задерживаясь. Его детство и большая часть взрослой жизни прошли в Австрии, и после смерти, я чувствую, ему хотелось бы быть там.

Когда я посетила семейное захоронение Шиндлеров в Инсбруке, то увидела, что на памятниках не хватает многих имен. Я стояла перед покрытым пятнами мрамором, вчитывалась в еле видные буквы и понимала, что должна восполнить этот пробел. Я познакомилась с местным изготовителем памятников, и он согласился добавить имена не только Марты, Зигфрида и Софии, но и наших родителей. Я обратилась к сестрам за советом.

Профессии мужской части семьи Шиндлеров были написаны золотыми буквами. Мы с сестрой долго ломали головы, как в нескольких словах описать жизнь Курта. Решили ограничиться тем, что под именем поставили даты жизни и смерти. Это показалось наиболее правильным. Прах Курта и Мэри будет покоиться теперь здесь, на маленьком еврейском кладбище Инсбрука.

Занимаясь своими розысками и разъездами, я заметила, как много по сравнению со временами отрочества знаю теперь о моем Инсбруке. Сегодня я смотрю на него другими глазами. Бознерплац с крошечным магазином, где я покупала Vanillekipferl, миндально-ванильное печенье в форме полумесяца, теперь для меня еще и место, где нацисты собирались, чтобы идти бить моего деда. На Сильгассе, где подростком я играла в баскетбол, располагался еврейский молельный зал, уничтоженный нацистами в «хрустальную ночь». На Мария-Терезиен-штрассе, по которой я каждый день ходила в школу и из школы, не только располагалось шикарное кафе моего деда, но и проходили национал-социалистические парады, изобилующие свастиками. Идти по следам собственной юности оказалось нелегко. Воспоминания окрасились в более темные цвета.

Да и на саму Австрию я взглянула по-другому. Во время своего отпуска у знакомого историка в Инсбруке я взяла почитать учебник истории повышенного уровня сложности. Сейчас по нему учатся все австрийские школьники, желающие сдать экзамен повышенного уровня сложности (Matura). Там написано совсем не то, чему в конце 1980-х годов учили меня.

В том, старом, учебнике рассказ о Второй мировой войне умещался на двух страницах – так, заключительный аккорд учебного года, не больше. Он начинался с того, что хотя концентрационные лагеря, конечно, существовали, но изобрели их в Англо-бурскую войну в Южной Африке. Да, фактически это было верно, но в то же время отвлекало внимание от рассказа о событиях 1939–1945 годов. В новом учебнике, к моей радости, рассказ занимает сорок четыре страницы и уже не сводится к тезису об Австрии – первой жертве Гитлера. Книга открывается сдержанным, но недвусмысленным введением:

Даже сегодня встречаются люди – как правило, бывшие нацисты, их дети и внуки, на которых конечно же влияла домашняя обстановка, – которые говорят о «положительных сторонах» национал-социалистической диктатуры в Австрии. Очевидно, для них важнее всего собственные воспоминания или интерпретация событий, так что даже воспоминания свидетелей или доказанные наукой факты преступлений национал-социализма их не разубеждают.

Появляются все более изобретательные способы общения с историей. За последнее десятилетие Михаэль Гуггенбергер изучил свидетельства того, что произошло в «хрустальную ночь», составил краткое описание каждого десятка инцидентов и дополнил его рассказом, что потом случилось с каждым человеком, которого она коснулась. Гюнтер Лидер, президент еврейской общины Инсбрука, записал вариант на немецком языке. Я же внесла свой вклад, в 2019 году записав английский вариант. Сейчас они доступны онлайн, их можно установить как приложение на смартфон, а значит, каждый может прогуляться по улицам Инсбрука и послушать, что происходило здесь в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года.

Я очень много думала о связи между памятью и памятниками, и не только из-за личного вопроса, что писать на надгробиях. Что делает памятник хорошим? Служит ли он цели, и если да, то какой?

Поколение исполнителей, жертв и свидетелей Холокоста уже почти ушло из жизни. У детей Второй мировой войны есть свои дети, внуки и даже правнуки. Да, эхо Холокоста еще звучит, но с каждым поколением оно становится все тише. Эмоциональная связь слабеет. Новым поколениям нужно придумать, как понимать и запоминать, и искусство, символы и структуры играют здесь не последнюю роль.

Внешний вид любого памятника, естественно, выражает умонастроение того, кто его ставит. В Британии военные памятники легко вписываются в контекст истории страны, напоминая о героическом самопожертвовании во имя благородной, демократической цели. В Германии и Австрии военные памятники – это еще своего рода самопроверка на ответственность и чувство вины.

В Германии огромное количество памятников Холокосту – в конце XX века их было 243 в одном лишь Берлине[52]. В Австрии, закрывавшей или прикрывавшей глаза на очевидное, все обстояло по-другому. С памятниками не торопились, а когда все же ставили, то снабжали малопонятными надписями. В некоторых австрийских городах их ставят только сейчас.

Теперь почти ничто не напоминает о том, что происходило в инсбрукском лагере Райхенау, где хладнокровно расстреляли моего двоюродного брата Эгона Дубски. Упоминание о замученных и погибших «патриотах» придает его кровавой истории героизм, которого на самом деле не было и следа. Возможно, там были и патриоты, но большинство – и, конечно, Эгон – попали туда по другим причинам. У Эгона с Луизой не было детей, которые вспоминали бы о них. Мне бы очень хотелось улучшить мемориал в Райхенау, чтобы и сам лагерь, и то, что в нем происходило, осталось в памяти и чтобы фамилия Дубски не исчезла в расселинах истории.

Еще одно мое горячее желание – отдать дань памяти необыкновенно храбрым Фреду Майеру, Гансу Вийнбергу, Францу Веберу и их женщинам-помощницам, которые сумели убедить гауляйтера Гофера сдать Инсбрук без кровопролития и без вреда прекрасной архитектуре города. Их имена совершенно не видны и не слышны в нынешней жизни города. А по-моему, знать их должны так же хорошо, как имя героя Тироля Андреаса Гофера. Монумент воздвигать вовсе не обязательно, но вот назвать улицы в их честь или учредить день их памяти было бы хорошо.

В самом центре Линца, любимого города Гитлера, я с огромным удивлением не нашла никакого памятника, посвященного Холокосту. На окраине города, на старом, полузабытом кладбище, с калиткой, запирающейся на замок, я еле разыскала единственный памятник местным евреям Линца. У местного историка-краеведа Верены Вагнер я поинтересовалась, не могла ли я его просто не заметить. Она ответила, что на многих школах, в том числе и на той, где училась она, установили мемориальные доски погибшим ученикам-евреям. От нее же я узнала, что не так давно – правда, чуть ли не через восемьдесят лет после событий – город Линц объявил-таки конкурс на проект памятника.

Я бродила по красивым барочным улицам старого города и отмечала, что ни на зданиях, ни на мостовых не оставили ни следа Третьего рейха. До недавнего времени казалось, что почти весь Линц решительно забыл о прошлом. Однако не так давно городские власти объявили об установке небольших столбиков с изображением дверного звонка и фамилиями у тех домов, где когда-то жили евреи. Об этом я сообщила Джону Кафке в Америку. Он очень обрадовался и немедленно обратился к историку-краеведу с просьбой, чтобы имена членов его семьи тоже появились на таком столбике.

По крайней мере, в Вене есть один и правда хороший памятник: на Юденплац его установила Рашель Уайтрид в память 65 000 евреев, погубленных нацистами. Сооружение, похожее на бункер, сделано в виде библиотеки из бетонных закрытых книг, повернутых корешками внутрь, так что названия их не видны, а содержание остается скрытым, недоступным. Даже двери в библиотеку закрыты: на них нет дверных ручек. Получился очень сильный и очень скорбный образ забвения.

Памятник может взаимодействовать с людьми, и именно это обеспечило ему успех. Рашель Уайтрид не стала защищать бетонную поверхность антивандальным покрытием. Она сказала так: «Если кто-то намалюет на нем свастику, мы можем попробовать стереть ее, но, если свастик будет несколько, люди могут и задуматься о том, что происходит в их обществе».

Ее комментарий выразил то, что почувствовала я, увидев граффити со свастикой на набережной рядом с Райхенау. Рисунок был безобразный, но в каком-то смысле более информативный, чем памятник. Он напомнил мне об опасном очаровании нацизма для тех, кто – подобно не нужным никому ветеранам войны, собиравшимся в «хрустальную ночь» на Бознерплац, – чувствует себя «кинутым», выражаясь языком XXI века.

В Инсбруке, в самом его центре, есть сейчас памятник евреям, убитым в «хрустальную ночь». В 1995 году его предложило соорудить местное молодежное правительство. Объявили конкурс проектов среди учеников средних школ, и в 1997 году на Ландхаусплац вознесся памятник в виде легкой, изящной меноры (еврейского ритуального подсвечника) с написанными на нем именами жертв. Летом на этой площади проходят концерты, а еще она оборудована для катания на скейтборде. Мне кажется, место выбрано очень удачно, и очень правильно, что этот памятник, созданный молодыми и предназначенный для молодых, поставлен там, где они тусуются, танцуют, слушают музыку, а теперь еще и усваивают некоторые уроки прошлого.

Памятники жертвам – это, как правило, публичное выражение личных воспоминаний, но они могут быть совсем небольшими, почти интимными. В Британии, там, где жили знаменитые люди прошлого, устанавливают синие памятные таблички, а в Вене есть мемориальные камни (Steine der Erinnerung) – особенно много их в еврейском квартале Леопольдштадт.

На латунных табличках размером десять на десять сантиметров написано всего лишь: «Здесь жил такой-то», указаны даты и приведена краткая биография. Камни задуманы как маленькие памятники, на которые набредаешь случайно; они как бы встроены в мостовую у последнего дома, где жил человек. Камни с табличками на них напоминают обо всех жертвах нацизма, которых убили, вынудили бежать, довели до самоубийства, – и это не только евреи. Они установлены вровень с другими камнями мостовой, красноречиво напоминая о том, что до 1938 года евреи и другие жертвы нацизма мирно жили бок о бок с соседями.

Вена, 24 сентября 2020 года

Мы приехали в Вену, чтобы установить камень в память моей родной прабабушки, двоюродных бабушки и деда у собственного дома Марты и Зигфрида по Мария-Терезиен-штрассе.

После «хрустальной ночи» и София доживала здесь свои последние годы. В Инсбруке нет традиции установки таких камней, и поэтому я написала ее имя на табличках, предназначенных для Марты и Зигфрида.

Я заранее придумала, как это будет выглядеть: квадратная металлическая плитка, разделенная еще на четыре квадрата. В верхнем левом квадрате написано только «Здесь жили» (Hier wohnten). У Софии, Марты и Зигфрида по отдельному квадрату, на каждом из которых по-английски написано:

51. Памятный камень Марты, Софии и Зигфрида

СОФИЯ ШИНДЛЕР

27.2.1857

Депортирована в Терезиенштадт 27.08.1942 Погибла 04.09.1942

МАРТА ЗАЛЬЦЕР,

урожденная Шиндлер 23.6.1878

Депортирована в Освенцим 16.05.1944

Погибла в годы Холокоста

ЗИГФРИД ЗАЛЬЦЕР

9.4.1867

Депортирован в Терезиенштадт 27.8.1942

Погиб 5.9.1942

Собралась небольшая толпа прохожих, кроме того, я пригласила двадцать одного человека из всех уголков мира пообщаться через Zoom. Мы провели небольшую церемонию, голос Марианны звучал через портативный громкоговоритель из США, и она рассказывала, как семь лет прожила в доме очень любивших ее бабушки и дедушки, а потом бежала в США. Дочь Марианны, Элисон, прочла молитву, а я – последнее письмо Марты.

Мой двоюродный брат, Ричард, из Лондона по-английски прочел кадиш, мой муж Джереми сделал то же самое на иврите, посвятив свое чтение не только Шиндлерам и Зальцерам, но и всем, кто не дожил до этого.

Благодарности

После уборки в небольшом доме, где жил Курт, у меня остались гора бумаг, тринадцать интереснейших фотоальбомов и куча вопросов без ответов. Я то и дело брала в руки рекламный альбом со снимками кафе «У Шиндлеров». В новогодние каникулы 2017/18 года я много размышляла об истории кафе, придумала записать ее для своих детей и дополнить рецептами.

Мой муж, Джереми Тейлор, убедил меня написать «настоящую книгу». Момент был самый подходящий: сразу после смерти отца мне нужно было разобраться со своими непростыми чувствами к нему. Вот почему эту книгу я посвящаю Джереми и троим нашим взрослым детям. Он, не жалея сил, поддерживал меня в процессе ее создания. И Джереми, и наши дети Сефа, Джорджия и Зак смирились не только с тем, что по целым месяцам я мысленно жила в 1938 году, но и с тем, что наш летний отдых постоянно совмещался с какими-то непонятными розысками и долгими горными походами.

Второе мое посвящение – всем потерянным и забытым. Таким, как Эгон Дубски, София Шиндлер, Марта и Зигфрид Зальцер, чьи имена иначе бесследно исчезли бы.

Мои сестры Софи Летельер и Каролина Бакнелл щедро поделились со мной своими воспоминаниями о жизни нашей семьи. Софи, талантливый графический дизайнер, изобразила наше разветвленное родословное древо на бумаге. Не могу подобрать слов, чтобы выразить свою благодарность Каролине, которая беззаветно ухаживала за своим отчимом Куртом, когда я слишком гневалась на него и отдалялась, не желая этого делать.

Моя дочь Джорджия испробовала и записала наши рецепты, и мы немало повеселились, решая, какие из них включить в книгу. Вторая моя дочь, Сефа, помогла отобрать фотографии для публикации.

Я говорю огромное спасибо своим партнерам в компании Withers, благодаря которым в 2019 году сумела взять трехмесячный отпуск для поездок, розысков и работы над книгой. Мои чудесные специалисты по трудовому праву умело держали оборону и безупречно обслуживали клиентов в мое отсутствие. Мой секретарь Бев Маршалл заслуживает отдельного упоминания. Она терпеливо сносила не только мое литературное помешательство – в рабочие дни я была юристом, в выходные писала, – но и вал электронных писем на немецком языке, которые приходили на мой рабочий адрес.

Я вхожу в правление благотворительной организации Arvon Foundation, которая помогает всем желающим совершенствоваться в писательском мастерстве. Чтобы как следует справиться с работой, в апреле 2018 года я записалась на курс создания семейных воспоминаний. Его вели Йан Марчанд и Луи Прайс. Перед началом занятий меня попросили написать текст объемом 3000 слов. Для этого надо было собрать в кулак все силы. И Йан, и Луи всячески подбадривали и поддерживали меня, и неделю я провела с огромным удовольствием: невероятные сотрудники в Hurst, совместное приготовление еды, занятия с преподавателями, а самое главное – время и возможность изучить писательское мастерство. Мои товарищи по курсам оказались хорошей компанией, мы все время общались, поддерживали друг друга, время от времени встречались и рассказывали, как у кого идет работа над очень разными, но очень интересными проектами.

А потом я познакомилась с чудесным Беном Данном, который только еще начинал карьеру литературного агента и в первый же день своей новой работы согласился иметь дело со мной, писателем-новичком. Я не могла бы сдвинуть этот проект с места без его мудрой и терпеливой помощи. Когда я бралась за свой труд, то понятия не имела, сколько его нужно вложить в такую книгу. Бен познакомил меня с Рупертом Ланкастером, который стал моим редактором в Hodder & Stoughton, и его великолепными сотрудниками: они все время помогали мне и подсказывали, куда двигаться. Отдельное спасибо всем тем в издательстве, кто работал над книгой, а в особенности Анне Бати, Кэмерон Майерс, Ребекке Фолленд, Саре Кристи и Барри Джонстону.

Когда я закончила свое расследование и записала различные стороны жизни своей семьи, то поняла, как много в ней разных нитей. Задача оказалась очень сложной. Мой приятель, Марк Хоукинс-Деди, обсуждал со мной каждую главу и несколько месяцев подряд помогал мне связать все в единое целое. Я выражаю ему огромную благодарность.

А ведь еще немало людей не пожалели для меня своего времени, идей и громадной эрудиции. Среди них назову Джеффри Оренштейна из лондонского фонда охраны чешских памятников, который рассказал мне историю хранящихся у них свитков, а также Адама Хануса из муниципального музея в Хораждовице. Работники Венской библиотеки в Лондоне, а также архивов, в которых я работала в Вене, Линце и Инсбруке, не только отвечали на вопросы, но и предлагали обратиться к до того неизвестным мне источникам.

В Инсбруке я очень осторожно говорила о своем проекте. Я переживала, как бы это копание в прошлом не отдалило от меня старых друзей и как бы новые друзья не стали смотреть свысока на историка-любителя, занявшегося историей своей семьи. Я очень сильно заблуждалась. В 2018 году я впервые пришла в городской архив Инсбрука и очень хорошо поговорила с Лукасом Морашем и его командой. Лукас очень помогал мне своей поддержкой, а его сотрудники показали мне фотографии кафе «У Шиндлеров», которые я никогда раньше не видела.

Также поддерживали меня друзья, Клаудия и Йозеф, которые любезно довезли нас до самого Циллерталя, чтобы я могла написать о Филиппе Гальсмане. Большую помощь я получила с источниками и ответами на свои нескончаемые вопросы. Прежде всего заслуживает упоминания местный историк Нико Гофингер. Он познакомился со мной лет пятнадцать тому назад, потому что хотел побеседовать с отцом. Тогда я ему отказала: Курту нездоровилось, и я не думала, что беседа получится. Сейчас я об этом жалею, но после той первой, не окончившейся ничем встречи мы сильно сдружились, Нико отвечал на мои вопросы и знакомил с источниками. Его познания об инсбрукских евреях и их судьбах поистине безграничны. В довершение всего он открыл, что мы, оказывается, состоим в дальнем родстве.

В 2017 году Нико познакомил меня с Михаэлем Гуггенбергером: он написал эссе о моем деде и «хрустальной ночи» и хотел, чтобы я прокомментировала его. Михаэль тоже стал моим другом и помогал расшифровывать почерк и оригиналы документов, если они оказывались для меня китайской грамотой. Михаэль много лет работал над книгой о судьбе всех евреев, переживших «хрустальную ночь». В 2019 году он оказал мне честь, попросив записать английский вариант своей книги, чтобы ее можно было загружать как аудиогид или учебное пособие.

И Михаэль, и Нико прочли черновики этой книги, и от их комментариев она только выиграла. Они помогли отследить несоответствия и выловить вкравшиеся ошибки. Если какие-то и остались, то они, конечно, на моей совести.

Я познакомилась еще и с Гердой Гофрайтер, тоже историком-краеведом, которая успела застать в живых моего отца и Петера Трея и побеседовала с ними. Герда любезно поделилась со мной записями бесед и впечатлениями о своих собеседниках. Благодаря длинным «заседаниям» в архивах и друзьям я познакомилась со множеством историков и учителей Инсбрука и Линца, которые очень помогали мне все время, пока я работала. Назову их имена: Хорст Шрайбер, Ирмгард Биберман, Сабина Питшайдер, Регина Книтель и Верена Вагнер.

В октябре 2018 года я прилетела в Соединенные Штаты, чтобы познакомиться с Кафками, совершенно неизвестной мне раньше ветвью своей семьи. Я совершенно влюбилась в Джона Кафку и его жену Марион, их сыновей Алекса и Пола с женами Лорен и Пэтси. Увы, в 2020 году Джона не стало, и я очень рада, что успела застать его в живых. Пол Кафка Гиббонс стал моим верным другом, и я очень радуюсь, когда изредка мы общаемся друг с другом по Facetime.

Я познакомилась с Марианной Корниш и ее братьями Томом и Рональдом Зальцерами. Том был первым членом семьи, с которым я связалась, а предложил это сделать мой сын Зак, мой проводник в мире онлайн-генеалогии. Том оказался щедрым человеком. Он раскопал семейные фото, которых я никогда не видела, скопировал их на компакт-диск и отправил мне. Марианна своей теплотой и сердечностью, как бальзамом, тушила гнев, которым я пылала по отношению к отцу. Дочь Марианны, Элисон, нашла дневник Марты Зальцер и выслала его мне. Я обнаружила еще и Сьюзан Ловелл, праправнучку Лили и Эдуарда Блох, которая и сама очень интересовалась временем, которое я изучала, и буквально возликовала, узнав, что в Англии и Франции у нее есть двоюродные сестры. С помощью всех этих людей я сумела составить наше родословное дерево.

Совпадение сыграло не последнюю роль. Как-то вечером, когда я сидела и писала предложение, совершенно неожиданно пришло электронное письмо от Джереми Шиндлера. Он занимался историей своей семьи и подумал, что мы, возможно, родственники. Мы встретились, и он помог мне отыскать наши общие корни в Верхней Силезии: и он, и я происходим из рода Шиндлеров.

Когда я обратилась к своему двоюродному брату Ричарду Трею, он ответил мне с исключительной теплотой. Наши отцы расстались очень плохо, и поэтому я обрадовалась, когда узнала, как много у нас общего. Любопытно, но за неделю до того, как я с ним связалась, на него – тоже совсем неожиданно – вышла Габриэла Мюллер, внучка Рихарда Мюллера, лучшего инсбрукского фотографа того времени. Кульминацией нашей тесной дружбы с Габриэлой стало знакомство с ее невероятными родителями, Гербертом и Марго. В 1950-е годы Герберт играл джаз в кафе. Он много разговаривал о джазе с моим сыном Заком, тоже фанатичным джазистом, и с тех пор они стали закадычными друзьями. Габриэла потом сделала мне очень щедрый подарок – подлинный стеклянный негатив фотографии кафе, сделанной Рихардом Мюллером.

Еврейская община Инсбрука любезно открыла мне свои двери. Томас Липшюц показал нам красавицу-синагогу и подарил мне шестикилограммовый трехтомник истории евреев Тироля. Книга оказалась очень полезной в моей работе, хотя я и призадумалась, сколько лоукостер EasyJet запросит за перевес багажа. Доктор Эстер Фрич, почетный президент еврейской общины Инсбрука, охотно и радостно говорила со мной о различных сторонах жизни общины и памятниках. Стефан Грич, секретарь еврейской общины, дал немало ценных советов и пояснений.

А в бесчисленных кафе Лондона, Инсбрука, Вены и Линца, где я сидела за своим ноутбуком, когда писала и редактировала эту книгу, я преисполнилась благодарности бариста, которые много-много месяцев поддерживали во мне нужный уровень кофеина. Мне нравится думать, что и я внесла свою лепту в поддержание традиции кофеен – места, где можно, думать, читать и писать.

Рецепты

Кайзершмаррн

Фирменное блюдо Курта. Блинчики из теста на взбитых белках, которые разрезают на полоски прямо на сковороде, посыпают сахаром и пекут, пока он не карамелизуется.

Ингредиенты

200 г пшеничной муки

20 г сахара

Щепотка соли

3 яйца

30 мл молока

Сливочное масло для жарки

Способ приготовления

Отделить желтки от белков, взбить белки в крепкую пену. Смешать муку, бóльшую часть сахара, желтки и молоко до однородности. Ввести взбитые белки. Растопить в сковороде сливочное масло и наливать в нее по 1–2 половника теста. Как только тесто схватится, нарезать его полосками, не снимая со сковороды, посыпать сахаром и готовить до карамелизации сахара. Перевернуть на тарелку, посыпать сахарной пудрой. Подавать лучше всего с яблочным или сливовым компотом.

Чизкейк Карла Шантола (способ № 5)

Рецепт из книги «Практическое пособие кондитера» (Der Praktische Konditor. 1914. S. 113), перевод автора книги.

Ингредиенты

500 г сливочного сыра

4 десертные ложки молока или сметаны

1 яичный желток

100 г сахара

6 яичных белков, взбитых в крепкую пену

70 г пшеничной муки

Пригоршня изюма

Щепотка соли

Сок половины лимона

Способ приготовления

Смешать 100 г несоленого сливочного масла, 100 г сахара, 1 яйцо, 100 г муки с разрыхлителем, ½ чайной ложки разрыхлителя, 1 столовую ложку молока и испечь из получившегося теста корж (можно также сделать основу из раскрошенного печенья, смешанного со сливочным маслом и утрамбованного в форме).

Смешать первые семь ингредиентов, затем ввести взбитые белки. Выложить половину смеси на корж. Распределить сверху изюм и покрыть оставшейся сливочной начинкой. Выпекать в духовке при 180 °C, пока верх не подрумянится и не начнет трескаться.

Яблочный штрудель

Традиционное тесто для штруделя, или gezogener Teig, делается из пшеничной муки, растительного масла, соли, воды. Обращение с ним требует недюжинной сноровки. Тесто растягивают так тонко, чтобы кондитер мог читать через него газету, после чего слегка смазывают растопленным сливочным маслом. Если вы пока не готовы пережить этот австрийский опыт, для начала хотя бы попробуйте как следует раскатать замороженный кусок слоеного теста.

Ингредиенты

1 упаковка слоеного теста (или 300 г пшеничной муки, 120–130 г воды и 3 десертные ложки подсолнечного масла; замесить тесто и оставить на некоторое время)

Большая пригоршня кедровых орешков, фундука, миндаля, изюма

2–3 очищенных, крупно нарезанных яблока

1 ч. л. корицы

2–4 ст. л. сахара

25 г сливочного масла

Свежие крошки белого хлеба

Способ приготовления

Растопить сливочное масло в сковороде, положить хлебные крошки, обжарить до золотистого цвета. Добавить орехи, изюм и яблоки. Посыпать корицей, добавить немного сахара – столько, сколько считаете допустимым. Довести яблоки до мягкости. Охладить (чтобы горячая смесь не растопила тесто). Раскатать тесто в прямоугольник толщиной 3–4 мм. Выложить охлажденную яблочно-орехово-хлебную смесь по длинной стороне прямоугольника, чуть ниже середины. Накрыть начинку тестом и защипнуть края. Сложить прямоугольник пополам и защипнуть торцы, чтобы получился аккуратный конверт.

Наколоть штрудель в нескольких местах вилкой, смазать слегка взбитым яйцом, выпекать при температуре 200 °C 1015 минут до золотистого цвета. Охладить, посыпать сахарной пудрой. Подавать со взбитыми сливками, английским кремом или мороженым.

Линцский торт

Линцский торт – особенно красивая выпечка. Но если яблочный штрудель прославил себя на весь мир, этот пирог – придуманный в Линце и, возможно, вообще один из старейших в мире – сравнительно мало известен за пределами Австрии.

В тесто добавляют мелко порубленный фундук или миндаль, отчего оно становится рассыпчатым, легким и ореховым на вкус. На основу выкладывают джем из клубники или красной смородины, а сверху украшают плетенкой из теста, чтобы растопленный джем мог пузыриться в отверстиях. Когда горячий джем и ореховое тесто соединяются со взбитыми сливками, происходит настоящее кулинарное волшебство…

Ингредиенты

Для теста

250 г пшеничной муки

250 холодного сливочного масла

50 г сахарной пудры

185 г молотого фундука (или миндальной муки, если ее проще найти)

¾ ч. л. молотой корицы (или по вкусу)

¼ ч. л. молотой гвоздики

Щепотка соли

Цедра одного лимона (или по вкусу)

Начинка и украшение

3–4 ст. л. джема из красной смородины

Цедра лимона

Миндальные лепестки или фундук по вкусу

Способ приготовления

Насыпать муку в большую миску. Порезать сливочное масло кубиками, перетереть с мукой в мелкую крошку. Добавить ореховую муку, сахарную пудру, специи, щепотку соли и тертую лимонную цедру. Аккуратно замесить мягкое тесто, добавив 1–2 чайные ложки воды. Разделить его пополам и сделать два колобка. Завернуть в пищевую пленку, положить в холодильник на 30 минут.

Разогреть духовку до 180 °C. Cмазать маслом бока и дно формы для пирога диаметром 20 см. Можно обсыпать их манной крупой или панировочными сухарями, чтобы тесто не прилипло. ⅔ теста поместить в форму и руками сформировать корзиночку толщиной около 1 см. Выпекать 20 минут. Из другой части теста скатать тонкие колбаски для изготовления решетки. Через 20 минут вынуть основу пирога из духовки. Распределить джем по основе, сверху выложить решетку из теста. Поставить в духовку, выпекать 25 минут. Охладить, посыпать сахарной пудрой и миндальными лепестками и подавать.

Торт «Захер» от кафе Das Schindler

Бернхард Бауман, владелец кафе Das Schindler, открытом на месте старого кафе «У Шиндлеров», любезно разрешил мне поделиться рецептом торта «Захер» от своего шефа.

Ингредиенты

Для коржа

180 г муки

200 г абрикосового джема

180 г темного шоколада

180 г сливочного масла

150 г сахарной пудры

150 г сахарного песка

6 яичных желтков

6 яичных белков

Для шоколадной глазури

220 г темного шоколада

250 г сахарного песка

180 мл воды

Способ приготовления

Взбить размягченное сливочное масло с сахарным песком. По одному добавить яичные желтки, затем растопленный шоколад. Взбить белки с сахарным песком в твердую пену, осторожно перемешать с шоколадной смесью. Просеять в смесь муку и осторожно перемешать. Выложить тесто в форму диаметром 25 см и выпекать 40–50 минут при 180 °C. Охладить до 50 °C, выложить на стол и разрезать на три коржа. Промазать каждый абрикосовым джемом и положить друг на друга. Для изготовления шоколадной глазури смешать все ингредиенты и хорошо прогреть. Покрыть торт глазурью и подавать со взбитыми сливками.

Библиография

Общая история

Albrich Thomas (ed.). Jüdisches Leben im Historischen Tirol. Vols 2 and 3. Haymon Verlag, Innsbruck-Wien, 2013.

Capková Katerina. Czechs, Germans, Jews? National Identity and the Jews of Bohemia. Berghahn, New York, 2015.

Davies Norman. God’s Playground, A History of Poland, Vol. 11, 1795–to the Present. Oxford University Press, Oxford, 2005.

Iggers Wilma. Die Juden in Böhmen und Mären – ein historisches Lesebuch. C.H. Beck, Munich, 1986.

Okey Robin. The Habsburg Monarchy, c. 1765–1918: From Enlightenment to Eclipse. European studies, Palgrave Macmillan, 2001.

Schama Simon. Belonging: The Story of the Jews 1492–1900. The Bodley Head, London, 2017.

Steinberg Jonathan. Bismarck, A Life. Oxford University Press, Oxford, 2011.

Wistrich Robert. The Jews of Vienna in the Age of Franz Joseph. Oxford University Press, Oxford, 1989.

Wodzinski Marcin, Spyra Janusz. Jews in Silesia. University of Wroclaw, Cracow, 2001.

Первая мировая война

Butcher Tim. The Trigger. Vintage, London, 2014.

Keegan John. The First World War. The Bodley Head, London, 2014.

Keller Tait. Apostles of the Alps. University of North Carolina Press, Chapel Hill, 2016.

Lussu Emilio. A Soldier on the Southern Front. Rizzoli International Publications, New York, 2014.

Morscher Lukas. Tiroler Alltagsleben im Ersten Weltkrieg. Haymon Verlag, Innsbruck – Wien, 2014.

Murisi Paoli. Hell in the Trenches: Austro-Hungarian Stormtroopers and the Italian Arditi in the Great War. Helion & Company Ltd, Warwick, 2018.

Schindler John. Isonzo: The Forgotten Sacrifice of the Great War. Praeger, Westport, CT, 2001.

Smith David James. One Morning in Sarajevo: 28 June 1914. Weidenfeld & Nicholson, London, 2008.

Stephens Philip. The Great War Explained. Pen and Sword, Barnsley, 2012.

Thompson Mark. The White War: Life and Death on the Italian Front, 1915–1919. Faber and Faber, London, 2008.

Von Lichem Heinz. Spielhahnstoss und Edelweiss. Die Frieden und Kriegsgeschichte der Tiroler Hochgebirgstruppe ‘Die Kaiserschützen’ von ihren Anfängen bis 1918, K. k. Tiroler Llandesachützen-Kaiserschützen – Regimenter Nr. 1, Nr. II, Nr. III. Stocker, Graz, 1977.

Дело Гальсмана

Hoffinger Niko. Man spricht nicht gerne von dem Prozess, es sind noch zu viele Fremde da. Die Halsman-Affaire in Innsbruck, 19281991. https://www.academia.edu/22287960.

Pollack Martin. Anklage Vatermord. Der Fall Philipp Halsman. Fischer, Frankfurt, 2004.

Ratner Austin. The Jump Artist. Penguin, London, 2013.

Вторая мировая война

Achrainer Martin. Der Chef fährt Porsche. Aus dem Leben eines Hasardeurs // Gaismair-Jahrbuch 2004. StudienVerlag, Innsbruck, 2003.

Albrich Thomas (Ed.). Die Täter des Judenpogroms 1938 in Innsbruck. Haymon Verlag, Innsbruck – Wien, 2016.

Bernard Philippa. Out of the Midst of the Fire. Westminster Synagogue, London, 2005.

Bishof G., Pelinka A., Lassner A., et al. The Dollfuss/Schuschnigg Era in Austria, a Reassessment. Transaction Publishers, New Brunswick and London, 2003.

Breit Johannes. Das Arbeitserziehungslager Innsbruck – Reichenau und die Nachkriegsjustiz. Maturafachbereichsarbeit Juni 2007. S. 41, 48–50.

Breit Johannes. Das Auffang und Arbeitserziehungslager Innsbruck-Reichenau von 1941 bis 1945 von 2017. extract: https://www. tyroliaverlag.at/leseproben/9783702235703/leseprobe.pdf.

Brustein William, King Ryan. Anti-Semitism in Europe Before the Holocaust// International Political Science Review, Vol. 25, No. 1. 2004 Р. 3553. https://journals.sagepub.com/doi/pdf/10.1177/0192512104038166.

Cesarani David, Kushner Tony. The Internment of Aliens in Twentieth Century Britain. Routledge, Abingdon, Oxon, 1993.

Chappell Connery. Island of Barbed Wire. Robert Hale Ltd, London, 1984.

Clay Large David. Between Two Fires: Europe’s Path in the 1930s. W.W. Norton & Company, New York, 1990.

Eppel Peter (Ed.). Widerstand und Verfolgung in Tirol, 1934–1945. Dokumentationsarchiv des Oesterreichischen Widerstandes. Österreichischer Bundesverlag, Vienna, 1984.

Festschrift: Anlässlich des fünfzigjährigen Bestandes des Linzer Tempels, die Juden von Linz. Jüdischen Kultusgemiende, Linz, 1927.

Gillman Peter, Gillman Leni. Collar the Lot. Quartet Books, London, 1980.

Guggenberger Michael. “Wenn er kaputt geht, ist’s auch gleich!” – Hugo Schindler als Opfer im Innsbrucker Novemberpogrom // Gaismair – Jahrbuch, 2018. StudienVerlag, Innsbruck, 2017.

Hamann Brigitte. Hitler’s Edeljude. Piper, Munich, 2008.

Kaltenegger Roland. Operation Alpenfestung. FA Herbig, Munich, 2000.

Kubizek August. The Young Hitler I Knew. Pen & Sword, Barnsley, 2011.

Macher Flora. The Austrian Banking Crisis of 1931: One Bad Apple Spoils the WholeBunch. London School of Economics: Error! Hyperlink reference not valid. http://eprints.lse.ac.uk/87151/1/wp274.pdf.

Maximilian Oswald. SA-Standartenführer Johann Mathoi // Thomas Albrich (Ed.). Die Täter des Judenpogroms 1938 in Innsbruck. Haymon Verlag, Innsbruck – Wien, 2016.

Mayrhofer Fritz, Schuster Walter. Nationalsozialismus in Linz. Archiv der Stadt Linz, Linz, 2002.

Pirker Peter. Codename Brooklyn: Jüdische Agenten im Feindesland Die Operation Greenup 1945. Tyrolia Verlag, Innsbruck-Wien, 2019.

Schreiber Horst. Die Machtübernahme. Die Nationalsozialisten in Tirol 1938/39. Haymon Verlag, Innsbruck, 1994.

Schreiber Horst. “Nach marktmäßigen Grundsätzen” – Die “Arisierung” der Firma Dubsky // Thomas Albrich (Ed.). ‘Wir lebten wie sie…’. Jüdische Lebensgeschichten aus Tirol und Vorarlberg. Haymon Verlag, Innsbruck, 1999.

Schreiber Horst. Die Essig und Spirituosenfabrik Dubsky // Rath Gabriele, Sommerauer Andrea, Verdorfer Martha (Eds.). Bozen Innsbruck – Zeitgeschichtliche Stadtrundgänge. Folio Verlag, 2000.

Schreiber Horst. Jüdische Geschäfte in Innsbruck – Eine Spurensuche. Projekt des Abendgymnasiums Innsbruck, Tiroler Studien zu Geschichte und Politik 1. Gesellschaft Michael Gaismair (Ed.) StudienVerlag, 2001.

Schreiber Horst. Werner Hilliges: Leiter der Gestapo Innsbruck// Nationalsozialismus und Faschismus in Tirol und Südtirol: Opfer, Täter, Gegner. Tiroler Studien zu Geschichte und Politik. Gesellschaft Michael Gaismair (Ed.). StudienVerlag, 2008.

Schreiber Horst. 1938. StudienVerlag, Innsbruck, 2018.

Silverman Lisa. Becoming Austrians, Jews and Culture Between the World Wars. Oxford University Press, Oxford, 2012.

Smith Daniel. The Lives of the Jews of Horažd’ovice. The Westminster Synagogue, London, undated. https://westminstersynagogue.org/ sites/westminstersynagogue.org/fi les/images/The Jews of Horazd’ovice (2012). pdf.

Staudinger E., Scheucher A., Ebenhoch U., Schneipl J. Zeitbilder 7&8 Geschichte und Sozialkunde Politische Bilding, Vom Ende des Ersten Weltkrieges bis in die Gegenwart. Österreichischer Bundesverlag Schulbuch GmbH & Co, KG, Wien, 2012.

Wagner Verena. Jüdischer Lebenswelten, Zehn Linzer Biographien. Archiv der Stadt, Linz.

Winter Tobias. Die deutsche Archivwissenschaft und das ‘Dritte Reich’: disziplingeschichtliche Betrachtungen von den 1920ern bis in die 1950er Jahre. Duncker & Humblot, Berlin, 2018.

Прочее

Allen Stewart Lee. The Devil’s Cup. Cannongate, Edinburgh, 2000.

Bürgin Dr Eugin. Kaffee. Sigloch Edition. Würzburg, 1978.

Clare George. Last Waltz in Vienna. Macmillan, London, 1981.

De Waal Edmund. The Hair with the Amber Eyes. Chatto & Windus, London, 2010.

Dynner Glenn. Yankel’s Tavern. Oxford University Press, Oxford, 2014.

Eckert Anneliese, Eckert Gerhard. Das Kaffee Brevier. Verlag Hölker, Münster, 1979.

Frie Roger. Not in my Family. Oxford University Press, Oxford, 2017.

Kafka John S. Psychoanalysis: Unveiling the Past – Discovering the New. IP Books, New York, 2016.

Mahler Gustav. Letters to his Wife. Faber and Faber, London, 2005.

Nieman Susan. Learning from the Germans. Penguin, London, 2019.

O’Connor Anne Marie. The Lady in Gold. First Vintage Books, US, 2015.

Santol Carl. Der Praktische Konditor. Verlag JJ Arndt, Leipzig, 1914.

Фотоматериалы

1. © Caroline Bucknall. 2. © Markus Wilhem. 3. © Hugo Schindler / Elizabeth Vickers. 4. © Samuel Schindler. 5. © Stadtarchiv Innsbruck. 6. © Jewish Museum in Prague. 7. © Meriel Schindler. 8. © United States Holocaust Museum / Dr John S. Kafka. 9. © The History Collection / Alamy Stock Photo. 10. © Keystone Press / Alamy Stock Photo / KEYSTONE Pictures USA. 11. © Hugo Schindler / Elizabeth Vickers. 12. © Stadtarchiv Innsbruck. 13. © Hugo Schindler / Elizabeth Vickers. 14. © Tom Salzer. 15. © Tom Salzer. 16. © Hugo Schindler. 17. © Tom Salzer. 18. © Tom Salzer. 19. © Bibliothek Ferdinandeum. 20. © Otto Schindler / Elizabeth Vickers. 21. © Otto Schindler / Elizabeth Vickers. 22. © Tom Salzer. 23. © Geni / Tom Salzer. 24. © Elizabeth Vickers. 25. © Elizabeth Vickers. 26. © Tom Salzer. 27. © Abendblatt, 28 May 1919. No.100. P. 3 / Project Archive, Niko Hofinger. 28. © Hugo Schindler / Elizabeth Vickers. 29. © Richard Muller / Gabriele Müller. 30. © Tom Salzer. 31. © Hugo Schindler / Elizabeth Vickers. 32. © Stadtarchiv Innsbruck. 33. © INTERFOTO / Alamy Stock Photo. 34. © Project Archive, Niko Hofinger. 35. © akg-images. 36. © Stadtarchiv Innsbruck. 37. © Elizabeth Vickers. 38. © Elizabeth Vickers. 39. © Project Archive, Niko Hofinger. 40. © Project Archive, Niko Hofinger. 41. © Edith Schindler / Elizabeth Vickers. 42. © Hugo Schindler / Elizabeth Vickers. 43. © Elizabeth Vickers/ 44. © Elizabeth Vickers. 45. © Tiroler Landesarchiv. 46. © Tom Salzer. 47. © National Archives and Records Administration, College Park / Page Pirker. 48. © Elizabeth Vickers. 49. © Stadtarchiv Innsbruck. 50. © Meriel Schindler. 51. © Meriel Schindler

Иллюстрации на вкладке

1. © Westminster Synagogue website. 2. © Meriel Schindler. 3. © Meriel Schindler. 4. Из книги: Martin Achrainer. Jüdisches Leben im Historischen Tirol. Vol. 2. 5. © Jeremy Taylor. 6. © Mary Evans / Imagno. 7. © Stadtarchiv Innsbruck. 8. © Elizabeth Vickers. 9. © Stadtarchiv Innsbruck. 10. © Stadtarchiv Innsbruck. 11. Innsbrucker Nachrichten, 1922. 12. © Tom Salzer. 13. © Elizabeth Vickers. 14. © Stadtarchiv Innsbruck. 15. © Elizabeth Vickers. 16. © Meriel Schindler. 17. © Hugo Schindler / Elizabeth Vickers. 18. © Erich Schindler. 19. © Geni. 20. © Stadtarchiv Innsbruck. 21. © Stadtarchiv Innsbruck. 22. © Jewish Museum Vienna. 23. Из книги: Richard Mclanathan. The Art of Marguerite Stix. Harry N. Abrams, New York, 1977. 24. © Stadtarchiv Innsbruck

Примечания

1

Пьет гой, / Пьяный он. / Как не пить: / Ведь он гой. / А еврей трезв, / Трезв он. / Молится он: / Ведь еврей. – Прим. автора.

2

https://jewishreviewofbooks.com/articles/1132/polands-jewish-problem-vodka/.

3

Дневник Марты Зальцер, 19 октября 1915 года

4

Дневник Марты, 27 июля 1917 года

5

Дневник Марты, 8 августа 1916 года

6

Дневник Марты, 26 октября 1915 года

7

Дневник Марты, 23 августа 1917 года

8

McLanathan Richard. The Art of Marguerite Stix. Harry N. Abrams, New York, 1977. P. 15.

9

Albrich Thomas. Jüdisches Leben im Historischen Tirol. Vol. 2. P. 310.

10

Achrainer Martin. Jüdisches Leben im Historischen Tirol. Vol. 2. P. 291.

11

Ibid. P. 325.

12

Дневник Марты, 25 ноября 1915 года

13

Keegan John. The First World War. Pimlico edition, 1999. P. 174.

14

McLanathan Richard. The Art of Marguerite Stix. P. 15.

15

Morscher Lukas. Tiroler Alltagsleben im Ersten Weltkrieg. P. 69.

16

Дневник Марты, 16 октября 1915 года

17

Цит. по: Wagner Verena. Linz 1918/1938. Archiv der Stadt Linz, 2018. P. 81.

18

Thompson Mark. The White War. Faber and Faber, 2008. P. 324.

19

Hobsbawm Eric. Interesting Times: A Twentieth-Century Life. Pantheon, New York, 2002. P. 8.

20

Morscher Lukas. Tiroler Alltagsleben. P. 131.

21

Ibid. P. 143.

22

Ibid. P. 188.

23

Цит. по: Morscher Lukas. Tiroler Alltagsleben. P. 117. Innsbrucker Nachrichten, 2 August 1918. No. 147. P. 2.

24

Schreiber Horst. Die Machtübernahme. Innsbruck.

25

Pitscheider Sabine. Gaismair-Jahrbuch, 2018. P. 164.

26

Innsbrucker Nachrichten, no. 280, 6 December 1919.

27

Tiroler Anzeiger. 6 December 1919.

28

Deutsche Zeitung. 7 December 1919.

29

Brustein William, King Ryan. Anti-Semitism in Europe Before the Holocaust// International Political Science Review. Vol. 25, No. 1. 2004. P. 35–53.

30

Albrich-Falch Sabine. Jüdisches Leben in Nord-und Südtirol von Herbst 1918 bisFrühjahr 1938. https://www.uibk.ac.at/zeitgeschichte/zis/library/albrich.html.

31

Volkszeitung, 2 October 1920.

32

Ukers William H. All About Coffee. The Tea and Coffee Trade Journal Company, 1922.

33

Drexel Kurt, Fink Monika. Musikgeschichte Tirols. Vol. 3. Innsbruck, 2001. P. 584.

34

Konditorei-Café Schindler täglich 5-Uhr-Tee mit Tanz unter der Leitung des Herrn Konstant der Tanzschule Schwott. Bis 2 Uhr früh geöff net. Voranzeige: ab 15 Jänner Jazzband Kapelle Sar-Seidle. Innsbrucker Nachrichten, 8 January 1925. P. 10.

35

Из письма Джону Кафке от Труде, хранящемся сейчас в вашингтонском Музее Холокоста.

36

Kafka John S. M.S., M.D. Psychoanalysis. P. xviii.

37

Albrich Thomas. Jüdisches Leben im Historischem Tirol. P. 86.

38

Hamann Brigitte. Edeljude. P. 221.

39

Mander’s isch Zeit – южно-тирольский вариант фразы Männer es ist Zeit.

40

Schreiber Horst. Die Machtübernahme.

41

Записи, хранящиеся в Музее Холокоста США.

42

Журнал Collier’s.

43

Collier’s. Подлинные слова Блоха: «Что он теперь сделал с людьми, которых я любил?»

44

Mitteilungen des Deutschvölkischen Turnvereines Urfahr, March 1938, Adolf Hitler in Urfahr. Интервью с вдовой почтмейстера, одно время соседки семьи Гитлер.

45

Speer Albert. Spandauer Tagebücher. Propyläen/Ullstein, Berlin and Frankfurt am Main, 1975. P. 142 ff.

46

Collier’s, 1941.

47

Schreiber Horst. Die Machtübernahme.

48

Albrich Thomas. Jüdisches Leben im Historischen Tirol. P. 193.

49

Collier’s.

50

Hamann. Hitler’s Edeljude. P. 286.

51

Kasper Michael. Franz Hofer Jänner bis Mai 1945 // Proseminar aus Zeitgeschichte: NS Herrschaftsapparat in der Provinz, Sommersemester 2002. Innsbruck, June 2002.

52

Цит. по: Susan Nieman. Learning from the Germans, 2019. Отчет от 2000 года.

Content

Мериел Шиндлер
Утраченное кафе «У Шиндлеров»: История Холокоста и судьба одной австро-венгерской семьи

Пролог Детство с Куртом

Часть первая

1 София и Самуил

2 Соленья для императора

3 Компот

Часть вторая

4 Ром на Восточном фронте

5 Шнапс на Южном фронте

6 Голодные бунты

Часть третья

7 Яблочный штрудель

8 Дочь спичечного короля

9 Убийство в горах

10 Аншлюс

Часть четвертая

11 Открытки

12 Две кофейные чашки

13 Еврей-нацист

14 Санки

Часть пятая

15 Пляж в Брайтоне

16 Письма из Вены

17 Печенье с сухофруктами

18 Заливные угри

19 Возвращено отправителю

20 Гость гауляйтера

Часть шестая

21 Наклейки старые, напитки новые

22 Гауляйтерские равиоли

23 Das Schindler

Эпилог Память и памятники

Благодарности

Рецепты

Библиография

Фотоматериалы

Примечания