Ярослав Барсуков

Башня из грязи и веток

Cover © by Kévin Barbot

© Барсуков Я., текст, 2022

© Юрасова В., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Башня из грязи и веток

Пролог

Шэй Эшкрофт вышел из кареты в тускло освещённый тупик, и дворняга подняла морду, которой впору было украшать дверной молоток, из мусорной кучи.

Собаки. Они захватили столицу неделю назад. Ветер таскал по тротуару гирлянды из битого стекла, продуктов и предметов обихода, и собаки подбирали всё, что могли сжевать: мясо из разгромленных лавок, зелень, чьи-то ботинки.

Смелости животным было не занимать. Это люди прятались по домам – и половина из них кляла единственного человека, который мог «остановить насилие ещё в зачатке». Его.

Трое при королевском дворе, которых он прежде считал друзьями, уже посоветовали ему выступить с публичными извинениями. Он велел им отправляться к чёрту.

Пёс выскочил на середину улицы. Он лаял и прыгал на месте, щёлкая зубами и пытаясь схватить что-то, до чего не мог дотянуться.

– Хороший мальчик, – сказал Шэй. – Только эта косточка для тебя великовата.

«Косточка» висела на высоте второго этажа – столб газового фонаря, распоркой тянувшийся между противоположными зданиями, комично, непостижимо. Ходили слухи о мародёрах, в чьи руки каким-то образом попала пара устройств Дракири – тюльпанов, как называла их его сестра, когда ещё была жива. Всё, к чему они прикасались, становилось не тяжелее листа бумаги.

По всей видимости, заполучив нечто подобное, нужно было обязательно попытаться украсть уличное освещение – а может, это был утончённый вандализм или своеобразная попытка пошутить? Ища следы повреждений, Шэй скользнул взглядом по стенам.

– Идиоты играют с огнём, – сказал он дворняге. – Жаль, что они рискуют не только своими жизнями.

Пёс гавкнул и снова подпрыгнул, не обращая внимания на щебень под лапами.

Дверь из резного дуба, третья справа. Шэй нажал на дверную ручку и спустился по ступеням в подвал.

Лакей, встретивший его в вестибюле и забравший пальто, сказал:

– Спасибо вам.

Он выглядел смутно знакомым: квадратный подбородок, глаза, запавшие в гусиные лапки.

– Я вас знаю?

Тот ничего не ответил, зато откликнулась память Шэя.

…толпа протестующих, огромная сгущённая масса рук, ног и глоток катится к нему, и – «Назад, назад, тесните их назад», запах крови, лейтенант перегибается через балюстраду, извернувшись, смотрит в красновато-коричневое небо – «Где же этот чёртов воздушный челнок?», затем громадная тень падает на терракотовую черепицу.

«Министр, мы должны исполнить приказ королевы. Нам необходимо ваше разрешение применить против толпы газ. Министр, придите в себя. Лорд Эшкрофт. Шэй».

Чьи-то руки хватались за него, трясли, тыкали, но его взгляд сосредоточился на маленькой девочке в розовом платье, чьи большие глаза смотрели на мир так, словно видели его в первый раз, мир в тени воздушного челнока.

«Нам нужно ваше разрешение применить газ…»

«Нет. Отступаем».

«Министр?»

«Я сказал, отступаем…»

Мужчина повесил его пальто на вешалку.

– Вы там были, – сказал Шэй. – В толпе, рядом с девочкой в розовом.

Тот кивнул.

– Мы все живы благодаря вам, министр.

«Но теперь половина города разрушена… тоже благодаря мне».

Он гадал, почему его ещё не лишили титула.

За внутренними дверьми находился карманных размеров театр, восемь или девять рядов, шесть из которых пустовали. И всё же здесь присутствовала дюжина зрителей – потому что представления должны продолжаться даже в такие времена и потому что для крошечных заведений настал звёздный час.

Ведь все большие были разгромлены.

Шэй опустился рядом с худощавым мужчиной в чёрных перчатках.

– Необычное место для встречи. Вы хотели меня видеть, милорд?

– Пожалуйста, милорд, просто Эйдан. Знаю, мы с вами мало общались, но мне ещё нет сорока… как и вам, если не ошибаюсь.

– Почему в театре?

– Чтобы нам никто не помешал разговаривать.

– В эту неделю для этого достаточно выйти на улицу, – сказал Шэй.

– Да, но в эту неделю на улицах небезопасно. Я…

Его прервали аплодисменты. Занавес разошёлся, и за ним показались декорации: звёздное пространство, а на его фоне что-то тёмное и цилиндрическое. Актёр в оранжевом выскочил на сцену, согнувшись в поклоне.

– Дэлин, наша королева, строить башню повелев, у мужчин забрала злато, молоко взяла у дев…

«Так это про Оуэнбегскую башню», – подумал Шэй.

Он видел официальные дагерротипы – огромный столп, больше похожий на живое дерево, чем на творение рук человеческих, но детали всегда были размытыми, а подписи к снимкам больше напоминали лозунги. «Крупнейшее здание в истории», – попробуй такое вообрази.

Шэй полуобернулся к Эйдану:

– Ещё одна постановка про башню?

– Строительство продвигается не очень гладко. Там что-то произошло. До людей доходят слухи.

На сцене мужчина в оранжевом подпрыгнул.

– Затем королевой был отдан приказ отправить слугу на границу…

Из-за багровых кулис показался ещё один актёр, в шёлковом камзоле.

– Слуга оказался не шибко умен и жизни там быстро лишился, – продекламировал первый.

– Эти сплетни я тоже слышал, – сказал Шэй. – Что Дэлин отправит туда кого-то из придворных. Бедняга, кто бы он ни был.

– Вообще-то… – Эйдан указал пальцем на актёра в шёлковом камзоле. – Вообще-то это вы на сцене, Шэй. Я ведь могу звать вас Шэй?

– Что?

Женщина, сидевшая прямо перед ними, повернула голову:

– Вы не могли бы потише?

– Что значит «это я»? – шёпотом произнёс Шэй.

– Официально ещё ничего не известно, – сказал Эйдан, – но мне сообщили, что Дэлин издаст указ завтра. Вам придётся уйти с текущей должности и стать интендантом её величества в Оуэнбеге. Вы будете осуществлять надзор за строительством башни.

– Какого чёрта?! – Женщина снова обернулась, и Шэй сказал: – Извините. Какого чёрта, Эйдан?

– Я же вам сказал: там что-то произошло, и ей нужно…

– Я могу обосновать каждое решение, которое принял во время беспорядков. И что ещё за интендант?

– Должность относительно новая. Честно говоря, я бы скорее счёл это не наказанием, а возможностью. Поэтому-то я и хотел с вами побеседовать…

Он продолжал говорить, но Шэй больше не слушал. Актёры скакали по сцене и пели, смешно коверкая голоса. Позади кто-то периодически смеялся. Женщина в переднем ряду достала веер.

В какой-то момент он просто встал и пошёл прочь.

– Милорд! – позвал его Эйдан, но он продолжал пробираться к выходу.

Снаружи пёс уже перестал пытаться достать недостижимое и вернулся к раскопкам в мусорной куче.

* * *

Тихий ручеёк улицы, фонарные столбы, перемежающиеся с деревьями, булыжное мощение, под определённым углом и в определённый час похожее на рябь на воде. Он подождал на переднем крыльце, но, как и во всём остальном городе, ничто не двигалось, не пело.

Шэй наткнулся на это место через два года после того, как переехал в столицу, и ещё через два дня приобрёл здесь дом. Казалось, что кто-то поместил сюда кусочек прошлого, из Мускусной долины, из мира, принадлежавшего ему и его сестре.

Порой, когда шёл дождь, в окне напротив загорался свет, за жёлтыми занавесками начинали плавно кружиться силуэты и играла мандолина. Иногда силуэт был лишь один – танцующая женщина с шарфом на плечах.

Ему всегда хотелось постучать в ту дверь и представиться… а теперь эта возможность ускользнула. Какая хирургическая точность – он нашёл это место в тридцать лет и утратил в тридцать пять.

Шэй открыл дверь и вошёл в дом, который больше ему не принадлежал. Солнечный свет падал через арочное окно над дверью, заставляя призрачный цветок распускаться на полу.

Его лакей, Джордж, куда-то вышел, но шорохи, доносившиеся с кухни, означали, что Шоуна – экономка – была здесь. «Поговорю с ней позже, когда соберу вещи».

Спальня выглядела стерильно чистой – Шоуна здесь уже убралась, – отчего чувство, что он всего лишь случайный гость в этом доме, только усилилось. Шэй открыл шкаф и, не глядя, стал бросать одежду на кровать – каждую вторую рубашку, каждый третий камзол.

Когда на ковёр упало что-то блестящее и серебристое, он остановился. Поднял фигурку павлина, покрутил её в руке, давая солнечным лучам из окна поиграть на распушённом хвосте.

Дирдра дала ему эту фигурку в тот день, когда он отказался исполнить приказ королевы – положить насильственный конец беспорядкам.

– Таких, как ты, уже почти не осталось, – сказала она. – Я восхищаюсь тем, что ты сделал.

В нём поднялась горькая волна. Она была знаменитым скульптором, специализировавшимся на статуэтках, «королевой малых форм» и приближённой настоящей королевы. Если Дирдра «восхищалась» его решением, почему она не встала на его защиту? Почему никто этого не сделал?

Шэй помедлил, затем швырнул павлина на кучу одежды на кровати. Пусть подарок был и бестолковым, но он по крайней мере означал, что Дирдре было не всё равно, а о многих других он не мог сказать даже этого.

– Вы собираетесь в поездку, мистер Эшкрофт?

«И давно она стоит на пороге?» – Локон серых волос выбился из-под привычного чепчика Шоуны, а её мучнистые руки беспомощно повисли по бокам. Она понимала – что-то случилось.

– Я переезжаю в Оуэнбег, Шоуна. – Шэй посмотрел на стены, на кровать, на шкаф. – Я только что был во дворце, и… меня отстранили. Послушайте, на шкафчике в гостиной лежит конверт – я оставил вам, Джорджу и девочкам деньги и рекомендательные письма…

Шоуна бросилась вперёд и обхватила его за талию – она была не очень высокого роста, – и он замер, не зная, что делать, в то время как женщина, годившаяся ему в матери, рыдала ему в живот. Так они и стояли, и в конце он сам был готов заплакать. Шэй положил руку ей на голову – чепчик упал – и погладил по волосам, как ребёнка.

– Я знала, что так будет. Что же это за мир такой, мистер Эшкрофт? Вы всё правильно сделали. Вы всё сделали правильно.

– Я знаю.

И тогда он услышал звуки мандолины, но теперь это было уже не важно.

* * *

Всё происходило как во сне – медленная поездка к окраине города, разгрузка одинаковых чемоданов. Подъём на причал, где примостился воздушный челнок.

Дама с южным акцентом, который она тщательно пыталась скрыть, сказала Шэю, что место в первом классе уже занято, но «наш второй класс ничуть не хуже». За дверью, к которой она его подвела, находилась каюта, напоминавшая реквизиторскую театра: диван, от которого несло потом, столик и ваза с цветами, которые давно опоздали кому-нибудь на могилу.

– Не желаете ли выпить? – спросила южанка.

Он ответил:

– Я не пью.

– В таком случае чаю?

– Да, пожалуйста.

Она принесла одинокую фарфоровую чашку на пару с чайником, холодным, как лёд. Шэй не был уверен, что это ещё одно оскорбление или просто халатность; да и, по правде говоря, ему уже было всё равно.

Когда челнок скользнул в прощальный пролёт над столицей, направляясь туда, где горизонт выжимал из солнца последние капли, Шэй сел и отхлебнул безвкусного отвара. За иллюминатором проплывал дворец, Красный холм, медовые соты огней на сторожевых башнях. «Считайте это возможностью», – сказал ему Эйдан.

– Я очень надеюсь, что вы не имели в виду возможность совершить самоубийство.

Его сестра, будь она жива, гордилась бы им: он мог отказаться от назначения, как отказался от того приказа, мог молить о снисхождении. Но было что-то благородное, даже романтическое в том, чтобы принять несправедливое наказание. «Я принял решение, я бы поступил так снова. И теперь я отвечаю за последствия».

«Если мне нужно позаботиться о том, чтобы башня была построена, – подумал он, – то это будет самое скорое и эффективное строительство в истории. Я найду способ вернуть себе то, что у меня забрали».

Он поднял чашку, насмешливо отдавая честь дворцу, который проплыл мимо и исчез из виду.

* * *

Вот и закончилась моя жизнь в столице, Лена, дорогая моя сестрёнка. Когда тебя не стало, я пытался двигаться дальше, сосредоточился на карьере – и посмотри, к чему это привело.

Пожалуйста, прости, что я так долго с тобой не разговаривал. Наверное, поворотным моментом для меня стал тот приём, когда меня спросили, кто ты такая, и я осознал, что говорю вслух. Люди подумали, что я свихнулся, и, конечно же, это безумие – вести воображаемые беседы с умершей, но ведь мы все безумны в той или иной степени, верно? Загвоздка лишь в том, чтобы определить, насколько велика твоя степень.

Как же мне хочется, чтобы сейчас ты была со мной рядом и чтобы я мог быть таким же стойким, как ты.

Часть I

Герцогство

1

Шэй пробудился, когда корабль совершил скачок в преисподнюю.

Отлакированную дневным светом каюту подбросило, тряхнуло, и наконец она ухнула вниз. «Может быть, мы попали в воздушную яму, – прошептал голос в его сознании. – Полежи спокойно минутку, всё пройдёт».

Он оторвал руку от матраца и поднял её к лицу – мизинец чуть-чуть дрожал. Ещё один толчок скинул его с дивана, и где-то в недрах гондолы две дюжины глоток слились в коллективном вздохе.

Шэй уже собрался присоединиться к ним, как шальная мысль заставила его нервно рассмеяться: «Впал в немилость. На этот раз, похоже, буквально».

Ну уж нет, с таким концом он был не согласен.

Застёгивая на ходу рубашку, он выглянул в коридор. Справа от него дверь в каюту люкс распахнулась, выплюнув мужчину в смокинге. Смерив Шэя взглядом, он бесцветным голосом спросил:

– Мы что, все умрём?

«Значит, та южанка не солгала – первый класс и правда занят».

Шэй протиснулся мимо него.

– Не стойте в коридоре. Возвращайтесь в каюту и держитесь за что-нибудь.

Позади бесцветный голос повторил:

– Мы все умрём?

– Если соберёмся, я вам сообщу.

Коридор расширялся, переходя в кипенно-белый зал ресторана с осколками разбитой посуды на полу. Столовые приборы зазвенели в такт его стуку в дверь мостика.

– Шкипер? Что происходит?

Прошло добрых десять секунд, и чей-то голос произнёс:

– Кто там?

– Эшкрофт. – Очередной нырок впечатал его в стену.

Дверь приоткрылась, и в щели появилось рябое лицо.

– Министр?

– Бывший. Впустите меня.

– Впусти его, Джона, – сказал другой голос.

Рубка управления была похожа скорее на срез световой камеры маяка, чем на мостик морского судна; вчетвером тут было бы тесно.

Капитан, одетый в оливковый парадный китель Оуэнбега – их пункта назначения, стоял у руля. Шэю он представился набором разрозненных черт: широкий затылок, бакенбарды, складка на брюках. Рябой же – видимо, старпом – держался за второй штурвал.

– Чем я могу вам помочь, министр? – не оборачиваясь, спросил капитан.

– Вы можете объяснить, что это за чертовщина творится.

– Полагаю, вы впервые в герцогстве?

– Как и многие другие пассажиры, по всей видимости. В каютах сейчас тренируются петь оперу.

– Это всего лишь турбулентность.

– Я знаю, как выглядит турбулентность. – Рубка выдала очередное па, и Шэй схватился за железный рычаг, чтобы не упасть.

– Министр, пожалуйста, отпустите рычаг, – сказал рябой мальчишка.

– Я знаю, как выглядит турбулентность. Это похоже на пляску пьяных матросов.

– День сегодня неудачный, вот и всё, – сказал капитан. – Всё дело в ветре. Ветер ударяется о неё, разлетается во все стороны, набирает скорость. Нам перья ерошит.

– Обо что он ударяется?

– По правому борту, мистер Эшкрофт.

Всё ещё не поворачиваясь, капитан махнул рукой. Шэй посмотрел в ту сторону и ахнул. Сделал несколько неуверенных шагов к иллюминатору.

За ним простиралось нечто необъятное, нечто тёмное, полоска вечернего неба, врезанная в полдень. Сказать, что башня огромна, всё равно что сравнить вулкан со спичкой, – это был ствол горы, освобождённый от предгорий, а разбросанные в её тени деревеньки вполне могли быть картонными игрушками.

И это за неё он отвечает? Разве он может что-нибудь с ней сделать, что-нибудь проконтролировать?

– Боже, – сказал Шэй, – на какой мы высоте?

– Триста шестьдесят метров.

– Какой же высоты эта чёртова громадина?

– Примерно триста. И, поговаривают, они собираются нахлобучить сверху ещё триста… но об этом мне, пожалуй, стоит спросить у вас, разве нет?

– Простите?

– Лорд Эшкрофт, мы же тут не дураки.

В этот момент Шэй увидел себя со стороны: аристократ, ворвавшийся на мостик, оттолкнувший человека, который, наверное, год копил, чтобы прокатиться в первом классе. Каким тоном он говорил, какими словами. «Шкипер».

Он протянул руку:

– Кажется, нас официально не представили, капитан.

– Лиам Сэлас. Добро пожаловать на границу, министр.

– Я не…

– Я хотел, чтобы вы знали… Я вообще-то собирался навестить вас в каюте, прежде чем вы столь изящно вломились к нам… Я рад, что вы здесь. Вопрос, конечно, непростой с политической точки зрения, но мой сын был среди протестующих.

Рукопожатие продлилось дольше, чем того требовала вежливость – к счастью для Шэя, потому что иначе от следующей встряски он бы растянулся на полу.

– Я поступил так, как поступил бы любой нормальный человек, – сказал он.

– Вы удивитесь, но это не так.

– Нужно быть полнейшим отморозком, чтобы применить газ на людях.

– И тем не менее королева отдала такой приказ, верно?

Колоссальное сооружение приближалось, и Шэй прищурился.

– А что это за розовый блеск? Вон там и там. Что это за точки?

– Ах, эти. Это техн.

– Что ещё за техн?

– Устройства дракири.

Шэй открыл и закрыл рот, и мостик сжался, сдавливая его, а в памяти всплыл образ другой комнаты с серыми стенами, пятнами копоти, стульями с искорёженными ножками, душком чего-то неизвестного, чужеродного и ещё одним запахом, от которого выворачивало наизнанку – запахом палёной плоти.

– Это безумие. Вы используете технологии дракири в строительстве?

– Я вообще-то кораблём управляю. Но да, строители используют их техн.

– Почему этого не было в отчётах?

– Я-то откуда знаю? Спросите герцога… или Бриэль.

– Бриэль?

– Главного инженера.

– Почему этого не было в отчётах? – прошептал Шэй.

«Лена, Лена, посмотри, что они натворили».

– Я не имею ничего против дракири или беженцев в целом, – сказал капитан. – Половина герцогства до сих пор клянёт тот день, когда отец Дэлин даровал им поселение на нашей земле, но я думаю, что тогда старый подонок в первый и последний раз поступил правильно.

– Мистер Сэлас, поверьте, я тоже не имею ничего против дракири. Но это… – Шэй постучал костяшкой по иллюминатору. – Давно вы используете техн?

– Повторяю, вам лучше спросить мисс Бриэль.

– В чью голову пришла эта светлая идея?.. Технологии дракири – бомба замедленного действия. Я знаю это по своему опыту.

Они оба молча смотрели в окно на приближающегося гиганта.

* * *

Хуже всего, сестрёнка, что я не всегда могу вспомнить твоё лицо. Порой я вижу тебя во сне, а когда просыпаюсь, детали рассеиваются, растворяются в том, что приносит новый день: в тепле, сиянии и пыли. И тогда я, взрослый мужик, навзрыд плачу – из-за того, что ты превращаешься в воспоминание.

Мне сказали, что всё это часть «исцеления», Лена. Ты можешь в это поверить?

2

Жёлтая тропа относительно прямой линией тянулась от причала воздушного челнока; она была похожа не на настоящую дорогу, а скорее на колею, вспаханную в поле огромным пальцем. В конце ждали четыре повозки.

Шэй позволил парню из каюты-люкс первым выбрать себе лошадь; остальные пассажиры в белых и коричневых брюках и в платьях пошли пешком. Половину из них за час до этого, должно быть, вывернуло наизнанку – их лица покрывала бледность, но глаза сияли: «Только посмотрите на неё. Смотрите».

Башня заслоняла солнце, накинув покрывало длиной в километр на поля, тополя и деревню, ютившуюся у подножия холма, на котором, свернувшись гусеницей, дремал замок. Муравьи копошились по вертикальному остову башни; половина из них висели на ниточках на такой высоте, что Шэю пришлось задрать голову. Рабочие. Некоторые вползали и выползали из дыр, сочившихся розовым сиянием.

Тонкая полоса на горизонте была королевством Думы, возможно, с их не столь технически совершенными, но многочисленными воздушными челноками, и воображение Шэя нарисовало ему иное небо – алое – и корабли, огненными шарами падающие вниз, и шёпот стрел из баллист башни. Неудивительно, что Дэлин столько вложила в это строительство – оно было её наследием, самым дерзким оборонным сооружением из когда-либо построенных человеком.

Голова закружилась.

Словно проблеск чего-то обыденного, сухопарый возница, прислонившись к забору в некоем оцепенении, рассматривал проходивших мимо людей.

– Я прибыл, – сказал Шэй. – За мной, случайно, не прислали сопровождающих?

Мужчина скосил на него глаза.

– Чего?

– Из замка не присылали карету, чтобы забрать меня?

– Если и присылали, то мне уж точно об этом не сообщили.

Они посмотрели друг на друга.

– Что ж… Вы не могли бы хотя бы помочь мне с багажом?

Даже когда лошадь пошла размеренной рысью, башня осталась неподвижной, словно составляя единое целое с оранжево-розовыми облаками – картина на огромном плоском полотне.

Вдали, по полям, блуждающими огнями плыл ряд жёлтых точек.

– Надеюсь, мне это не мерещится, – сказал Шэй.

– Жёны. – Возница щёлкнул языком. – Невесты. Фонари нужны для бригадиров, которые остаются на ночь на стройке.

– Разве у них там нет фонарей?

– Это такая традиция.

За одно дыхание до заката облака на горизонте, казалось, поймали отблеск процессии – а внизу, на земле, что-то шевельнулось в душе у Шэя. Возможно, где-то там и для него горел фонарь. Возможно, за очертаниями башни что-то ждало своего часа.

Он ухватился за эту мысль как за спасительную нить и попытался сосредоточиться на ощущении. «Это ещё не конец, мы ещё повоюем».

На окраине деревни мальчик и девочка, оба с парой коричневых пятен вместо коленок, бегали кругами, швыряя друг в друга пылью.

– Посмотрите-ка на него, – сказал возница. – Вы только гляньте на этого парня.

На противоположной стороне дороги мужчина тянул за собой пустую двухколёсную повозку. Что-то в нём было неестественное, и через миг Шэй понял, что именно – тот двигался слишком быстро, словно бежал марафон, только без видимых усилий. Не бугрились мышцы. Он скользил.

– Дракири. – Возница беззлобно сплюнул, как будто отдавая некую странную дань уважения. – Могут целый день эти штуки тянуть. Вот только это не настоящие повозки.

– Почему?

– Мы зовём их дрикшами. Нет места для багажа.

– Мне было бы противно – люди ездят на людях, – сказал Шэй. – Ну или на дракири, неважно. Не могу понять, как это можно не считать оскорбительным.

– Вы только им этого не говорите, начальник. А то приложат вас по голове всей телегой. Сильные они, эти ребята. Намного сильнее вас или меня.

– Да, слышал. И всё же, такой труд не становится менее унизительным от того, что им проще его выполнять.

– Здесь не так много работы, начальник. Можно трудиться в полях, но им это не особо по душе.

Дракири, не сводя глаз с дороги, промчался мимо них.

– А что насчёт башни? – спросил Шэй. – Готов поспорить, один из них мог бы заменить пару ребят на стройке.

– Башня им тоже не по душе. Н-но! – Возница хлестнул лошадь по крупу. – Нет, башня им совсем не по душе.

– Почему?

Тот пожал плечами.

Они проезжали мимо домов со слепыми решётчатыми ставнями, залепленными пылью, мимо мясника с пивным животом и грязным фартуком, волочившего ноги, словно для него время шло медленнее, мимо детей, дурачившихся в грязи, мимо куч сгребённой листвы.

Треугольники деревянных крыш скрыли башню от восходящей луны, и, как только она исчезла, вместе с ней оборвалась и спасительная нить Шэя: он был на границе, в самой глубокой провинции, какую только можно себе представить, на чьей-то земле, без полномочий; инородный элемент, который пытались приживить на местную иерархию. «Эта система интендантства – ведь Дэлин, скорее всего, придумала её лишь для того, чтобы было куда ссылать неудачников».

В каком-то смысле он оказался в том же положении, в каком был восемь лет назад, когда покинул семейное поместье.

Приветственный кортеж ожидал его у ворот замка – седовласая женщина с орлиным носом на фоне стены, которая в свете заката казалась слепленной из песка.

– Я – Фиона, мажордом, – сказала она, но, когда он протянул руку, не шелохнулась, так и оставшись стоять со сложенными на животе руками. Пальцам мог бы позавидовать музыкант, не будь они изуродованы артритом.

Шэй сказал:

– Видимо, следующий торжественный приём я увижу уже на своих похоронах.

Она не ответила – молча расплатилась с возницей и повела Шэя через дверь сбоку от ворот, по лестничному пролёту и по узкой тропе крепостной стены.

За амбразурами растворялись остатки дня: по краю башни, словно по краю чёрной печи, капало расплавленное солнце.

– Мы направляемся в старейшую часть замка, в крыло Кейли, – сказала Фиона, не оборачиваясь и не сбавляя шаг. – Кейли была дочерью первого герцога.

– Честно говоря, особым любителем истории я никогда не был.

– Это наше гостевое крыло… Впрочем, должна признать, что гостей у нас много не бывает. Не беспокойтесь, мы всё равно стараемся держать всё в чистоте.

– Благодарю.

– Герцог ожидает вас через час, – сказала она.

– Неплохая шутка.

– Разве похоже, что я люблю шутить, милорд?

– Он меня что, в десять вечера видеть хочет?

– В этом замке мы работаем днём и ночью.

– В особенности ночью, судя по всему. Я только что прилетел, путь был долгим – мне, по крайней мере, нужно принять ванну…

– И поэтому я сказала «через час», а не «прямо сейчас».

Ещё один лестничный пролёт, на этот раз ведущий вниз, к дубовой двери, которая, судя по всему, могла выдержать натиск тарана.

Покои на первый взгляд казались роскошными: гостиная размером с деревенский домик, два обитых зелёным бархатом дивана, выход на балкон, шесть газовых ламп под потолком, все рабочие; за арочным проходом – королевская кровать и гобелен, который изображал битву у замковых стен, вероятнее всего вызванную тем, что барон А отбил у барона Б тележку с овечьими шкурами или чем-то столь же важным. Эмалированная ванна, более или менее белая.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что половицы скрипели у Шэя под сапогами, и первая же деревянная стенная панель качнулась у него под пальцами; что же касалось диванов, то моль уже изрядно погрызла бархат.

Фиона стояла на пороге, ожидая, когда он закончит осмотр.

В ванной он открыл горячую воду, но из крана донеслось лишь одинокое урчание, разнёсшееся по кишечному тракту замка.

– Где горячая вода?

– Утром, с девяти до одиннадцати, – сказала Фиона, стоя в дверях. – Тут вам не столица, лорд Эшкрофт.

Она явно отрепетировала эту реплику.

«Вот почему такая спешка», – подумал Шэй. Нельзя дать новенькому – уставшему, потному – расслабиться. Пусть знает своё место. Что ж, он тоже умел играть в эту игру.

Он повернул второй вентиль. Вода, потёкшая по пальцам, была ледяной.

– Скажите герцогу, что я встречусь с ним через два часа, миледи. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь, чтобы меня разбудили через час.

– Герцог сказал…

– А мне всё равно. Я встречусь с ним через два часа, или ему придётся обсуждать со своими людьми что-то другое. Я слышал, что погода – самая беспроигрышная тема для разговора. – Он посмотрел на собственное отражение над раковиной. – Эту фразу не забудьте тоже отрепетировать.

3

Герцог не принял его ни в зале совета, ни в большом зале, ни в каком-либо другом месте, обычно отведённом под официальные встречи. Слуга провёл Шэя обратно по крепостной стене в «новый замок», и они нырнули в лабиринт из узких коридоров и поворотов на сто восемьдесят градусов, скорее всего призванных создать иллюзию пространства.

Нет, герцог принял его в своей гостиной, что, конечно же, было намёком: Шэя считали гостем, важным, но не из тех, кто задерживается надолго.

Оконные проёмы зияли чернотой, но от стен отражался тёплый жёлтый свет, отчего казалось, будто жизнь окунула всё, что находилось между ними, в янтарь, чтобы сохранить до прибытия Шэя.

Открывшаяся перед ним сцена словно сошла с картины: худой мужчина лет шестидесяти сидел на атласном диване, на его поджатых губах уже играла язвительная улыбка; справа от него стояли пятеро: четверо парней, выглядевших так, словно их выстругали из одного полена, и одна женщина. Они вряд ли ждали его более десяти минут, но из-за жёлтого освещения и наигранных поз казалось, будто они пробыли здесь вечность.

– Добро пожаловать в Оуэнбег, Эшкрофт, – сказал герцог.

– Милорд, королева передаёт вам…

– Ах да, и как же поживает старая карга Дэлин? – Мужчина оживился, скрестил ноги и облокотился на руку. – Уважаемые, знаете ли вы, что в детстве с нами занимался один и тот же учитель астрономии? Должен признать, она была умнее меня… вот только интересовали её в основном не звёзды, а то, что было у мальчишек…

Шэй моргнул.

– Милорд, я не уверен, что уместно в присутствии дамы…

– Да, да, давайте обойдёмся без любезностей. Господа, это Шэй Эшкрофт, бывший министр внутренних дел, бывший советник королевы и, начиная с сегодняшнего дня, интендант в наших скромных владениях. Что бы это, чёрт возьми, ни значило. Ну а эти товарищи… – Он театрально махнул рукой. – Это Патрик, мой военный советник; Циан, советник юстиции. – Он перечислил имена остальных, опустив титулы и фамилии. – Мисс Бриэль – наш главный инженер башни.

Рыжеволосая женщина лет тридцати – тридцати пяти, с идеальным овалом лица и полноватой фигурой, стояла ближе всех к дивану. Мужчины, не отрываясь, смотрели на своего господина, подобно актёрам, ожидающим своего выхода на сцену, – она единственная взглянула Шэю в глаза. Кивнула.

– А это, – сказал герцог, – Лена, моя советница по делам искусств.

На мгновение герцог для Шэя исчез.

«Такие совпадения бывают?»

Не только её имя, но и что-то в профиле, в том, как она себя держала…

Стоя в углу, глядя в слепое окно, словно не участвуя в приёме – почему он её поначалу и не заметил, – Лена была на полголовы выше всех остальных, не считая самого Шэя и мужчины, которого герцог назвал Патриком. На ней было длинное платье под цвет волос, чёрной волной ниспадавших по спине и обрамлявших лицо с точёными, как у скульптуры, чертами.

Он никогда не слышал о советниках по делам искусств, да и у герцога не было репутации их покровителя; скорее всего, их что-то связывало. «Любовники, значит».

– Не хотите выпить?

– Я не пью, милорд.

– Я правильно понимаю, что, будучи интендантом, вашей основной обязанностью будет строчить отчёты для Дэлин?

– Не совсем. Это…

– Как часто?

– Королева ожидает ежемесячных докладов.

– Чудесно, – улыбка. – Чудесно. Давайте договоримся на какой-нибудь день, скажем, первый понедельник месяца. Фиона будет навещать вас и сообщать всё, что нужно, о ходе строительства.

Вот, значит, как он хотел всё устроить. Его мажордом в роли цензора, девственная отчётность, лишённая всех подробностей, которые Дэлин «необязательно знать», умалчивания, узаконенные подписью самого Шэя.

– Давайте не будем торопиться, милорд? – сказал он. – Прежде чем мы договоримся о курсе действий, я бы хотел завершить осмотр достопримечательностей.

– То есть?

– Я желаю посетить башню.

Улыбка стала ещё шире, но глаза герцога превратились в две ледяные проруби.

«А вот теперь начинается настоящая игра».

– Зачем? – спросил он.

– Я должен лично оценить, как продвигается дело.

– Мы предоставим вам все подробности.

– Так же, как предоставили информацию о техне дракири?

Лена, которая до этого момента, казалось, была погружена в собственные мысли, повернула голову ровно настолько, чтобы встретиться с Шэем взглядом. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, потом он продолжил:

– Королева слышала, что вы столкнулись с проблемами.

Лицо герцога на оттенок приблизилось к красному.

– Слухи, распускаемые идиотами.

– Милорд, если позволите, – сказала главный инженер. Бриэль. – Мы использовали устройства дракири, чтобы ускорить строительство…

Герцог отмахнулся от неё:

– Да, так мы и поступили. Разве Дэлин не этого хочет?

– Я не могу говорить за королеву, но что-то мне подсказывает, что она хочет, чтобы это предприятие завершилось успехом и башня не треснула, как скорлупа. Что, собственно, случится, если вы продолжите использовать эту технологию. – Шэй повернулся к Бриэль: – Когда я смогу посетить стройку, миледи?

Она открыла рот, но герцог снова прервал её:

– У вас есть опыт в строительстве?

– Нет.

– Вот именно, чем вы там занимались, пока не стали министром? Возглавляли обувной завод?

– Я руководил мебельной мастерской, милорд. Это было семейное предприятие. Причём достаточно большое – мы поставляли…

– Большое, как моя задница. – Герцог хлопнул рукой по подлокотнику кресла. – Мне всё равно.

Он мог позволить себе грубость. У него была по меньшей мере двадцатилетняя фора в политике, и это была его вотчина.

Все в комнате, включая грифонов на настенных гобеленах, уставились на Шэя.

Он мог надавить на них, воспользоваться своим статусом посланника королевы, но не станет ли ситуация от этого только хуже?

– Послушайте, я понимаю, что вам кажется, будто я посягаю на вашу власть, – сказал он. – Но я здесь лишь для того, чтобы помочь. Мы хотим одного и того же…

– Вот оно. – Герцог вскочил с кресла. – Вот оно. Вы сидите у себя на Красном холме и думаете, что знаете, как тут обстоят дела. Позвольте вам сказать: ничего вы не знаете. Для Дэлин башня – всего лишь способ потешить самолюбие.

– Нет, это высота, с которой баллисты смогут сбивать гипотетические воздушные челноки. Так её видите вы, так же её видит и она.

– Старуха Дэлин видит лишь памятник собственной гордости. Нам же эта чёртова башня нужна, чтобы выжить.

– А, так теперь мы о выживании говорим. Простите, милорд, но то, что вы граничите с Думой, не делает…

– Да неужели? – Герцог двинулся на Шэя и остановился на полпути, у незримой разграничительной линии, не желая отделяться от своей свиты. – Вы видели их кронпринца? Того, который правит страной с тех пор, как его отца хватил удар?

– Это чистой воды разжигание воинственных настроений, и вам это прекрасно известно. Ещё в моём детстве кто-нибудь постоянно говорил о том, что думцы нападут на нас.

– Границу перейдите. – Герцог ткнул пальцем в чёрное окно. – Прошу вас. Съездите в Полтаву. Это их деревня, но половина населения – наши люди, оставшиеся там, когда карту перекроили. Точнее, они были нашими. Посмотрите, что они сделали с деревней, и сами всё увидите.

– Не стоит также забывать о попытках диверсии, – сказал Патрик, военный советник, неожиданно ясным, решительным баритоном. – Кто, если не кронпринц…

Герцог, переминавшийся с одной ноги на другую, замер, и в его глазах промелькнуло новое выражение. Страх.

Шэй шагнул вперёд:

– Попытки диверсии?

– Мы не… – начал Патрик.

– Закрой рот, – сказал герцог. – Просто закрой рот. Можешь ты закрыть рот, когда я прошу?

– Жду не дождусь, когда вы предоставите мне все подробности, – сказал Шэй.

Бриэль вздёрнула подбородок:

– Милорд, думаю, нет никакого вреда в том, чтобы показать лорду Эшкрофту башню. Честно говоря, думаю, нет никакого вреда в том, чтобы показать её кому угодно.

Герцог долго сверлил белого, как лист бумаги, Патрика взглядом. Затем он перевёл глаза на Бриэль, видимо, решая, стоит ли продолжать борьбу.

– Ну так показывайте, – сказал он и прошагал из гостиной.

«Я сейчас выиграл этот раунд или меня просто сочли слишком мелкой сошкой?»

Женщина в чёрном платье повернулась и пересекла комнату – нет, проскользила по ней, проплыла мимо сбитых с толку лордов, которых не одарила ни единым словом, и исчезла за той же дверью, что и герцог, а Шэй остался, всё ещё пытаясь удержать взгляд, которого уже не было.

Лена, любовница герцога, была дракири.

* * *

Разве бывают такие совпадения? Встретить здесь кого-то с твоим именем, самым редким из заимствованных имён в этой стране.

Есть и другие отголоски. То, как она себя держит, гордая посадка головы. Глаза.

Впрочем, она, наверное, спит с герцогом, так что нам с ней много общаться не доведётся.

И, как бы там ни было, Лена, я никогда ни с кем не смогу говорить так, как мы разговаривали с тобой.

4

Он почти не спал: соловей будил его всякий раз, когда его сознание было готово ослабить хватку.

Утро дышало грядущей зимой – тонкий туман, обесцветивший воздух, сочился сквозь амбразуры, змеился вокруг бастионов и наконец растворялся в осадке на полу балкона. В дверь постучали – Бриэль пришла, чтобы проводить его на обещанную экскурсию по башне.

Официально она была опорным пунктом противочелночной обороны, и Шэй уже мысленно представил себе несоразмерный блиндаж. На деле она оказалась чем-то, чего он никогда прежде не видел.

Входить в неё было всё равно что входить в настоящий город – или скорее в скопление городов. Винтовая лестница, широкая, как рыночная площадь, вилась вдоль стены, оставляя в середине обширное ничто, пропасть, в которой пел ветер и от которой у Шэя кругом шла голова. Этот мир словно вышел из-под кисти любителя светотени, пристрастившегося к сильным контрастам: темнота ложилась чёрными кляксами вперемежку с ослепительными пятнами дневного света – порталами в стенах башни размером с дом, окнами в дикую природу для баллист «земля – воздух». Одно такое окно располагалось через каждые два или три витка лестницы.

У этих проёмов и ютились люди – каждый портал представлял собой отдельный городок, свою собственную компактную среду обитания с лампами, лебёдками и тележками, с проблесками огнива, грохотом молотков, криками, смехом.

Башню нужно было мерить той же меркой, что и целый мир – только это был чуждый мир, повторявшийся снова и снова на подъёме к далёкой, призрачной прорехе в облака. Или это он заглянул в колодец? У Шэя снова закружилась голова, а верх с низом поменялись местами, словно вращались на осях гироскопа.

И он был в ответе за это, за эту вселенную.

– Не смотрите вверх, – сказала Бриэль. – По крайней мере пока. Вы привыкнете, Шэй. Я могу звать вас Шэй?

– Конечно, – сказал он, стараясь сделать так, чтобы его не вывернуло наизнанку.

– Сегодня я покажу вам пятый уровень. Это примерно в девяноста метрах над землёй.

– Боже.

– Это ещё ничего, немногим больше трети высоты башни, – улыбка, приподнятая бровь. – Текущей высоты, конечно.

– Мы пойдём пешком?

– О нет. Нет. – Она похлопала его по спине. – По крайней мере, не до самого верха.

«Она похожа на ребёнка, которому не терпится отправиться на прогулку по окрестностям», – подумал он.

Бриэль была полновата, и Шэй думал, что ей будет тяжело подниматься, но она как будто не шла по ступеням, а взлетала.

Они миновали группу людей в фартуках и со свёртками бумаг под мышками. У первого «городка» пахло жареным мясом, и из портала наружу выступал деревянный помост, на краю которого сидели рабочие; они ели, пили, переговаривались громкими голосами.

У третьего «городка» он подумал, не повела ли его Бриэль в бесконечное путешествие, в паломничество, которое закончится тем, что они состарятся, заведут детей, но так и будут подниматься всё выше, пытаясь достичь некоей неведомой цели.

– Вот и оно, – сказала Бриэль.

На берегу бездны висело приспособление, похожее на деревянную клетку.

– Что-то мне подсказывает, вы хотите, чтобы мы проехались на этом.

– Надеюсь, вы страхом высоты не страдаете?

– Нет, но я страдаю нелепым желанием жить.

– Я за вами присмотрю. О, вам стоит выпить, это поможет. Вон у тех ребят…

– Я не пью. Почему эта штука не висит на первом этаже?

– Чтобы рабочие не разленились.

Они шагнули в клетку, и Бриэль дёрнула за верёвочную петлю. Сверху донеслось слабое эхо – где-то взвизгнула лебёдка.

– И на какую высоту поднимается эта… хм, этот лифт? – спросил Шэй.

– До самого пятого уровня. На шестьдесят метров.

– Кажется, я только что передумал туда ехать.

– Поздно. – Она подмигнула ему, когда деревянный пол под их ногами начал покачиваться и легонько крутиться.

Колебания продолжились, изредка меняя направление, а клетка тем временем ползла к вершине башни. Ветер, проникавший через порталы, постукивал ею о лестницу, словно терпеливый посетитель у двери.

– Можете отпустить, – сказала Бриэль.

Поначалу Шэй не понял, о чём она, но затем, как во сне, отстранённо посмотрел на свою левую руку – ею он мёртвой хваткой вцепился в один из деревянных прутьев, так что мягкая плоть побелела от натуги.

– Ну же! – Она рассмеялась, вскинув руки, и он разжал пальцы, подумав: «Как же красивы люди, когда они счастливы».

Затем он вспомнил о попытках диверсии. Кому могло захотеться разрушить это чудо, свой собственный мир? Его будущее зависело от того, будет ли башня построена, но сейчас беспокойство растворилось, уступив место чему-то тёплому, чему-то большому, распиравшему его изнутри.

«Я бы тоже мог быть здесь счастлив. Мне просто нужно найти способ обойти всех сволочей».

Возможно, его просто захлестнуло волной эйфории, которой тело пыталось побороть страх, но сейчас он ощутил то же, что чувствовал по пути к замку – что вот-вот родится что-то новое.

– Теперь она у нас общая, верно? – сказал он. Бриэль стрельнула в него взглядом, и он прибавил: – Не переживайте, она по-прежнему ваше детище.

– Дело не в этом, – она покачала головой. – Я не настолько наивна, как вы думаете. Я знаю, что кто-нибудь – может быть, и вы – рано или поздно отберёт у меня это место. Для меня это просто… мой шанс в жизни, шанс показать, на что я способна. – На этот раз улыбка была скупой.

На такой высоте температура упала, и башня задышала свежим мхом.

– Откровенность за откровенность, Шэй. Почему вы здесь? Обычно люди стремятся попасть на Красный холм, а не наоборот. Вы оказались здесь по своей воле?

– Нет, – сказал он. – Нет, мне просто указали на дверь.

Лифт протиснулся в квадратную дыру и поднялся к платформе, где их ждали трое мужчин. Двое пыхтели у колеса лебёдки, а третий, в фартуке, – видимо, бригадир – шагнул к Бриэль.

Она перепрыгнула на платформу, и у Шэя от страха высоты снова спёрло дыхание – лифт покачнулся, а за его краем была полоска зияющей пустоты. Он вытянул шею и посмотрел вниз, в спиралевидный мир.

Затем он шагнул вперёд.

Вместо очередного портала в противоположной стене башни зиял огромный беззубый рот, который, подобно зубоврачебным приспособлениям, подпирали леса и стремянки.

– Место последней попытки диверсии, как заказывали, – сказала Бриэль. – Кто бы это ни совершил, я понятия не имею, как они смогли протащить сюда столько взрывчатки.

Шэй поднял руку, заслоняя свет, проникавший в дыру… и мысленно очутился в заляпанной сажей комнате, кашляя, что-то крича и едва держась на дрожащих ногах. «Лена, Лена, сестрёнка». Что же он тогда кричал?

Он повернулся к Бриэль:

– Истина не всегда взрывоопасна, зато всегда легко воспламеняется. Знаете, кто это сказал?

– Что, простите?

– Кто осматривал это место?

– Люди Патрика.

– И они сказали вам, что тут произошёл взрыв?

Края дыры были вогнуты, словно что-то втянуло их внутрь.

Следы радости исчезли с лица Бриэль. Она изучающе посмотрела, но не на дыру, а на Шэя:

– Что вы хотите сказать?

– Мы можем взглянуть вон на то устройство дракири?

– Конечно, – коротко сказала она.

«Она нервничает… или раздражена на меня?»

Выше по лестнице разливалось болото лиловой дымки. По колено в ней группа рабочих кружила около похожей на яйцо штуковины, доходившей им до пояса, в длину сантиметров сто – сто тридцать. Устройство дракири мерцало, словно его окунули в какой-то причудливый, потусторонний фосфор.

Когда они приблизились к группе, один из рабочих – лысеющий мужчина с глазами печального лабрадора – поднял голову.

– Значит вы, господа, используете «тюльпаны»? – Шэй кивнул в сторону лилового свечения.

– Оно совсем не похоже на тюльпан, – сказала Бриэль.

– По-моему, похоже.

– Мы используем антигравитационные свойства устройств, чтобы снизить нагрузку на некоторые части конструкции, – сказала она. – Так строить быстрее.

– Покажите мне, как вы с ним работаете, – сказал Шэй.

Мужчина с глазами лабрадора склонил голову набок.

– Ну, кто-то один вращает кран, чтобы оно повисло в воздухе, и тянет за рычаг, чтобы стабилизировать его, если…

– Кто-то – это кто?

– В нашей бригаде с этой штуковиной обычно работает Майкл. Он сейчас двумя этажами ниже, я могу…

– Я хочу посмотреть, как вы это делаете.

– Я…

– Вас ведь учили, как обращаться с этими устройствами, верно?

Бриэль сказала:

– Все наши бригады прошли полный инструктаж.

– Просто у Майкла больше опыта, – сказал рабочий-лабрадор.

– А что, если он заболеет? И вы не сможете дождаться его, потому что будут поджимать сроки? Я хочу посмотреть, как вы это делаете.

Тот скосил глаза на Бриэль, и она кивнула – медленно.

– Конечно, если вы не возражаете, миледи, – сказал Шэй.

Она лишь снова кивнула.

Со сжатыми кулаками и напрягшимися под льняной рубахой мускулами, рабочий подошёл к Шэю, словно идя на эшафот.

Шэй вспомнил девочку из толпы, розовое платьице, и сердце ёкнуло, но ему был нужен испытуемый.

– Пожалуйста, включите устройство.

Мужчина уставился на рычаг и на кран, явно колеблясь.

– Не бойтесь.

– Тебе нужно… – начала Бриэль.

– Не мешайте ему.

Рабочий вытер ладони о штаны, взялся обеими руками за кран, сжал и разжал пальцы.

Заскрипел металл, и «тюльпан» запел – сначала раздался свист, а затем голос окреп, стал глубже, приобрёл новые оттенки. Шэй мотнул головой, пытаясь побороть воспоминание о серых стенах, пятнах сажи, стульях с искорёженными ножками. «Проклятье, не сейчас, только не сейчас». Левый край устройства приподнялся над полом, и он краем глаза увидел, как остальные отступили подальше.

– Всё хорошо, продолжайте.

Рабочий остановил вращение и одной рукой ухватился за рычаг. Второй рукой, белыми от натуги пальцами, он всё ещё держался за кран.

В лиловое сияние упали капли – пот, но Шэй точно не знал, чей.

– Думаю, я его стабилизировал, – произнёс дрожащий голос.

Песнь выровнялась, стала глуше, загудела.

– Разве он не… – откуда-то издалека сказала Бриэль.

Одним концом устройство всё ещё касалось пола; оно было похоже на огромную перьевую ручку в невидимой руке.

– Продолжайте.

Тонкие пальцы снова легли на кран: десять градусов, двадцать, сорок пять.

Полная остановка. «Тюльпан» затрясся.

– Что будете делать дальше? – спросил Шэй.

– Я не знаю.

– Он всё ещё на земле.

– Я должен его стабилизировать.

– Вы уже это сделали.

– Значит, нужно повернуть вентиль. – Глаза умоляли: «Отпустите меня».

– Так чего же вы ждёте?

Рабочий снова разжал и сжал пальцы и расставил ноги пошире, словно пытаясь сохранить равновесие. На этот раз он крутил медленнее: три градуса, два, один.

Металл застонал, и Шэй произнёс:

– Достаточно.

Мужчина уронил руки, тяжело дыша, как атлет, только что пересёкший финишную черту. Шэй раскрутил вентиль, пока тот не щёлкнул и напев не стих. «Тюльпан» опустился, и парящий конец мягко ударился о пол.

Стараясь скрыть свою собственную одышку, он повернулся к остальным:

– Ещё десять градусов, и эта штуковина бы схлопнулась. Полагаю, вы никогда подобного не видели, что хорошо, но я могу вам это описать. Устройство затягивает в себя всё в радиусе пятнадцати метров. Всё. Дерево, металл. Каменные стены. Людей. Само себя. Перемалывает всё и оставляет за собой искорёженные останки.

Он взглянул на рабочего с глазами лабрадора и впервые по-настоящему разглядел его: штаны с мешковатыми коленями, наивные глаза, ёршик рыжих волос. Мокрые пятна под мышками – свидетельство тех мук, которым его подверг Шэй. Он хотел сказать: «Мне жаль», – но затем подумал: «Лучшим извинением будет, если я всё исправлю».

– Миледи, – сказал он Бриэль. – С этой секунды к «тюльпанам» должны подпускать только опытный персонал.

Она пожала плечами:

– Пожалуй, это можно устроить.

– И прошу вас, если случится ещё одно схлопывание, немедленно пошлите за мной…

– Схлопывание?

– Неважно. Просто позовите сначала меня, а не Патрика.

5

После башни деревня была кукольным театром – карликовые дома, обрывки разговоров, слившиеся в один нудный монолог. Две дрикши промчались мимо Шэя по главной улице; их пассажиры сидели, наклонившись вперёд с мрачной решимостью на лице, словно это они тянули повозку.

Он обнаружил, что в его покоях пахло. Вчера он этого не заметил, скорее всего потому, что обоняние привыкло к таким же ароматам в каюте воздушного челнока, но после башни у него прояснилось в голове. От диванов и королевской кровати исходил слабый запах нафталина. Шэй на всякий случай понюхал рубашку.

Двор под балконом пустовал.

Он прислушался, облокотившись о перила, и услышал лишь звук, похожий на «кар» – то ли кто-то пытался починить колесо телеги, то ли ворона решила продрать глотку, что было вероятнее. «Мы работаем днём и ночью», – говорила Фиона.

Шэй вышел в коридор – там было тихо, как в склепе. Носком сапога он толкнул ближайшую дверь, и та, к его удивлению, поддалась, открыв вид на ободранную каменную клетку со скелетом дивана. За второй дверью было то же самое, только без мебели. Он зашагал быстрее, стуча в одни двери и распахивая другие.

Когда Фиона пришла, чтобы позвать его на обед, он уже полностью уверился в том, что единственным живым существом в гостевом крыле был он сам.

Герцог обедал в зале, в котором могла бы разместиться небольшая частная армия – с высокими арочными окнами и головами незадачливых вепрей, прибитыми над двумя каминами. Он бросил взгляд на Шэя и сразу же обратился к Патрику, сидевшему справа от него. Говорил герцог чересчур громко для помещения, в котором эхо могло вести самостоятельную беседу.

«Даёт мне понять, что моё присутствие ничего не значит? Ладно».

Здесь собрались все, кого он видел накануне: Патрик, Циан, Фиона, два советника, чьи имена он забыл, – за исключением Бриэль, которая единственная в этот час была занята чем-то полезным. То, как они расселись, позволило Шэю разобраться в иерархии – Патрик и Циан по стойке «смирно» по обе стороны от герцога, Лена – дальше всех.

Или же это они сидели в стороне от неё, от очертания щёк и волны чёрных волос, ниспадавшей на плечи?

Один из безымянных советников изобразил пустую улыбку и указал на место слева от себя, но Шэй вместо этого обошёл стол и опустился рядом с Леной.

– Надеюсь, вы не возражаете, миледи.

– Мистер Эшкрофт, – поздоровалась она.

Герцог одарил его ещё одним взглядом, на этот раз продлившимся на несколько секунд подольше.

«Иди к чёрту».

Шэй повернулся к ней:

– Вы не передадите мне рагу?

Она тремя пальцами подняла тяжёлую керамическую миску так, словно та ничего не весила.

– Благодарю, – сказал он. – Так вы, значит, дракири?

– А вы всегда столь прямолинейны, мистер Эшкрофт?

– Только когда у меня хорошее настроение.

Герцог, не глядя на них, повысил голос:

– …кронпринц… Дума…

– Очаровательно, – шёпотом проговорил Шэй. – Не хочет, чтобы мы с вами разговаривали, так?

– А разве это не очевидно? Чего вы хотите, мистер Эшкрофт?

– Возница, подбросивший меня до замка, говорил, что ни один дракири не желает работать на стройке. Дело в техне? Вы считаете его опасным?

Она покачала головой.

Герцог сделал лёгкое движение запястьем, и советник, предложивший Шэю присесть, сказал:

– Милорд, что вы думаете о кронпринце?

Шэй пожал плечами:

– Он политик.

– И думец.

– Пускай политики обсуждают других политиков. Я больше к ним не отношусь.

Советник открыл и закрыл рот.

Шэй ощутил на себе взгляд Лены – она словно пыталась понять… что именно? Насколько он честен? Она была похожа на учительницу, живущую в семье торгашей, – слишком утончённую по сравнению с наглыми, хамоватыми соседями.

Шэй проигнорировал советника и наклонился к ней:

– Да я, наверное, никогда политиком и не был. Жил в Мускусной долине, пока мне не стукнуло двадцать семь. В первый год на Красном холме я понял, как себя чувствует деревенщина на городском празднике.

Она усмехнулась, и это была её первая непринуждённая реакция, которой он был свидетелем.

Его внутренний голос, однако, не смеялся. «Деревенский дурачок по городским расценкам. Вот поэтому они от тебя и избавились, не из-за того, что ты ослушался приказа, а потому что ты никогда не был там своим».

Мысль застала его врасплох. Он словно подслушал чей-то разговор; с самого перелёта на воздушном челноке где-то в уголках его сознания продолжалась работа, которая наконец вылилась в этот вердикт.

Выражение лица Лены изменилось, словно она прочла его мысли. «Хотя зачем ей мысли читать, если у меня и так всё на лице написано».

– Чуточка искренности, – сказала она. – Это что-то новое.

Они оба повернулись к своим тарелкам и на минуту сосредоточились на еде, орудуя приборами под ритм отрывистого разговора между герцогом и Патриком.

– Вы когда-нибудь слышали о Башне-близнеце, мистер Эшкрофт? – наконец спросила она.

– Нет. Вам придётся меня просветить.

Она взглядом указала на герцога.

– Будет лучше, если я вам покажу. Это старое сказание дракири… по крайней мере, по мнению большинства. Завтра Равноденствие, в поселении пройдёт праздник. Если у вас найдётся время, можете ко мне присоединиться.

Герцог хлопнул ладонью по столу. На миг показалось, что сейчас он взорвётся, но затем его плечи расслабились, и на лице проступила карнавальная маска улыбки.

– Я правильно услышал, вы говорите о Равноденствии? Вы отмечаете его на Красном холме, Эшкрофт?

– Не отмечаем, милорд, по крайней мере, во дворце. Возможно, где-нибудь в пригородах…

– Вот как… а я уж было подумал, что мы с вами нащупали хоть что-то общее. Что ж, здесь мы эту традицию чтим по-нашему, по-оуэнбегски.

Шэй насадил кусок мяса на вилку.

– И как же вы её чтите, милорд?

– Сегодня, накануне, мы проводим что-то вроде парада. К слову, не желаете побиться со мной об заклад?

– Только пьяницы бьются об заклад, а я не пью.

– В таком случае, считайте, что это испытание. В честь Равноденствия мы устраиваем нечто прекрасное, и, готов поспорить, у вас не хватит духу принять в этом участие.

– О чём именно идёт речь?

– А-а-а. – Герцог помотал пальцем. – Заранее я вам ничего не скажу, Эшкрофт. В этом-то вся соль. Если вы участвуете, то участвуете вслепую.

– А если вы проиграете?

Взгляд герцога заострился, а глаза сузились:

– Тогда я вас не убью.

Лена повернулась и посмотрела на него. Циан завозился с вилкой. Патрик уставился на Шэя.

Секунду спустя герцог снова улыбнулся:

– Расслабьтесь. Я, конечно же, шучу. Вам так важно спорить на что-то, Эшкрофт?

Шэй вытер рот салфеткой и откинулся на спинку стула.

– Нет.

– Так вы принимаете пари?

«Не делайте этого», – одними губами произнесла Лена.

«Что он задумал? Могу ли я позволить себе отказаться перед всеми этими людьми?»

«Не делайте этого».

– Хорошо, почему бы и нет.

– Прекрасно, прекрасно. – Герцог хлопнул в ладоши. – Вечером будьте у ворот замка.

– Во сколько?

– Когда увидите снаружи толпу людей.

* * *

Твой голос вспоминается мне чаще, чем твоё лицо, а я-то всегда гордился зрительной памятью. Порой пишу письмо и слышу определённое слово или фразу так, как её произнесла бы ты. Иногда я и сам произношу их так же.

6

Стены замка сочились закатом, но ниже по склону кроны деревьев впитали все оттенки коричневого, словно осень выгорела, оставив за собой груды пепла.

– Так когда начнётся этот парад? – спросил Шэй у Бриэль. – А то вечер становится прохладным.

Она стояла рядом с ним, впереди Фионы и компании замковой прислуги.

– С минуты на минуту. Действо… оно не особо утончённое, так что на многое не надейтесь.

«А когда я на что-то надеялся?»

– Я распорядилась, чтобы подмастерья работали с устройствами только под надзором, – сказала она.

– Тут дело не в квалификации, всё намного серьёзнее…

В темноте за воротами что-то двигалось. Нечто высотой в пятнадцать футов покачивалось, спотыкалось и волочилось вперёд, пытаясь выкарабкаться из утробы.

Слугам герцога пришлось накренить чучело, чтобы вытолкнуть его наружу. Белый мундир, красные штаны, эполеты – оно представляло собой грубое, но верное изображение владыки Думы. Лицо казалось нарочито примитивным – безносое, с чёрными пуговицами вместо глаз, словно в насмешку над знаменитыми чертами прототипа.

За чучелом следовал герцог; он стоял на деревянной платформе, покоившейся на плечах четверых слуг с кухни, всё ещё одетых в передники. Патрик и Циан брели следом. Шэй невольно испытал что-то сродни благоговению – герцог напоминал языческого бога, окружённого последователями, а передники вполне могли сойти за ритуальные ризы.

– Да начнётся торжество! – Герцог поднял руки. – Спустите эту мразь с холма.

– Я же говорила, – сказала Бриэль.

Они последовали за процессией; кронпринц раскачивался впереди, подобно бакену или танцору, двигавшемуся под музыку, чересчур медленную или чересчур торжественную для восприятия на слух.

Люди герцога установили чучело в месте, которое с большой натяжкой можно было назвать деревенской площадью, – перед лавкой мясника, на полоске земли, которая в прошлой жизни скорее всего была общественным садом, ныне выкорчеванным. По улице пополз шорох, двери начали открываться, и наружу стайками по двое и по трое стали выходить люди.

Они собирались вокруг центра площади. Шэй и не предполагал, что деревня могла похвастаться столь многочисленным населением, но всякий раз, когда он думал, что поток людей иссяк, толпа вздрагивала, шла рябью и выталкивала на поверхность новое лицо.

«Оставайся на месте». Он чувствовал себя как на ладони. Голым. Мальчишки с кухни опустили платформу, позволив герцогу сойти на землю.

– Давайте выкажем нашему думскому другу немного уважения.

Секунду никто не двигался, затем женщина в коричневом платье отделилась от толпы, бросилась вперёд и плюнула кронпринцу под ноги. Герцог улыбнулся. Двое мужчин последовали примеру женщины.

– Только передний ряд! – проревел Патрик.

С задних рядов пришёл ропот, распространился подобно заразе: «Мразь, мразь, мразь».

Мужчина в центре действа продолжал улыбаться, и его улыбка вместе со скандированием и колыханием толпы оказала на Шэя гипнотическое воздействие.

– Варварство. – И всё-таки он не мог отвести взгляд.

– А страх – это всегда варварство. – Бриэль наклонилась к нему. – Кое-кто тут боится. Приходит в ужас при мысли, что может увидеть в небе челнок.

– Благодарю вас, благодарю. – Герцог помахал руками, ладонями вниз, словно успокаивая толпу. – Не знаю, слышали ли вы, но сегодня с нами гость с Красного холма. Не потрудится ли он выступить вперёд?

Ропот растворился в шёпоте.

– Что он делает? – Шэй повернулся к Бриэль.

Она вздохнула:

– А теперь начинается самое неприятное.

– Эшкрофт, выходите сюда, ко мне. – Герцог сказал это тише, но так, чтобы Шэй услышал.

Бриэль промолчала, и под пристальными взглядами он направился к чучелу.

– Зажги факел. – Герцог протянул руку к Патрику. – Давай.

Чиркнуло огниво, и маленький огонёк присоединился к большому, поджаривавшему западный горизонт.

Конец факела наклонился, указывая на Шэя.

– Возьмите его и сожгите принца, Эшкрофт.

– Что?

– Сожгите принца.

– Это же безумие. – Взгляд Шэя наткнулся на лицо женщины, на черепашью кожу мешков под неподвижными глазами. Вокруг него было множество пустых глаз и пустых лиц.

Он повернулся к герцогу:

– Неужели вы не понимаете, насколько это унизительно, причём для всех присутствующих? Это чучело – пошлая насмешка. Он ничего не сделал ни вам, ни мне. Его здесь нет. Он даже не может защитить себя.

– О, он прекрасно может себя защитить. – Факел выплюнул несколько искр. – Воздушными челноками.

– Когда вы в последний раз видели, чтобы думский челнок пересёк границу?

– А этого никогда не случится, потому что башня собьёт их. Собьёт их все. А теперь, Эшкрофт, – на губах герцога промелькнуло подобие улыбки, – давайте посмотрим, достаточно ли сильно вы любите свою страну. Если любите, то сожжёте эту мразь.

Шэй взял факел и поднял голову: под таким углом плывущие в небе облака создавали впечатление, что лицо чучела ожило; было легко представить, что пуговичные глаза смотрят куда-то вдаль.

Ропот снова начал нарастать: «Мразь, мразь, мразь».

Что они с ним сделают, откажись он? «Они могут подпалить меня вместо принца и завтра списать всё на несчастный случай».

– Да пошли вы к чёрту, – сказал Шэй и швырнул факел на землю.

Воцарилась полная, гнетущая тишина. Несколько долгих мгновений герцог изучающе смотрел на него.

– Дай мне ещё один, Патрик. Я же говорил, что вам не хватит духу, Эшкрофт. Мы здесь повидали достаточно сочувствующих Думе, знаем, как их различать. – Огонь зашипел, пожирая солому. – Но вы запомните этот момент.

«Ххаа», – выдохнула толпа.

Пламя поползло по белой униформе тянувшимися к облакам пальцами, и в его свете сотни мошек роились вокруг людей герцога и пылающего чучела, словно искры костра ожили и слились в хаотичной, неистовой оргии.

7

Лена сдержала слово и взяла его на прогулку.

Поселение дракири, в двадцати километрах от замка, было ярким пятном среди однообразных деревень и холмов; огоньки его воздушных змеев порхали на высоте третьего, четвёртого этажей. Оуэнбегские дома были самое большее двухэтажными, некоторые практически вросли в землю, а здесь даже деревья за стенами городка казались выше, зеленее, их кроны были усыпаны тёплыми бумажными фонариками, словно готовыми взлететь мотыльками.

Лена сошла с повозки и передала деньги вознице.

– Мы вернёмся через пару часов.

– Мне пригласить его пойти с нами на праздник? – сказал Шэй.

– Не дразните людей, мистер Эшкрофт.

– Должен признать, я представлял себе нечто иное, когда услышал слово «поселение».

Мостовая под их ногами была чистой и плоской, словно отполированной морской водой.

– Самодельные палатки и костры?

– Ну что-то в этом духе, – сказал он. – А тут всё больше похоже на столицу, не хватает лишь пары деталей.

– Каких?

– Вам не приходится приподнимать подол платья.

С противоположного конца улицы, утопавшего в свете холодного осеннего солнца, к ним подбежала ребятня, двигаясь со скоростью вдвое быстрее обычных детей.

– Конфеты, конфеты, прекрасная леди, у вас есть конфеты?

– Полагаю, вы забыли их дома. – Шэй рассмеялся, стараясь удержать равновесие среди наплыва маленьких, сильных тел. – Но они правы, вы действительно прекрасно выглядите.

– Красота сегодня в воздухе, мистер Эшкрофт, – сказала она, потрепав по волосам ближайшего мальчишку.

И она правда была в воздухе, в орле, кружившем в тёмной синеве, во флагах на перекрещивающихся верёвках над рыночной площадью, в узорах вен на руках мужчины, протянувшего им кружки с грогом.

– Сколько мы вам должны? – спросил Шэй, но тот только помотал головой.

– Меня здесь знают, – сказала Лена.

– Так вы местная знаменитость?

– Не я. Моя мать. Она была известной пейзажисткой.

Мимо них прошла милующаяся парочка, он – в зелёном бархатном жакете, она – в платье цвета красного вина.

– Я не пью, но могу сделать маленькое исключение в честь Равноденствия.

– Спасибо.

– Позвольте спросить, а вы сами пишете картины?

Она пожала плечами:

– Немного.

Шэй прислонился к столбу и сделал глоток.

– Что ж, хотя бы сахар мы изобрели раньше вас.

– Вообще-то у нас есть кое-что получше. – Лена что-то сказала на языке дракири, и старик протянул Шэю миску с коричневым порошком.

– Так я и думал. – Он снова чуточку отпил. – Вкусно. А это что за приспособление? – Он указал кружкой на середину площади.

– Карусель.

– Что-то научное?

– Вы, должно быть, шутите. На ней катаются. Она крутится.

– То есть снаружи должен стоять человек, чтобы её раскрутить?

– Ну в принципе можно побегать вокруг, потом запрыгнуть.

– Давайте попробуем.

– Мистер Эшкрофт, она же для детей.

Возможно, за него говорил алкоголь, но Шэй сказал:

– А я сейчас как раз чувствую себя ребёнком. Мы же на празднике, верно? Давайте дерзнём.

– Давайте, – сказал продавец грога.

В его глазах они, наверное, и правда были детьми.

Лена покачала головой:

– Не могу поверить, что соглашаюсь.

Они одновременно поставили свои кружки на деревянную стойку.

Бегать кругами по рыночной площади, полной зевак, было действительно странно, но стоило ему шагнуть на карусель, как всё вокруг растворилось в движении. Он посмотрел на Лену – чёрная волна её волос наконец распустилась и разметалась по воздуху. Мир кружился, синицы чирикали, и свет, жёлтый, холодный и таявший, играл между гирляндами.

Когда стойки с грогом вокруг них остановились, кто-то одобрительно свистнул, и несколько дракири захлопали в ладоши.

Лена отвесила изящный поклон и посмотрела на Шэя:

– Спасибо вам.

– За что?

– За то, что позволили мне почувствовать себя… – она шагнула на мостовую, покачнулась, и он поймал её за локоть, – …как дома. Вы знали, что я лишь наполовину дракири?

– Нет.

– Мама полюбила графа. Он умер, когда мне было четыре.

– Мои соболезнования.

– Я его почти не знала.

Они пересекли площадь, лавируя между парочек и стаек радостных ребятишек, и нырнули под бельевую верёвку, унизанную апельсинами бумажных фонариков.

– Куда мы направляемся теперь?

– Я обещала рассказать вам о Башне-близнеце.

– Обещали.

Переулок заканчивался четырехэтажным домом, простым на вид, с коричневыми стенами и пустыми глазницами окон. Она повела его по ступенькам внутрь.

– Пожалуйста, подождите секунду.

Она постучала в дверь; ей отворила женщина с серебристыми волосами, заплетёнными в две косы, которые доходили ей до пояса. Они перекинулись парой слов на языке дракири, и женщина снова исчезла, оставив дверь открытой.

– Она не пригласит нас внутрь? – спросил Шэй.

– Дракири не пускают незнакомцев под свою крышу.

Женщина вернулась с фолиантом в руках, который она молча передала Лене.

В конце коридора было окно, выходившее на задний двор, и Лена положила книгу на подоконник. За стеклом ветви деревьев играли с лучами солнца, посылая солнечных зайчиков резвиться на тыльной стороне её ладоней.

– Тамара – архивариус, мама когда-то брала у неё заказы на реставрацию. Этой книге две сотни лет; тогда наш народ ещё жил в Пангании.

– Мне очень жаль, – сказал Шэй.

– Чего жаль?

– Я имею в виду геноцид.

– Ну, мы все ещё живы. А вам нужно разучиться извиняться – в Оуэнбеге вам это может сослужить плохую службу.

Она пролистала книгу, пока не нашла иллюстрацию – равнина, посреди которой возвышалась протянувшаяся через всю страницу башня.

Шэй сказал:

– Выглядит знакомо.

– Не правда ли? Мы всегда ведём тщательные записи. Диаметр сооружения был девяноста метров, и нам удалось достичь высоты в триста тридцать, когда…

Она перевернула страницу, и на следующей иллюстрации башня была уже не одна.

Из горной гряды на дальней стороне равнины выступало нечто – жирный, чернильный столп.

– Видите ли, – сказала Лена, – мы считаем, что произошедшее случилось по двум причинам: из-за размеров башни и из-за антигравитационных свойств устройств, которые мы использовали при строительстве.

– О чём вы? Что это? Ваш народ построил вторую башню?

– Вторая башня возникла сама собой. За ночь. А затем…

Она снова перевернула страницу.

– Что это за чёрточки?

– Масштаб рисунка не позволяет показать их детально, мистер Эшкрофт. Но это дракири. Горящие люди.

В голове Шэя эхом отдались слова капитана: «Примерно триста. И, поговаривают, они собираются нахлобучить сверху ещё триста»… Вид заднего двора за окном представлял собой идиллию сельской жизни: полоса травы в тени дерева, скамья цвета осенних листьев, собака, слизывающая прохладу с лапы, но это ленивое послеполуденное спокойствие каким-то образом придавало правдоподобие рисунку в книге, словно мир умышленно принял умиротворённый вид, чтобы скрыть нечто ужасное.

– Теперь вы знаете, почему на стройке нет ни одного дракири, – сказала Лена.

– Почему же вы продали герцогу свои антигравитационные устройства?

– Мы ничего не продавали. – Она склонилась к нему. – Мы отдали их задаром, все, что у нас были.

– Потому что он угрожал вам…

– Нет. Потому что мы больше не хотим таскать дрикши. Мы хотим получить билет в ваше общество.

– Что было внутри той второй башни? Почему дракири сгорели?

– Она называется Башней-близнецом, и она – проход.

– Проход куда?

– В ад, наверное. Образно говоря. Видите ли, мистер Эшкрофт, что-то явилось через тот проход, но мы не знаем, что именно. Нам известно, что обе башни были уничтожены; можно лишь предположить, что главный инженер среагировал быстро и взорвал нашу. Были погибшие. Но что касается людей, участвовавших в этом кошмаре… У нас нет никаких сведений о выживших.

* * *

Мне бы хотелось так много тебе рассказать, столько историй, простых, и смешных, и печальных. Я ловлю себя на том, что вспоминаю что-то просто потому, что оно могло бы быть тебе интересно. И хотя время – песок, порой я теряю бдительность и во мне вспыхивает надежда: что я вернусь домой и расскажу тебе о чём-то.

8

Сон, в котором он пробирался через поле горящих чучел, прервался настойчивым стаккато костяшек – кто-то барабанил в дверь его покоев.

У ворот замка его уже ждала дрикша.

Даже за километр было ясно, что случилась беда. Ветер тянул плоские шлейфы от факелов у подножия башни, из-за чего казалось, будто гигантское сооружение плывёт на дыму: огромный маяк или кит, раздувшийся и кишащий розовыми опарышами. Восточный горизонт отражал то же розовое сияние – похоже, к четырём часам утра у того, кто расписывал мир, стали заканчиваться краски.

Тележки, носилки, солдаты, медики; большинство было похоже на статистов в пьесе. Мальчик лет пятнадцати или шестнадцати – вероятно, подмастерье – таращился на факел, словно зачарованный пламенем. Шэй обратился к мужчине в покрытой ржавчиной кирасе, который, задрав голову, стоял одной ногой на парадной лестнице.

– Что происходит?

Тот не шелохнулся.

– Говорят, ещё одна бомба.

Внутри башня была расписана всеми оттенками ночного неба и звёздного света. Тьма тянулась, лепила пространство, как из глины: эти огни могли бы быть факелами на очередном витке лестницы или домами на далёком берегу. Шэй не видел места происшествия, но по внутренней стене расползалось жирное пятно жёлтого света – на втором или третьем этаже, согласно классификации Бриэль.

Выходящие наружу порталы чередовались: в одних зияла тьма, в других виднелась тонкая полоса разгорающегося рассвета. Ветер налетал холодными пощёчинами, заставив Шэя пожалеть, что не оделся теплее.

Эхо голосов. Каждый раз, когда ему доводилось попадать в эпицентр трагедии, Шэй чувствовал себя как во сне, словно это он помогал происходящему обрести форму. Повернись он и уйди – и всё исчезнет, как будто ничего и не было. В мире, где большинство людей встречались или слышали друг о друге лишь однажды, легко вообразить, что того, о чём не знаешь, просто не существует.

«Город» впереди утопал в луже расплавленного воска с застрявшими фитилями факелов.

Раздался отчётливый баритон Патрика, ему возразило меццо Бриэль. Пламя пожирало их силуэты и очерчивало карикатуру на старческий рот с морщинистыми губами – портал для баллисты, изуродованный силой, способной смять камень.

– …продолжить его допрашивать, – говорил Патрик.

– Он – один из моих ребят, и что ему сейчас нужно, так это помощь медика, – Бриэль.

– Он может не пережить спуск.

Прямо между ними лежало шерстяное одеяло, а на нём – тело, руки и ноги вывернуты, как у брошенной марионетки. Воспоминание о закопчённой комнате снова нахлынуло на Шэя, и он впился ногтями в ладони.

Видимо, он громко вздохнул, потому что Патрик повернулся и сказал:

– Здравствуйте, мистер Эшкрофт.

«Сосредоточься».

– Что здесь произошло?

Бриэль покачала головой.

– Тут…

– А вы сами не видите? – спросил Патрик.

– Я спрашиваю, известны ли вам какие-либо подробности.

– Челнок, – простонал мужчина на шерстяном одеяле. – Воздушный… челнок…

Он встрепенулся, как птенец, готовый взлететь.

– Ради всего святого, можете его укрыть? – Шэй огляделся. – Эй! Кто-нибудь, принесите ещё одно одеяло или полотенце, хоть что-нибудь.

Бриэль кивнула стоявшему рядом мастеру.

– Думские, диверсанты, – сказал Патрик. – Чёртовы думцы.

Шэй прищурился. «Он что, серьёзно?»

– С чего вы взяли?

– Вы его слышали. Он видел челнок. С этой стороны башни видно только думские челноки.

– И что? Что это доказывает?

Патрик промолчал, изучая его.

Шэй заставил себя взглянуть на покалеченного.

– Вы его не узнаёте? – сказала Бриэль.

Ёжик рыжих волос, глаза печального лабрадора. Кто-то накинул на тело два полотенца, едва прикрыв туловище и руки. Повинуясь порыву, он встал на колени и взял мужчину за руку – взгляд рабочего сместился, сфокусировался, боль уступила место узнаванию.

– Мне очень жаль. – Шэй погладил его по тыльной стороне ладони – та же плоть и кровь, что и у него, только на ощупь как пергамент. – Мне очень жаль. Кто работал с «тюльпаном» в этот раз?

– Майкл. Это был Майкл…

Шэй поднял глаза на Патрика, который сказал:

– Уже внизу, – что означало, что Майкл был либо мёртв, либо без сознания.

– Он его стабилизировал? – спросил Шэй.

Парень-лабрадор помотал головой из стороны в сторону.

– Я не трогал. Я не трогал устройство, как вы мне и говорили.

Он произнёс это таким тоном, каким ребёнок мог бы сказать: «Я не виноват, не виноват, пожалуйста, не наказывайте меня».

Мир стал размытым, и Шэй вытер глаза, надеясь, что остальные не заметят. «Он сделал то, что я ему сказал, сестрёнка, но всё равно случилась беда».

Парень продолжал смотреть на него.

– Нужно усилить охранные меры, – сказал Патрик Бриэль. – Чтобы уж точно…

– Вы о чём? – Шэй выпрямился. – Совсем спятили? Рабочий увидел воздушный челнок, и вы сразу же списываете всё на диверсию? Вы и ваш герцог – худшие параноики, которых я видел за свою жизнь.

– А что, вы думаете, произошло? – спросила Бриэль.

Шэй повернулся к ней.

– Эти инженеры – дети, играющие с заряженным арбалетом.

– Мои люди не…

– Точно-точно. И это не их вина. И не ваша, миледи… если вам от этого легче. Этот техн не под силу никому, кроме тех, кто его создал.

«И даже они, судя по всему, его боятся».

Рука Патрика легла ему на плечо.

– Вы понятия не имеете, о чём говорите, и я не позволю вам вмешиваться.

– И что же вы сделаете, Патрик? – у того расширились зрачки, и тишина распространилась вокруг них, как волна домино. Шэй осознал, что ему стоит понизить голос, но ещё он понял, что не будет этого делать. – Королева отправила меня сюда осуществлять надзор за стройкой, и, небеса мне свидетели, именно так я и поступлю.

Желваки на челюсти Патрика вздулись, но он убрал руку. Однако глаза продолжали сверлить его.

– Мы можем обсудить это где-то в другом месте? – сказала Бриэль.

– Всенепременно обсудим. – Шэй посмотрел на парня-лабрадора, который к тому моменту провалился в беспамятство. – Обсудим. «Только не с вами».

Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл. Он оглянулся только раз: Бриэль на коленях поправляла полотенца, а Патрик разговаривал с двумя стражниками.

«Мне просто нужно всё исправить, сестрёнка».

9

У Шэя не получилось снова уснуть, и вместо этого он мерил шагами балкон, проигрывая в голове неизбежный разговор. У него имелся хороший козырь – в изгнании или нет, он всё же являлся интендантом королевы, – однако этот козырь был единственным, в то время как у герцога их было предостаточно. Они находились в его вотчине, и если ему хотелось использовать её как почву для небольшого антидумского культа и жечь чучела своих воображаемых врагов, то у него, по всей видимости, для этого хватало средств и поддержки.

Когда пробило восемь утра, Шэй умылся, надел камзол и вышел из покоев.

Он прошёл по коридору к лестнице, минуя двери, которые, как он теперь знал, никуда не вели, всё ещё репетируя попытки убедить своего оппонента, – и именно поэтому заметил необычный шум лишь в тот момент, когда его нога уже опустилась на первую ступеньку.

Шум доносился сверху – кто-то волочил ноги, кто-то тяжёлый.

– Фиона? – позвал Шэй и подумал: «Если только она не набрала за ночь полсотни килограммов, это не она».

Помедлив, он вжался в стену. В темноте огромная фигура прошаркала в нескольких сантиметрах от него, запах пота смешивался с чем-то сладковатым – Шэй подумал, что так, наверное, пахнет медовая отрыжка.

Сердце забилось в два раза быстрее. Фигура ныряла в тени коридора, выплывая на свет у газовых ламп, пока не замерла у входа в покои Шэя.

Незнакомец надавил на дверную ручку с неожиданной осторожностью, напомнив Шэю профессионального боксёра, посмотреть на бой которого его водили во время дипломатической миссии. Тот наносил завершающие удары с такой же сдержанностью.

«Потому что знает, с какой лёгкостью может что-то сломать».

Шэй взглянул на серый свет, просачивавшийся с лестницы: отсюда он мог за двадцать секунд пересечь крепостные стены, причём его шансы оторваться были неплохими – он был намного легче того, кого подослали в его покои. Десять секунд, чтобы подняться по лестнице, двадцать секунд, чтобы добежать до нового замка. Полминуты.

Он выдохнул и на цыпочках пошёл по коридору. Он запрёт незнакомца внутри. Шэй знал, как разговорчивы становятся люди, посидев немного в замкнутом пространстве.

У двери он потянулся за ключом, которого не было.

«Проклятье».

Тумбочка. Он оставил ключ на тумбочке. Шэй бросил последний взгляд на лестницу, теперь сжавшуюся до бледного пятна в конце туннеля. Отсчитал ещё десять секунд.

Толкнул дверь и шагнул внутрь.

В гостиной занавески шептались и ласкали ветерок; в спальне тоже было пусто, но на столике рядом с кроватью блестел металл. Шэй был на полпути, когда парень вышел из ванной. Глаза были опущены, он зашнуровывал штаны, и к сладковатому запаху теперь примешивался запах мочи. У Шэя промелькнула глупая мысль: «Неужели он зашёл только для того, чтобы помочиться?» – и в этот момент незнакомец поднял голову. Рука, словно действуя отдельно от тела, метнулась за спину, произведя на свет нож длиной с половину предплечья.

Когда он замахнулся, Шэй подался вперёд, перехватил его кисть и потянул стопятидесятикилограммовую тушу мимо себя. Он надеялся заломить мужчине руку и вывернуть плечо, но тот лишь пошатнулся. Стряхнул его. Снова замахнулся, сбоку, вслепую, оставив кровавый след на правом рукаве камзола Шэя.

Выругавшись, Шэй нырнул противнику за спину и вложил весь вес в единственный удар под рёбра.

И пока гора жира и мышц переводила дыхание, он воспользовался единственным доступным ему вариантом – побежал.

По коридору, к блёклому свету, просачивавшемуся с верха лестницы.

Сверху раздался звук шагов.

Ну конечно. Это было логично – тот, кто хотел его убить, наверняка бы подстраховался, если только не был совершенным глупцом. Два человека, направляющиеся в заброшенное крыло, могли вызвать подозрения, но можно было послать туда сначала одного, а второй бы завершил начатое.

– Проклятье, – сказал Шэй. – Чтоб вас.

Не обращая внимания на боль, он врезался плечом в ближайшую дверь – и тут же снова захлопнул её, на этот раз изнутри.

Шаги двух человек сходились, стуча по камню. Когда они встретились, на миг повисла тишина, после чего раздался грохот чего-то тяжёлого.

Женское контральто произнесло:

– Откройте дверь, мистер Эшкрофт.

Он выдохнул.

– Пожалуйста, откройте дверь.

Лысый мужчина лежал на полу, прижав колени к груди и словно в порыве скромности подложив руку под живот. Щетина блестела, свет газовой лампы оборачивал серебром каждый волосок. Рядом с ним стояла Лена, и волна её волос всё так же ниспадала по одну сторону лица. «Эти ребята приложат вас по голове всей тачкой», – вспомнил Шэй.

– Он мёртв?

– Думаю, что нет.

– Благодарю вас, миледи.

– Не стоит.

Он вышел в коридор и потыкал тело носком сапога.

– Этот парень с вами вряд ли согласился бы – вы всего-навсего спасли мне жизнь. Миледи, пожалуйста, помогите мне втащить его в комнату. – Ему пришло в голову, что и в той толпе протестующих наверняка были такие же громилы… «Боже, да как я могу так думать?» Он сжал лоб кончиками пальцев. «Это ведь были люди, невинные люди». – Мне нужно его допросить.

Одним плавным движением Лена опустилась на колени и потянула мужчину за челюсть.

– Смотрите.

– Нет языка!

– Некоторым вещам учишься у соседей. В Думе так делают.

«Я не позволю вам вмешиваться».

– Его отправил Патрик.

Лена пожала плечами и двумя пальцами отбросила назад волосы.

– Возможно. Но поводок позволяет псу отойти ровно настолько, насколько того желает хозяин. И на случай, если у вас возник вопрос – нет, герцог мне ничего об этом не говорил.

– Вы и герцог… – Шэй проглотил остаток фразы. «Зачем я это сказал?»

Впрочем, она всё равно не ответила.

– В таком случае, что нам с ним делать? – Он мотнул головой в сторону тела.

– Вы ничего не можете сделать, – сказала Лена, – поскольку вы были мишенью. Оставьте его мне. Я позову стражу и прослежу, чтобы он вас больше не побеспокоил. Не думаю, что в ближайшее время будут ещё попытки, однако не стоит рассчитывать на то, что они сдадутся.

– Похоже, местным «мистером Популярность» мне не стать.

– Скажите спасибо своей королеве за то, что она поставила вас в такое положение. Я знала, что кто-нибудь из них попытается вас убить.

– А вы спасаете всех незнакомцев, которые забредают на огонёк?

– А что, не стоит? – Полуулыбка сменилась усталостью – от чего? От жизни? От своего положения? От окружавших её людей?

Шэй вспомнил карусель и сказал:

– Вы потрясающая… в смысле личность как личность. Простите. Кажется, эта стычка вывела меня из равновесия, я больше не соображаю, что говорю.

– Не забывайте, что я показала вам в поселении. Ещё увидимся, мистер Эшкрофт.

Она зашагала прочь изящной походкой, словно принадлежала к той жизни, которую он оставил позади, с её золотом, искрами, залами, платьями и вечерами на террасе на Красном холме, с которой открывался вид на реки света.

– Ещё увидимся, – сказал он ей вслед.

Он снова взглянул на тело, а затем последовал за Леной на крепостные стены.

* * *

Ты помнишь, как мы смотрели на звёздный свет, мечтали о будущем, придумывали наши завтрашние жизни? Я возвращаюсь к этим моментам, помню, что было, но не могу вспомнить, что чувствовал. Думаю, во мне что-то надломилось. Возможно, я сам себя сломал, чтобы не допустить разочарования. Мы на многое идём, чтобы избежать боли, Лена, и по дороге теряем что-то важное.

Так же, как я продолжаю терять тебя.

10

– Где герцог?

Фиона не подняла головы от кипы бюрократических бумаг на столе, но её перо заворчало быстрее.

– Я работаю, мистер Эшкрофт.

– Где герцог?

– Тоже работает.

Он подался вперёд.

– Где он?

– В башне совета. Но я уже сказала вам…

Башня совета была серым пальцем, увитым диким виноградом, обнимавшим щербатые кирпичи в попытке сбежать от холода и света, который превращал жизнь в набросок на пожелтевшей бумаге.

Винтовая лестница заканчивалась единственной дверью, и он просто распахнул её.

Герцог поднял глаза; если он и удивился, увидев Шэя живым, то не подал виду.

Вот это – тени, сырость, стол со следами кружек на поверхности, одна ножка которого покосилась под пока ещё не критичным углом, – это и был зал совета. Патрик сидел, уставившись на стену, как и второй советник – Циан, а Бриэль листала пачку бумаг толщиной с палец.

– Вы хотели нас видеть, Эшкрофт? – сказал герцог. – Патрик говорит, что у вас есть какие-то идеи о том, как решить нашу небольшую проблему.

– Да. Уберите из башни весь техн дракири.

– Мистер Эшкрофт, пожалуйста… – Бриэль оторвала взгляд от бумаг. – Мне кажется, вы спешите с выводами.

Герцог улыбнулся одними губами:

– Так вы завершили осмотр достопримечательностей?

– Завершил.

– И вы, по всей видимости, считаете себя умнее всех нас? Вы пробыли здесь пять дней и за это время докопались до корня наших проблем?

Шэй сказал:

– Иногда нужен просто взгляд со стороны.

– Да это смешно, Эшкрофт.

– Неужели? Я осмотрел два места, где якобы произошла «диверсия». Характер разрушений соответствует тому, что я называю «схлопыванием». То бишь явлением, обратным взрыву. Он также похож на последствия других инцидентов с устройствами дракири, которые я видел.

– Видели когда? В бытность свою министром?

– Неважно. Подумайте о своих людях, герцог, о рабочих. – Мысленно Шэй снова увидел девочку в розовом платье. «Я как телега в колее, – подумал он. – У меня нет выбора. Остаётся лишь двигаться вперёд». – Вот, что дальше произойдёт: я отправлю отчёт Дэлин. Возможно, она сразу мне поверит, и вы получите приказы со следующим же курьером. Возможно, она отправит кого-то ещё для проверки. Возможно, она посетит вас лично. И, возможно, она подумает о том, чтобы заменить неугодного лорда, поставившего под угрозу проект астрономической стоимости.

– Я уважаю мнение лорда Эшкрофта, – сказала Бриэль, – но доказательства косвенные.

– Вовсе нет. Это даже не в теории. Миледи, если вы играете в азартные игры, давайте поспорим – я готов поставить всё на то, что никаких диверсантов не было, а были лишь ваши рабочие, возившиеся с инструментами, которые они не в состоянии понять.

– Довольно. – Патрик со свистом опустил ладонь на стол. – Почему мы вообще это обсуждаем? По-моему, очевидно, что вредители – из Думы. Как вы сами сказали, милорд, он некомпетентен в вопросах…

Герцог крутанулся на каблуках:

– Кто бы говорил, а, Патрик? Человек, который не смог выполнить простейшее поручение?

Он либо считал себя чересчур умным, либо даже не потрудился завуалировать смысл своих слов.

«Ладно, значит, приказ убить меня действительно отдал этот старый подонок».

– Возможно, кое-кому пора в отставку, – сказал герцог.

Впрочем, это неуклюжее вмешательство сыграло Шэю на руку. Лицо Бриэль покраснело; она посмотрела на Патрика и закусила губу; скорее всего она не знала о покушении, но поняла: герцог в ярости на своего военного советника, что ей было невыгодно.

И она решила не оставаться в стороне:

– Милорд. Милорд, вот мои расчёты. Всё совершенно безопасно…

Взгляд герцога переместился на неё:

– Я согласился на ваше первоначальное предложение лишь потому, что вы обещали мне удвоить скорость строительства.

– Признаю, что чересчур оптимистично оценила…

– Чересчур оптимистично, чтоб вас! – Он взял себя в руки. – На деле-то скорость упала, потому что эти чёртовы штуковины ещё нужно устанавливать, я прав? А теперь Эшкрофт говорит, что ваши люди даже не умеют ими пользоваться. Что техн ставит под угрозу всё строительство. Это так?

– У меня тут расчёты…

– Нет. – Герцог опёрся о стол и помахал пальцем перед Бриэль. – Нет. Цифры ваши мне не нужны. Скажите мне, существует ли вероятность того, что он прав.

– Расчёты… – прошептала она и посмотрела на свои руки. – Я не знаю.

Герцог выпрямился и хлопнул себя по бокам.

– Да вы, ребята, все просто молодцы. Вы хоть представляете себе, как я буду выглядеть в глазах Дэлин, когда она прочитает его отчёт?

По его глазам Шэй понял, что сейчас всё решится. Бриэль тоже это поняла и рывком поднялась:

– Милорд, без техна строить с той же скоростью не получится, но можно применить пару уловок, да, есть несколько вариантов, если мы откажемся от техна, но они нам дорого обойдутся, очень дорого, и мы потратим время, да, так что скорость снова упадёт – поначалу, но затем вернётся на прежний уровень, пожалуйста, подумайте, во что это обойдётся. Мы можем натаскать рабочих в обращении с техном. У меня тут расчёты.

К концу этой невразумительной тирады все в комнате смотрели на неё. «Дело точно не в скорости строительства, – подумал Шэй. – Она беспокоится о чем-то ещё».

Ноющее чувство посетило его, поползло по рукам, сдавило плечи.

«Что? Что я упустил?»

Но на тонкости терпения герцога уже не хватало. По всей видимости, было только одно, что он ненавидел больше, чем вмешательство в свои дела, – проявление слабости.

– Уберите эту дрянь с моей башни и уничтожьте её; я не желаю оставлять почву для слухов. Подавайте старухе Дэлин свой отчёт, Эшкрофт, и не забудьте упомянуть, что мы навели порядок у себя на заднем дворе.

11

После зала совета Шэй сообщил Фионе, что желает переехать в центральную часть замка.

Солдат помог ему перенести вещи.

Дверь в его новые покои была приоткрыта – он толкнул её и оказался в почти такой же комнате, что и раньше, только больше; к стене прислонился толстый винный шкаф под гранёным стеклом, а окна выходили на башню совета и ведущую к ней крытую галерею. На сквозняке занавески раздувались, как паруса брига, готового не то отправиться в путь, не то войти в гавань.

– Входите, лорд Эшкрофт, я принесла вам подарок на новоселье.

– Бриэль?

Она сидела на диване в самом тёмном углу гостиной с бутылкой вина в руке.

Шэй сказал:

– Что ж, это очень неожиданно…

– Зачем? Зачем вы приехали? Почему вы просто не покончили с собой, когда королева отстранила вас от дел?

– Что?.. Вы пьяны…

– Да, пьяна. – Она отсалютовала ему наполовину пустой бутылкой. – А что мне ещё остаётся? Они отобрали вашу жизнь, а вы приехали и сделали то же самое со мной. Но, тсс, слушайте… – Она качнулась вперёд; ноги были скрещены. – Вы не только мне всё испоганили, Эшкрофт. Вам тоже конец, понимаете? Потому что в чём там заключалась ваша миссия – обеспечить постройку башни? «Проект астрономической стоимости» и всё такое? Ну так вот, теперь об этом можете забыть. Нам конец, обоим.

«Что я упустил?» – На его лбу выступил холодный пот.

– О чём вы говорите?

– Я допустила ошибку, ясно? Я ошиблась в расчётах. С таким диаметром фундамента мы ни за что не достигнем шестистa метров. Чёрт, да она и с текущей-то высотой простоит не больше трёх месяцев. Рухнет. Слышите меня? Рухнет.

– Говорите потише.

На негнущихся ногах он подошёл к двери – в коридоре было пусто – и закрыл её.

– Что произошло, Бриэль?

– Я так хотела получить эту работу. – Она прикрыла рот тыльной стороной ладони. – Старый подонок поставил жёсткие сроки, и я не перепроверила расчёты. Я ошиблась!

– Чёрт возьми, говорите тише. Пожалуйста.

– Нет, я хочу, чтобы все знали. Я устала пытаться это скрыть. Пусть все знают! Патрик, Циан, Лена, Фиона, вся их чёртова шайка! Пусть знают. Бриэль, главный инженер, запорола свои расчёты!

Постепенно начало приходить понимание.

– Пожалуйста, Бриэль. Давайте поговорим. Можно как-то исправить ситуацию?

– Нельзя. Он уже приказал списать устройства. Всё кончено.

С закрытой дверью занавески вяло повисли, словно говоря: «Вот и всё, ты не справился и теперь можешь забыть о Красном холме».

«Не справился».

Затем королевой был отдан приказ

Отправить слугу на границу.

Слуга оказался не шибко умен

И жизни там быстро лишился.

Он избежал покушения едва-едва, – но предпоследняя строчка четверостишья срифмована была правильно.

Дворняга щёлкнула в воздухе челюстями.

– Я так сильно хотела эту работу. – Бриэль опустила голову. – Ничего никогда сильно не желайте, Эшкрофт. Я думала, что, может быть – может быть – я так даже смогу попасть в столицу. На Красный холм.

Шэй оглядел комнату, выщербленные каменные блоки, занавески.

– Я вас хорошо понимаю.

Он подошёл к винному шкафу. Открыл его. Вынул два бокала.

– Хотите выпить?

Часть II

Противник

1

Молот поднимался и падал аритмичным пульсом, как старческое сердце, пропуская удар всякий раз, когда зубило, по которому он ударял, входило в устройство ещё на дюйм. И всякий раз половинки оболочки расходились всё дальше, розовое свечение, которое сочилось из расширяющейся щели, становилось всё гуще, и человек в защитной маске подавался назад.

– Ты ведь понимаешь, что это опасно, – сказал Шэй. – Эта штуковина может схлопнуться.

Бриэль, не мигая, смотрела перед собой:

– Теперь я вижу, почему ты называешь их «тюльпанами». Потому что они распускаются, да?

«Распускаются, точно, – подумал он. – Для них времена года меняются, а мы застряли здесь, в этой осени».

Ветер поднялся и взъерошил крону старого разросшегося дуба, швырнув пригоршню листьев на ряды устройств дракири у его подножия. «Мы ведь тоже бросаем землю на гробы, только наши не сужаются на концах». «Тюльпаны» стояли вертикально, прицелившись в небо. Мужчина с молотом и зубилом был человеком, две застывшие рядом с ним фигуры – дракири. Шэй уже научился отличать их по чуть вытянутому телосложению, чересчур расслабленной позе. «Вы не найдёте на стройке ни одного из наших», – говорила Лена, но, похоже, следить за тем, как демонтируются устройства, было совсем другое дело.

Странная троица – и множество точно таких же были разбросаны по полю среди яйцеобразных устройств.

– Всё равно что присутствовать на массовых похоронах, – сказал Шэй.

– Стало быть, хочешь произнести речь?

– Как-то не вовремя у тебя появилось чувство юмора, Бриэль. Сколько осталось времени до того, как она рухнет? – «Она, и то, что осталось от моей жизни».

Гигантская башня сейчас казалась миражом, пастельно-серым и водянистым, маячившим за полями.

– Что, ты уже и дни разучился считать? – спросила она. – Я давно тебя не видела… Когда ты в последний раз выходил из своих новых покоев?

Шэй пожал плечами:

– Наверное, неделю назад. Не знаю. – Он взглянул на неё. – Подожди секунду… ты меня осуждаешь, что ли? Как будто ты сама не пьёшь.

– Я пью ровно столько, сколько нужно, чтобы сохранить рассудок.

– Так, может быть, моему рассудку нужна большая доза.

«Тюльпан» издал громкий треск, заставив стайку чёрных птиц разлететься с ветвей дуба, а мужчину с молотом – вздрогнуть и отшатнуться. Зубило осталось вонзённым в щель, как нож в рану.

Один из дракири сказал что-то успокаивающим тоном.

– Ты знаешь, что внутри? – спросила Бриэль.

– Нет. Десять лет назад мы не умели их разбирать.

– Что же вы делали?

– Хоронили их. – Его мысли метнулись к комнате с измазанными сажей стенами, но на этот раз они там не остались: он вспомнил подвал под люком из палисандра, и память отозвалась тупой болью, словно кто-то ковырнул струп на ране. Он помотал головой. – Не понимаю, почему дракири не участвуют в демонтировании.

– В этом вся соль: у нас рука легче. Я слышала, как один из них говорил…

– Что мы рождены, чтобы уничтожать эти устройства.

– …что мы рождены, чтобы их разбирать.

Оболочка распалась на скорлупки.

Внутри «тюльпан» оказался почти пустым. Тонкий стебель тянулся по всей длине устройства, набухая лиловым цветом, рябил, как воздух в жару, и расширялся посередине, образуя…

– Похоже на тело, разве нет? – сказал Шэй или подумал, что сказал.

Контур ноги, намёк на бедро, может быть, безрукий торс. Или же у него просто разыгралось воображение. Дракири, говоривший ранее, достал нечто похожее на пару плоскогубцев, которые он одновременно прикрепил к обоим концам «силуэта». Он держал плоскогубцы, пока пурпур и рябь не угасли, а затем стебель на вытянутых руках побрёл к деревьям, к погребальной груде таких же тонких, длинных вещей.

Мужчина в маске подобрал зубило и направился к следующему «тюльпану».

– И вот так повседневное берёт верх над прекрасным, – сказал Шэй. – Пойдём. Здесь больше не на что смотреть.

Он повернулся, когда услышал негромкое:

– Я выправлю башню.

– Что? Ты же говорила, что фундамент слишком маленький.

– Так и есть. Но вчера я произвела расчёты – может быть, если мы укрепим стены…

– Ты же сама в это не веришь.

– Я попытаюсь укрепить стены.

– Бриэль, послушай меня.

– Что ты от меня хочешь, Шэй? – Она подалась к нему, и её дыхание миниатюрным облаком вырвалось сквозь стиснутые зубы. – Сидеть и смотреть, как она рушится? Даже не попытаться спасти труд всей моей жизни?

Он взял её за руку.

– Подумай о безопасности строителей.

– Поверь мне, они в порядке. Излишняя нагрузка не скажется на здании ещё два месяца.

– Ладно. Ладно. Послушай, Бриэль, я дам тебе – нам – два месяца. Затем мы сдадимся королеве Дэлин.

Он сразу же пожалел о том, что не сформулировал это иначе – гнев Бриэль рассеялся, словно из воздушного шарика выпустили воздух, и, как и от «тюльпана», остался лишь уязвимый стебель.

– Пожалуйста, до тех пор не говори никому об этом, Шэй. Не говори им… о моей ошибке.

Ему хотелось сказать: «Это не твоя вина. Просто время поджимало, и вообще все ошибаются», – но в тот же миг Бриэль усмехнулась:

– Смотри, вот и козёл идёт.

Между рядами устройств двигалась высокая сутулая фигура, похожая на усталого священника, которому опостылели погребальные обряды.

– Ты знаешь, что герцог назначил его главным по демонтированию? Это как расплата за все те пустые разговоры о вредителях.

Патрик, военный советник герцога, подошёл к ним, стряхивая со своего плаща влагу. Он встал лицом к лицу с Бриэль и выпрямился.

– Уничтожать устройства – пустая трата времени. – Он улыбнулся одними губами. – Чистая трата времени и денег. Что бы он там ни говорил, башня пострадала в результате диверсии.

– Эй, я вообще-то здесь, – сказал Шэй.

Патрик перевёл взгляд на него, и его рот открылся и закрылся, словно тело искало наиболее подходящий способ излить презрение.

– Есть особый вид столичных свиней, – сказал он, – которые приходят на наши земли и гадят.

– И как же Шэй умудрился нагадить на твоей земле, Патрик? – спросила Бриэль. – Ты ведь даже не родом из Оуэнбега.

– А тебе следовало бы быть умнее, Бриэль. Ты что, спишь с ним?

– Ну всё, хватит, – сказал Шэй. – Стоит мужчине с женщиной остановиться и поговорить, как вы сразу же начинаете подозревать, что они любовники?

Но Патрик не принял вызов; он лишь пожал плечами, поправил плащ и прошагал мимо них.

Шэй повернулся, провожая его взглядом:

– Выглядит он скорее подавленно. Герцог им недоволен, верно?

Бриэль кивнула:

– Патрик провалил какое-то важное задание.

«Видимо, то, где он должен был избавиться от меня».

– И потом, – сказала она, – он много месяцев обещал поймать думских диверсантов.

– Да нет никаких диверсантов.

Силуэт Патрика выступал на фоне раскислого серого неба, как палец, и Шэй с удивлением осознал, что не может заставить себя ненавидеть его.

Бриэль сказала:

– У меня ещё есть сомнения… и, как видишь, у Патрика тоже.

Разве он мог ненавидеть этого подонка? «Власть Дэлин разъела меня, власть герцога – его. Просто с Патриком это случилось быстрее».

В новых покоях, которые ему, без сомнения, скоро придётся освободить, Шэй открыл винный шкаф и посмотрел на пустые бутылки. Они назывались Вторник, Среда, Четверг, Пятница и Суббота. Вторник он выпил первой за много лет – купил её сам, как и Среду; остальное пришло в полотняных мешках, которые таскал деревенский мальчишка.

Теперь, когда устройства дракири были уничтожены, а разрушение башни стало неизбежным, пришло время послать за чем-нибудь покрепче.

2

И когда мальчишка не объявился, Шэй взял дело в свои руки.

В деревне, похоже, не помнили сожжения чучела и какую роль он в нём сыграл. Чем он был для этих людей, просто тенью? Если так, то ему бы хотелось исчезнуть полностью. Прошлой ночью ему пришло в голову бежать из герцогства, стать отшельником, однако отвращение к собственным мыслям взяло верх. За всю свою жизнь он ни разу не прятался от ответственности; было бы стыдно начинать сейчас.

Он уже был готов открыть дверь таверны, когда услышал:

– Мистер Эшкрофт!

Волна чёрных волос, на этот раз сопровождавшаяся улыбкой.

– Я так понимаю, вы переехали в новые покои? – Лена, пряча руки в муфте, шла к нему по мостовой. – Я не видела вас с… с того, что было в гостевом крыле. Вы избегаете компании?

– Я… – Хвала небесам, ещё пять минут, и она поймала бы его с поличным, то есть с полным холщовым мешком. – Нет, ничего такого. Просто временная хандра, скоро пройдёт.

Она медленно кивнула:

– Это из-за убийцы?

Ему потребовалась секунда, чтобы осмыслить её слова – смертный приговор башне отодвинул неудавшееся покушение настолько далеко, что ему пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить о нём.

– Я так толком и не поблагодарил вас за то, что вы меня спасли, – сказал он.

Лена приняла это за утвердительный ответ.

– Я могу вас понять. Что вы чувствуете. – Она внимательно посмотрела на него. – Вы собираетесь заходить или только что оттуда?

– Только что оттуда.

– Тогда позвольте мне вам кое-что показать.

Снова, как и в поселении, она повела его по переулку, только теперь у здания в конце вместо двери зиял чёрный прямоугольный провал.

Два этажа, кружево фронтонов, эркер, широкое крыльцо – дом явно раньше принадлежал кому-то богатому. Забросили его, видимо, недавно – в некоторых окнах ещё оставались стёкла.

– Что это за место? – спросил он.

– Дом для необычного семейства.

Внутри за жизнь ещё цеплялись хлопья краски – карминовые на стенах, бирюзовые на перилах лестницы, остатки румян на лице старухи. Лена присела на корточки у камина, а Шэй остановился у одного из ещё целых окон. Оно обрамляло скромные деревенские красоты: последние яблоки на дереве, брызги зелени, уцелевшие в пожарах осени, тонкую, позолоченную купальню для птиц.

– Так где же жильцы? – спросил он.

– О, вы встретитесь с ними через минуту. Не хотите чаю? Я припрятала здесь хороший дракирийский чай.

Она встала и направилась в соседнюю комнату – Шэй услышал, как она возится с чем-то, возможно, бросает дрова в печь. Он взглянул на лестницу. «Неужели кто-то живёт на втором этаже?» Но изнутри дом казался таким же заброшенным, как и снаружи.

Когда он прошёл вслед за Леной, низенький коричневый чайник уже шипел на потрескивающем огне. Локоны её волос струились, как дым, и в голой комнате, рядом с распалённой печью, она была похожа на первобытную стихию во плоти, на которую Шэй изо всех сил старался не таращиться.

Из кухни был виден крошечный сад, а в тени у стены ютились пять силуэтов. Шэй прошёл мимо Лены и высунулся из того, что осталось от окна.

Пятёрка садовых гномов с лимонно-зелёными от мха улыбками. Фигурки поменьше примостились между большими, из-за чего компания казалась почти живой, застывшей в движении.

– Это и есть семейство?

– Похоже, правда? Я иногда воображаю, что здесь жила настоящая семья, парочка детей, бабушка, скандальная тётка. Хорошо, должно быть, по вечерам сидеть снаружи, потягивать чай, слушать болтовню остальных.

Он вспомнил поселение и её слова: «Спасибо, что помогли мне почувствовать себя как дома».

– Вам не особо нравится жизнь в замке, да?

Она двумя пальцами отбросила волосы назад.

– Думаю, вы и так знаете ответ. И я понимаю, что не смогу вечно приходить сюда. Рано или поздно кто-нибудь переедет в этот дом. Перекрасит стены, обставит всё мебелью, может быть, заложит это окно. Хотя бы у тех малышей появится компания.

Чайник засвистел.

– Домам не приходится выбирать, кого любить.

– Даже меньше, чем людям. Это я и хотела сказать, Шэй. – Я понимаю, что вы чувствуете. Я понимаю, каково это – быть чужой.

– Мне никогда особенно не нравилось моё имя, – сказал он. – Но, когда его произносите вы, оно звучит сносно.

Она засмеялась:

– Только не говорите, что у меня акцент.

Они молча пили чай, глядя на гномов и на стену за ними, превратившую полоску травы в потайной сад.

– Чем вы ещё занимаетесь в свободное время? Кроме того, что навещаете это место?

– Я хожу на охоту.

Должно быть, в чае дракири что-то было, потому что Шэй вопреки себе сказал:

– Не желаете поохотиться вместе?

Она опустила свою чашку и уставилась на танцующий огонь.

– Может быть, завтра.

– Благодарю вас за чай, миледи. Я буду ждать.

Проходя мимо окна с яблоневым деревом и позолоченной купальней для птиц, он почувствовал надвигающиеся перемены, но снаружи мир оставался прежним, с пылью на решётчатых окнах, с тем же самым замком, с той же далёкой башней.

Он вышел из переулка и направился прямиком в таверну.

3

Выпивка не исцеляла раны, но притупляла чувства.

Она возникла у него на пороге, одетая в серый охотничий костюм, и, хотя керосиновый привкус бренди всё ещё разъедал ему рот, он улыбнулся.

«Идём?»

«Конечно, конечно», – всё было хорошо. Комната не кружилась, так что алкоголь, видимо, был разбавлен водой.

Всего пять километров спустя, на полпути от замка до поросшего лесом косогорья, Шэй осознал, как сильно ошибся.

– Всё в порядке? – голос Лены раздался откуда-то справа.

– Да. Кажется.

Он слышал эхо в собственных словах, словно они доносились со дна огромного жестяного таза; мир вокруг проносился мимо, меняясь, подстраиваясь под изгибы и повороты тропы, по которой они ехали.

– Нужно двигаться быстрее. – Её голос окутывал Шэя, как шарф, сорванный и подброшенный ветром. – Наш олень убегает.

На него волной накатило головокружение.

«Кажется, я сейчас упаду».

Он упадёт, Бриэль падёт, башня упадёт, его карьера в последний раз дёрнется в предсмертных судорогах.

Деревья впереди расступились – из-за них, словно в ответ на его мысли, на него уставилась гигантская башня, синеватая в дымке.

«Я тебя ненавижу, – подумал он. – Я ненавижу тебя, все триста метров камня и металла, твои порталы для баллист и угольки маленьких миров, разбросанные по спиральной лестнице – как же я всё это теперь ненавижу».

Лена встала в стременах.

– Вот он!

Их добыча – серый изгиб под костяной короной – выскочила на поляну впереди.

Какой-то миг существовал лишь олень, башня и прекрасная женщина, прижимавшаяся к шее лошади и что-то кричавшая против ветра.

Затем олень исчез.

«Ну всё, они точно что-то подмешали в бренди».

Олень исчез, словно ухнул в слепое пятно глаза, но так и не показался с противоположной стороны.

Шэй сообразил, что ему это не привиделось, когда конь Лены взбесился. Он пустился в дикий, беспорядочный танец, взбрыкивая и становясь на дыбы, как игрушка-качалка, тряся головой так, что казалось, что он виляет собственным телом.

Лена натянула поводья.

«Ей нужно спешиться». Он сказал это вслух? «Лена, Лена, вам нужно…»

– Слезайте с коня!

Конечно же, она не послушала. Она отклонилась назад, упёрлась в стремена, натянула поводья сильнее; грива коня казалась тёмным отражением волны её собственных волос.

Шэй пустил свою кобылу в галоп.

– Слезайте!

Она всё равно не послушала. И когда он оказался достаточно близко, чтобы схватить её за руку, стряхнула его.

– Слезьте с него!

Сейчас сила дракири вдвойне работала против неё: она позволила ей стряхнуть с себя Шэя и ещё больше напугала коня – племенной скакун, видимо, предпочитал более лёгкую, человеческую руку.

Желудок Шэя свело, и его чуть не вывернуло наизнанку.

«Мне нужно что-то предпринять, причём быстро».

Лена была по меньшей мере вдвое сильнее его, да, но он больше весил.

Он врезался в неё плечом, и они оба повалились на полупромёрзшую осеннюю землю.

– Зачем вы это сделали? – Она оттолкнула его, он скатился с неё и повалился на траву. – Я бы с ним справилась. Я бы его успокоила.

– Тссс, – сказал Шэй, указывая на коня, который нырнул под ветви вяза и исчез за деревьями.

– Что?

– Я никогда не видел чистокровного скакуна таким напуганным.

Его собственная кобыла мирно жевала травку неподалёку.

– Никогда так больше не делайте со мной. – Лена хлопнула его по руке. – Вы что, пьяны?

– Он мог сбросить вас и растоптать. Или ваша нога зацепилась бы за стремя, и он протащил бы вас по лесу, как мешок.

Отдышавшись, она сказала:

– Куда делся олень? Он убежал обратно на тропу?

«Он исчез», – хотел сказать Шэй, но теперь, когда бренди ослабило хватку, он больше не был в этом уверен. Он закрыл глаза и попытался вспомнить, как всё было, но керосиновый привкус во рту всё время мешал ему.

– Я не знаю, Лена.

– Вы были позади меня. Если он вернулся на тропу, то должен был пробежать мимо вас.

Он покачал головой.

– Значит, вы всё-таки пьяны. Сколько вы выпили? Подождите, не говорите мне. Не могу поверить, что пошла с вами на охоту. – Глядя в небо, она подтянула колени к себе, вдруг приняв беззащитный вид. – Я что-то видела. Вспышку. Разноцветную.

– Что, радугу?

– Нет. Забудьте. Наверное, мне просто привиделось… Я отвлеклась, тогда олень и сбежал.

Лена перекатилась на бок и стала подниматься, однако снова упала, на этот раз на Шэя.

– Проклятье. – Она рассмеялась. – Моё бедро адски болит; наверное, я потянула мышцу.

– Вы – единственная женщина из всех, кого я знаю, кто счёл бы это смешным, – сказал он.

От неё пахло костром, и он почувствовал на губах вкус клубники.

– Что вы делаете? – спросила она.

– Извините. Этого больше не повторится.

– Я сказала вам не сбивать меня больше с лошади. Я не говорила вам перестать делать то, что вы сделали только что… я просто задала вопрос.

Когда они снова оторвались друг от друга, он сказал:

– Вы – самая красивая… из всего, что я видел в жизни.

– А от вас несёт бренди.

И затем все остальные кусочки мозаики поблёкли – олень, башня, исчезновение, – оставив лишь волну чёрных волос, глаза, губы, и тело, прижимавшееся к нему.

4

Они вернулись в замок на его кобыле – она держала поводья, он сидел сзади – и проскользнули в его покои, как парочка детей, сбежавших из дома, чтобы поиграть в опасную игру.

Секс был неистовым. Она больше не давала ему целовать её или даже помочь ей раздеться; они сорвали с себя одежду, как два бойца в разных углах ринга, после чего она толкнула его, уложив на спину, и оседлала.

Он словно смотрел на происходящее со стороны, но при этом ощущал необычайную чувственность момента, то, как удовольствие доставлялось ему и как он отвечал на каждое движение. Они не отрывали друг от друга глаз, и она прикрыла их лишь под конец, когда в них обоих что-то разорвалось.

Позже, лёжа на боку, спиной к нему, она сказала:

– Я не такая. Я не такая, Шэй.

Блаженство постепенно превратилось в далёкий отзвук. Он изучал плафон на потолке – плохо прорисованного пухлого ангела, в сумерках протягивающего оливковую ветвь выглядевшему растерянным охотнику. Он мог попросить её объяснить, но разве это что-нибудь бы изменило? Она была не такая, потому что секс с ней обычно был нежным? Или потому что она не имела привычки ложиться с мужчиной, будучи любовницей другого?

Шэй провёл пальцем по изгибу её бедра, и в нём поднялась горечь, досада – на неё, на герцога, на самого себя: он подумал, как же завидует этому идиотскому ангелу, как бы ему хотелось тоже жить в этой картине, в навеки застывшем моменте заката, где свет никогда не рассеется.

Она встала и подняла свои брюки.

– Кажется, туда попал одуванчик.

– У тебя в волосах ещё один. Давай помогу.

– Спасибо, я справлюсь.

Она подошла к винному шкафу, открыла его.

– Ты ведь не выпил всё это в одиночку, а, Шэй?

Было бы что-то глубоко неправильное в том, чтобы лгать женщине, с которой он только что переспал.

– Меня снабжает мальчишка Дэниел.

– Почему?

– «Почему» что? Почему он меня снабжает или почему я пью в одиночестве?

– Почему ты пьёшь?

«Держи рот на замке, Шэй». Но слова подкатили к горлу, и он больше не смог их сдерживать.

Он приподнялся на локте и сказал:

– Я уничтожил башню, Лена. Ну, не буквально, но я помог её разрушить. Королева отправила меня сюда проследить, чтобы она была построена, а я не справился. И по ходу дела разрушил себя самого.

Когда она повернулась к нему, её лицо застыло в ничего не выражавшей маске.

– Что, прости?

– Башня рухнет в ближайшие два месяца.

И тогда маска растаяла, а закат превратился в рассвет – Лена прыгнула на кровать и стиснула его в объятиях. Сдерживаться она не стала.

– Ты… меня… раздавишь.

– Прости.

Он втянул ртом воздух. Её лицо вернулось в фокус – раскрасневшиеся щёки, широкая улыбка, – и он ощутил укол ревности оттого, что всего через несколько минут после их близости что-то другое стало источником этой чистой, нефильтрованной радости.

– Я и не знал, что ты настолько ненавидишь башню.

Она прищурилась, глядя на него.

– Но ведь я показала тебе книгу. Я подумала, что именно поэтому ты…

– Лена, это была очень яркая история, но нет. Я приехал сюда, увидел проблемы. Я думал, что смогу всё исправить, вот так запросто, – он щёлкнул пальцами, – и не потрудился действительно во всём разобраться.

– Ты меня с кем-то путаешь – я не читаю сказки, Шэй. Проблемы… Полагаю, Бриэль или кто-то из инженеров допустили ошибку?

– Я не могу тебе об этом сказать.

Признавшись, он испытал облегчение, которое сразу же улетучилось, оставив за собой ощущение начала конца. Он вдруг понял, что до этого момента глубоко внутри лелеял остатки надежды, ждал, что случится чудо или что Бриэль найдёт решение. Теперь же он бросил в воду последний камень, дав ему утонуть.

«Но ведь это не последний камень, верно? – прошептал его внутренний голос. – Ты знаешь решение».

Подвал под люком из палисандра.

«Нет».

Улыбка Лены померкла, но не исчезла.

– Я понимаю, что тебе трудно, но ничего не могу с собой поделать. Я счастлива.

Она снова обняла его, на этот раз осторожно, как мать обнимает ребёнка.

Шэй похлопал её по спине.

– Прости, что не могу разделить твою радость.

Она отпустила его, встала и подняла свою рубашку.

– Что с тобой будет?

– Тебе не всё равно?

Молчание, затем простой ответ:

– Нет.

– Дэлин либо посадит меня за решётку, либо сошлёт в родовое поместье. Навсегда.

– В таком случае мне тоже жаль. Но я хочу, чтобы ты знал: ты поступил правильно. Пусть ты и не веришь в Башню-близнеца, но во что-то же ты наверняка веришь, правда? В мире столько необъяснимого.

Шэй подумал об олене и сказал:

– Например?

– Я тебе говорила, почему дракири не пускают незнакомцев к себе в дом?

– Потому что большинство незнакомцев – сволочи?

– Потому что мы не знаем, где наш истинный дом.

– Насколько я знаю, ваша родина в Пангании… или ты говоришь образно?

– Пангания была лишь перевалочным пунктом, не более.

– Так Оуэнбег – ваше второе пристанище? Откуда же вы изначально?

– У нас нет никаких свидетельств о том, откуда мы на самом деле; мы знаем лишь, что прибыли из иного места, и, пуская нового знакомого под свою крышу, мы как будто делимся уязвимостью.

– У твоего народа слишком богатое коллективное воображение. – Когда она положила ладонь на дверную ручку, он сказал: – Я не хочу, чтобы это было в последний раз.

– Тогда начни освобождать свой винный шкаф, – Она шагнула в коридор и остановилась. – Я рано или поздно покину Оуэнбег. Ты спросил, не всё ли мне равно? Я тебе отвечу: ты можешь уйти со мной… Если твоя королева не посадит тебя под замок.

Он вспомнил, как они катались на карусели в поселении, как вокруг них кружились краски мира, птицы, запахи осени.

– Да, я мог бы.

Она закрыла за собой дверь.

* * *

Дорогая сестрёнка, мой прекрасный цветок, думаю, я какое-то время помолчу. Хочется тишины. Слишком многое произошло, и не уверен, хватит ли мне сил даже на наши воображаемые разговоры. Не сердись на меня (я знаю, ты не можешь сердиться, ведь мертвецы – единственные в этом мире, кто знает покой), и я обещаю, что снова с тобой заговорю. Я снова стану целым.

Но не сейчас.

5

Когда мальчишка Дэниел снова объявился, вместо бренди он принёс записку: «Встретимся там, где ты берёшь эту дрянь. Нужно поговорить».

Подписи не было.

Он распахнул дверь таверны. За стойкой трактирщик выливал последние капли лета в пивную кружку. Должно быть, он собирался выпить её самостоятельно, потому что заведение пустовало – если не считать Шэя, дряхлого пьянчужку, со свистом посапывавшего на скамье рядом с вешалкой, и Бриэль.

Она сидела в углу у решётчатого окна. Стеклянные ромбики в середине были красными, и солнце, проникая сквозь них, окрашивало её руки, лежавшие на столе: они словно были в крови.

Он опустился на сиденье напротив.

– Здравствуй. Ты написала, что хочешь поговорить?

Бриэль молчала.

– Я бы поговорил о погоде, но она сегодня вопиюще непримечательная.

– Перестань, – прищурившись, она посмотрела на него, и Шэй только тогда заметил, что она ничего не пьёт.

– Что происходит, Бриэль?

Она улыбнулась одними губами:

– Это ты мне скажи.

– Что сказать?

– Ты пообещал дать мне два месяца.

Трактирщик запрокинул голову и залил себе в рот пива.

– Я пообещал дать нам два месяца.

Она подалась вперёд:

– Ты вчера переспал с Леной.

«Чёрт».

– Я случайно заметила, – сказала она. – Я видела, как она выходила из твоих покоев.

– Кто-нибудь ещё её видел?

– А одного свидетеля тебе мало? Пораскинь мозгами, Шэй: что случится, если я шепну об этом герцогу?

С таким видом, словно он исполнил своё жизненное предназначение, трактирщик опустил кружку на стойку. Пьянчужка перестал храпеть, и в помещении тонким слоем протянулась готовая лопнуть тишина.

– Что? Зачем тебе это? Бриэль, что происходит? – Он хотел взять её за руку, но она её отдёрнула.

И, словно возмещая эту утрату близости, подалась вперёд ещё больше.

– Ты предал меня, вот что происходит.

– Как я тебя предал, переспав с Леной? – «Она испытывает ко мне чувства». – У него на лбу проступил холодный пот. Как же он не заметил этого раньше? Общая тайна, возможность довериться лишь друг другу – благодатная почва для всевозможных чувств…

Он прокашлялся.

– Слушай, я тоже считаю тебя привлекательной… Но, пожалуйста, пойми меня правильно, в наших встречах не было ничего особенного, мы просто…

Бриэль отшатнулась, как заводная игрушка, уставилась на него широко раскрытыми глазами, – затем расхохоталась. Пьянчужка у вешалки вздрогнул и резко сел.

– Ты что вообще несёшь, Шэй? Мне нет никакого дела, считаешь ты меня привлекательной или нет.

– Но ты же сказала…

– Я сказала, что у тебя есть тайна, и я её знаю – как и ты знаешь мою. Так что, если ты собираешься обо всём доложить…

– Доложить? Кому?

Она подняла палец, и он посмотрел туда, куда она указывала. В окне за треугольными крышами виднелся холм с замком, тёмный у основания и золотистый на вершине.

– Слушай, я сдаюсь, – сказал Шэй. – Я сдаюсь. Я больше не желаю играть в эту игру. Просто скажи всё прямо.

– Посмотри на крыло Кейли.

«Боже, а ведь она права. Она совершенно права». Заброшенному крылу полагалось быть мёртвым, но одно из окон на старом балконе Шэя было распахнуто, и ему показалось, что он заметил внутри движение.

Бриэль сказала:

– Он здесь, чтобы перепроверить или чтобы арестовать меня?

– Кто «он»?

– Это ты мне скажи. Судя по акценту, ещё один тип из столицы. Ты всё ему рассказал о моей ошибке? О том, как Бриэль облажалась с элементарными расчётами?

Он хотел спросить: «Почему же я его не видел?» – но, разумеется, он уже знал ответ. Единственным, кого он в последние дни видел регулярно, был деревенский мальчишка с льняным мешком, полным выпивки.

– Я наткнулась на него сразу после демонтажа, – сказала Бриэль. – Ходит в чёрных перчатках.

…карманных размеров театр на восемь или девять рядов, шесть из которых пусты, место рядом с худощавым мужчиной в чёрных перчатках, и – «считайте это возможностью»…

– Я никому ни о чём не докладывал, Бриэль. Но, возможно, я знаю этого типа. Раньше знал.

– Я тебе не верю.

– И не должна. Я понимаю, как это выглядит… Я бы себе тоже не поверил.

– Если он здесь не из-за тебя, тогда зачем?

– А вот об этом я не имею ни малейшего представления.

6

Узкая тропа на крепостной стене, словно каменный ручей, струившийся из громады старого замка, – картина почти что навевала ностальгию. Почти. В конце концов, здесь Патрик и герцог пытались убить его. И всё же для Шэя воспоминание о том, как он впервые увидел крыло Кейли, переплелось с образом башни, предвкушением, первым проблеском надежды с тех пор, как он променял свою карьеру на маленькое розовое платье в тени воздушного челнока.

Столп башни за амбразурами, лестница, ведущая вниз, коридор с газовыми лампами. Он поколебался – плана дальнейших действий у него не было, – и постучал в дверь.

– Открыто, Эшкрофт, – сказал знакомый голос.

Шэй надавил на дверную ручку и вошёл в свою старую комнату.

– Как вы поняли, что это я?

– Легко. Вы стучите не так, как здешняя домоправительница.

– Здравствуйте, Эйдан.

Это и правда был он – стоял у окна, глядя на что-то снаружи, раздвинув занавески тонкими, затянутыми в чёрную перчатку пальцами и давая солнечному свету пролиться на пол.

– Входите, входите, Шэй. Рад вас видеть. Налейте себе выпить, графин в спальне.

Он повернулся и улыбнулся так, как улыбаются люди, которые используют вежливость как инструмент – искренне на первый взгляд, но с налётом профессионализма. Серые глаза, как два паука, оценивающе пробежали по Шэю.

Шэй промолчал. Худощавый, выше среднего, но не слишком высокий, приятной наружности, но не настолько красивый, чтобы выделяться из толпы – единственным, что отличало Эйдана, были его чёрные перчатки. Таким, как он, люди с удовольствием исповедовались. Вероятно, из него получился бы отличный священник.

– Так вы себе ничего не нальёте?

– Думаю, сегодня я уже выпил достаточно, – сказал Шэй.

– О да, наслышан, наслышан.

– Наслышаны… Вы за мной шпионили?

Улыбка чуть отступила, покинув глаза.

– Я очень надеюсь, что это риторический вопрос, – пауза. – Это место конечно, прекрасно, но ему не хватает утончённости. Здесь нельзя ни за кем шпионить, наоборот, приходится с трудом отсеивать несущественные детали жизненных историй. Почему бы вам не присесть?

– Почему бы вам не рассказать мне, что вы здесь делаете.

– Я здесь, чтобы помочь вам… и, надеюсь, вы, в свою очередь, поможете мне.

– Я не уверен, что вы говорите с нужным человеком, Эйдан. Я и себе-то вряд ли смогу помочь.

– Давайте я сначала продемонстрирую, чем могу быть полезен вам, а затем мы поговорим. Как вам Оуэнбег?

Шэй вспомнил чучело, пламя, дикую пляску мошкары.

– Это не Красный холм, но ведь нельзя ожидать, что люди здесь будут вести себя так же, как и там.

– А под «людьми» вы подразумеваете кого-нибудь конкретного? Герцога, например, или Патрика?

– Патрика?

Эйдан посмотрел на него отсутствующим взглядом, как шахматист, который не видит своего противника, потому что мысленно уже просчитывает следующий ход.

– Да, Патрика. Патрик стал проблемой.

– Вы знаете о покушении.

Кивок.

– И давно вы здесь?

– Неделю. Боюсь, вам придётся избавиться от этого типа.

– Я никого не стану убивать, Эйдан, если вы об этом.

– Тогда Патрик убьёт вас.

Шэй сказал:

– Не думаю, что он снова попытается.

– И в этом вы как раз ошибаетесь. Да, я знаю, что он заплатил кому-то, чтобы вас убить, но то был дуболом из деревни, а теперь он нанял профессионала. Через два дня у него назначена с ним встреча, чтобы расплатиться.

– Герцог…

– На этот раз Патрик действует не по приказу герцога, – сказал Эйдан. – Он втянулся. Хочет исправить свою ошибку, и вы предоставили ему идеальную возможность – готов поспорить на хорошие деньги, в отчёте судебного медика будет сказано: «Погиб в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения, подавившись собственной рвотой».

– Боже.

– Я же говорил, что могу вам помочь.

– Я не стану его убивать, – повторил Шэй.

– Тогда у вас два варианта: умереть или предоставить Патрика мне.

– Зачем вам это?

Эйдан опустился в кресло и кивнул в сторону дивана.

– А вы присядьте.

– Ответьте мне.

– Сначала присядьте.

– Ладно. – Шэй сел.

Эйдан изучал его с полуулыбкой на лице. Комната погрузилась в тишину, лишь где-то снаружи во дворе дрозд отстукивал минуты.

Наконец он сказал:

– Хотите поговорить о погоде?

– Я могу вразумить Патрика. Убедить его, что я неопасен.

Эйдан поправил перчатки, щёлкнул пальцем по невидимой ворсинке на рукаве камзола.

– Ну, если вы уж так этого хотите, можем попробовать. Я устрою неофициальную встречу. Как насчёт сегодня вечером, в девять, у герцогских конюшен?

– И тогда вы расскажете мне, зачем вы здесь?

– Тогда мы сможем всё обсудить.

7

«Сестрёнка, какая же глупая штука – надежда. Будь она рациональна, подчистую разорилась бы».

Шэю пришло в голову, что он похож на ребёнка, который научился слишком доверять взрослым, – вот объявился некто из его прошлого, и, несмотря на все усилия, надежда снова подняла голову. Бессмысленная надежда, конечно же, если только Эйдан не мог по волшебству расширить фундамент башни.

Кран с горячей водой молчал. Он повернул его, снова повернул, ударил по нему. Бил снова и снова.

– Я знаю, что одиннадцать уже прошло, знаю, знаю, чтоб тебя!

Зубная щётка совершила сальто через край раковины, и что-то упало на пол. Шэй наклонился и поднял две половинки серебряного павлина, которого ему подарила Дирдра. «Королева малых форм». «Я восхищаюсь тем, что ты сделал».

Он сжал половинки вместе и держал так, пока у него не заболели пальцы. Затем он швырнул фигурку обратно на пол.

Он бы истоптал её в порошок, будь у него силы, но в тот момент их хватило только на то, чтобы заплакать.

* * *

Издалека конюшни выглядели внушительно, как и всё в Оуэнбеге, но, стоило подойди ближе, рассыпались на побитые кирпичи, атрофировавшееся дерево и ржавчину на воротах, словно запустение заключило сделку с близорукостью и возникало лишь на расстоянии вытянутой руки.

Эйдан стоял, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Дрозд – тот же самый, которого Шэй слышал раньше? – барабанил репризу, а в воздухе разносился запах палёной листвы.

– Я думал, мы пришли, чтобы встретиться с Патриком, – сказал Шэй.

– Он выехал в сторону Думы десять минут назад.

– В Думу?.. Почему?

Эйдан с усмешкой поджал губы:

– Потому что я его туда отправил.

– Отправили?

– О, всё просто. Я сказал ему, что у думских диверсантов, которых он ищет, через час назначена встреча в Полтаве. Ну вы знаете, в деревне сразу за границей.

– Зачем вы это сделали?

– Будет проще разобраться с ним там. Думцы избавятся от тела, чтобы избежать дипломатического инцидента. Они заметут за нас следы, Шэй.

– Проклятье, Эйдан! В сотый раз вам говорю: я не собираюсь его убивать.

– Считайте, что это план «Б». Полагаю, мы увидим, что случится, когда прибудем на место.

– Случится то, что крови не будет. Я с ним поговорю.

Эйдан снова изучающе посмотрел на него:

– А вы всё ещё идеалист. Возможно, в этом ваша слабость. Возможно, я поставил не на ту лошадку.

– Поставили на?..

– Объясню через час, в Полтаве.

– А вы сами не боитесь устроить дипломатический инцидент?

– Это крошечная приграничная деревенька. В худшем случае мы наткнёмся на патруль – и не забывайте, я говорю на их языке и знаю, что у них в головах.

– Точно… вы же родом из Думы, верно? Вы так хорошо скрываете свой акцент, что я и забыл.

– В этом и заключается разница между нами, – негромко сказал Эйдан. – Даже проведя десять лет на Красном холме, я не могу позволить себе забыть. Но я отвлёкся. Мы скажем патрульным, что напились и свернули не на ту дорогу. Учитывая, в каком вы сейчас состоянии, долго убеждать их не придётся. Меня больше волнуют головорезы, которых взял с собой Патрик.

«Теперь ещё и головорезы». Но внутренний голос напомнил Шэю, что Эйдан прав: военный советник действительно пытался его убить. «Почему я решил, что Патрик просто смирится со своей неудачей? Дело в той же самонадеянности, которая заставила меня убедить герцога избавиться от устройств дракири?»

– Ладно, – сказал Шэй. – Я поеду. Но помните – никакого кровопролития.

– Будем надеяться, что Патрик согласится. Джеймс!

Из стойл показался конюх – мужчина с бородой, на которой, казалось, осела ржавчина с ворот.

Эйдан сказал:

– Здравствуй, Джеймс. Нам нужны лошади.

Мужчина улыбнулся так широко, что можно было пересчитать все его оставшиеся зубы.

– Скольких вы здесь знаете? – шёпотом сказал Шэй.

– Когда я выяснил, что вы завели друзей, действовать пришлось быстро.

Эйдан выбрал двух скакунов: тёмно-рыжую кобылу и прекрасного вороного жеребца.

– Этот принадлежит герцогу. Его зовут Оникс. Он мне очень нравится.

* * *

Они поехали вдоль ручья по равнине; поросший щетиной кустарника косогор остался слева, лес – справа. Вода была похожа на стекло, в ней мало что отражалось кроме чистого неба цвета сидра и облаков, сгущавшихся на западе.

– Наш друг Патрик – военный советник, он знает схему патрулирования границы. Нам просто нужно следовать за ним. – Взмах руки в чёрной перчатке, и Эйдан указал на три смазанных тёмно-рыжих пятна на горизонте. Лошади. – Сложность заключается в том, чтобы нас не заметили они… по крайней мере, пока мы не углубимся на территорию Думы.

Тучи моргнули, заворчали, и кобыла Шэя заржала.

– Тише, девочка, – он прижался к её гриве и бросил взгляд назад. В десяти километрах на фоне первых бледных звёзд башня была похожа на свою сестру из книги Лены, не на часть неба, как раньше, а на продолжение земли, словно нечто огромное пыталось вырваться на свободу и вытянуло за собой недра.

Кобыла снова заржала.

– Угомоните свою лошадь, Шэй. Вы же не хотите, чтобы… Ну вот и всё. Они нас заметили.

Одна из тёмно-рыжих точек отделилась от группы. Расстояние выравнивало направление, из-за чего казалось, что всадник движется вправо, но это была иллюзия.

– Мы на равнине, Эшкрофт. Звук разносится. Едем в лес, нужно переждать.

Они припустили галопом, а рыжеватое пятно тем временем выросло до размеров подушечки большого пальца. Лес тоже приблизился и встал непроницаемой стеной, проросшей ветвями и кустарником.

Когда они наконец добрались до просвета между деревьями, Эйдан присвистнул.

– Можете начинать беспокоиться насчёт патрулей.

Дорога змейкой вилась между стволов – ровная, хорошо протоптанная, по ней могли свободно проехать три лошади с вооружёнными всадниками.

Шэй сказал:

– Будь я проклят, если по этой тропе не ходят часовые.

– Лес – наш единственный шанс стряхнуть хвост.

Эйдан прищурился на силуэты деревьев, затем на тёмно-рыжее пятно, которое к этому моменту уже превратилось в детский рисунок человека на лошади.

Они въехали на тропу.

Под копытами заскрипел гравий, и где-то в кронах деревьев сова объявила о наступлении ночи.

– Кажется, я вижу впереди свет, – сказал Шэй.

– Да… я тоже его вижу. Факелы.

– Возвращаемся.

Вместо ответа Эйдан направил своего жеребца влево, следуя по более узкой тропе в глубь леса.

Они выехали на поляну, в конце которой виднелись два наполовину обрушившихся сводчатых прохода, похожих на мёртвые муравейники. Они спешились и повели лошадей по поляне, под арки, в темноту.

– Шевелитесь, – сказал Эйдан. – И не ударьтесь головой.

Когда глаза Шэя привыкли к отсутствию света, из тени проступили причудливые образы – с одной стены к нему в безмолвном крике тянулось человеческое лицо с уховёрткой вместо языка, а на другой многоножка заползала в чью-то ноздрю – или вылезала из неё.

Его передёрнуло.

– Гаденькое капище, – сказал Эйдан.

– Думское?

– Нет, гораздо древнее. Я рад, что тех, кто это построил, уже нет. Общество, которое выблёвывает из себя такое, очевидно, находится на последних стадиях разложения.

– Вы много кого осуждаете, нет?

– Я осуждаю черты. Слабость. Глупость. Бестолковость. Склонность к излишествам.

Шэй отвернулся от лица с уховёрткой. Мир снаружи потерял цвет, превратился в тиснение, замер.

– Как обстоят дела при дворе? – спросил он.

– Смотря о ком вопрос. Что хорошо вам, думцу – смерть.

– Сочувствую.

– Не стоит. Это ваша страна, и вы вольны давать возможности кому захотите.

– Я…

– Тссс.

В тишине дыхание Эйдана было таким же ровным, как и за минуту до этого. Из-за деревьев выступила лошадь; её всадник поднял факел, и жёлтый круг пополз под сводчатым проходом по каменному полу, остановившись в метре от носков сапогов Шэя.

«Чёрт».

Но время шло – полминуты, минута, – всадник явно медлил, пока огонь у него в руке отплясывал в темноте небольшой танец.

– Что он делает? – шёпотом сказал Шэй.

Всадник что-то прокричал на думском языке.

– Что…

– Тссс.

Секунды тянулись, отмеряемые пульсацией факела. Затем часовой развернул лошадь и исчез в лесу.

Шэй со свистом выдохнул.

– Почему он не?..

– Могу лишь предположить, что дело в суеверии. Некоторые считают, что, если двое войдут в подобное святилище, один из них умрёт. Видите ли, – Эйдан усмехнулся, – часовой не догадался, что нас внутри уже двое.

– Вы знали, что это святилище здесь?

Эйдан посмотрел на него.

Сова снова заговорила, на этот раз ближе.

– Подручный Патрика наверняка уже вернулся к основной группе.

Когда у входа Шэй оглянулся, лицо с уховёрткой по-прежнему смотрело на него из тени.

8

Теперь, зная о склонности его кобылы громко выражать своё недовольство, они прошли последние полкилометра до Полтавы пешком.

Первым из темноты вынырнул обветшалый забор с привязанными к нему тремя гнедыми лошадьми. Затем возник дракон, и ещё один, и ещё – деревянные фигурки, оседлавшие гребни крыш – или это были поленья, которые кто-то вытащил из костра?

Как там говорил герцог? «Посмотрите, что они сделали с деревней, и сами всё увидите». Раскат грома прокатился над Шэем как неваляшка – слева направо, справа налево, – и дождь зарядил сразу же в полную силу, отчего ожоги на домах стали казаться свежими.

Несмотря на все разговоры о Полтаве, деревенька была крошечной, не более пятидесяти домов – и половина из них представляла собой обуглившиеся остовы: смерть по одну сторону улицы, жизнь – по другую.

– Почему же они не отстроятся заново? – спросил Шэй.

– Это запрещено специальным указом.

– Почему?

– Чтобы люди помнили.

– Признаю, я не специалист по истории, но разве не Дума устроила здесь резню?

Эйдан сказал:

– Зависит от того, чьей версии событий вы больше верите.

– Герцог, например, так думает.

– Значит, так и есть, верно? Раз уж герцог так думает.

На живой стороне, за потоками дождя, тлели светлячки окон.

Шэй сказал:

– Как вы считаете, куда направился Патрик?

– Патрик поступает, как привык. Смотрите, вот он приехал. Собирается найти диверсантов; каков его дальнейший шаг? Опросить местных. Они, конечно же, скажут ему, что не слышали ни о какой тайной встрече – что будет чистейшей правдой. Но, зная Патрика…

– Он решит, что они укрывают преступников.

– И что он будет делать дальше?..

– Очевидно, обыщет дома.

– Раз, два, три, четыре. – На счёт «четыре» дверь в середине улицы распахнулась, впуская тепло в дождливое одноцветие. Наружу вышли трое.

Эйдан откинул со лба мокрые волосы.

– Патрик! Патрик!

Самый высокий силуэт повернулся, как кукла в театре теней.

– Мы здесь, Патрик.

Последовало секундное замешательство, кашель, лай голосов. Затем три силуэта направились к ним.

«Начинается». Шэй утёр воду с лица. Он должен был ощутить прилив адреналина, предвкушение возмездия, но всё это имело дурной привкус – беременные свинцом облака, наполовину сожжённая деревня, даже засада на человека, который пытался его убить.

– Эйдан! – донёсся из дождя голос Патрика. – Что вы здесь делаете?

– А на что это похоже?

«А вот он этим наслаждается, судя по всему».

Советник герцога остановился в нескольких метрах; серые нити прошили воздух, превращая его лицо в невыразительную маску. А вот что было ощутимо и грубо, так это тяжёлый арбалет, который держал на изготовку тип справа от Патрика.

– Привет, Эшкрофт, – голос советника тоже звучал бесцветно. – Похоже на то, что меня подставили.

Эйдан улыбнулся:

– Нам надо поговорить.

– Так кто же на чьём поводке? Эшкрофт на вашем или вы – на его? Я должен был догадаться, что нельзя доверять думцу.

– Все о чём-то сожалеют, Патрик.

– Я ни о чём не сожалею. Если вы не заметили, в ваше нахальное лицо смотрит арбалетный болт.

– Надолго ли, вот в чём вопрос.

Не говоря ни слова, мужчина с арбалетом прошёл под дождём, пересёк невидимую черту и замер рядом с Эйданом.

– Колм, какого чёрта ты творишь?

Эйдан присвистнул.

– О, сладкая сила золота.

– Вы все покойники. Ты тоже, Колм, – несмотря на свои слова, Патрик сделал шаг назад. – Ты ещё со мной, Дуэйн?

Тот, кого он назвал Дуэйном, заметно колебался, переминаясь с одной ноги на другую.

– Дуэйн?

В этот момент, повинуясь импульсу, словно наблюдая за собой со стороны, Шэй сказал:

– Дуэйн не дурак. Он знает, насколько неудобно ему будет добираться до границы с увечьем – причём с любым.

«Я правда сейчас это сказал?»

– Дуэйн!

– Выбор за вами, Дуэйн, – сказал Эйдан.

Мужчина втянул голову в плечи, подался вперёд. Торопливо просеменил мимо них. Через секунду его шаг перескочил с анданте на аллегро – он бросился бежать.

– А теперь мы можем обсудить расстановку сил.

– То, что Эшкрофт сказал об увечьях, – вас это тоже касается. Без боя я не сдамся.

Дождь перешёл в морось так же резко, как и начался, открыв лицо Патрика, чуть ссутуленные плечи, костлявые колени.

– Я вас не трону, Патрик, – сказал Шэй.

– Тогда зачем вы здесь?

– Я вам неопасен. Я не знаю, почему вы до сих пор этого не поняли. Если вы боитесь за своё положение при дворе герцога, не надо – мне оно ни к чему.

Патрик изучающе посмотрел на него и улыбнулся одними уголками рта:

– Знаете, что я в вас больше всего ненавижу? Ваше ханжество. Вы, столичные сволочи, считаете себя непогрешимыми, так?

«Если бы ты только знал, – подумал Шэй. – Если бы ты знал…»

– Вы же понимаете, Эшкрофт, что распрощались со своей честью? Хотел бы я услышать, как вы оправдаете это с высоты своих моральных устоев – заманили человека в ловушку, подкупили его товарищей.

– Товарища, – поправил Эйдан. – Я подкупил только Колма.

– Я разговариваю с интендантом. Так как вы это оправдаете?

– А как вы оправдываете то, что пытались убить меня? – спросил Шэй.

В Патрике что-то переменилось – по телу словно прошла волна, он выпрямился, расправил плечи, вздёрнул подбородок:

– Потому что вы этого заслуживаете. Все вы. Каждый на Красном холме. Вы, паразиты, живёте за наш счёт, а когда совершаете ошибку – нет, даже когда вы отказываетесь выполнять прямой приказ правящего монарха, – вы никуда не деваетесь, верно? Вы получаете новое назначение. Приходите и начинаете отдавать приказы нам.

– Это ваш собственный выбор… – начал Эйдан.

– И сколько вам лет, Эшкрофт? Тридцать пять? – Патрик прищурился. – Мне почти пятьдесят. Я прослужил герцогу почти всю свою жизнь. Но стоило допустить один промах, один крошечный промах с вами, и всё.

– Это вы о моей жизни говорите, – сказал Шэй.

– Один промах. И он сообщает мне, что уже готовит замену.

Медовые соты дворцовых башен, актёр в оранжевом камзоле, скачущий по сцене. «Я понимаю этого несчастного гада. Человека, который пытался меня убить, – я понимаю, что он чувствует».

– Я приехал сюда не по своей воле. Если бы я мог помочь вам…

– Идите к чёрту! – Патрик сплюнул на землю. – Мне не дали второго шанса, как вам. Вы…

– Мне очень жаль. Не по поводу того, что вы сделали, но по поводу вашей ситуации.

– …ублюдки. Если бы я мог, я бы передушил всех вас на Красном холме, даже детей. Даже детей.

«Он не лжёт, – подумал Шэй, – и не преувеличивает». Патрик был чересчур прямодушен, чтобы притворяться, и он умел презирать – это стало очевидно ещё в их первую встречу, во время «приёма» в жёлтой комнате. «Кто знает, почему он стал таким. Над ним издевались в детстве? Или его недолюбливали коллеги по цеху?» Тем не менее сейчас он стоял перед ними, ненавидя себя и, как следствие, всю вселенную.

И порой вселенная давала ненависти мишень.

– Передайте мне арбалет, – сказал Шэй парню… как там его звали? Колм?

Рука в чёрной перчатке похлопала его по плечу.

– Рад видеть, что вы наконец одумались.

Шэй поднял оружие и прицелился Патрику в лицо.

– Идите.

– Что?

– Идите. Разворачивайтесь и уходите. Дальше по улице, до самого конца, и вон с глаз моих.

Патрик поджал губы. Сделал несколько шагов назад.

Пока он шёл – прочь от них и от границы, – небо прояснилось, а звёзды стали ярче и ближе. Высокий силуэт удалялся в их свете, шагая между целых и покорёженных домов. Он обернулся лишь однажды, в самом конце улицы, откуда его сутулые плечи были уже почти не различимы.

– Это ошибка. Вы слишком многое ставите на то, что его обнаружат патрули, – сказал Эйдан. – Когда я решил поддержать вас…

– О чем вы, чёрт возьми, говорите? – Шэй швырнул арбалет в грязь. – О чём вы говорите? Объясните же наконец, зачем вы приехали сюда.

– Отпустите Колма.

– Мне плевать, пусть идёт.

Не говоря ни слова, предавший Патрика человек развернулся и исчез.

– Я здесь потому, что у вас ключи к моему будущему.

Шэй фыркнул. Глубоко внутри зародился смех, разрастаясь, пробиваясь наверх.

– Какое ещё будущее? Посмотрите на меня.

– Я смотрю. Я…

– Посмотрите на меня! Какое будущее? Где? Меня изгнали. Изничтожили.

– Вы всё ещё считаете это изгнанием? Вы вообще слышали, что я говорил вам в театре?

– «Считайте это замечательной возможностью», о да, насмехаться вы умеете.

– Насмехаться? Послушайте, Дэлин отправила в провинции трёх человек. Система интендантства – с иголочки. Она хочет посмотреть, у кого из вас лучше получится держать местных лордов в узде.

У Шэя защипало в горле, и у него вырвался смешок.

Эйдан нахмурился.

– Да что с вами не так? Оуэнбег – важнейшее задание из трёх, по очевидной причине. Башня. Лишь небесам известно почему, но королеву впечатлило ваше неповиновение, когда вы пощадили тех протестующих. Полагаю, в последний раз её осмеливались ослушаться несколько десятков лет назад. Эй, вы вообще слушаете? Вы понимаете, что я вам говорю? Дэлин растит потенциальных преемников.

Шэй согнулся пополам от смеха и рухнул на колени в коричневое месиво.

– Что за… Шэй, у нас нет на это времени. Я здесь, чтобы помочь вам.

В перерывах между приступами хохота он смог выдавить:

– Зачем?

– Проклятье, да встаньте же. Потому что, цитируя вас же – посмотрите на меня. Я думец. Я навсегда останусь думцем. Помните, что только что сказал Патрик? «Нельзя доверять Думе»? Помните, что вы сами сказали о моём акценте? Я эмигрант, и это мой потолок. Но с вами я поднимусь. Мы поднимемся. Мы разобрались с Патриком, разберёмся и с герцогом, если потребуется. Нам нужно лишь закончить эту чёртову башню.

Шэя прорвало, и всё, что он пытался запереть в себе, вырвалось наружу, полилось из него месивом смеха и всхлипов.

– Вы свихнулись? Да поднимитесь же!

– Я не могу. – Шэй уставился на свои ладони. – Я не могу. Я её уничтожил.

«У тебя есть решение», – прошептал внутренний голос. Решение, которое он ясно видел перед собой. Оно осталось в той части его прошлого, которую он изо всех сил старался похоронить, в комнате с пятнами копоти и в заброшенном подвале под палисандровым люком. «Нет», – подумал он, пытаясь вытеснить образ из головы.

– Проклятье, что вы уничтожили? Что?

– Башню. – Он поднял глаза на Эйдана. – Она держалась за счёт устройств дракири. Я приказал их убрать.

– Что? Так, так, послушайте меня. Шэй? Послушайте меня! Что бы вы ни сделали с башней, вы должны вернуть всё, как было, понимаете? Понимаете? Вы осознаёте, что стоит на кону?

– Не могу. Герцог уничтожил устройства.

«Но ты знаешь, как все исправить», – прошептал голос. Открылся люк, и он шагнул в подвал, залитый лиловым свечением, полный устройств, которые он называл «тюльпанами» – потому что так их называла та, кого он когда-то знал, – в подвал под разрушенной мастерской, под комнатой с пятнами копоти.

«Нет, – подумал он, – нет, я туда не вернусь. Не вернусь». Но глубоко внутри та его часть, что взвешивала возможности, проверила весы.

И он знал, на какую сторону склонилась чаша.

9

Девушка открыла ему дверь, и золотые огни бальной залы на миг ослепили его.

Шэй не знал, как её зовут – в конце концов, она была всего лишь сопровождающей, – но ему она казалась воплощением столичного лоска: светлые волосы, убранные в сложную косу, миндалевидные глаза, подведённые сурьмой, обнажённые предплечья.

– Первый раз на Красном холме? – Она одарила его совершенной улыбкой.

– Что, так очевидно? – спросил он, а затем неуклюже прибавил: – Это всё, о чём я когда-либо мечтал.

– Привыкнете. Не переживайте, все привыкают. Всё у вас будет хорошо.

Он так и не узнал её имени и никогда больше её не видел, но навсегда запомнил тот момент, когда она похлопала его по плечу и подтолкнула ко входу в зал, к золотым огням и к красивым людям, кружившимся в вальсе.

Стоя на коленях на избитой дождём улице, он вспомнил те подведённые глаза; они смотрели на него, словно говоря: «Ты можешь всё это вернуть. Ты можешь заполучить всё это, и даже больше».

Часть III

«Тюльпаны»

1

Доктор молча завернул свои инструменты в чёрную бархатную ткань. Медный шприц, стерильно-белый ланцет, зеркало. Шэй хотел открыть рот, но от морфия его лицо превратилось в резиновую маску.

Из присутствовавших в комнате лишь его сестра озвучила вопрос, который, должно быть, крутился у всех в голове:

– Теперь он станет дурачком?

И ещё до того, как доктор успел ответить, мать разрыдалась.

– Кэтрин, прошу тебя, – сказал отец, кладя свою руку – грубую, как наждак, – ей на плечо.

Не дрогнув, Лена сделала шаг вперёд.

– Он останется прежним?

– Скорее всего. – Доктор побарабанил пальцами по чёрному свёртку. – У него сотрясение, но, похоже, ничего серьёзного. Зрачки одинаковых размеров. Должен сказать, это чудо, учитывая высоту дерева. Конечно, завтра мы узнаем больше. Ему нужен покой… и дайте ему воды, но не кормите, иначе он может подавиться собственной рвотой.

Они гуськом вышли из спальни, Лена последней.

Когда Шэй снова открыл глаза, между занавесками были звёзды.

Дверь скрипнула, впустив черноту из коридора, а вместе с ней – его сестру с подносом, от которого пахло теплом и выпечкой.

– Кажется… – Его голова закружилась, но он хотя бы мог говорить, что уже было хорошо. – Кажется, доктор сказал не кормить меня.

– Ну и что? – Она опустила поднос, а затем и сама опустилась на кровать рядом с ним. – Готова поспорить, ты не подавишься. Кто угодно, только не мой брат. И потом, бабуля испекла чёрные трюфельные вафли.

– Пахнет здорово.

– На вкус не хуже. Давай, открывай рот.

Несколько минут двое двенадцатилеток жевали в унисон.

– Я тут подумала, – сказала Лена. – Знаешь, что мы с тобой сделаем, ты и я?

– Что?

– Угадай.

– Попросим бабушку испечь ещё?

– Когда мы вырастем, я хочу открыть красивую мастерскую, – сказала она. Ветер дохнул в окно, прядь за прядью перебирая её волосы. – Будем делать стулья и столы, как на тех картинках из столицы. Может быть, даже шкафы.

– Принцесса-плотник.

Даже в темноте он смог угадать намёк на улыбку.

– Ну давай. Смейся, смейся – поднос с вафлями-то у меня. – Она замолчала, и он увидел отражение в её глазах – луну или звёздный свет, а может, будущее. – Я просто не хочу, чтобы мама расстраивалась, покупая новую мебель. И я хочу, чтобы мастерская принадлежала тебе и мне, братец. Я хочу, чтобы это место было твоим и моим.

* * *

– Это ведь не предательство, правда?

Белый росчерк во дворе оуэнбегского замка – незнакомая Шэю женщина ждала кого-то или чего-то.

Он прислонился к оконной раме.

– Сестрёнка, мне нужно с кем-нибудь поговорить. Я уже знаю, что они мне ответят – Эйдан, Бриэль. Так что я притворюсь, что она… – он указал на женщину пустой бутылкой из-под виски, – …это ты. Скажи мне, можно ли простить то, что я собираюсь сделать.

Перед его мысленным взглядом под золотыми огнями кружились силуэты, мужчины и женщины сходились и расходились в танце.

– Я хочу быть там. При королевском дворе на Красном холме. Всегда хотел. Мы оба чего-то хотели от жизни, правда ведь? Ты понимаешь. Я и не мог представить, что моё изгнание – это проверка, сестрёнка.

Разве за восемь лет, проведённых на Холме, он хоть раз видел, чтобы кто-нибудь прекращал вальсировать? «Забавно, что в танце ты совершаешь каждый шаг по своей воле, – подумал Шэй, – но при этом всё время движешься по пути, который для тебя наметил кто-то другой».

– Проклятье, сестрёнка… я могу стать преемником Дэлин, можешь себе представить? Если я верно разыграю свои карты, если спасу башню. Если исправлю то, что наворотил раньше. Слушай, мы можем… мы ведь можем поступить так…

Женщина повернулась и посмотрела в его сторону. Он выпрямился – «Она меня услышала?» – и легонько потянул за занавеску.

– Давай поступим вот как, – прошептал он. – Теперь, когда я здесь, всё по-другому. Я знаю риски. Я лично прослежу, чтобы все, кто работает с «тюльпанами», были должным образом подготовлены. Не будет ни несчастных случаев, ни искорёженных стен, никакой больше крови. Мы ведь можем так сделать?

«Я пытаюсь заключить сделку с собственной совестью, да?»

Внизу во двор вышел мужчина; он подбежал к женщине и закружил её в своих объятиях.

2

– Я могу достать новые устройства дракири, – сказал Шэй. – Но ты должна пообещать мне, что не позволишь подмастерьям работать без присмотра.

– Обещаю. Я обещаю. – Бриэль сидела на диване, на том же самом месте, где он нашёл её две недели назад с наполовину выпитой бутылкой вина. Только теперь её плечи были расправлены, от отчаяния не осталось и следа. – Что заставило тебя передумать?

Шэй не ответил и посмотрел на Эйдана, стоявшего у окна. Тот произнёс:

– Вы всё ещё не сказали нам, где собираетесь взять эти устройства.

– Это имеет значение?

– Для меня имеет.

«Из-под люка из палисандра», – почти ответил Шэй.

– Они в заброшенной мастерской в Мускусной долине.

– В Мускусной долине? – Затянутые в перчатку пальцы скользнули между занавесок, и Эйдан глянул на что-то снаружи. – Там, кажется, город… как же его? Оуквейл?

– Оуквиль.

– О скольких устройствах идёт речь? – спросила Бриэль.

– Тридцать или тридцать пять, я точно не помню.

Рука в чёрной перчатке отпустила занавески.

– Этого хватит?

– Это лишь малая часть того, что уничтожил герцог, – сказала она, – но если мы сосредоточим их все в одном месте, на вершине башни, то, думаю, сможем создать достаточную вертикальную тягу, которая стабилизирует конструкцию. Но мне, конечно же, нужно провести расчёты.

– Разве это не опасно, класть все яйца так близко друг к другу? – спросил Эйдан.

– Да, но и контролировать легче. Однако нам всё ещё нужно убедить герцога.

– У меня есть пара идей, как это сделать. – Эйдан скосил глаза на Шэя. – Что связывает вас с Оуквилем?

– Я на допросе?

– А если и так?

– В таком случае, – сказал Шэй, – я бы отказался сотрудничать.

– Послушайте, я пытаюсь помочь. У нас элементарно нет времени. И мне бы хотелось понять, не столкнёмся ли мы в Оуквиле с Патриком Номер Два.

– С чего бы там взяться Патрику Номер Два?

– С того, что мне кажется, будто вы чего-то недоговариваете. Эта мастерская принадлежала вам? Вашей семье? Почему она заброшена? Там что-то произошло?

– Что связывает тебя с Оуквилем, Шэй? – эхом отозвалась Бриэль.

– Оуквиль – мой дом.

Вот и всё, что он им сказал.

Позже, в другой комнате, Шэй перекатился по мокрой от пота простыне, и пухлый ангел уставился на него с потолка.

Его плеча коснулась рука.

– Спасибо.

– За что? – сказал он, не отрывая глаз от картины.

– Было приятно.

– В этот раз было по-другому. Ты другая, Лена.

– Какая?

– Мягче… нет, погоди, не то. Счастливее, наверное.

Она приподнялась на локте, не пытаясь прикрыть грудь.

– Я и правда счастлива. Мне хочется выбежать голышом во двор и смеяться, смеяться, смеяться.

– Этого всё же лучше не делать.

– Не буду. – Она провела кончиками пальцев по его щеке.

Он повернулся к ней:

– Я тебя не понимаю. Та книга из поселения – это же просто легенда. Ты ведь не можешь всерьёз верить в Башню-близнеца.

«Разве я могу ей сказать?» Разве он мог сказать ей, что собирается всё вернуть, разбить её счастье вдребезги?

Она помедлила, что-то обдумывая.

– Представь, что ты живёшь у подножия огромного вулкана. В деревне, городке, большом городе – не важно. И это – весь твой мир, другого ты не знаешь. А затем, однажды, тебе говорят, что через пять лет случится извержение. И всё исчезнет – дома, люди, деревья, ручей, в котором ты купался ребёнком.

– Я бы куда-нибудь переехал.

– Не получится, в этом-то и беда. Пепел закроет небо, пока сама земля не остынет.

– Тогда я бы стал есть, пить и заниматься любовью столько, сколько смог бы, прежде чем наступит конец.

– Поверь мне, не стал бы. Я много лет жила с таким знанием, Шэй. Оно ломает тебя. Каждый раз на закате заставляет реветь, как дитя.

– Но я ведь об этом и говорю, – сказал он. – Это не знание, Лена. Это немного текста и пара картинок. Ты даже не знаешь, насколько та копия, которую ты мне показала, соответствует оригиналу.

– Помнишь, что я тебе рассказывала о моей матери?

– Ты говорила, что она была знаменитой пейзажисткой.

– Было время, сразу после кончины моего отца, когда она не могла писать, и поэтому стала браться за любую работу. Одной из них была реставрация. Она реставрировала всё – от картин до старых книг.

– Так это её книга. – Шэй изучал её лицо, чёрные волосы, ниспадавшие на подушку. – Она познакомила тебя с этой легендой, да?

– Башня-близнец существует, Шэй. Мы были на волосок от конца света.

Что-то горькое поднялось в нём и кислотой плеснуло в горло.

– Ты – дитя. Прекрасное, гордое, заблудшее дитя.

Он сразу же пожалел о своих словах, о неуклюжей попытке задеть её. «Ты себя пытаешься задеть, – подумал он, – мерзавец, из-за того, что собираешься сделать».

Он открыл рот, чтобы извиниться, но она лишь улыбнулась ему, и в её глазах промелькнуло нечто материнское.

– Тебе когда-нибудь приходила мысль, – сказала она, – что вселенная может оказаться гораздо сложнее, чем мы готовы признать?

Он вспомнил детство. Последний день весны, когда ему было семь лет. Его учитель биологии вошёл в класс с двумя дагерротипами под мышкой.

«Здесь, дети, запечатлён осьминог. А что вы видите теперь?» – подняв изображение аквариума (а в нём – нечто, у которого конечностей гораздо больше, чем полагалось живому существу), он подменил картинку с ловкостью циркового трюкача.

«Я вижу только камни».

«Приглядитесь хорошенько. Вот этот камень слева – это он. Осьминог имитирует своё окружение. Живая материя способна на чудеса, дети».

«А камни тоже могут имитировать жизнь?»

«Нет, конечно, нет».

Но за окном класса лучи солнца проникали сквозь ветви яблоневого дерева, плетение которых напоминало Шэю вены на тыльной стороне ладони его бабушки, и тогда в его голову прокралась мысль – расплывчатая и неопределённая, как это и бывает в голове у семилетнего ребёнка, – которая повторяла то, что только что сказала Лена: что, возможно, в жизни куда больше граней, чем думали даже учёные люди.

– Это не важно. – Лена села на кровати. – Теперь всё хорошо. Пройдёт ещё немало времени, прежде чем кто-нибудь попытается начать столь масштабное строительство.

«Разве я могу ей сказать? Разве у меня ещё есть право на близость с ней?»

Он вспомнил, как сравнил себя с телегой в колее, у которой нет иного выбора, кроме как двигаться дальше, – во время разговора в зале совета, когда он сказал герцогу избавиться от устройств дракири. Теперь же он возвращался по собственным следам, повторяя па в золотом танце.

– Я хочу уехать из Оуэнбега, – сказала Лена. – Я хочу попутешествовать по миру, теперь, когда он у меня снова есть. Ты мог бы присоединиться ко мне.

– Поехать с тобой?

– Да. Зачем оставаться? Ты сам говорил, что королева обвинит тебя в падении башни. Зачем дожидаться этого? Давай сбежим вместе.

Её глаза загорелись, и бальная зала в его воображении пошатнулась.

– Увидишь, это будет чудесно. Мы отправимся с караваном куда-нибудь к океану, станем жить в домике на пляже, слушать крики чаек по вечерам. Давай сбежим, Шэй. Завтра утром.

Внезапно шаги танца показались ему бессмысленными. Он представил себе, как будет вдыхать запах её кожи, глядеть на звёзды сквозь локоны её волос. Он видел её в лёгком льняном платье, по щиколотку в воде. Сидел с ней, свесив ноги, на краю фургона каравана, а мимо них проплывали полные солнечного света сосны.

Затем он снова взглянул на ангела, на оливковую ветвь, протянутую охотнику. «Картины – ложь. Они застыли во времени, но ничто не стоит на месте, всё движется и стремится к своей далёкой цели».

– Мне нужно уехать на неделю, – сказал он. – Давай поговорим снова, когда я вернусь.

3

Он услышал свою сестру до того, как увидел её, – точнее, услышал ропот толпы, доносившийся с площади Солнца. Шэй ждал Лену ещё утром, но, должно быть, её что-то задержало. Было уже поздно. Вечер втиснулся в щели черепицы и запёкся на ней коркой, такой же золотистой и терракотовой, как ягоды в винограднике у них дома.

Он отвернулся от улицы и нырнул обратно в полумрак мастерской. В этот час помещение напоминало ему брюхо какого-то огромного корабля; тени очерчивали колёса, подвешенные к потолку, и тянувшиеся между ними верёвки.

– Дэнни!

Единственный человек, который всё ещё работал, поднял голову от песочно-желтого шкафчика.

– Она подъезжает. Пора.

Дэнни соображал немного туго. Он был доброжелательным, добросовестным, трудолюбивым, но медленным. Прошло несколько секунд, прежде чем он кивнул, вытер руки о фартук и вышел за Шэем наружу.

Ропот: судя по тому, как разносился звук, в двух улицах от них.

Деревянная телега, выкатившись на площадь и остановившись перед мастерской, приволокла за собой с дюжину зевак, похожих на стайку утят, семенящих за матерью. Лена восседала на груде чего-то большого, тёмного, яйцевидной формы.

Сияя, она помахала Шэю.

– Только посмотри на это, братец!

На мгновение для него она превратилась в девочку, с которой он играл в прятки в винограднике, и он понял, что уже улыбается ей в ответ. Шэй взял её за руку и помог спуститься на землю.

– Ты одна, сестрёнка?

– Да, а что? – Она отряхнула штаны.

– Представление окончено, – сказал он, выбрав глазами самую высокую фигуру в толпе – женщину в льняном чепчике. Затем обратился к Лене: – Я думал мы договорились, что ты приведёшь кого-нибудь из дракири, чтобы нам помочь.

– Ты что, боишься пары цветочков?

– Цветочков?

– «Тюльпанов». – Лена похлопала одну из тёмных штуковин на телеге. – Они ведь похожи на тюльпаны, как думаешь?

– Не уверен. По-моему, больше на яйца.

– Подожди, пока они расцветут.

– Так ты знаешь, как с ними управляться?

– Конечно, – сказала она. – И если я чего-то не знаю, мы разберёмся в этом вместе.

Он помедлил, внимательно посмотрел на неё, на устройства.

– Ладно. Давай тогда их разгружать. Дэнни, ты не мог бы…

– Не нужно. – Лена повернулась и коснулась клапана на поверхности «тюльпана».

Другой рукой она легонько толкнула рычаг. Оба движения казались естественными, лёгкими, как будто она ткала или перебирала струны арфы.

Тёмное яйцо зажужжало и поднялось в воздух, подобно гигантскому шмелю, и всё ещё остававшиеся на площади люди разом ахнули.

– А потом можно сделать… вот так. – Она протянула руку и хлопнула парящую штуку по боку, отправив её по воздуху к Шэю. – Лови его, братец! Дэнни, лови! Ловите!

Лена хохотала, а они бежали – или, в случае Дэнни, ковыляли – за устройством дракири, направившимся в сторону глухого переулка.

4

– Сейчас, – сказал Шэй. – Ещё два холма, и мы её увидим.

«Место, где река встречается с землёй, где склон, как ложкой, зачерпывает солнечный мёд и игрушечные белые лодки скользят по волнам».

Он не знал, кому это говорил – уж точно не хладнокровному молчанию, сидевшему за столиком напротив него.

Эйдан выудил кусок мяса из своей тарелки, не сводя глаз с окна воздушного челнока. Чёрные перчатки он не снимал даже во время еды.

В ресторане находилась ещё одна пассажирка – пожилая леди с крупными жилистыми руками. Несмотря на то что она держала вилку, казалось, она ничего не ест – всякий раз, когда Шэй переводил на неё взгляд, это была всё та же поза, та же опущенная голова, словно она начала движение, но не смогла закончить его.

– Похоже, вас что-то беспокоит, – сказал Эйдан. – Я могу поинтересоваться, что?

Его недавние слова эхом раздались в голове Шэя: «Боюсь, нам придётся избавиться от Патрика».

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что нас объединяет общая цель, и я не хочу, чтобы что-то поставило её под угрозу. И потому что я до сих пор ничего не знаю об этой вашей мастерской.

Внизу проплывали залитые солнцем холмы; деревья на таком расстоянии превращались в позолоченный мех.

– Мускусная долина – мой дом, – сказал Шэй.

– Ладно, не рассказывайте. – Эйдан сложил свою салфетку. – Вы, похоже, решительно не желаете, чтобы я вам помогал.

– Что вы хотите услышать? Послушайте, когда я убеждал герцога уничтожить устройства дракири, я верил в то, что говорил. Эти штуки опасны. Одним небесам известно, сколькие пострадали на башне, возможно, даже были погибшие. У вас есть информация?

– Нету. Но не то чтобы меня это сильно волновало.

Пожилая леди вздрогнула, как во сне. Вилка звякнула о тарелку, и она наконец начала есть.

– Какого чёрта я вообще делаю? – сказал Шэй. – Везу в Оуэнбег новые устройства.

– Шанс на корону для вас совсем ничего не значит, да? Тогда подумайте вот о чём: если башню не завершить в ближайшие два года, Дума совершит попытку вторжения.

Шэй фыркнул:

– Бросьте, неужели вы один из тех кретинов, что верят, будто в Думе больше страдающих манией величия на единицу населения, чем в любой другой стране?

– Я ни во что не верю. – Эйдан скривил рот, судя по всему, ища в зубах застрявший кусок мяса. – Я знаю. Дума – моя родина, я провёл там первые тринадцать лет жизни. Я знаю, как они думают и что они думают о других странах, о вас.

– Что ж, заняться нам всё равно нечем, так что почему бы вам не попытаться убедить меня, что они – воплощение мирового зла.

– Я расскажу вам одну историю, Шэй. – Эйдан чуть ссутулился в кресле, и одна из чёрных перчаток сжалась в кулак, смяв салфетку. – Мой отец принял решение покинуть страну, когда кронпринц – на тот момент пятнадцатилетний мальчишка, всего на три года старше меня, – принял командование королевским кавалерийским батальоном.

Люди тогда посходили с ума. Вы знаете, как это бывает: народ охватывает восторг, все говорят, что появился новый лидер. Отцу всё сразу стало понятно. Одним утром в конце лета я проснулся и увидел его в окно, на солнце; он обменивался бумагами с каким-то незнакомым мне человеком.

Они пожали руки и разошлись. Когда отец исчез за краем окна, я понял, что через секунду хлопнет дверь, и этот момент был для меня – я понимаю, звучит избито, – это была потеря невинности. Мои сёстры, Мария и Изабель… – Он помолчал. – Мария и Изабель спали в другой комнате. Я помню игрушку – медведя, сидевшего на столе.

Дверь хлопнула, и отец вошёл, точнее, метнулся в прихожую. Я слышал, как он что-то громко сказал матери – обычно по утрам он вёл себя тихо, боялся потревожить наш сон.

Когда я прокрался по ледяному полу в гостиную, мама собирала вещи, всякую ерунду – снимала картины со стен, фарфоровых кошек с полок. Отец велел ей остановиться, сложить одежду и разбудить нас.

Карета уже ждала снаружи. Наша повариха обмахивала передником лицо, а конюх, Майкл, бежал за нами, размахивая руками. Именно он когда-то усадил меня на коня и научил ездить верхом.

Эйдан отодвинул тарелку.

– За городскими воротами отец расслабился. Даже улыбнулся мне. Изабель попросила достать свою куклу. Тогда и разорвалась бомба.

Он провёл пальцем по узору на столе.

– Что-то ударило меня по голове, и я вылетел через дверь кареты, как мешок. Я сидел на дороге и рыдал, размазывая сопли по лицу. Я оглох. И знаете, что хуже всего? Я даже не помню тел. Я помню, как мимо меня прокатилось колесо, как к нам бежали люди, но не помню тел.

Мать и отец выжили – Изабель и Мария нет. Бомбу подложил Майкл. Они выяснили, что отец хочет уехать, и подкупили нашего конюха, чтобы тот нас взорвал.

– Мне жаль, Эйдан, – сказал Шэй.

– Не стоит. Это произошло двадцать пять лет назад; я исцелился. Что подводит меня к другой мысли… – Он ущипнул край перчатки. – Вы боитесь, что рабочие на башне так и не научатся управляться с устройствами дракири? Так вот, с этими штуками можно бок о бок прожить целую жизнь.

Одним движением он стянул перчатку. Пожилая леди за соседним столом ахнула, и её вилка зазвенела как маленький колокольчик.

Рука Эйдана заканчивалась у запястья; то, что следовало за ним, ветвилось металлом с лиловыми прожилками, искрилось и приблизительно повторяло контуры человеческой руки. Узловатые «пальцы» перекатились в воздухе, словно перебирая аккорд.

Эйдан осторожно вернул перчатку на место и улыбнулся пожилой леди, которая сидела с выпученными глазами.

Шэй выдохнул:

– Боже. Я и не знал.

– Теперь знаете. Бомба покалечила меня, и один странствующий умелец-дракири смастерил мне этот протез, когда мне был двадцать один год.

– Вы сказали, что бомбу подложил Майкл. Что вы с ним сделали?

Эйдан не ответил, но его улыбка стала жёстче, а глаза подёрнулись льдом.

«Изабель, Мария. Лена. – Шэй застыл, поражённый параллелью. – Я мог стать Эйданом. Если бы Лену у меня отнял человек, я скорее всего стал бы им».

А потом они миновали следующий холм, и, конечно же, была рябь на воде, и белые паруса, и седловина долины, на которой кто-то мастихином набросал контуры города.

Почему-то магия этого места поблёкла; всё, о чём он мог думать, – это мальчик, глядевший на мёртвые тела, и эта картина, подобно думской матрёшке, содержала в себе другую, похожую, из его собственного прошлого.

5

Войдя в мастерскую, Шэй едва успел пригнуться, чтобы его не припечатало к стене скользящим по воздуху платяным шкафом.

– Извини, братец!

Он окинул взглядом комнату, но так и не понял, откуда доносился голос Лены.

На противоположной стороне зала Дэнни и ещё один работник поймали шкаф и остановили его. Он повис, лениво вращаясь, окутанный фантастическим лиловым светом, сочившимся из прикреплённого к его задней стенке «тюльпана». Дэнни уставился на все это с открытым ртом. По мастерской плавали и другие предметы мебели: обеденный стол из красного дерева, обитый диван на четыре места, кресло из дуба и кожи – сцена из чьего-то сна.

– Здорово, правда? – На пол опустилось устройство дракири, на котором, скрестив ноги, сидела Лена.

– Это опасно, сестрёнка. Ты могла упасть.

– Сам не хочешь прокатиться? – Она улыбнулась, встала и похлопала по чернильной поверхности. – Ну же.

– Нет, спасибо.

Стоило «тюльпану» коснуться пола, как лиловое свечение внутри начало угасать.

– Посмотри. – Она обвела мастерскую рукой. – Больше не придётся ничего таскать. Больше не будет несчастных случаев, когда что-нибудь на кого-нибудь падает. Мы сможем расчистить вдвое больше места, избавиться от верстаков – люди будут работать над мебелью, пока она висит в воздухе. Да они даже смогут работать на открытом воздухе, если захотят.

– Сестрёнка, почему ты меня не дождалась? Я думал, мы хотели опробовать эти штуковины вместе.

– Я тоже так думала. – Она игриво ткнула его кулаком в плечо. – Но тебя сегодня, кажется, больше интересовала та новая горничная – как её зовут? Мюриель? Ты показал ей виноградники?

Шэй почувствовал, как к его лицу прилила краска.

– Нет. Послушай, я поговорил с одним дракири – ты его знаешь, с тем, который работает в городской ратуше.

– И?

– Он сказал мне, что эти штуковины – «тюльпаны», «яйца», как их ни называй – опасны. Настолько опасны вообще-то, что, когда я попросил его прийти сюда и взглянуть на них, он даже слышать об этом не захотел.

– Братец.

– Он сказал, что они нестабильны и сложны в эксплуатации.

– На них один вентиль и один рычаг. Ты видел, как я с ними работала – тебе показалось, что это трудно?

– Да, сестрёнка, я видел, как ты с ними работала. Но что насчёт остальных?

– Я могу включать и выключать «тюльпаны». Когда они в воздухе, с ними больше ничего не нужно делать, просто толкать туда-сюда. Я сама обо всём позабочусь.

– Возможно, – сказал Шэй. – Но что, если ты заболеешь? Что, если дома что-нибудь случится и тебе придётся уйти в середине дня?

– Будем надеяться, что дома ничего не случится.

– Да, но что, если…

– Тогда разберёмся с проблемами, когда они появятся. О, и кстати… – Она повернулась и провела пальцами по поверхности «тюльпана», теперь совсем потемневшего. – Я заказала ещё тридцать таких устройств из поселения дракири в Оуэнбеге. Их доставят через несколько дней.

– Что? Нет! Эта мастерская не только твоя, но и моя, и я запрещаю. Даже эти шесть… – Он взглянул на работников, пытавшихся остановить вращавшийся стол из красного дерева. – … возможно, мы совершили ошибку.

В её глазах заплясали искорки.

– Давай заключим пари.

– Пари?

– Пари. Как в детстве. Дай мне времени до завтрашнего вечера, и я ставлю на то, что изменю твоё мнение о «тюльпанах».

Шэй сказал:

– Что ты собираешься?..

Она просияла.

– Есть у меня одна идея. – Она без предупреждения шагнула вперёд и стиснула его в объятиях. – Всё будет красиво. Вот увидишь, братец.

6

Карета повезла их от обдуваемого бризом порта по узким, песчаного цвета улочкам Оуквиля.

Мелькающие в произвольном порядке образы: разбавленные солнечным светом тени под крытыми переходами между домами; цирюльник на углу, ловящий зеркалом облака; крупная шавка, гоняющаяся за собачкой поменьше; женщина, уперев руки в боки, разговаривает с мужчиной с лысыми висками.

Непостижимо, как что-то может нести в себе сахарный привкус детства и одновременно разъедающую язык горечь.

– Я не хотел сюда возвращаться, – сказал Шэй.

Эйдан не ответил.

Площадь Солнца. Дорожка памяти зигзагом вилась вокруг полосатых рыночных лавок, мимо дверей цвета зелёного бутылочного стекла. Лето всегда ухитрялось задержаться здесь: жёлтые листья на вишнях казались лишь продолжением дневного света.

Возница полуобернулся к ним:

– Куда теперь?

– К мастерской Эшкр… – «Проклятие». Что-то заставило его проглотить это слово – то ли солнце, которое жгло глаза, то ли всё то, что поднималось в груди. – К мастерской Эшкрофтов.

– Это где?

– Мебельная мастерская в нескольких улицах отсюда.

– А, – мужчина поджал губы. – Вы мастерскую Имоген имеете в виду.

– Я имею в виду вон ту улицу, прямо по курсу. Оттуда я покажу вам дорогу.

«Чего ещё я ожидал через десять лет? Мёртвых окон, всё ещё заколоченных крест-накрест деревянными досками? Конечно же, у мастерской появились новые хозяева». – И Шэй мог только надеяться, что они не обнаружили люк из палисандра.

– Вы упомянули имя владельца, – сказал он.

– Девчонка по имени Имоген. – Возница причмокнул губами. – После того что там случилось, все боялись, что это место проклято или ещё что. Столько народу погибло…

– А что именно там произошло? – спросил Эйдан.

Мужчина пожал плечами:

– Люди погибли. Ну, вы знаете. В общем, никто не хотел покупать помещения, пока не появилась Имоген и не устроила там магазин одежды.

Повозка въехала на небольшую площадь перед зданием, которое всё ещё напоминало Шэю – хотя его юное романтическое «я» давно ушло на покой – яхту: борт из тёмного дерева – первый этаж и белый парус – второй.

Вывеска гласила: «Платья Летающих Тюльпанов». Имоген не просто купила мастерскую, она купила и её историю.

Оставив чёрные перчатки отсчитывать монеты, Шэй спрыгнул с повозки.

– Что вы собрались делать? – крикнул ему Эйдан.

– Поговорить.

Серебристо звякнул дверной звонок.

Главный зал был не таким, каким он его помнил: больше никаких колёс под потолком – и никаких верёвок – никакого запаха смолы и полированного дерева. Ни смеха, ни звона пивных кружек где-то в углу. Люди в белом стояли на равном расстоянии друг от друга, каждый склонившись над своим маленьким столиком. Чисто, аккуратно, как на шахматной доске.

К нему подплыла высокая женщина.

– Я могу вам помочь?

– Добрый вечер. – Шэй огляделся, вспоминая. – Я…

– Вы хотите заказать костюм?

– Нет… Возможно. Я бы хотел посмотреть мастерскую.

– Боюсь, мы не проводим экскурсии. Но если вы хотите заказать костюм, я могу показать вам наши ткани.

– Хорошо, – сказал он. – Спасибо.

«Та дверь, на другой стороне зала. Всё ещё на месте. Надеюсь, они не пытались перестелить полы…»

– У нас есть хлопок с ромбами и лён в полоску. Последний особенно хорошо смотрится с…

Пока вокруг столько людей, их шансы подобраться к люку равнялись нулю.

– Когда вы закрываетесь? – спросил Шэй.

– …лиловым бархатом. Прошу прощения?

– Когда вы закрываете мастерскую?

– В шесть. Ещё есть время, мы можем снять ваши мерки, если…

– Послушайте, у меня с собой немного денег. Знаю, вам это покажется странным, но я заверяю вас, что у меня нет дурного умысла.

– Не понимаю.

– Мне просто нужно, чтобы вы впустили меня, когда закроетесь. Я заплачу, сколько попросите.

– Впустить вас?

Шэй понизил голос:

– Я ничего не украду из мастерской. Я не пытаюсь вас ограбить. Мне нужно лишь десять минут… Я вам заплачу, хорошо? Я обещаю, что у вас не будет неприятностей.

Она медленно кивнула, глядя на него.

– Пожалуйста, подождите секунду.

Парнишка за одним из столов громко выругался и подул на пальцы – на миг Шэй отвлёкся на него, и женщина ускользнула. Когда он снова увидел её, она стояла на другом конце помещения рядом с верзилой, который, судя по виду, мог руками гнуть небольшие деревья.

Шэй увидел, как она что-то сказала и указала на него.

«Проклятье».

Колокольчик снова зазвенел, когда он вывалился на улицу.

– Что-нибудь выяснили? – спросил Эйдан.

– Выяснил, что нам нужно делать отсюда ноги, и побыстрее.

На бегу к глухому переулку он испытал дежавю и не сразу смог понять почему; а затем вспомнил – «Лови его, Дэнни, лови». Внезапный приток воспоминаний отозвался такой болью, что он сложился пополам, уперевшись руками в колени.

Эйдан понял это по-своему:

– Вам нужно больше упражняться, друг мой.

Из тени они наблюдали за тем, как «вышибала» вышел из двери, оглядел улицу и снова исчез в мастерской.

«Лови его, Дэнни».

– Давайте обо всём забудем, – сказал Шэй. – Слышите, Эйдан? Давайте забудем всё и вернёмся в Оуэнбег.

Эйдан медленно повернул голову и недоверчиво усмехнулся:

– Чёрт возьми, да что с вами?

– Мы зря сюда приехали.

– Вы осознаёте… Проклятье, я уже повторяюсь – вы вообще осознаёте, что стоит на кону? Это наше общее будущее. И будущее страны к тому же…

– Нет, это ваши убеждения. – Шэй прислонился спиной к стене и, соскользнув по ней, сел на корточки. – Или убеждения Дэлин. Против убеждений кого-то ещё. Вы убеждены, что Дума начнёт мировую войну. Королева убеждена, что её наследие – это шестисотметровое чудовище. Дракири убеждены, что это же самое чудовище приведёт к концу света. Одно убеждение против другого.

– Только некоторые убеждения обоснованны, а некоторые представляют собой чистейшее суеверие. Что, вы там сказали, думают дракири?

– Они верят… Они верят, что когда башня будет закончена, материализуется вторая. У них для неё даже есть название – Башня-близнец. Предположительно в ней находится портал в ад.

– Вы же понимаете, насколько безумно это звучит?

– Безумно, Эйдан? – Шэй взглянул на него. – Так же безумно, как и «непонятные устройства, которые могут летать»?

– Это другое. Это технология, а то – суеверие.

Теперь уже Шэй усмехнулся.

– Слушайте, – сказал Эйдан, – у вас есть слабости, из-за которых вам будет трудно управлять двором, если всё это… – Он поднял руки ладонями кверху. – Если наши планы сработают. От слабостей нужно избавляться. Сосредоточиться на главной цели.

«Сделать следующий шаг в золотом танце».

– Боюсь, у нас всё равно нет вариантов – до «тюльпанов» нам не добраться, – сказал Шэй.

– Вы хотя бы выяснили, во сколько они закрываются?

– В шесть.

– Тогда нам повезло, потому что некоторые из этих чёртовых местечек работают и после полуночи. – Эйдан развернулся. – Встретимся здесь в десять.

– Вы куда?

– Вы сказали, тридцать устройств. Нам понадобится помощь, чтобы перевезти их.

– Как мы вообще до них доберёмся?

– Ну это очевидно, – сказал Эйдан. – Мы вломимся в мастерскую.

7

– Шэй, проснись. Шэй.

Его трясли бестелесные руки. Он попытался освободиться, но тут его глаза сфокусировались сначала на пальцах, потом на предплечьях, а потом и на лице, обрамлённом рыжими локонами.

Мюриель.

– Мне приснился кошмар, – сказал он.

– Забудь. Выгляни в окно.

– Дай я просто полежу ещё пару минут.

– Проснись, что-то не так. Думаю, в городе что-то случилось.

Он сел на кровати, и тошнотворное чувство кольнуло живот.

– Я всё ещё сплю?

– Да что с тобой? Выгляни в окно.

Он выглянул. Было около семи или восьми вечера – он задремал всего на час, не больше, и пустота внутри после близости ещё не затянулась. Перед ним вниз по склону холма тянулись виноградники. Вдали змейкой вилась дорога, а между ней и рыжей от заката рекой лежал Оуквиль.

На фоне темнеющей кромки неба, из-за крыш, расширяясь, поднимался конус лилового света.

«Дай мне времени до завтрашнего вечера», – сказала она ему вчера.

– Что это за чертовщина? – сказала Мюриель. – И что ты делаешь?

Он не ответил, отчаянно пытаясь просунуть правую ногу в штаны.

Лиловый свет закипел.

Стукнуло сердце.

* * *

– Я всё равно думаю, что нам стоило просто разбить окно, – сказал Эйдан. – Где вы научились вскрывать замки?

– Cестра научила. Она в детстве так баловалась.

Дальнейших вопросов не последовало, ни «Я не знал, что у вас есть сестра», ни «Где она теперь». Через несколько секунд раздался щелчок, и дверь распахнулась в прозрачную темноту «Летающих Тюльпанов».

– Будем ждать ваших людей, Эйдан?

– Нет, идём внутрь. Они прибудут минут через десять.

Столы с грудами ткани, растяжки для одежды. Детский костюм на крючке. Шэю пришлось напомнить себе, почему он не вор, почему его действия были оправданны.

Дверь на другой стороне зала приблизилась, а вместе с ней и рвотное, дышащее эфиром головокружение. Раньше вот тут стоял верстак; Шэй и Дэнни как-то пили пиво вон там. «Ты нормальный парень, Дэнни, хороший. Не переживай. У тебя всё получится».

Голоса на улице, шёпот Эйдана:

– Пригнитесь.

Шэй скорчился позади стола, молясь, чтобы груда тряпок на нём скрыла его макушку. Когда голоса стали громче, он выглянул из-за волнистых складок льна.

Компания молодых людей прошла мимо окон. Одна из них, девушка, подошла ближе к стеклу, то ли чтобы заглянуть внутрь, то ли чтобы посмотреть на собственное отражение. Молодой мужчина засмеялся.

– Идём… – что-то громкое и неразборчивое. – Ну же.

Девушка прислонилась к стеклу ладонями. Темнота стёрла черты её лица, и лунный свет проходил прямо сквозь волосы. Шэй представил, что её губы шевелятся.

В следующий миг среди теней поползли крошечные лиловые гирлянды – Эйдан стянул одну из своих перчаток.

Снова смех:

– …Идём.

– Эйдан, – прошептал Шэй. – Всё хорошо, они уходят.

Девушка отстранилась от окна, но гирлянды продолжали мерцать, пока голоса снаружи не превратились в эхо.

Стукнуло сердце.

* * *

Лиловый свет кипел.

– Лена!

На площади перед мастерской – руки, масса рук, тянувшая его за плечи, за лацканы камзола.

– Отцепитесь от меня! – Шэй наотмашь бил по ладоням и пальцам, пробиваясь сквозь толпу. – Лена! Лена!

Конечно же, она его не слышала. Возможно, её даже не было в мастерской – он всё ещё цеплялся за надежду, что гигантская воронка, бурлившая и поднимавшаяся к небу, не имела к ней никакого отношения.

Может, она пошла на виноградники. Может, она вышла освежиться.

Здание маячило впереди, отбрасывая тень на многоножку толпы.

Он внезапно вырвался на свободный участок площади, споткнувшись и чуть не упав. Не было никакого перехода, рядом не осталось ни одного зеваки – в трёх метрах перед входной дверью начиналась мёртвая зона.

Он обратил внимание на то, как прогнулась крыша, словно смятая гигантской рукой, как окна вогнулись внутрь.

Кто-то крикнул: «Остановите его!» – но никто не двинулся с места.

Секундное колебание – всё, что он мог себе позволить. Где-то наверху, теперь вне поля зрения, кружилась лиловая воронка.

Шэй вошёл в мастерскую.

Колёса и верёвки, спутанные в кошмарную паутину; стена напротив входа в ухмылке раззявила пасть, в которой застрял наконец приземлившийся шкаф.

Всё выглядело так, словно что-то пыталось засосать здание изнутри, и по ряби, застывшей на потолке, он определил, где это что-то находилось.

Эпицентр лежал за дверью на противоположной стороне зала.

Точнее, за покорёженным и искалеченным дверным проёмом.

Стукнуло сердце.

* * *

Эйдан толкнул дверную ручку.

Комната была маленькой, шесть на шесть метров. Несколько полок, швабры, сгрудившиеся в густо лежащей тени. Лунный свет просачивался через единственное окно у потолка, отражаясь от лакированного пола.

– Ладно, мы, похоже, на месте, – сказал Эйдан. – Так где устройства?

Шэй постучал носком сапога по половицам.

– Нам понадобятся молоток и лом.

– Или что-то ещё, чем можно ломать доски. Необязательно делать всё чисто, знаете ли. Вы поройтесь на этих полках, а я посмотрю в соседних комнатах.

Рубленые шаги Эйдана разнеслись по главному залу, и Шэй сглотнул ком в горле, жалея, что не может так же легко справиться с приступом клаустрофобии.

«Прости меня, сестрёнка. Я не хотел возвращаться. Но мне нужно довести танец до конца».

– Думаю, эти подойдут, – сказал Эйдан из дверного проёма, держа в руках масляную лампу и что-то, напоминавшее пару козьих ног.

Они работали в мерцающем свете как два шахтёра, делая паузу всякий раз, когда Шэй попадал себе по пальцу – он больше не чувствовал рук, только расползшийся, занявший всё тело стук собственного сердца.

Одна за другой половицы отошли, освободив палисандровую крышку люка.

Эйдан просунул в щель лом.

– Не поможете? – сказал он. – Тяжёлый, чёрт бы его побрал.

Вместе они подняли крышку. Снизу на них уставился чёрный прямоугольник, из которого пахнуло спёртым воздухом и плесенью. Шэй поставил ногу на первую ступеньку и подумал: «Помоги мне, сестрёнка, помоги мне сохранить лицо, помоги мне не потерять сознание».

Позади него Эйдан повёл из стороны в сторону лампой, но свет Шэю был уже не нужен; он спустился по лестнице и вслепую сделал несколько шагов вперёд.

Его руки нашли рычаг и вентиль.

«Прости меня, Лена».

И тогда ему пришло в голову, что он больше не знает, у которой из Лен просит прощения.

«Тюльпан» зажужжал, поднялся в воздух, окрасив в лиловый цвет подвал и ряды устройств дракири, сложенных друг на друга как винные бочки.

Эйдан присвистнул:

– Будь я проклят.

Стукнуло сердце.

* * *

Искорёженная, искалеченная дверная рама. За ней – маленькая комната три на три метра.

Потолок и верхняя часть стен были сорваны – скульптурный слепок чулана, начатый, но незаконченный. На уровне глаз парило чёрное яйцо, раскачивавшееся и по кругу плевавшееся в небо лиловым светом.

Ниже сажа покрывала штукатурку там, где о неё разбились две масляные лампы.

Ещё ниже лежали стулья с перекрученными ножками – и тела.

Дэнни был мёртв, рот был распахнут по-детски, в наивном изумлении, а правая сторона лица превратилась в один сплошной ожог – похоже, он держал лампу, когда всё случилось.

Грудь Лены ещё поднималась и опадала.

Единственным звуком, который Шэй смог выдавить из себя, было карканье. Он упал на колени и подполз к ней.

– Лена, Лена, Лена.

Он протянул к ней руку, а затем отдёрнул, не зная, что делать с этим сломанным цветком, не зная, может ли он к ней прикоснуться.

Она открыла левый глаз.

– Шэй. Дэнни… Где… Где он?

– Сестрёнка, сестрёнка, лежи, не шевелись.

– Где… Дэнни…

– Дэнни мёртв, Лена. Пожалуйста, пожалуйста. – Он коснулся её волос кончиками пальцев.

– Хотела… научить его… показать тебе, как это просто… что даже он сможет… – Она закашлялась и сплюнула кровью.

«Кто угодно, но только не мой брат», – вспомнил он и понял, что она в любой миг может захлебнуться. Он осторожно приобнял её рукой за плечи и прижал к груди её лицо.

– Ты должен его остановить, – пробормотала она. – Выключить… устройство.

– Всё будет хорошо, – сказал Шэй. – Мы просто посидим здесь немного. Совсем немножко. Всё будет хорошо.

– Ты должен… выключить его.

– Да, должен.

Он прежде не знал, что слёзы могут течь непрерывно, без начала и конца, как будто тело отправляло одну из своих физиологических функций.

– Я тебя люблю, сестрёнка.

– Тоже… тебя… люблю… братец.

Он подтянул сапогом под «тюльпан» остатки ближайшего стула. Держать равновесие на куче деревяшек оказалось непросто, но у него это как-то получилось – наверное, потому что он больше не думал.

Он закричал и упал, когда чёрная поверхность обожгла ему руки. Устройство было раскалено.

– Проклятие. – Он вогнал кулак в пол. – У меня нет на это времени. У меня нет на это времени.

Когда его ладони слова легли на рычаг и вентиль, он стиснул зубы и попытался забыть о том, что кожа плавится. Сквозь пелену боли он поворачивал и тянул, поворачивал и тянул, как это делала Лена.

Устройство в последний раз содрогнулось, выплюнуло остатки мокроты и опустилось на пол.

Он мельком улыбнулся.

– У меня получилось, сестрёнка. У меня получилось.

Ему никто не ответил.

Люди, которые нашли его, – те, кто набрался смелости войти в полуразрушенное здание, когда воронка исчезла, – сказали, что он сидел рядом с её телом, как монах в молитве. Он не проронил ни слова, позволив им поставить себя на ноги, перевязать и вывести наружу.

Он не проронил ни слова ни на второй день, ни на третий. Только слушал.

Стук сердца.

Стук сердца.

Тишину.

8

Кто-то незрелый написал эти деревья и утренний свет, кто-то, только-только открывший для себя белила и воздушную перспективу. Звукам тоже недоставало характера: плоский цокот копыт, сухой стук трёх пар сапог по бокам от телеги, гружённой тёмными яйцами.

«Эйдан нанял настоящих головорезов – и чем мы теперь отличаемся от Патрика?»

Он шагал рядом с Шэем, в своих чёрных перчатках, что-то насвистывая, явно довольный «уловом».

Сосны тесными рядами обрамляли дорогу с обеих сторон. Когда слева показался просвет и тропа за ветхой деревянной калиткой, Шэй сказал:

– Мне нужно отлучиться.

– Прошу прощения? – Эйдан искоса глянул на него.

– Челнок отправляется только через три часа. Я встречусь с вами на причале.

– Как угодно… только постарайтесь не опаздывать.

Шэй перемахнул через забор и направился по тропе, вдоль края скалы, в нарождающийся день. Внизу приобретала очертания Мускусная долина, впитывавшая свет, как губка, – белые дома и особняки, крошечные силуэты, снующие между рядов винограда, готовя их к зиме.

Утреннее солнце всегда касалось поместья Эшкрофтов последним.

Между ним и виноградниками лежало нечто новое – маленькое поле красных цветов.

Он опустился на дорогу. Ему показалось, что если он будет смотреть достаточно долго, то увидит среди тюльпанов девушку; он помашет ей рукой, и она помашет в ответ, приглашая войти, приглашая вернуться домой.

Когда всё ещё далёкий, прозрачный силуэт воздушного челнока выполз из-за облаков, Шэй встал и направился обратно к главной дороге.

9

Оуэнбег встретил его теми же детьми, швырявшими друг в друга пыль, тем же мясником в заляпанном переднике, теми же слепыми решётчатыми ставнями.

Казалось, что он попал в иную жизнь – и, возможно, так и было; всё было чужим: замок, крепостные стены, даже башня. События десятилетней давности казались куда более реальными, чем то, что произошло с ним тут.

В своих покоях он подошёл к застеклённому шкафчику. В отражении не было ни золотых огней, ни фигур, кружащихся с величественном вальсе, лишь его собственное обесцвеченное лицо.

Со двора донеслись голоса: Бриэль говорила с людьми, которых нанял Эйдан.

«Несите устройства в башню, – одними губами прошептал он то, что не смог разобрать. – Подоприте её».

Он же ждал Лену.

Она вошла без стука. Одета в тот же охотничий костюм, который был на ней, когда они впервые поцеловались; бесконечно прекраснее теперь, когда он знал, что вот-вот потеряет её.

Он снова представил, как они едут в фургоне каравана, как она стоит в волнах океана. Попытался провести ещё пару секунд в мире, где им было не дано оказаться, ещё пару секунд, пока она не заговорила.

– Мерзавец, – сказала она. – Что ты наделал?

– Мне жаль. – Шэй протянул к ней руки, а затем уронил их, когда понял, как жалко он, должно быть, выглядит. – Прости меня, Лена.

– Ты меня предал. Ты ничтожный мерзавец… Я расскажу герцогу о нашей интрижке. Я сделаю это прямо сейчас, и я искренне надеюсь, что увижу, как ты болтаешься на первом же дереве, которое они для тебя найдут.

– Мне нужно было это сделать, – сказал он. – Ты мне небезразлична, но это было необходимо. Поверь мне.

– Небезразлична? Ты думаешь, мне не всё равно; думаешь, что ты был небезразличен мне? И что ты мне небезразличен здесь и сейчас? Когда я тебе предлагала сбежать со мной из Оуэнбега – всё это был обман. Неужели ты правда поверил в этот бред? Я использовала тебя, ты мне даже не нравился, всё это время я тебя использовала, ты был запасным планом на случай, если башня каким-то образом выстоит.

– А теперь, – сказала Лена, – я тебя уничтожу.

Чайки стихли. Воображаемый фургон каравана взорвался точно так же, как карета с семьёй Эйдана.

Тёмный язык слизнул океанские волны, оставив за собой ничто.

Часть IV

Башня

1

Сколько шагов должен сделать человек, прежде чем ход событий станет необратимым – пятьдесят? Сотню? Шэй мысленно отсчитывал Ленины: вот она спешит по коридору, вот она пересекла решётчатую тень, соскользнувшую с переплёта окна.

Она сказала, что уничтожит его, но он и так уже попал под обломки – часть его была готова отдать всё, лишь бы побежать за ней, вторая лежала парализованной, повторяла одно и то же слово: «Виновен».

Виновен, но, по крайней мере, у него будет власть – если она того стоит.

Что он ей сказал бы, если бы пошёл за ней? Сказать ведь было нечего.

Снаружи чирикнула синица. Шэй вспомнил их с Леной визит в поселение дракири, гирлянды, карусель, вплетавшую лучи солнца в чёрные волосы, – и усталость, седая и безликая, навалилась на него.

– Слишком поздно, птичка, – сказал он. – Одна мертва, а вторую я предал.

Звук собственного голоса наконец вывел его из оцепенения, и он вышел в коридор.

Во дворе было пусто, если не считать людей Эйдана – творений скульптора настолько пьяного, что его и близко нельзя было подпускать к долоту, – самого Эйдана и Бриэль. Она всё ещё что-то с ними обсуждала, махая рукой и указывая на тележку, гружённую чёрными, похожими на яйца устройствами.

– Привет, – не глядя на него, сказал Эйдан.

– Привет, – ответил Шэй. – Бриэль, мы можем поговорить?

Она повернулась к нему всем телом, сияя, как ребёнок на Новый год.

– Тридцать два устройства. Тридцать два. Ты гений.

Эйдан хмыкнул.

– Пожалуйста, – сказал Шэй. – Нужно поговорить.

Он отвёл Бриэль в сторону, под вьюн, протянувший по стене свои щупальца.

– Я понимаю, что тема неловкая, но мне больше не к кому обратиться. Дело в Лене.

– Начало интересное. Честно говоря, не ожидала. Какого рода совет ты хочешь получить?

– Ты ведь с ней хорошо знакома, так?

– Едва ли. В смысле мы обе состоим в свите герцога, но мы с ней почти не пересекаемся.

– Она собирается рассказать герцогу о нашей связи.

Глаза Бриэль расширились:

– Что за… Что между вами произошло?

– Вот это произошло. – Он указал на телегу. – Она верит в старую легенду дракири о том, что, когда наша башня достигнет определённой высоты, появится ещё одна. Что-то в этом духе.

– Появится?

– Да, прямиком из ада. Не спрашивай. Она была счастлива, когда узнала, что башня вот-вот рухнет.

– Что? – Лицо Бриэль стало на оттенок бледнее. – Ты ей рассказал? Ты ей рассказал? Мы же договорились, что это останется между нами…

– Я просто… – «Мы занимались любовью, потом был ангел, оливковая ветвь». – Слушай, она не собиралась никому говорить.

– Ты сказал ей, что я допустила ошибку в расчётах?

– Нет, конечно же, нет. Зачем мне было об этом говорить?

– Мне это важно, Шэй. Ты говорил, что я допустила ошибку?

– Да нет же! К тому же сейчас это не имеет значения. Сейчас она, скажем так, крайне зла на меня.

– Потому что ты привёз новые устройства.

– Потому что я привёз «тюльпаны».

– Почему ты не поговоришь со своим другом? – Она ткнула большим пальцем в сторону Эйдана.

– Тссс. Потому что он меня пугает, Бриэль. У него есть определённые наклонности… Я ему не совсем доверяю.

– Ого. – Она поджала губы. – Я полагаю, ты пытался урезонить Лену?

– Каким образом я должен был её урезонить? Ты и представить не можешь, что для неё значит эта легенда. Я знал и ничего не сказал ей о том, что собираюсь в Мускусную долину за «тюльпанами». Теперь она и слушать меня не желает. Я её предал.

– Брось драматизировать. – Бриэль посмотрела на небо. – Слушай, мне нужно позаботиться об устройствах до темноты. Ты задумывался над тем фактом, что ей есть что терять так же, как и тебе? Например, её отношения с герцогом, о которых никто из нас ничего не знает и о которых мы все подозреваем?

«Она права. Конечно же, она права. Ты зря разводишь панику, дурак».

– Я не думаю, что что-то случится, Шэй. Скорее всего, она просто дуется на тебя. Это пройдёт. Я не эксперт в отношениях, но я бы подождала пару дней и попыталась снова поговорить с ней. Если она не отойдёт к тому времени, я сама с ней поговорю, обещаю.

– Спасибо, – сказал он. – Знаешь, я не могу сказать, что мы друзья в самом строгом смысле этого слова…

– Знаю. – Бриэль улыбнулась. – Скорее боевые товарищи.

– Да, но я просто хочу сказать… Спасибо тебе.

– Пока не стало неловко, я побегу, прослежу за этими парнями, иначе они подорвут себя. Хватит переживать понапрасну, ты берёшь на себя слишком много вины.

Он посмотрел, как она подошла к Эйдану и остальным, затем развернулся и направился обратно в замок.

2

Бриэль ошиблась.

Они пришли за ним ночью, и они не особенно церемонились. Сон, в котором Шэй срезал гнилые лозы винограда, оборвался, когда он выплюнул запёкшуюся пыль от тряпок, которые кто-то пытался запихнуть ему в рот. Он моргнул: человек – или люди – стояли за масляной лампой, раскачивавшейся в размытом калейдоскопе. Тьма протянула руки, стащившие его с кровати. Он попытался вывернуться, но держали его крепко.

Он лягнул вслепую; густой мужской баритон выругался, и его правая рука освободилась.

Его кулак наткнулся на что-то мягкое, вероятно, кишки того парня. Раздались сдавленный стон и снова ругань, но в тот же миг, словно откликнувшись на чужую боль, солнечное сплетение Шэя вспыхнуло, и мир потонул в белых искрах.

Больше насилия не последовало; должно быть, им отдали приказ не оставлять следов. Они просто выкрутили ему руки за спину и выволокли из покоев.

В таком положении Шэй мог видеть только плиты пола, но это было неважно – он догадывался, куда они направляются.

Вниз, вверх, вверх, вниз, по коридору.

Распахнулась дверь, и свет обжёг глаза. Двое мужчин, державших его за руки, – он всё ещё был не уверен, но, похоже, к нему подослали троих, двух нападавших и того, который отвечал за масляную лампу, – заставили его встать на колени.

Перед его плывущим взглядом показались ноги, торчавшие из-под ночной рубашки, похожие на расписанные варикозом палки, а затем и всё остальное – герцог сидел на краю огромной кровати под балдахином, расшитым фигурами с мечами и вилами.

– Эшкрофт, – сказал он. – Эшкрофт.

Он выглядел спокойно, даже более собранно, чем обычно – сосредоточенные паучьи глаза, руки, вцепившиеся в колени так, словно они в них вросли, – но, похоже, не мог выдавить из себя больше одного слова.

– Эшкрофт.

Она тоже была тут, в своём длинном чёрном платье – смотрела из окна, откуда вряд ли было видно что-то, кроме факелов во внутреннем дворе. Шэй вспомнил жёлтую комнату, как тогда она казалась такой же отстранённой от всего, что происходило вокруг.

– Лена, – сказал он, и солнечное сплетение снова взорвалось.

Она не повернула головы.

– Почему бы вам не заткнуться ради разнообразия? – Рука герцога ожила, и он провёл ею по бесцветным губам. – Знаете, я догадывался, что между вами что-то произошло, Эшкрофт. И всё же я надеялся, что здравый смысл возобладает, – забыл, что люди всегда находят способ меня разочаровать.

– Простите, что не оправдал ваших надежд.

Краем зрения он увидел, как мужчина справа заносит кулак, но герцог состроил пренебрежительную гримасу:

– Оставь его. Поздновато для сожалений, Эшкрофт, искренних или нет.

– Троньте меня, и вам придётся чертовски долго объясняться перед Дэлин.

– Да неужели? – Герцог пригладил волосы, словно готовясь к утреннему туалету. – Вспомните, когда вы сюда заявились, вы даже не знали об устройствах дракири… Когда я говорю моим людям сохранить что-то в тайне, они слушаются. Они преданы мне. Вот что даёт достойное руководство.

Шэй усмехнулся.

– Только посмотрите на него, – сказал герцог. – Посмотри на него, Лена. Непокорный до самого конца. Я сказал, посмотри на него!

Лена не шелохнулась – напротив, она замерла на месте, превратившись в статую.

– Ладно. – Ладонь герцога снова прошлась по губам, утирая слюну. – Есть у меня парочка идей, как с вами поступить, Эшкрофт. Обе просто чудесны, каждая по-своему. Первая: мы отведём вас в подвал и накинем вам на шею петлю. Или вторая, – он подался вперёд, – эти прекрасные господа вас кастрируют.

Шэй почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Стены ожили, изгибаясь вокруг него, превратились в огромные холодные пальцы. Комната содрогнулась.

– На ваш выбор, – сказал герцог.

– Лена. – Шэй попытался встать, но руки грубо толкнули его обратно. – Лена. Посмотри на меня.

«Посмотри на меня». Небольшое движение, едва заметное: она впилась ногтями в ладони.

– Так что вы решили, Эшкрофт?

– Ваша светлость, – сказал мужчина-баритон. – Мы с моими ребятами готовы сделать и то и другое.

Лицо над ночной рубашкой просветлело, и Шэй впервые после жёлтой комнаты увидел, как на нём отразилось что-то помимо гнева или раздражения.

– Какая чудесная мысль, – сказал герцог. – Боже. Просто замечательная. Стяните с него штаны.

«У меня осталось несколько секунд. Если я брошусь на пол…»

Входная дверь скрипнула, и послышался голос:

– Ваша светлость.

Герцог вздрогнул от неожиданности. На миг давление на плечо Шэя ослабло.

«…то смогу сделать подсечку одному из этих подонков».

Он рухнул на каменные плиты, перекатился и впечатал сапог в колено парня слева – тот коротко вскрикнул. В быстрой последовательности Шэй увидел лицо Эйдана в дверях, балдахин над кроватью герцога, костяшки медвежьего кулака.

Когда комната перестала раскачиваться, он и Эйдан стояли на коленях рядом друг с другом.

– Только свидетеля нам и не хватало, – сказал герцог. – Какого чёрта вы здесь делаете?

– Ваша светлость, я лишь хотел поговорить, – сказал Эйдан.

– Что ж, хуже уже не будет. – Старик повращал запястьем, словно думая, не приложить ли его между рёбер. – Давайте послушаем. Что вы хотели сказать?

– Ваша светлость, прежде чем вы сделаете что-либо непоправимое, вам стоит кое-что узнать об этой женщине дракири. Она не та, за кого себя выдаёт.

– То есть?

– Она стоит за попытками диверсии на башне.

«Это ещё что за ерунда?» – Но тут Шэй взглянул на Лену. Она больше не выглядела бесстрастной, или отрешённой, или пытающейся что-то сдержать. Она шагнула в сторону от окна, не сводя глаз с Эйдана.

– Очень забавно, – сказал герцог. – Очень, очень забавно. Не было никаких попыток диверсии, милорд, Эшкрофт лично это доказал. Наши рабочие просто не смогли управиться с устройствами.

– Лорд Эшкрофт предположил, что проблема заключалась в недостаточной квалификации рабочих. И теория была хорошей, но лишь отчасти верной.

– Продолжайте.

– Она воспользовалась вами, ваша светлость, чтобы получить доступ к башне. У меня есть доказательства. Мои люди задержали остальных диверсантов – её товарищей.

Его люди? «Колм? Или он подкупил кого-то ещё?»

Лена перевела взгляд с Эйдана на герцога, затем куда-то Шэю за спину, затем на Шэя, и в её глазах было всё: боль, сожаление, может быть, даже что-то большее. И он снова разрывался надвое: одна часть ощутила злорадство по отношению к той, которая втравила его в эту ситуацию.

Но другая его часть, более крупная, более тёплая, желала закрыть её собой. Карусель, улыбка, запах клубники. «Я не лгал», – осознал он. То, что он чувствовал здесь и сейчас, на полу комнаты этого отвратительного старика, было чем-то прекрасным.

– Свидетели готовы к допросу, ваша светлость, – сказал Эйдан.

– Ты ничего не скажешь? – Герцог полуобернулся к Лене. Не получив ответа, он спросил: – Каков мотив?

– Этого я сам до недавнего времени не понимал, – сказал Эйдан. – Ни для кого не секрет, что дракири недолюбливают башню, но два дня назад лорд Эшкрофт раскрыл мне глаза. Судя по всему, они придерживаются некоего суеверия о конце света. Как вы его называете? – Он указал подбородком на Лену. – Башня-близнец?

Снова никакого ответа, но она улыбнулась – печальной, мудрой улыбкой.

– Вот, значит, как. – Герцог опустил голову и покачал ею. – Лена… Я полагаю, судя по твоему молчанию, что эти обвинения хотя бы отчасти справедливы? – Мышцы на его челюсти напряглись. – Хорошо, мы рассмотрим доказательства.

В тот миг Шэй увидел в гневе герцога ту же отстранённую ярость, которую Патрик испытывал ко всему и всем, кого считал врагом, к думцам, к «столичным типам».

– Хочешь наказать кого-нибудь, накажи меня, подонок, – сказал Шэй. – А её оставь в покое.

Эйдан схватил его за руку.

– Вы из ума выжили? Ваша светлость, он просто…

– Делайте, что считаете нужным. Вы хотели меня наказать, так приступайте.

Герцог взял себя в руки.

«Небеса, я только что обрёк её на смерть. Теперь он получит двух по цене одного…»

– Отпустите Эшкрофта, – сказал герцог. – Отпустите обоих мерзавцев. Но если почуете, что они хоть кому-то об этом рассказали… Ну а пока…

Лена посмотрела Шэю в глаза и с той же самой улыбкой одними губами произнесла единственное слово. Затем она быстрым движением оторвала подол платья, оставив лишь уродливый, неровный край. Волна тяжёлой ткани упала, больше не сковывая её движений.

Она бросилась из окна.

Шэй вскочил на ноги и рванулся к чёрному проёму, обрамлённому битым стеклом. Внизу, во внутреннем дворе, в луже залитых лунным светом осколков вытянулась похожая на птицу фигура.

«Лена. Лена».

Но это был не конец. Конечности дёрнулись, и фигура неуклюже поднялась на ноги. Шаг, другой, рывок вперёд, шаг.

Это казалось невероятным, словно он наблюдал за событиями в обратном порядке, но она побежала к воротам.

– Чёртовы дракири, – с оттенком восхищения от другого окна произнёс баритон.

– Что происходит? Что происходит? – пронзительный голос герцога. – Она жива? Догоните её.

Лена нырнула под ворота; ноги мелькали так быстро, что в свете факелов казались крыльями бабочки.

– Если позволите, ваша светлость, – сказал Эйдан. – Она скорее всего направляется к стройке. Я уже взял на себя смелость предупредить там людей.

Башня возвышалась над зубчатыми стенами.

«Нет, нет, нет», – подумал Шэй.

– Лена! – Его услышал лишь горизонт.

Тремя широкими шагами он пересёк комнату, оттолкнул одного из людей герцога и бросился в коридор.

Он не знал, как добрался до ворот, как пересёк первую милю по полю, – он пришёл в себя, лишь когда во тьме впереди показалась бледно-жёлтая цепочка.

«Жёны, – вспомнил он. – Невесты. Фонари нужны для бригадиров, которые остаются на ночь на стройке».

Огни осветили высокую, худую фигуру, мчавшуюся мимо них.

– Лена! – Он споткнулся, упал, вырвал клок травы, вскочил на ноги, побежал. – Назад! Это ловушка!

Но она была далеко и бежала слишком быстро, похожая на смазанное, двигавшееся с нечеловеческой скоростью пятно. Когда он поравнялся с женщинами в льняных накидках, она стала грубым очертанием. А когда он добрался до башни, то был уже один.

Ночь пряталась в каждой маленькой тени между каменных блоков, и порталы для баллист в круговой стене, как глаза, излучали свет, который мог бы быть светом звёзд. Шэй согнулся пополам, уперев руки в колени.

– Лена, – прокаркал он; затем, распрямившись, громче: – Лена!

Порыв ветра всколыхнул траву.

Шэй поставил ногу на первую ступеньку, ведущую в зев башни, когда что-то шевельнулось на фоне неба и ухнуло из проёма слева над ним. Это падение было не похоже на полёт птицы, вырвавшейся из окна, – на этот раз кто-то словно выбросил наружу мешок, бесполезный, неодушевлённый предмет.

Он больше не мог бежать; ему едва хватало сил, чтобы не упасть.

Прошло несколько минут, прежде чем он нашёл тело: ночь не рисовала всё так же бережно, как это делал день, кругом – сплошной тёмный солод и слипшиеся силуэты.

Его пальцы коснулись мокрого пятна на её груди, слева.

И когда он поднял её с земли, обнял за плечи и прижал к себе, на него нахлынуло дежавю – только, в отличие от Лены из его прошлого, эта не назвала его по имени, ничего не спросила, не сказала, что любит его.

Ничего не сказала.

Карусель из его воспоминаний остановилась; она шагнула на землю, под гирлянды, улыбаясь солнцу, щекотавшему ей нос.

Шэй вспомнил, как она произнесла:

– Спасибо.

Как он поцеловал ей руку, и всё остальное стало неважно.

* * *

Ты однажды сказала мне, что умеешь читать судьбу по ладони, сестрёнка. Мы оба были детьми, и это была полнейшая чушь, конечно же, но для ребёнка такие вещи, как судьба, существуют на самом деле. Я помню, ты сказала, что я встречу прекрасную, необыкновенную женщину, полюблю её, и мы будем жить долго и счастливо.

Забавно, какой властью обладают над нами детские воспоминания. Теперь, оглядываясь назад, мне кажется, я всё время ждал, когда напророченное тобой сбудется.

И, слушай, может быть, у тебя и правда получилось прочесть мою судьбу – в тот единственный раз. Потому что первая часть сбылась; вот только с «долго и счастливо» ты ошиблась.

3

Поселение дракири выглядело не таким радужным, как в прошлый раз, когда он был здесь, – дождь смыл краски и разлил их по маленьким лужам на тротуаре.

Если подумать, то и тротуар был не таким ровным, каким он его помнил.

У ворот он мельком увидел Бриэль, отъезжавшую на повозке, но больше из замка никто не появился. Он и не думал, что человек, приложивший руку к гибели Лены, явится на похороны. Он вообще не ожидал увидеть его в ближайшее время.

Компактное кладбище, может быть, сотня надгробий, филигранные решётки: место утончённой скорби. Шэй прошёл под железной аркой, изображавшей два дерева, сплетённые наверху ветвями. В тени дуба ряд могил выступал из земли подобно процессии маленьких животных, которые куда-то направлялись, но так и не добрались до цели.

Он остановился.

Толпа скорбящих окружала тёмный объект, на который он боялся смотреть. Мужчина – дракири – читал речь, ветер доносил лишь обрывки слов: «прекрасная», «талантливая», «утрата».

«Мне здесь не место. Я так же виновен, как и те, кто убил её».

«Эйдан», – подумал он. Именно Эйдан нашёл его той ночью у тела. После её падения он был первым настоящим воспоминанием, чем-то осязаемым, и он тянул за собой, как в воронку, весь остальной мир.

– Вы убили её!

Эйдан стряхнул с себя его руки.

– Она стояла за всем. Вы хоть понимаете, что она вас использовала?

– Не смейте говорить о ней!

– Верьте чему хотите, но я спас вам жизнь. Да уберите же от меня руки!

Хуже всего было то, что он был прав.

– Вы, – сказал Шэй, – вы спасли одну жизнь и забрали другую.

– Вы расстроены, но это пройдёт, – слова были процежены сквозь стиснутые зубы. – Мне нужно ещё кое о чём позаботиться… Пожалуй, пока я не закончу, нам лучше избегать общества друг друга. Так у вас появится время привести мысли в порядок.

– Вы, Дэлин, герцог. Идите вы все к чёрту.

– Это пройдёт, – сказал Эйдан ему в спину.

Он прибавил что-то ещё, но для Шэя существовало лишь тело в его руках.

Воспоминания начиная с этого момента и до рассвета превратились в одно неясное пятно.

«Будь оно всё проклято».

Шэй поймал взгляд высокой женщины в первом ряду скорбящих; в ней было что-то знакомое, что-то милое и болезненное одновременно. Шэй прислонился к дубу, глядя на могилы, на дракири, на то, как поглощают друг друга графитовые облака.

Он заставил себя посмотреть на Лену за миг до того, как гроб исчез в земле.

Когда всё было сказано и сделано и люди разошлись, женщина осталась. Она протянула руку к свежей полосе земли. Затем снова посмотрела на Шэя.

Он выпрямился, когда она подошла к нему.

– Вы – лорд Эшкрофт?

Шэй узнал голос.

– Да. – Боль утраты пробилась на поверхность и дала ростки. – Я… Мне жаль, что мы впервые встречаемся при таких обстоятельствах.

По её лицу быстро промелькнули оттенки горя: оно дёрнулось, опустилось, затвердело.

– Мне тоже жаль.

Он подал ей руку, и они вместе побрели вдоль могил.

– Лена говорила мне, что вы – знаменитая художница.

– О вас она тоже рассказывала. Я хотела поблагодарить вас. Думаю, вы были ей небезразличны, – её голос на миг надломился. – По ней всегда было трудно сказать, она не любила показывать слабость, но, думаю, вы были единственным светлым пятном в её жизни в замке.

Карусель описала последний круг, и он, рискуя потерять равновесие, зажмурился.

– Как она умерла? – спросила она. – Мне почти ничего не сказали.

– Они… они убили её. Люди герцога, на башне. Думаю, она пыталась её уничтожить, и я пытался предупредить её, но было уже слишком поздно.

Какое-то время они шли молча.

– Вы рассказали ей историю о Башне-близнеце? – спросил Шэй.

– Это не история. Это нечто, нечто реальное и ужасающее. – Она, казалось, погрузилась в раздумья. – Она была исключительным ребёнком. Такой талантливой. Я всё не теряла надежды, что она когда-нибудь всерьёз возьмётся за живопись.

– Она говорила, что иногда пишет.

– Да, – как будто солнечный свет мазнул по лицу женщины, и боль заставила Шэя сжаться внутри: в тот момент она была старшей версией своей дочери. – Да. Она писала прекрасные картины. Пожалуйста, вы должны как-нибудь зайти, я покажу вам её работы. Лена сама… – Она прервалась и поджала губы.

Неожиданно даже для самого себя, как преступник, до этого замалчивавший признание, Шэй сказал:

– Мне она тоже была небезразлична.

Женщина не ответила. Она кивнула, не то его словам, не то собственным мыслям. Затем остановилась и сунула руку в карман.

– Она просила кое-что вам передать. «Ты поймёшь, когда», – я только сейчас поняла, что она имела в виду.

Шэй взял у неё декоративный ключ и повертел его в пальцах.

– Что он открывает?

– Я не… Я думаю, что он от её покоев в замке.

– Спасибо вам.

– Я была бы вам благодарна… – сказала она. – Я буду благодарна, если вы принесёте мне что-нибудь из её вещей.

4

Кольцо ключа было выполнено в виде пары рук, сложенных в форме сердца; шейка, соединявшая его с бородкой, была такой тонкой, что Шэй помедлил, прежде чем вставить ключ в замок, боясь сломать нечто прекрасное и хрупкое.

Затем он вспомнил, что уже это сделал.

В замочной скважине раздался щелчок.

«Дракири не впускают в дом чужаков, – вспомнил он. – У нас нет записей о том, откуда мы, мы знаем лишь, что прибыли из иного места, и впустить кого-то под свою крышу – значит поделиться этой уязвимостью».

Окна были витражами с рисунком облаков и колосьев пшеницы; оранжевые ромбики тут и там пропускали лучи солнца: осень поверх осени. Плавные карнизы над окнами зеркально отражали арки, опиравшиеся на спиральные колонны, создавая что-то похожее на вестибюль. За ними портьеры, тоже оранжевые, трепетали у стен подобно крылышкам насекомого.

Письменный стол на тонких ножках был вскрыт, как и винный шкафчик; ящики валялись на полу, половина была разбита в щепки – кто-то уже побывал здесь, либо люди герцога, либо Эйдана.

Добрались ли они до того, что она оставила ему? Шэй присел и одну за другой поднял валявшиеся на полу вещи. Брошь. Муфту.

Бумаги.

Предложения, написанные размашистым, воздушным почерком, были не на языке дракири. Он пролистал несколько страниц и, похоже, нашёл начало: «Я пишу не на родном языке, потому что это дневник об иной жизни, о жизни среди других людей».

Страницы были пронумерованы, и в лучах заходящего солнца сквозь оранжевые ромбики на окнах он ползал по полу, стараясь сложить воедино остатки её мыслей.

«Герцог…»

«Башня…»

«Патрик, Бриэль и остальные…»

«Праздник, который я любила с самого детства…»

«Башня».

Рядом с одним из параграфов находился простенький набросок его лица, а под ним – экскиз пяти приземистых фигурок, забавные шапочки, улыбки в потайном саду, щебет и голоса со второго этажа дома, которого у неё никогда не было.

Шэй застыл. Затем медленно сложил страницы пополам. Провёл пальцем по сгибу, чувствуя, как крошатся бумажные ворсинки. Убрал дневник в карман.

Что-то закипело у него в лёгких, упёрлось в горло в поисках выхода.

Он поднял ближайший ящик и швырнул его в стену. Ещё один. И ещё, каждый с всё большей силой, наконец срываясь на крик, будучи не в состоянии ни причинить себе ещё больше боли, ни унять её.

Он опёрся руками о стол и согнулся пополам.

«Гордое, заблудшее дитя, – подумал он. – Я назвал её гордым, заблудшим ребёнком».

Через некоторое время чувства вернулись: запах деревянных щепок, привкус пыли с портьер. Голова была тяжёлой, как при простуде.

«Вот и всё». Почему-то не на похоронах, а лишь сейчас, прочитав её мысли, он осознал – по-настоящему осознал – что никогда больше её не увидит.

– Что ты хотела, чтобы я нашёл, Лена? Дневник?

Его взгляд упал на дверь в соседнюю комнату.

Видимо, именно там – в спальне – она занималась живописью. В углу раскорячился мольберт, чистые листы бумаги и карандаши были разбросаны в изящном беспорядке. Наброски занимали каждый дюйм стен…

«Секунду, не наброски. Набросок. Они все одинаковые».

Точнее, все они изображали одно и то же место: поляну, где он и Лена охотились и упустили оленя.

«Так исчез ли тот олень на самом деле?» – подумал Шэй.

«Я что-то видела. Вспышку. Разноцветную», – сказала она.

Он сорвал один из рисунков со стены и уставился на него.

5

В щели между дверью и косяком возникло лицо Бриэль.

– Что-то случилось, Шэй?

– Я могу войти?

– Я весь день провела на вершине башни. Устанавливала устройства.

– Можешь меня впустить?

– Я готовлюсь ко сну.

– Это важно.

– А когда-то бывает иначе? – Она отошла в сторону. – Ладно. Но тебе придётся простить мне некоторый беспорядок.

Его не волновали вещи, лежавшие на спинке дивана, и круги от чашек на столе, но вот всё остальное, обыденное, после её покоев казалось серым и чужим. Льняные занавески, карнизы и лепнина – всё, что он уже тысячу раз видел.

– Помнишь, два дня назад я рассказывал тебе о Башне-близнеце? – спросил он.

– Да, ты сказал, что это суеверие дракири или что-то в этом духе.

– А что, если это не так?

– Ммм?

– Их технологии на столетия опережают наши.

Бриэль взяла чашку со стола – с чаем или кофе.

– Это не значит, что они не… – Она осеклась.

– Что они не что? Не люди? Если ты и правда так думаешь, выйди на улицу и найми дрикшу.

– Это не значит, что они не могут поддаваться иррациональным страхам так же, как и мы.

– Да, но дело в том, что мы не сможем отличить одно от другого. Мы – дети, играющие на пляже. Мы не сможем отличить их иррациональный страх от оправданного беспокойства.

– Так ты теперь веришь в эту ерунду-близнеца? – сказала Бриэль.

– Нет. Может быть. Я не знаю. – Он подошёл к окну и посмотрел наружу, на башню, на палец, подталкивавший лиловую корону к холодной синеве: устройства были уже активированы. – Послушай, Лена и я ездили на охоту как раз после того, как герцог приказал убрать «тюльпаны»…

– Устройства дракири.

– Сразу после того, как он приказал убрать «тюльпаны». Мы преследовали оленя в холмах – тех, что к западу от замка, ну ты знаешь. Там была поляна. И олень исчез.

– Что значит «исчез»?

– Пропал. Выпал из реальности. Я не знаю.

– Шэй, я боюсь спрашивать, но… Ты был пьян, когда это произошло?

– Лена… – Шэй сглотнул. – Лена тоже это видела.

– Значит, она тоже думала, что олень «выпал из реальности»? – Бриэль примирительно подняла руку, когда он взглянул на неё. – Просто пытаюсь установить факты.

– Она сказала, что видела «что-то разноцветное».

– Вы пытались выяснить, что произошло? Может быть, дело в галлюциногенных грибах или чём-то таком. Вы на них наступили и…

– Она тоже всё списала на галлюцинацию. Олень… мы подумали, что он просто ушёл у нас из-под носа.

– Итак, – Бриэль сделала глоток, – подозреваю, что теперь ты так не думаешь.

– Теперь я так не думаю.

– Я могу спросить, почему?

– Вот поэтому. – Он достал из кармана и развернул набросок. – В её комнате таких по меньшей мере дюжина. И на всех – то место, где мы охотились.

Бриэль взяла у него рисунок.

– У неё был талант. Ну и что это доказывает?

– Это ничего не доказывает. Но может быть – может быть – существует возможность… – Он посмотрел на первые звёзды, окутанные тонкой, как вода, плёнкой облаков. – Может быть, там образовался портал. Или образуется. Проход.

– К Башне-близнецу?

– Как я и сказал, Бриэль, сможем ли мы отличить их суеверие от знания?

– Ладно. Почему ты мне это рассказываешь?

– Потому что мне нужно, чтобы ты пошла туда со мной.

Она усмехнулась, но, внимательно посмотрев на него, нахмурила брови.

– Шэй, на тебя в последнее время многое навалилось. Ты как будто немного… не в себе.

– Может быть, я впервые в жизни пришёл в себя. Мне нужно, чтобы ты пошла со мной, потому что я не могу принять это решение в одиночку. Ты тогда была права – я не могу взвалить на себя ещё больше вины. Я не могу предать и тебя тоже. Если придётся принять решение, то мы примем его вместе.

– Какое ещё решение, Шэй, что ты…

– Возможно, нам придётся предпринять что-то по поводу башни.

– Чёрта с два. – Она со стуком опустила чашку на стол, и фарфор закружился в небольшом пируэте. – Ты уже что-то предпринял, причём дважды – ты убрал устройства дракири, потом вернул. Определись уже.

– Я…

– Определись, чтоб тебя!

– Я тебя прощаю.

– Что?

– Та ошибка в расчётах, которую ты допустила, – я её тебе прощаю.

Она нахмурилась:

– Что ты мелешь, Шэй?

– Я тебя прощаю. Ты была не виновата. Герцог вёл себя по-скотски, он поставил перед тобой невозможную задачу, и ты допустила ошибку. Все люди их допускают. Это нормально.

Её лицо дёрнулось.

– Я прощаю тебя, слышишь? – Он подошёл к ней и сжал её плечи. – Слышишь меня? Я прощаю тебе твою ошибку.

Бриэль резко вдохнула:

– Я всего лишь хотела делать свою работу. Он сдвинул сроки…

– Это не твоя вина.

– Другие могут не согласиться.

– Ну и чёрт с ними. К чёрту их всех.

Она молчала.

– Пожалуйста. Давай отправимся завтра в холмы и посмотрим, что там такое. Я должен это сделать ради неё. Если есть хоть малейшая вероятность того, что она права, мне придётся… Иначе я себя не прощу.

6

Чёрная грива, облачко пара изо рта, тиснённое солнечным светом. Их лошади плелись вперёд, и склон холма приближался, как дорога из бесформенности пробуждающегося мира в некое подобие упорядоченности, к неровным очертаниям леса.

– Ты помнишь, где это место? – спросила Бриэль.

– Поляна. Это была поляна на холме.

– Более общими словами ты описать не мог.

– Мы ехали здесь. – Шэй махнул рукой в сторону широкой тропы между деревьев. – Затем в каком-то месте свернули в сторону.

– Где именно?

– Слушай, мы охотились.

Бриэль что-то пробурчала.

– Прости, я тебя не расслышал.

– Я сказала, какого чёрта я вообще здесь делаю.

Шэй не ответил. Он вспоминал её, привставшей в стременах, её улыбку, смех.

«Помоги мне, – подумал он. – Позволь мне совершить хоть что-то хорошее».

Но тропа оставалась тропой, пока, повинуясь порыву, он не пустил лошадь галопом, повторяя события того дня.

Они целовались.

Они занимались любовью.

Она была запахом костра и вкусом клубники.

– Эй, ты куда помчался? – крикнула ему вслед Бриэль.

«Быстрее!» – в сознании Шэя Лена пришпорила коня пятками, и он сделал то же самое. Ещё сто футов по прямой. Налево, в осиновую рощу, по узкой тропке между двух берёз.

Деревья впереди расступились, и башня уставилась на него сквозь утреннюю дымку. Прошлое и настоящее сошлись, как две бусины, нанизанные на одну связующую нить.

– Вот оно. Вот оно!

Они выскочили на поляну. Шэй натянул поводья и огляделся.

– Мы на месте? Ты уверен? – спросила позади него Бриэль.

Он вытащил набросок и протянул ей.

– Поверь мне, это то самое место. Всё случилось, когда мы оказались здесь.

– Лично у меня никаких видений не было.

– Тогда мы проехали здесь, как и сейчас. – Он указал на дорогу позади.

– Может быть… – сказала она. – И имей в виду: это не значит, что я верю в проход в иное измерение или что-то подобное. Но, может быть, мы с тобой прошли не там, где нужно? Всё-таки, как ты сам говорил, олень исчез, а ты и Лена – нет.

«Слышать, как кто-то другой произносит её имя, даже больнее, чем произносить его самому».

Он помотал головой, чтобы отогнать воспоминания.

– Стоит попробовать. Не подержишь пока мою лошадь?

Тропа повела его обратно в лес, в кустарник, где царила утренняя тишина; лишь листья шевелились, лебезя перед ветром. Он вытянул руку и пошёл к деревьям, водя ладонью влево и вправо, как слепой.

Один шаг, второй, третий… а потом у него больше не было пальцев.

Инстинкт рванул локоть назад.

Где-то хрустнула ветвь, и маленькое животное метнулось в кусты.

«Чёрт, чёрт, чёрт», – выстукивало сердце.

– Бриэль!

– Что?

– Кажется, я его нашёл.

Он снова медленно поднял руку.

Пустота съела всё до запястья, и на этот раз Шэй приложил усилие, чтобы не отшатнуться. Он повёл рукой влево, и линия среза на его коже изогнулась – то, что находилось перед ним, похоже, имело форму шара или цилиндра. Он обошёл это нечто крошечными шажками человека, идущего по краю обрыва.

Проход был скорее всего достаточно широк, чтобы проглотить лошадь, но не больше. Проскочить мимо было нетрудно

– Подожди, – сказала Бриэль. – Подожди. Я иду.

Но он уже шагнул вперёд и вперёд-назад-в-сторону.

Направление вдруг перестало иметь значение и…

Небо кровоточило алым и рыжим.

Окутавший его воздух был солёным на вкус и разил тухлыми яйцами.

Нечто, напоминавшее деревья – с многогривыми, многопалыми кронами в виде вертикальных полос, словно кто-то начисто ободрал стволы настоящих деревьев и приклеил к ним кисти, – отталкивало облака от однородной выжженой корки земли.

Порыв ветра ударил его по лицу, заставив повернуться, и тогда он увидел её.

Не столько башню, сколько гигантскую многоножку, вставшую на дыбы, с порослью шипов вместо ног – если шипы могли быть размером с дом. Позади лениво вращалась облачная масса – торнадо?

Он попятился, как во сне.

– Что за… – рядом возникла Бриэль; она тяжело дышала, словно только что пробежала марафон. – Что за… Где мы?

– Я не знаю, – ответили его губы.

– Это галлюцинация. Я сплю, я сплю, сплю.

«Спишь, спишь, спишь», – эхом отозвалось у него в голове.

– Нет, – сказал он, – нет. Мы на месте.

Неподалёку, в пяти метрах от него, рядом с деревьями лежала разлагающаяся туша оленя.

Бриэль сделала несколько шагов, пошатываясь как пьяный матрос, и постучала по земле носком ботинка.

– Почва спеклась. – Она подняла голову. – Боже.

– Вот именно.

– Не могу поверить.

– Башня-близнец, – сказал он.

Она прищурилась, подняла руку к небу, оттопырив мизинец и большой палец, и намётанным глазом измерила высоту, несмотря на то, что рука тряслась.

– Триста метров, плюс-минус. В точности, как наша. Боже. – Она открыла и закрыла рот. – Неужели я… Неужели это моих рук дело?

Шипы были похожи на вертикальную лестницу, по которой некое невообразимое существо могло взобраться к небу.

– Лена говорила, что она строится сама по себе, но да – насколько я понял, именно наша башня позволяет ей… проявиться.

После короткой паузы Бриэль усмехнулась. Он мельком взглянул на неё. «Она что, сошла с ума?»

– Забавные шутки иногда выкидывает сознание, – сказала она.

– Сознание?

– На меня только что снизошло откровение.

– Что ты…

– Забавно. – Она провела рукой по волосам. – Если всё это правда, значит, то, что я ошиблась… это же хорошо, Шэй, разве нет? Если она была права. Если она всё это время была права.

Бриэль протянула к нему руку.

– Чувствуешь себя свободнее, когда…

Прокатился отдалённый грохот. Она переменилась в лице, и Шэй проследил за её взглядом, посмотрел на то, что ранее принял за облака.

«Однако, – подумал он, – облака не могут так двигаться».

Обнажённая фигура, похожая на ребенка-переростка, шевельнулась на фоне неба. Шэй видел лишь верхнюю часть туловища; всё, что находилось ниже пояса, скрывали деревья, из-за чего казалось, что существо переходит лес вброд.

Бриэль ахнула.

– Это человек… человек… чёртов гигант.

Он почувствовал, как у него на голове зашевелились волосы.

– Не человек.

– Не совсем человек…

– Посмотри на его движения, Бриэль, посмотри, как он движется.

Плавно, будто танцуя, не то шагая, не то плывя…

– Боже. Ты же не хочешь сказать, что это дракири…

– Да, или что-то сродни им.

«Небеса, оно огромно. Оно нас видело? Оно вообще может видеть в привычном понимании этого слова?»

– Что это за место?

«…мы знаем лишь, что прибыли откуда-то ещё». Оранжевый свет, вертикальные кроны – как портьеры в покоях Лены. Обставляя свой дом, она отдавала дань некоей смутной памяти предков.

На него волной нахлынуло осознание.

– Вот откуда они пришли. Это их родина. Она говорила мне, что Пангания была лишь перевалочным пунктом, а пришли они из другого места… отсюда.

– Небеса, – сказала Бриэль, – небеса. Наверное, здесь случилась катастрофа или…

В этот момент воздух пришёл в движение. Что-то зашуршало в похожей на кисточки листве, поднимаясь над деревьями. Голова гиганта повернулась.

Оно посмотрело на Шэя – точнее, два каменных шара перекатились под веками, и их взгляд пригвоздил его к месту. На долю секунды – самой долгой секунды в его жизни – существовали лишь эти глаза, чёрные, ничего не выражающие…

Из-за деревьев поднялась ладонь – ровно, мягко. Двинулась вперёд.

Поначалу он всё твердил себе, что гигант слишком далеко и не дотянется до них.

Затем Бриэль закричала, и что-то врезалось Шэю в плечо – она оттолкнула его в сторону.

– Нет! Бриэль, нет!

Но рука уже сомкнулась вокруг её туловища.

Словно на картине проступили белые штрихи – она барабанила кулаками по пальцам, которые могли принадлежать какому-нибудь исполинскому монументу.

Это зрелище вырвало Шэя из оцепенения.

– Отпусти её, ты, куча дерьма! – Он побежал за рукой, но без толку – та удалялась вдвое быстрее.

– Уничтожь её, – закричала Бриэль, когда их взгляды встретились. – Уничтожь…

Его нога провалилась в яму. Он потерял равновесие, начал падать, протянув руки вперёд… и когда его кисти исчезли, понял, что вбежал в портал с противоположной стороны.

В следующий миг он снова оказался на поляне.

Он согнулся пополам, и его вырвало на утреннюю росу.

– Бриэль! Бриэль!

Ощущения отчасти вернулись к нему – всё это время сердце, не переставая, играло на барабанах по рёбрам.

Он двинулся, покачиваясь, туда, где находился проход.

Ветер изменил мелодию, и пятипалое нечто возникло из ниоткуда прямо перед ним – пять стволов деревьев, пять осадных орудий. Ладонь протянулась в окружающий мир и медленно пошарила слева направо, нащупывая что-то – или кого-то, – сминая кусты. Затем она втянулась обратно в портал.

Над головой чирикнула синица.

– Бриэль! Отпусти её, кусок…

Он метнулся к нужному месту, но ничего не произошло – и он отчаянно замахал руками.

На этот раз пальцы остались при нём. Он огляделся, посмотрел на пробуждающийся лес, на ленивый солнечный свет. Возможно, проход открывался для каждого только один раз. «Или, возможно, что-то на той стороне не желает, чтобы я снова через него прошёл».

Синица продолжала храбро щебетать.

Ещё час он пытался вернуться, но всё было кончено. Проход в мир, о котором ему рассказывала Лена, закрылся.

7

Осенняя листва крошилась под ногами.

Лошади, наконец освободившись, промчались мимо.

«Определись уже, чтоб тебя!»

Он расстегнул камзол; холод забрался ему под рубашку, но это было нормально – это новый воздух проникал в лёгкие.

«Уничтожь её».

Какая простая, на самом деле, мысль, какая верная, не отягчённая прошлыми сомнениями.

«Иди к чёрту, Дэлин. Мне не нужно ни королевство, ни трон, ни золотой танец. Можешь ими подавиться. Забирай всё. Забирай мой титул, моё имя, моё поместье. Я ничего этого не хочу. Мне ничего не нужно».

– Слышишь меня? – прокричал он. – Забирай всё!

Бриэль оказалась права – свобода действительно существовала. Она начиналась там, где заканчивался выбор.

Он спустился по склону холма. Утренняя грязная дымка уже рассеялась, и вдали приобрела очертания башня, с вершины которой сочился лиловый свет.

Тридцать с лишним устройств дракири, всё в одном месте. Он надеялся, что схлопывания таких масштабов хватит, чтобы обрушить исполинскую постройку – а вместе с ней, если он всё правильно понимал, и проход.

И на этот раз никто не сможет передумать, не сможет повернуть всё вспять и вернуться к люку из палисандра.

«Прости меня, Лена. Я должен был прислушаться, когда ты говорила. Я должен был увидеть. Тюльпаны наконец расцветут – для тебя».

Через неделю после катастрофы в его мастерской он поговорил с дракири в городской ратуше, с тем, кто его предупреждал. «Пять минут», – сказал тот; с того момента, как Дэнни коснулся вентиля, ему и сестре оставалось жить всего пять минут.

Шэй не знал, хватит ли ему пяти минут, чтобы выбраться из радиуса схлопывания – или каким вообще будет этот радиус. Один «тюльпан» сжевал двухэтажное здание; он мог лишь вообразить, как далеко дотянутся три дюжины.

Он ожидал увидеть у входа стражу, но там были лишь мастера-муравьи, заползавшие в щербатый зев башни, выползавшие из него. Герцог нашёл своих диверсантов; Лена была мертва; тратить ресурсы на стражу больше не было необходимости.

Он нашёл её тело вон там, в траве.

Шэй положил руку на карман, на её дневник, и на секунду позволил себе думать только о ней.

Затем он сжал руку в кулак и вошёл в башню.

Чудовище Бриэль обладало красотой. Совершенной симметрией. Винтовая лестница складывалась в улиточную раковину над головой, и в городах на крутом подъёме теплилась россыпь углей. «Города», – впечатление от его первого посещения осталось с ним, как дагерротип первой, детской любви; поселения из шкивов, тележек и подъёмных кранов со ступальными колёсами.

Мысль о том, что он уничтожит всё это – миры, скрытые внутри мира, – заставила каменную массу сжаться вокруг него.

– Эй! – Шэй вздрогнул, когда его собственный голос разнёсся по пустому пространству. – Эй! Все на выход, сейчас же!

Он не думал, что это сработает, но взведённая внутри пружина требовала распрямиться.

К нему подошли два человека в кремовых передниках и с обеспокоенными лицами.

– Что происходит? – спросил тот, что был повыше.

– Вы меня не узнаёте?

Они переглянулись.

– Вы – лорд Эшкрофт.

– Да. Леди Бриэль приказала всем покинуть стройку.

– Мы… мы ничего такого не слышали.

– Устройства дракири наверху вот-вот схлопнутся.

Обеспокоенные лица стали белыми.

– Мы не слышали…

– Сейчас вы меня тоже не слышите? – Он схватил высокого за руку. – Ау! Слышите? Или мне повторить громче?

По лицу рабочего было видно, что страх послушаться не того начальника внутри него борется с более глубоким страхом – за свою жизнь.

– Как тебя зовут? – сказал Шэй. – Если все эти люди погибнут, это будет на твоей совести.

Это послужило последней каплей. Мастер повернулся к своему товарищу:

– Сообщи бригаде. Я пойду наверх, передам остальным.

– Нет, – сказал Шэй. – Этим я займусь сам. Вы позаботьтесь о своих. Действуйте организованно, и мы все выберемся отсюда живыми.

Он направился к лестнице и под болью утраты – уже случившейся и той, что вот-вот случится, – ощутил прилив эйфории.

– Освобождайте площадку. – Он махнул другому рабочему, прошедшему мимо. – Остальные уже на пути к выходу.

– Освобождайте площадку.

«Господи, как же просто. Как до смешного просто подчинить гиганта своей воле». Один и тот же приказ каждому, кого он встречал. Вскоре даже этого уже было не нужно – на втором витке лестницы Шэй увидел троих мужчин, поднимавшихся в деревянных клетках, видимо, чтобы предупредить рабочих на верхних уровнях, а через десять минут ему приходилось вжиматься в стену, чтобы его не столкнул с края лестницы непрерывный поток людей, спешивших вниз.

Эффект домино – когда видишь, как другие внизу спасаются бегством, инстинкты берут своё.

К тому времени когда Шэй добрался до вершины, он шёл по заброшенным городам, мимо застывших лебёдок, перевёрнутых вёдер, чьей-то рубахи, наброшенной на точильный круг.

Но на вершине всё ещё была жизнь, и там царил совершенно иной мир.

8

Огромная платформа, отшлифованная до идеальной белизны под осенним солнцем, поддерживала линию подбородка башни.

Он наконец понял, почему сестра называла их «тюльпанами». Эти выпуклости на недостроенной стене были не устройствами дракири или «похожими на яйца штуковинами» – они были цветами, проросшими в камне, готовыми распуститься. И рядом, по колено в лиловом тумане, который растекался по деревянным подмосткам, стояли садовники.

Два человека смотрели через край вниз.

Один из них повернулся и помахал:

– Лорд Эшкрофт. Что происходит? – Он подбежал, неуклюже, не то шагом, не то бегом, словно пародируя походку дракири. – Почему все уходят? Нам сказали, что устройства вот-вот схлопнутся…

– Так и есть, – сказал Шэй.

– Но это не так. – Мужчина протянул руки, сложив ладони горстью. – Мы проверили каждое устройство. Всё в пределах…

– Давно вы здесь работаете? – Шэй посмотрел ему в глаза, и тот опустил руки.

– Мы…

– Вы допустили ошибку.

– Милорд…

– Это не обсуждается. С этой техникой нельзя рисковать.

«Паранойя. Не знаю, как твоя, а наша раса выживает только так, Лена».

– Мы же их все проверили, – почти шёпотом.

Шэй указал на лестницу.

– Покиньте площадку.

– А вы, милорд?

– А я попытаюсь предотвратить катастрофу.

Мужчина напомнил ему рабочего с глазами грустного лабрадора, которого он заставил активировать устройство месяц назад. Те же мешковатые штаны, тот же напуганный взгляд. Та же готовность следовать приказам, куда бы они ни вели.

Когда оба рабочих исчезли на лестнице, он позволил себе перевести дух.

Ему показалось или лиловая дымка сгустилась? «Тюльпаны раскрываются навстречу солнцу?»

Он подошёл к ближайшему устройству. «Сейчас, давай покажу», – сказала она и коснулась тёмной поверхности, легко, словно плела или перебирала струны арфы.

Он положил руки на вентиль. Позволил себе секунду поколебаться. А затем раскрутил вентиль до упора.

Ему показалось, что он услышал пение синиц, но, конечно же, на такой высоте это было невозможно.

Что-то загудело в артериях башни. Что-то пробудилось в камне, шелохнулось и расправило плечи.

– Отойдите от устройства, сейчас же.

Шэй повернулся.

«Четыре минуты, сорок секунд».

Спокойными, размеренными шагами Эйдан поднялся по лестнице и шагнул на платформу.

– Отойдите от устройства, Шэй. Проклятье… Мне следовало догадаться. Любому идиоту было бы ясно, что вы слишком слабы, чтобы держать в руках власть.

– Башню нужно уничтожить. Я был в…

– Сделайте всё как было. Что бы вы только что ни сделали, исправьте это.

– Я не могу. И не стану этого делать… снова.

– Мне следовало догадаться, – сказал Эйдан, стягивая с руки перчатку, – ещё тогда, в самом начале, в столице. Когда вы отказались применить газ на толпе. На тех плебеях. Я бы это сделал, даже глазом не моргнув.

Он надвигался, сгибая и разгибая «пальцы» узловатого приспособления, которое заменяло ему руку.

– Мне нужна эта башня.

«Четыре минуты».

– Надо было просто прикончить вас и самому исполнить указ королевы.

Он широко замахнулся, и Шэй поймал его за запястье – сразу же осознав, насколько тщетной была эта попытка. Всё равно что пытаться остановить лошадь на всём скаку.

Рука, сделанная дракири, весила, должно быть, по меньшей мере полтора килограмма, и Эйдан умел ею пользоваться. Шэю удалось лишь на дюйм отклонить удар; несколько секунд ему казалось, что голова существует отдельно от тела, как оторванный от тряпичной куклы кусок. Затем нахлынула боль, и он врезался лбом в каменную стену.

Он поскользнулся, восстановил равновесие.

– Это вы бы исполнили её приказ? – Шэй сплюнул кровью на белые доски. – Да герцог избавился бы от вас, как пытался избавиться от меня.

Эйдан улыбнулся.

– Боюсь, сейчас старине герцогу нездоровится. Что-то с едой, я слышал. Больше он меня не побеспокоит.

«Три минуты».

Ещё один замах – на этот раз Шэй пригнулся, и из-под кулака Эйдана в воздух взметнулось облако каменной крошки.

– Подумайте о вашей стране!

– Вы слепы на один глаз из-за ненависти к Думе. – Шэй ткнул пальцем в собственное окровавленное лицо. – Вбейте же себе в голову: они на нас не нападут.

– А мы и не станем этого ждать. – Эйдан крутанул рукой, будто готовился метнуть камень из пращи. – Отсюда мы нанесём превентивный удар. Мы сами нападём на них.

– Вы чёртов сумасшедший.

– Верните всё, как было, идиот!

– Не верну.

«Две минуты».

Удар пришёлся на левый бицепс Шэя, и боль распространилась по туловищу, подобно пожару: внутри треснула кость.

Он согнулся пополам в судороге, и в этот момент жар лизнул его в лицо. Он замер. «Тюльпан», который он активировал, открывался: раздувался, словно стена пыталась выдавить из себя бородавку, и разрывал себя на части в процессе. Жар исходил из расширявшейся щели, и Шэй вспомнил, как оплавилась кожа на пальцах, когда он коснулся другого устройства, в другой жизни.

Он перевёл взгляд на Эйдана.

– Время вышло, – сказал его противник, поднимая кулак. – Вы отвернулись от того, что должно было принадлежать мне.

– Оно мне не нужно, подонок. Хочешь – забирай.

На этот раз он не пытался отразить удар. Здоровой рукой Шэй схватил Эйдана за запястье, направив движение прямиком в лиловый излом.

Костяшки со скрежетом вошли внутрь. Эйдан поперхнулся, пытаясь высвободиться, но в этот момент «тюльпан» сменил песню. Он словно расширился, затем съёжился, мечась между двух концов невидимой сжатой тропы.

Устройство выплюнуло руку Эйдана. Та отскочила по широкой дуге, как деревянная игрушка.

На полпути она взорвалась.

Стена со стоном начала гнуться, и туман у её основания собрался в воронку.

К тому моменту, как его тело коснулось платформы, Эйдан был уже мёртв.

Шэй замер, глядя на изуродованный ком – мечты, амбиции и воспоминания под плёнкой крови и белой ткани, колыхавшейся на ветру. Мгновение он колебался, думая, не оттащить ли Эйдана в безопасное место. Затем понял, что времени уже не осталось. Следующий «тюльпан» раскрылся, втянутый в радиус схлопывания первого. Затем ещё один – началась цепная реакция.

Прекрасный сад, который хотела увидеть его сестра, расцвёл.

Шэй бросился к лестнице, по доскам под его ногами пробежала рябь, и он почти успел – добрался до первой ступени, когда почувствовал, как его тащит назад.

«Только не так. Только не так», – не обращая внимания на раскалённую добела боль в левом плече, он взмахнул руками, как крыльями, и, оттолкнувшись, бросил тело вперёд.

Даже в свободном падении, пока мимо него проносилась темнота, он ощутил толчок, сотрясший исполинское сооружение. Обрушение началось.

«У меня получилось, Лена. У меня получилось».

И, к его удивлению, бездна ответила.

«Возвращайся домой», – сказала она голосом Лены, только он уже не знал, которой из двух.

«Разве это важно?» – подумал он, наслаждаясь тем, как немеет тело под ударами воздуха. Он позволил голосу нести его и вспомнил пса, которого видел в свой предпоследний день в столице, несчастную дворнягу, пытавшуюся достать до фонарного столба. Он поразился тому, что тогда не смог распознать это желание – стремление достичь чего-то огромного, но совершенно бесполезного.

Порыв ветра развернул его. Ступальное колесо, спираль лестницы. Лиловое сияние наверху, расцветающее в последний раз.

«Это танец», – осенило его. Не тот, к которому он стремился – к иллюзиям, лоску и пустым надеждам, – а нечто настоящее, в сравнении с чем даже его ошибки и прежние сомнения оказались незначительными.

– Это танец! – прокричал он, и ветер тут же подхватил его слова.

«И кто знает, может быть, последнее па – это не падение».

Возможно, настоящий танец поведёт его по залам, всё дальше и дальше, пока он не окажется в комнате, где девушка, чьим рукам впору ткать или играть на арфе, с волной чёрных волос, ниспадающей на плечи, поднимет голову и улыбнётся ему.

И скажет: «С возвращением домой».

Рассказы

Где не цветёт сирень

(впервые опубликовано в 86-м выпуске журнала Grantville Gazette, ноябрь 2019-го)

В витрине экспоната мигал алый огонёк.

Питер окинул взглядом водонагреватель, защитный костюм, Жука – все устройства умерли ещё за десятки лет до его рождения. Однако на дисплее размером с ладонь, который находился на «пузе» Жука, мигал огонёк – восемь букв, начиная с «Н» или «П».

В обязанности Питера – помощника смотрителя – входило уговаривать посетителей купить миниатюрные копии предметов из коллекции музея; и на них лампочки горели. Настоящие же экспонаты оставались сломанными оболочками, покрытыми пылью цвета высохшей крови и экскрементов, артефактами старого мира. Он моргнул, но буквы никуда не делись. Слева охнул мужской баритон. Тем утром к ним зашли двое посетителей, семейная пара; на женщине была блузка в цветочек, и до этого момента она была единственным ярким пятном в зале.

А теперь древняя панель мерцала алым.

Питер попытался сделать шаг в сторону Жука, но его ноги словно стали ватными.

«Должно быть, я сплю, – подумал он. – Я всё ещё в своей спальне, и мне нужно разбудить Дженис и отвести её в школу».

Но он уже разбудил свою сестру. Он мельком посмотрел на ладонь, на кончики пальцев, которые помнили, как стряхивали охристую пыль с её кожи, с простыней. Пыль просачивалась сквозь полуденную дымку Нью-Лондона, пропитывала ветер, рисовала циклоны в кружке с водой. Пыль, поднимавшаяся с терраформирующих полей – их единственный урожай.

– Я должен увезти тебя из этого выжатого города, – сказал он Дженис утром.

Его вывел из ступора высокий, нервный голос:

– А что это за красненькая штучка мигает?

Он сделал шаг. Ещё один.

Впереди женщина, рука об руку со вторым посетителем, подошла к высокому, в три метра, выставочному стенду с Жуком. Питер никогда прежде их не видел, но они скорее всего приехали из столицы – купить в Нью-Лондоне такую женскую блузку было невозможно.

«Вы знали, что наш город был первым поселением на этой планете?» – гласила табличка на стене.

– Сэр! Так и должно быть? – Мужчина помахал ему.

– Уже иду, – сказал Питер.

Механизм, который четыре поколения назад открыл проход со Старой Земли, и правда напоминал жука – такого, какого можно увидеть в пьяном бреду. Шесть ног-опор, гладкая поверхность с почти органическими изгибами, коровье брюхо.

Питер ощутил, как его ноги остановились – они словно принадлежали марионетке. Мигающий алый огонёк действительно передавал слово: П-О-М-О-Г-И-Т-Е.

Женщина произнесла что-то неразборчивое.

Питер машинально потянулся к своему телефону. Тот упал с глухим стуком, и он начал шарить по полу, не сводя глаз с Жука.

Когда он поднял трубку и приложил её к уху, она показалась ему ледяной.

– Миссис Хенстридж, вы нужны мне в музее.

– Что-то случилось, Питер?

– Пожалуйста, подойдите как можно скорее.

– Уже иду. Буду на месте через…

– Это шутка? – Посетительница втянула воздух. – Какой-то рекламный ход?

Панель в последний раз мигнула и погасла.

– Что это было?

Питер не знал, кто это сказал – кто-то из посетителей или он сам.

– Что это было? – ладно, это сказала женщина. Не получив ответа, она стиснула бицепс своего спутника, как птицы сжимают когтями жёрдочку в клетке.

Мужчина ничего не сказал, он застыл среди экспонатов, словно сам стал одним из них.

– Он ожил, – сказала женщина. – Привратник ожил.

Она потянулась к витрине.

Питер скользнул между ней и Жуком.

– Мэм, пожалуйста, отойдите.

– Что происходит? – спросил мужчина. – Неужели Привратник только что… Он что, работает?

– Конечно, нет. Возможно, всё дело в… Пожалуйста, отойдите от стенда.

– Не смейте так с нами разговаривать, – сказал мужчина.

– Это может быть опасно. Мне нужно, чтобы вы оба успокоились.

Хлопнула входная дверь, и по половицам вестибюля застучали каблуки.

– Чем я могу помочь, Питер?

Миссис Хенстридж уверенно вошла в зал. С самого первого дня, как они начали работать вместе, смотрительница напоминала ему бутылку традиционного пива из их экспозиции – крепкая, темнокожая, словно выдутая мастером из прочного стекла.

Посетительница потянулась к ней, будто хотела вцепиться в её руку так же, как в своего спутника.

Миссис Хенстридж не отшатнулась – напротив, она шагнула вперёд.

– Что-то случилось?

– Привратник заработал, – сказала женщина. – Я видела на этой панели какое-то слово.

Не моргнув глазом:

– Не вижу ничего необычного.

– Оно только что было здесь.

– Что ж, сейчас ничего нет.

– Тут было слово!

– Какое?

Посетительница уставилась на неё, затем вздёрнула подбородок и прищурилась, глядя на Жука. Свет газового гиганта, проникавший в окно, проливался на гусиные лапки вокруг её глаз. Питер понял, что она близорука.

У него самого зрение было –0,50, выше среднего, и он знал, что видел слово «Помогите», но тоже уставился на миссис Хенстридж. Она вела себя необычно: отвечала слишком быстро, не делала обычных пауз и не взвешивала сказанное. Не раздумывала ни секунды.

Словно ей уже доводилось сталкиваться с подобной ситуацией.

– Я не разглядела, – сказала женщина.

– Сейчас здесь есть слово?

Наконец, мужчина бархатистым баритоном негромко сказал:

– Нет.

– Вот видите, – сказала миссис Хенстридж. – Пожалуйста, я могу попросить вас зайти на минутку в мой кабинет?

«Её кабинетом» называлась боковая комнатушка размером чуть больше кладовки.

– Жди здесь, – сказала она Питеру одними губами.

«Жди здесь». Он и подумать не мог о том, чтобы уйти. Когда три человека скользнули за дверь на противоположной стороне зала, он шагнул к Жуку. По полу застучали его каблуки; звук казался почти осязаемым, пророс мурашками по коже.

Ни ручки, ни замка, ни каких-либо шлюзов. Ни он, ни миссис Хенстридж никогда не открывали стенд, чтобы его почистить. Из витрины на Питера глазами загипнотизированного животного уставилось его собственное отражение.

Он встряхнулся и попытался пошатать витрину, сначала легонько, одними кончиками пальцев, затем навалившись на неё всем весом. Его ладони оставили на стекле влажные отпечатки и грязные разводы от охристой пыли. Больше ничего не изменилось. Клетка Жука была намертво прикручена к полу.

Он вытер руки о брюки.

За окном газовый гигант плавал в вареве полудня, отбрасывая акварельные тени на экспонаты.

Дверь в кабинет снова открылась, и парочка вышла. Миссис Хенстридж последовала за ними. Провожая их через зал, она говорила что-то монотонным приглушённым голосом. Женщина секунду поколебалась, глядя на Жука. На Питера она даже не посмотрела.

– До свидания, – услышал он голос миссис Хенстридж, доносившийся из вестибюля. – До свиданья. Приходите как-нибудь ещё.

Секунду спустя она снова вошла в зал.

– «Ожил, ожил, Привратник ожил», – передразнила она посетительницу. – Говорю тебе, дай им лет двадцать, и они превратят музей в храм. Но я могу с кем угодно договориться.

– Как вы убедили их уйти? – спросил Питер.

– Ты сам-то как думаешь? Кое-что им дала, конечно же. Умеренно радиоактивные шестерёнки из здания Врат на Земле. Видимо, в столице игрушек недостаточно.

– Вы дали им побрякушки из старого зала?

Она промолчала.

– Миссис Хенстридж. – Питер выпрямился. – Там правда было слово. Я тоже его видел.

– Я знаю.

Она поправила волосы, собранные в пучок, и повернулась к Жуку.

– Вот, что ты сейчас сделаешь, Питер, – сказала она, не глядя на него. – Найди в подвале какую-нибудь тряпку, накрой его, запри главный вход и иди домой.

– Миссис Хенстридж, я его видел. Там было написано «помогите», миссис Хенстридж! Объясните, что это!

Она посмотрела на него и облизнула губы:

– Ты не хочешь этого знать.

Питер открыл и закрыл рот:

– Мы должны сообщить об этом. Нужно… Куда нам звонить? В столицу? С кем нам связаться?

– Никому мы звонить не будем.

– Никому…

– Послушай, Питер. Мне нужно, чтобы ты меня услышал. Чтобы построить будущее, необходимо распрощаться с прошлым. – Она помедлила. – Кажется, я тебе не рассказывала – мой дед был среди последней дюжины, покинувшей Старую Землю. Он был на орбите, когда в Африке расплавился реактор пятого поколения, когда целый континент вплавило в тело планеты.

– Миссис Хенстридж…

– Вот, что я пытаюсь сказать: если на Земле ещё и осталось что-то живое, то только кустарники. Кустарники в пустыне. И мы не хотим – отцы нашего города не хотят, – чтобы то же самое произошло здесь.

– Я понятия не имею, что такое «кустарники».

– Это не важно. Там не осталось жизни и, самое главное, ничего ценного. Никакой техники. Вот в это и нужно верить людям.

– На Земле могут быть выжившие? Мы должны сообщить об этом, мы должны сообщить об этом сейчас же.

– Ты меня вообще слышишь, Питер? Дело не в том, что я не хочу сообщать об этом. Дело в том, что я хочу и дальше здесь работать. У меня есть чёткие указания, касающиеся… Особенно сейчас, за неделю до выборов в городской совет. Тебе нравятся пылевые поля? Или у тебя есть другие карьерные перспективы – в столице, например?

Он мельком взглянул на неё.

– Неужели ты думал, я не знаю о том, что ты подал документы на междугороднюю эмиграцию, Питер? Все хотят заполучить место там, где терраформирование по-настоящему удалось. Где есть апельсины, виноград, краска из улиток, да? Может быть, платье в цветочек для Дженис? Ты надеешься, что благодаря стажу здесь сможешь подойти под критерии отбора? – Она шагнула к нему. – Сколько месяцев тебе осталось, прежде чем ты действительно сможешь подойти под критерии?

Он уставился в пол.

– Двадцать шесть.

– Ну вот, пожалуйста. Слушай, эта работа… Ты ведь понимаешь, почему я тебя взяла, да? Потому что ты напоминаешь мне моего Янника, моего бедного Янника. – Она выдохнула. – Ты напоминаешь мне моего сына, вот и всё. Накрой чем-нибудь стенд, запри двери и иди домой.

Она крутанулась на каблуках и зашагала по залу, но на полпути остановилась и снова повернулась к Питеру.

– Я помню, что мне однажды сказал мой дед. Он находился в куполе МКС, на смотровой площадке, и он видел поверхность планеты сквозь белый глаз иллюминатора. Он сказал, что из космоса Африка была гигантской открытой раной.

Здание Врат на Земле стоит на вершине древнего сооружения в месте, которое когда-то называлось Сектором Газа. После расплавления реактора достичь его было бы физически невозможно… ну, очевидно, почти невозможно. Кто бы там ни был, у них осталось несколько часов.

Питер молчал.

– Накрой стенд, – сказала миссис Хенстридж. – Иди домой.

* * *

Тени плясали, подёргивались, кружились, пожирали друг друга.

«Помогите».

Не снимая ботинки, он прошёл по квартире в спальню. Восьмилетняя малышка Дженис сидела на полу, перед ней – плюшевый кролик. Локоны на плечах её некогда белого платья, как пряди кофе в молоке.

«Помогите».

Питер присел и провёл ладонью по дощатому полу. Собрал пальцы в щепотку и потёр друг о друга. Он мог и не смотреть – знал это ощущение наизусть, как будто кто-то приклеил к коже наждачную бумагу. «Должно быть, у неё в волосах пыль, – подумал он, – в кофе и молоке». Им обоим понадобится целая жизнь, чтобы вытравить её всю.

– Дженис, вставай.

Она посмотрела на него так, словно только что заметила. Их родители умерли от рака лёгких два года назад, когда Питеру было всего девятнадцать, и с тех пор он заботился о ней. Он слышал, что в столице есть такая штука, как «социальные службы»; здесь были лишь поля и люди, ухаживающие за анорексичными деревцами и дышавшие пылью.

– Пит, кролику грустно. Ты почитаешь нам книжку?

– Дженис, ты уже достаточно взрослая и можешь сама почитать книжку. Вставай. Сколько раз нужно говорить… Пол грязный.

– Пит…

– Вставай!

Её взгляд переменился, и, когда она поднялась на ноги, в нём проскользнуло нечто взрослое.

«Помогите». Слово звенело в ушах, словно его произнёс чей-то голос. «Мне нужно прислушаться к миссис Хенстридж. Забыть об этом». Он должен был заботиться о Дженис. И о себе тоже, если уж на то пошло.

– Ты поиграешь со мной? – спросила Дженис.

«Помогите».

– Послушай, Джени, не сейчас, ладно? Не сейчас. Мне нужно кое о чём подумать.

Она продолжала смотреть на него.

– Иди поиграй на кухне, хорошо? Только не на полу. Иди на кухню, пожалуйста. Дай мне немного побыть одному.

– А потом ты поиграешь со мной? Ты почитаешь мне книжку о сирени?

– Не сейчас! – Он взял себя в руки. – Почему ты всегда выбираешь эту книжку? Прости меня, маленькая. Иди на кухню. Мне нужно подумать.

Она молча развернулась и вышла в коридор. Книга, о которой она говорила, лежала раскрытой на подоконнике, и он вообразил, что слышит слова: «…мир – это место, где цветёт сирень».

Питер закрыл книгу – что такое сирень, он всё равно не знал.

За льняными занавесками тлели жёлтые семечки окон теплостанции. Каждый вечер что-то внутри кирпичного здания оживало, и из трубы поднимался дым, смешивавшийся с лиловыми облаками.

«Кто бы ни был по ту сторону, на Земле, у них осталось лишь несколько часов. Что, если там тоже есть Дженис, такая же маленькая девочка держит за руку своего брата – или отца, или мать?»

Питер начал мерять шагами комнату. «Забудь об этом». Ему нужно было сосредоточиться на важном. Ещё двадцать шесть месяцев, и они смогут подать документы на эмиграцию. Наверняка смогут. Оказавшись в столице, он пойдёт учиться на химика-технолога. Будет браться за всякую работу, чтобы прокормить их; да, за чёрную работу скорее всего, но работу в столице. Его сестра увидит настоящие цветы.

Что, если в здании Врат на Земле действительно находится ребёнок? Смотрит большими глазами на то, как кто-то, кому она доверяет, пытается выбить слова на клавиатуре двойника Жука?

«После расплавления реактора достичь Сектора Газа было бы физически невозможно». Говоря другими словами: «Сектор Газа превратился в ад на Земле».

– Дженис, – сказал Питер.

Он выругался и вышел из спальни.

* * *

Одиннадцать часов ночи – он никогда не бывал в музее позже шести. В темноте слух и обоняние обострились, и он почувствовал, что в здании витает едва различимый запах старой одежды.

«Боже, неужели я просто к этому привык?»

Снаружи раздался скрежет гравия, звук отдавался в висках. Питер повернулся к заднему входу, через который он попал внутрь, и посмотрел на водянистую полосу света снаружи. На улице что-то шевелилось. Полоска чёрного – мужчина? Женщина? Он не мог разобрать, но дом, где жила миссис Хенстридж, находился в том направлении. Питер потянул за дверную ручку и стал ждать, считая воображаемые шаги другого человека.

Досчитав до двухсот, он остановился. Наверное, пьянчужка, переборщивший с выпивкой, которую отцы города раздавали в преддверии переизбрания.

Половицы не скрипели у него под ногами. Музей спал тяжёлым, глубоким сном… пока огнетушитель с грохотом не пробил оргстекло и не разметал по всему залу частички луны.

Стоя среди осколков, Питер ждал, когда эхо и шум в его ушах стихнут.

Прямоугольный дисплей на боку Жука отражал ночь. Питер протянул к нему руку, – но его пальцы лишь оставили на поверхности липкие следы. Рядом находилась круглая кнопка, и он нажал её.

Ничего не произошло. То же отсутствие света – на дисплее, за окнами, по углам зала.

Мёртв. Возможно, Жук всегда был мёртв. «Я правда видел слово «помогите»?»

Питер уставился на скрещённые тени на стене. «Какой же я идиот – рискую всем, рискую своим будущим, будущим Дженис, – и ради чего? Из-за простой…»

Что-то ожило внутри механизма, как по вечерам оживала теплостанция за льняными занавесками, – что-то завертелось, застучало, забормотало.

Дисплей загорелся и выдал три прямоугольника: «Журнал», «Отладка», «Соединение».

«Бум, бум», – сказало сердце. Неужели Жук ждал здесь все эти десятилетия, как насекомое, дремавшее на солнце?

Питер нажал «Соединение».

Мир остался прежним. Изменились лишь надписи и цвета: теперь на дисплее была серая кнопка «Начать» и две зелёные – «Проверить запутанность» и «Открыть чат».

Он выбрал «Открыть чат», и экран взорвался.

«Тут кто-нибудь есть? Пожалуйста, ответьте. Тут кто-нибудь есть? Пожалуйста, ответьте. Тут кто-нибудь есть? Пожалуйста, ответьте…»

Когда потрясение схлынуло, Питер понял, что это писали не несколько человек наперебой – скорее всего, он смотрел на сообщения от одного человека, снова и снова пытавшегося установить контакт.

Внизу экрана горела виртуальная клавиатура.

Единственным, что пришло ему в голову, были слова, которые он видел перед собой.

«Тут кто-нибудь есть?» – написал он.

И Жук тут же ответил:

«Пожалуйста, откройте.

Меня зовут Марк.

Да, я здесь.

Пожалуйста, откройте портал».

«Открыть его – как?..»

«Одну секунду», – написал Питер и поморщился от такой банальности.

Он нажал «Назад». Кнопка «Начать» оставалась недоступной, словно покрытый пылью прямоугольник, и он выбрал «Проверить запутанность».

«Ошибка ЭР/ЭПР», – ответил экран.

Он понятия не имел, что такое ЭР или ЭПР. Ещё несколько щелчков, и он перешёл в раздел «Отладка».

«Ошибка ЭР/ЭПР».

– Да не знаю я, что это такое! – Питер хлопнул по опорной ноге рядом с ним.

Жук не ответил.

Он ещё понажимал кнопки, бесцельно переходя туда-сюда, и вернулся в чат.

«Какая-то ошибка, ЭПР. Вы знаете, что это такое?»

Курсор подмигнул ему с пустой строчки.

За окном взошли луны-близнецы, позёмка облаков проплыла над ними, растворяясь в мерцании пояса Андромеды.

Молчание, молчание, а затем экран снова ожил:

«Пожалуйста, пожалуйста, сделайте что-нибудь.

Мы здесь долго не протянем».

Пауза, а затем:

«Попробуйте нажать «Отладку».

Пожалуйста».

«Я уже пробовал».

Курсор моргнул.

«Я всего лишь смотритель музея, – написал Питер. – Мне очень жаль».

Молчание.

«Назад». «Проверить запутанность». «Назад». «Отладка». «Назад».

– Как, чёрт возьми, мне тебя запустить?

Ему нужны были инструкции. Он оставил свой пост у Жука и побрёл по залу, переходя от одного экспоната к другому: водонагреватель, защитный костюм, пивная бутылка – бесполезные, мёртвые вещи.

Перед кабинетом старшей смотрительницы Питер заколебался; затем решил, что это не важно, ведь он уже вломился в камеру-одиночку Жука – и толкнул плечом дверь.

На столе стоял чёрно-белый даггеротип, изображавший миссис Хенстридж с сыном, Янником. Оба счастливо улыбались.

– Простите, – сказал Питер.

Один за другим он открывал и опустошал ящики. Перебрал старые счета, рекламные листовки, письмо от восхищённого посетителя. Прошёлся по книжным полкам. Пролистал каждую книгу.

Он не нашёл ничего, даже отдалённо напоминающего руководство.

Тот парень, Марк, написал «мы» – «мы здесь долго не продержимся». Он представил себе два силуэта, один, поменьше, доверчиво прижимался к большому.

Питер вернулся к разбитой витрине экспоната и несколькими нажатиями вернулся в чат.

«С вами кто-то есть?» – написал он.

Казалось, что прошла целая минута.

«Я с дочерью.

Ей шесть.

Селина».

Он впился ногтями в ладони. «Должен же быть какой-нибудь способ. Кто вообще разрабатывал этот интерфейс?» Возможно, он должен был разобрать устройство, надеть защитные перчатки, извлечь и заменить ядро – если оно вообще было. «Жук – имбецил, – подумал он, – бог-идиот, окаменевшее насекомое, которому снится другой мир».

«Я не могу его открыть. Мне очень жаль», – написал он.

Внутри Питера что-то закипело, и он несколько раз вогнал кулак в хромированную обшивку. Размытая лунным светом, кровь превратилась в маслянистые царапины, невыразительные, безликие.

«Пожалуйста, попытайтесь снова запустить «Отладку», – возникло на консоли.

«Марк, я не знаю, как открыть портал. Думаю, устройство на нашей стороне сломано. Мне очень жаль».

«Как вас зовут?»

«Питер».

«Питер, вы можете позвать на помощь?»

«Нет». – «Накрой экспонат, запри двери, иди домой». – «Марк, трудно объяснить, но я не могу никого позвать».

«Что на них надето?» – подумал он. На Марке и Селине. Лохмотья, как в детских книжках, поверх ручьёв пота, разъедающих лица, или защитные костюмы вроде тех, что стоят в музее?

«Земля – какая она?» – написал он.

Ответ пришёл не сразу.

«Красно-жёлтая. Она красно-жёлтая и горячая.

Мои сородичи прячутся в обломках МКС.

Идиот, какой же я идиот, они говорили мне не уходить, но я ушёл.

Я сделал невозможное, чтобы добраться сюда.

Почему всё так закончилось?»

«Что мне написать? Я должен что-то написать». Питер напечатал первое, что пришло ему в голову:

«Через два часа наступит рассвет».

«Через два часа радиация затопит это здание. Я уже вижу солнце через щели в стене».

«Я останусь с вами».

Пауза.

«А ваш мир – какой он?»

Питер рассмеялся. На его щеках появились влажные полосы, но он смеялся.

«Тоже красно-жёлтый. Смотреть тут особо не на что».

«У меня к вам просьба».

«Всё, что угодно».

«Вы можете сказать Селине что-нибудь другое?

Она не очень хорошо печатает, но умеет читать.

Я просто хочу, чтобы она представила себе что-нибудь прекрасное».

«Дженис, – подумал Питер. – Дженис».

«Привет, я Селина, – возникло на консоли. – Как дела?»

То, что бурлило у него в груди, где-то слева – он больше не знал, как это назвать, – сломалось, и он ощутил боль в кончиках пальцев.

«Привет, Селина, – написал он и провёл тыльной стороной ладони по глазам. – Твой папа попросил рассказать тебе о мире».

Он зажмурил глаза – они всё равно были бесполезны, слёзы затуманивали всё – и стал печатать вслепую:

«Мир – это место, где цветёт сирень…»

* * *

Витрины с экспонатами, погружённые в тень, отражали пустоту. Защитный костюм, водонагреватель, Жук, натюрморт в чёрно-белых тонах.

«Закрыть чат?» – спросила консоль.

Питер помедлил, словно оттягивая и не нажимая на «Да», он мог продлить две другие жизни. Он совсем не знал, что такое сирень; не знал, как она выглядит и какого она цвета. Он не мог описать её Селине, не мог дать ей даже такую малость.

«Диалог записан в архив», – выскочило на дисплее.

Справа мигал прямоугольник. Он был крошечным, незаметным, похожим просто на красивую иконку. Питер только сейчас её заметил.

«Архив».

Он нажал на неё.

Первой в списке стояла сегодняшняя дата – «22 апреля 2091. 104 сообщения».

«Июнь 2085, 10 сообщений».

«Ноябрь 2081, 7 сообщений».

«Март 2079, 10 сообщений».

Всего в списке было двадцать четыре записи.

«Тут кто-нибудь есть? Пожалуйста, ответьте. Тут кто-нибудь есть? Пожалуйста, ответьте. Тут кто-нибудь есть?..»

Питер подумал о столице, о том, как он мог стать химиком-технологом, как он и Дженис могли покинуть терраформирующие поля. Водонагреватель, костюм, Жук. Жук, водонагреватель, костюм. Двадцать четыре попытки связи, двадцать четыре взрослых и, кто знает, сколько детей? Все фитили погасли, задутые радиацией, равнодушием, бдительностью отцов города.

Шатаясь, он вошёл в кабинет старшей смотрительницы. Миссис Хенстридж смотрела на него с чёрно-белого даггеротипа и улыбалась – такой он её никогда не знал.

– Простите за то, что случится дальше, – сказал он.

Питер достал из верхнего ящика стола старую, изысканно украшенную ручку.

В серых рассветных лучах Нью-Лондон казался тенью, рисунком на кальке. Два фонарных столба перед музеем торчали, как обожжённые пальцы. Питер приклеил записи диалогов из архива на оба.

Ещё два столба дальше по улице. Ещё один на перекрёстке, который вёл к теплостанции.

Он налепил последний лист на предвыборный транспарант перед городской ратушей, под красные и зелёные полосы, прямо на гранитные скулы.

* * *

Дома он опустился на крыльцо. Питер слышал, что раньше на Старой Земле существовала высшая мера наказания – но, конечно же, новый мир, с его-то населением, не мог себе такого позволить. Они отправят его на пылевые поля, как и говорила миссис Хенстридж. Питер ощутил, как по нему разливается тёмное, горькое чувство, но виной тому было не его новое будущее.

Он склонил голову набок, как птица, и прислушался к себе.

Он с удивлением понял, что это – чувство вины. У тех двоих, в здании Врат, ничего не было. У него были выгоревшие жёлтые окна за льняными занавесками, дымка на закате. Уже что-то. У него была книжка о сирени. У него была Дженис.

Почему он не читал ей каждый раз, когда она просила?

И в этот момент она выскользнула из двери, тонкая, как утренняя дымка, и села рядом с ним.

– Ты разве не должна быть в постели, сестрёнка? – спросил Питер, глядя на теплостанцию, похожую на медведя, спящего под угасающей мишурой пояса Андромеды.

Она не ответила, а просто положила голову ему на плечо.

– Всё хорошо, Дженис. Всё будет хорошо.

В конце концов, у них был целый мир – и, закрыв глаза, он начал читать по памяти:

– «Мир – это место, где цветёт сирень и воздух дышит весной, когда майская звенит капель…»

В рассказе используется изменённая версия стихотворения Хелен Сентмайер «Город в прерии».

Комната за дверью № 27

(впервые опубликовано в 85-м выпуске журнала Grantville Gazette, сентябрь 2019-го)

«Беги, – прошептала обезьяна в мозгу Эндрю. – Уноси ноги туда, откуда пришёл».

Его макушка доходила джинну до груди, несмотря на то что существо сидело в пародии на позу Будды: груда плоти, возвышавшаяся посреди склада. Эндрю подумал, что эти пальцы-сосиски могли переломить ему хребет с такой же лёгкостью, с какой раздавили бы мотылька. Да, были цепи, змейками устремлявшиеся к стенам и обвивавшиеся вокруг двух бетонных столбов. Да, их с существом разделяли добрые пять метров.

И всё же.

Пыльные лучи солнца скрещивались на туловище гиганта, подсвечивая нависавшие над цепями складки жира. Из-под век мерцали застывшие радужки, за которыми была пустота.

«Разворачивайся. И беги», – но Эндрю облизал губы и сделал шаг вперёд, ещё один. А затем на него накатила волна, словно мозг, устав заставлять его потеть, решил испробовать новый трюк. Джинн был лысым, как новорождённое дитя, слишком чуждым, слишком колоссальным, чтобы испытывать к нему жалость, но всё же эти цепи, должно быть, впивались в кожу.

«Лагоа, – напомнил себе Эндрю, – португальский пляж». Открытка в его кармане, дом у моря, новая жизнь.

Человек в «офисе» – импровизированной комнате в углу склада, где с успехом могли поместиться максимум двое, со столом под деревом и перезрелым оранжевым креслом прямиком из шестидесятых – назвал Эндрю максимальную сумму, которую можно было просить. Никаких: «Что будете загадывать?» – просто назвал сумму в долларах, и всё.

Эндрю кашлянул:

– Откуда вы знаете, что я…

Мужчина потянулся за чем-то круглым, завёрнутым в фольгу. На миг душок «Макдоналдса» перебил запахи старого здания, свалявшейся пыли и изъеденного жуками дерева.

– Сюда приходят три типа людей. – Он заработал челюстями. – Те, кому не терпится кого-то трахнуть; те, у кого дома кто-то заболел; и те, кто считает, что им нужны деньги. Первые два типа – ну у них обычно какая-то жизнь в глазах.

«А ты попробуй, – подумал Эндрю, – попробуй поживи, как я, приятель. Кубикл с тонкими, как бумага, стенками, ворчание принтера, дыроколом отбивающего часы с регулярностью, которая порождает маньяков, начальник на десять лет моложе тебя и, наконец, награда: вечер в двушке с видом на мусорные баки. И на следующее утро ты проснёшься с женщиной, которую всё ещё любишь, но одновременно с этим ненавидишь за все те развилки и тропки, которых сам же её и лишил».

Даже если он сам не заслуживал второго шанса, его заслуживала Маргарет.

Мужчина изучающе посмотрел на него сквозь очки в роговой оправе и повторил сумму.

– Загадаете джинну своё желание. Дальше он начнёт нести всякую чушь.

– Чушь?

– Чушь. Не важно. Как только он делает паузу, вы отвечаете утвердительно.

– Что значит, «отвечаю»?

Вздох.

– Он что-то будет говорить. Когда остановится, вы скажете: «Да, замечательно».

– То есть вы хотите сказать, он будет со мной разговаривать?

– Он будет нести бред. – Мужчина повертел в руках гамбургер. – А они не такие вкусные, когда холодные.

Эндрю ждал.

– Слушайте, джинн несёт всякий бред, ладно? Никто не знает, почему. Всем всё равно. Мы только знаем, что отвечать нужно утвердительно.

– А что, если я скажу ему «нет»?

Его удостоили ещё одним взглядом из-под очков.

– Ну что ж, за услугу вы уже заплатили.

Он и правда заплатил. Всю годовую премию.

– В смысле… – Мужчина смял фольгу в шарик. – Можете, конечно, попробовать.

На этом его вводная завершилась.

Что-то сухое хрустнуло под ботинком Эндрю, и в тот же миг джинн распахнул рот и закашлялся. Выглядело это настолько по-человечески, – просто и обыденно, как обесцвеченный дневной свет, проникавший через прозрачные панели на крыше склада, – что Эндрю споткнулся и взмахнул руками, чтобы не упасть.

Два алмаза под веками провернулись слева направо и остановились, глядя на него.

Холод пополз по спине. «Ну всё, пора, – сказал он сам себе. – Давай, выкладывай своё желание». Но вместо этого в голове теснились мысли о подгоревшем омлете, который он ел за завтраком, и радиослоган, который он подслушал в автобусе: «Первый. Лучший. В прямом эфире». Первый. Второй шанс.

Он вытащил открытку из нагрудного кармана и попытался представить, как акварельное солнце греет ему пальцы. То бунгало на картинке – в его воображении на переднем крыльце стояли они с Маргарет.

– Лаго… – он прочистил горло. – Лагоа. Я хочу деньги, чтобы купить домик на португальском побережье. Я хочу… – Он сказал, сколько.

Тишина качнулась, разлилась, надавила на барабанные перепонки… а затем, без предупреждения, лопнула раскатистым басом:

– Холодный виноград поутру.

– Прошу прощения? – сказал Эндрю.

Тишина. Замершие радужки.

– Ладно. Холодный виноград, понял, – что ему говорил тот мужчина? «Отвечать утвердительно?» – Да… Виноград вкусный, да.

– Солнце пробивается сквозь облака.

– Прекрасно.

– Сильный ветер. Ураган.

Эндрю провёл кончиком языка по губе. Он ни в коей мере не считал ураган чем-то хорошим, но, возможно, если рассматривать его как силу природы…

– Замечательно, – сказал он. – Ураган это… здорово.

– Цунами.

– Цунами… Цунами – тоже чудесно.

– Разрушенные дома, утопленники, сломанная домашняя утварь под водой.

«Вот чёрт».

Где-то над головой прогрохотал самолёт.

Эндрю глянул назад, на дверь приёмной. Рядом с ней, в окне из непрозрачного стекла, виднелись неясные очертания и цвета. Тот мужчина всё ещё сидел там? Или вышел в туалет? Или покурить?

«Что, чёрт возьми, я должен ответить на это?» – хотел спросить у него Эндрю. Впрочем, парень ему уже всё сказал.

Лагоа. Пляж. Маргарет.

– Это здорово, – сказал Эндрю.

– Сожжённые города. Опалённая плоть.

Он вонзил ногти в ладони. «Всё это слова, просто слова».

– Замечательно.

– Люди, страдающие от повреждений нервной системы. Повреждений мышц.

Эндрю не расслышал свой собственный ответ.

Гора плоти в середине склада помедлила. Пухлые губы приоткрылись и сложились в нечто, что на человеческом лице можно было бы принять за улыбку.

– Девочка в детской больнице Санта-Фе, в синей палате за дверью № 27, умирающая от меланомы.

Эндрю ахнул и уставился на джинна.

* * *

Единоутробные улицы, безликий бетон под ногами, дома под графитовыми тучами, дверь, сломанный лифт, ещё дверь. Он дома.

Эндрю наклонился, чтобы развязать шнурки, но снова выпрямился, побоявшись, что его стошнит.

– Ты сегодня припозднился, – донёсся из гостиной голос Маргарет. Он не ответил и, спотыкаясь, пошёл на кухню.

Кружка с кофе, который он не успел допить утром, всё ещё стояла на столе. Вечер просачивался в окна, превращая клеёнку и магниты на холодильнике в улики, с упрёком смотревшие со старой плёнки. «Где ты был? Что натворил?» Эндрю сел и сдавил левое запястье, чтобы унять дрожь в руках.

Лёгкие шаги у него за спиной. Маргарет встала в дверном проёме.

– Привет. Что-то случилось?

– Ничего, – сказал он, глядя перед собой. – Ничего необычного.

– Ладно, не хочешь говорить – не нужно. Я заварю чаю, если не возражаешь.

Щелчок крышки чайника, журчание воды, мягкий стук о конфорку. Звуки окутывали его, позволяя мыслям течь дальше. Дрожь стихла.

Он сказал:

– Знаешь, иногда говорят, что слова… Слова материальны.

– Некоторые, да. Если и дальше будешь сидеть букой, то тебе прилетит поцелуй от сковородки – вот это точно будет материально.

Он поднял на неё глаза – Маргарет смотрела на него, прислонившись к плите и ухмыляясь. «Шутки деградируют вместе с жизнью», – подумал Эндрю. Когда они только встретились, то смеялись над юморесками из Монти Пайтона.

– Что происходит, Эндрю?

Он облизнул губы.

– Ты не знаешь, есть ли в Санта-Фе детская больница?

– Боже. Что на тебя сегодня нашло? Откуда мне это знать?

– Санта-Фе… Это же на границе с Мексикой, да?

Маргарет вздохнула и повернулась к свистящему чайнику.

– Санта-Фе находится на севере Нью-Мексико. Ни разу не рядом с границей. А есть ли у них там детская больница… кто знает. Может, и есть.

Она поставила перед ним ещё одну кружку, и он вдохнул горьковатый пар от чая.

Когда она села за стол напротив него, он схватил её за руку.

– Забудь. Всё будет хорошо. У нас всё будет хорошо, и это главное.

– Что происходит?

– Жизнь происходит, – сказал он.

– Что случилось? Эндрю, ты что – мне изменил?

– Нет, нет, нет! Конечно же, нет! Я говорю об этом. – Он обвёл рукой кухню. – Нам нужно выбраться из этого… из этой… Выбраться из этой квартиры, подальше от этой скатерти из клеёнки.

Она провела пальцем по ободку своей чашки.

– Я думала, тебе нравится наша скатерть. Мы её вместе покупали, помнишь?

– Я говорю образно, Маргарет. Ты ведь понимаешь.

На подоконнике стояла ваза со свежими цветами. Жёлтые пятна на фоне стекла – нарциссы, но то были не её любимые цветы. Наверное, она купила, что смогла, на рынке в двух кварталах от дома. Его беспокоило, что он не мог вспомнить, какие цветы она любит.

Ему надо было поговорить с ней, прежде чем идти к джинну.

Маргарет что-то сказала, но он её не услышал, нащупывая открытку в нагрудном кармане.

Они допили чай, поели, потом она ушла с кухни. Из гостиной донеслось негромкое стаккато на айпаде. Эндрю обошёл кухонный стол. Он мог проверить свой банковский счёт в несколько кликов – его смартфон лежал на краю, но он не смел до него дотронуться, словно тот раскалился, словно он и правда изменил Марго, и она поймает его за тем, как он пролистывает сообщения от любовницы.

Эндрю вдруг понял – он не боится того, что джинн не исполнил желание. Он боялся, что тот его исполнил, ведь это бы значило, что сказанные на складе слова не были пустыми, что где-то в Санта-Фе человек в белом халате нечитаемым почерком выведет в карте диагноз. Или что маленькая девочка уже лежит на операционном столе, белые склеры, палочки рук, торчащие из больничной рубашки.

* * *

Он лежал в кровати, наполовину закутанный в потные простыни. Мерное дыхание рядом с ним время от времени сбивалось на урчание, и Эндрю не мог уснуть. Всякий раз, когда он был готов закрыть глаза, в комнату сквозь жалюзи рентгеном проникал свет автомобильных фар. Группа гортанных голосов прокралась вниз по улице, затем вернулась; где-то, видимо, рядом с открытым окном, систематически кашляла женщина, словно её приступами управлял невидимый механизм.

«По этим гребаным звукам можно часы настраивать», – подумал Эндрю.

Он потянулся за телефоном.

В уборной он присел, сгорбившись, на край ванны. Прямоугольник экрана засветился, потускнел, посветлел, потускнел, снова засветился. Эндрю выдохнул и открыл онлайн-приложение банка, а через несколько секунд снова закрыл его.

Впрочем, деньги не появляются ни у кого на счёте по волшебству, и даже джинн может быть рабом восьмичасового графика.

Он выключил экран, затем снова включил его и набрал в поисковике: «Санта-Фе. Детская больница».

Возникло изображение здания бутылочного цвета, кирпич, облицованный стальными пластинами. Ряды окон мёртвым взглядом щурились на камеру, отражая серость улицы и облака. «Синяя палата за дверью № 27», – вспомнил Эндрю. Должно быть, она на втором этаже… и на миг ему почудилось, что если он разведёт пальцы, то изображение не станет размытым, не разобьётся на пиксели, что он увидит за окном чьё-то лицо.

Он уточнил запрос словом «меланома», но получил лишь фотографии коричневых пятен, разъедавших кожу.

* * *

– Спасибо, что смогли зайти к нам так скоро.

У менеджера банковского счёта был неизменно усталый вид, а его красный галстук Эндрю представлял себе трубочкой, через которую начальство мистера Дийкстры сливало кровь у него с лица.

Стеклянная стена отделяла выбеленную комнату от главного зала банка, а в углу стояло растение, из тех печальных офисных разновидностей, что смогли бы выжить и в пустыне.

Телефон прозвонил в восемь утра, и мистер Дийкстра толком не объяснил, зачем звонит. Он говорил бегло, на деловом языке, жонглируя словами «необходимо» и «сроки поджимают». Эндрю, ковыряя заусенец на большом пальце, подумал, что речь могла идти о чём угодно. Ему впервые пришло в голову, что финансовым учреждениям может не понравиться его метод исполнения желаний.

Впрочем, от такой мысли он почувствовал капельку облегчения, словно бюрократические препоны могли избавить его от угрызений совести. Затем он подумал об открытке, представил себе белый песок, струящийся между пальцев ног, и руку Марго в своей руке.

Марго заслуживала компенсацию за все годы, что они провели в квартире с видом на мусорные баки.

– Извините, что позвонил так рано, – сказал мистер Дийкстра.

– Ничего страшного. – Эндрю прокашлялся и подавил желание положить руки на колени.

– Вам знаком некий мистер Дитр… хм… Дитр М. Кларксон?

– Нет. Нет, кажется, не знаком.

– Бывший биржевой маклер, умер около недели назад?

– Нет. Если он умер от чего-то подозрительного, разве не должна полиция…

– О нет, дело не в этом. Совсем не в этом. – Мистер Дийкстра переложил несколько листов бумаги из одной стопки в другую. – Два года назад, во время обвала акций «Гербалайф», только о нём все и говорили. Я просто подумал, что вы, быть может, знали его.

– Я не имею… – Эндрю вдохнул, чтобы утихомирить сердце, – …ни малейшего представления, кто он такой. Был. – «Ну вот и всё, сейчас что-то произойдёт».

– Что ж, судя по всему, в его завещании был один любопытный пункт. Вчера мы наугад выбрали двадцать счетов и перевели на них часть его сбережений, – мистер Дийкстра поднял глаза. – Ваш счёт был одним из них. Мои поздравления, сэр.

– И сколько же?

Менеджер назвал сумму.

Эндрю сглотнул.

– Конечно же, как я и сказал, это лишь часть его сбережений. По всей видимости… – мистер Дийкстра повторил трюк со стопками бумаг, – …он был очень доволен качеством услуг, оказанных ему банком. Знаете, он ведь десять лет был нашим клиентом. Такой человек… Когда такие люди умирают, они оставляют за собой пустоту…

– Вы сказали, он умер больше недели назад?

– Да, эммм… Восемь дней назад, если быть точным. Ему было девяносто два, так что, как говорится, ничего удивительного.

– Ничего удивительного.

– Сумма перевода очень большая, сэр. Теперь, когда мы с вами поговорили, я могу его провести… – Мистер Дийкстра повернулся к своему ноутбуку и быстро набрал что-то, что могло быть небольшим стихотворением. – Всё готово, сэр.

Комната поплыла перед глазами Эндрю.

– Мне нужно сделать что-нибудь ещё, подписать какие-нибудь бумаги?

Мистер Дийкстра моргнул:

– Нет, я перевёл деньги, и теперь всё готово. Мы рады, что вы остаётесь нашим клиентом.

Эндрю кивнул и поднялся, и мистер Дийкстра вскочил, чтобы пожать ему руку.

– Спасибо, – сказал Эндрю.

Его взгляд упал на растение в офисе. Половина листьев была заражена грибком.

Коричневыми пятнами, пожиравшими зелень.

Его передёрнуло, и он повернулся к красному галстуку.

– До свидания, мистер Дийкстра.

Лишь заняв место в автобусе, он позволил себе осознать, что произошло. Джинн исполнил желание. Вот и всё. Не считая запотевших окон, дребезга двигателя и вони протёртых кожаных сидений, это был тот самый миг, который он воображал себе на протяжении последних шести месяцев.

Но чувствовал он себя совсем не так, как в своих фантазиях.

Эндрю вытащил телефон и начал просматривать жильё в Лагоа, однако поймал себя на том, что вслепую прокручивает страницу. Сломанная домашняя утварь, обугленная плоть и Санта-Фе, девочка в Санта-Фе – он проговорил все эти ужасные вещи, пусть он всего лишь ответил утвердительно. Да, тогда на складе всё это казалось невозможным.

В его сознании мгновенно всплыла мысль: «Деньги уже на твоём счёте, старик, теперь ты убедился, что всё возможно?»

Был ли он в ответе за смерть мистера Кларксона? Неужели его желание убило девочку с меланомой?

Эндрю помотал головой; сосредоточился на странице в телефоне, и вот тогда начали выплывать детали. Вот его любимая вилла в местечке Алгарви. Теперь, когда она была почти у него в руках, он вдруг осознал, насколько мала спальня – благодаря специально подобранному ракурсу, на фото она казалась больше, но на самом деле комната, судя по всему, была размером с его кухню.

Он набрал в поисковике «Лагоа», и тот выдал ему изображение той же прибрежной полосы, которая так воодушевила его полгода назад, когда он проходил мимо рекламного щита в окне одного из туристических агентств. Только теперь угол изображения был шире, а время суток иным. Не осталось ни золотистого сияния, ни бирюзы, а на смену им пришли коричневый и серый в рассеянном невыразительном свете.

По песку, наверное, были разбросаны пустые пивные банки.

Кончиком пальца он нарисовал кружок в запотевшем пятне на окне автобуса. Всё возвращается к исходной точке; он увезёт Марго от одного ряда мусорных баков к другому.

Дверь, сломанный лифт, лестница, дверь.

– Это ты, Эндрю? – донёсся из гостиной голос Маргарет.

– Я думал, ты уже ушла на работу, Марго.

Она вышла в прихожую.

– Как раз собираюсь уходить – с утра работала из дома. Я же тебе вчера говорила, ты разве не помнишь?

Не ней было коктейльное платье, волосы убраны в аккуратный шиньон, и она казалась на пять лет моложе своего возраста.

– У тебя в офисе перебои с электричеством, Эндрю?

– Тебе нравится наша квартира? – сказал он.

Она посмотрела на него.

– Милый, ты ведь понимаешь, что ведёшь себя странно, да? Я даже не помню – ты хоть когда-нибудь приходил домой в двенадцать? С тобой всё хорошо?

– Тебе нравится наша квартира?

– Да. Да, вообще-то нравится, раз уж тебя это так интересует. Она уютная.

– И тебя не волнует, что окна выходят на мусорку?

– Только половина окон. – Маргарет потянулась за обувью. – Другая половина смотрит на улицу.

– Да. На шумную улицу.

– Ты помнишь, как в прошлом году устроили уличный фестиваль, и мы сидели на подоконнике?

Он вспомнил. Осенний вечер, небо дышит холодом, белые уличные столики усыпаны светлячками фонарей.

А ещё он вспомнил, как Маргарет, чуть улыбаясь и слушая переливы джазовых аккордов, сказала: «Как же тут здорово, правда?»

Неужели ей здесь нравилось? Неужели Лагоа была лишь его мечтой, его собственной попыткой сбежать?

Она сказала:

– Ты ведь знаешь, что мы в любой день можем так посидеть? Необязательно ждать особого повода. Почему бы не сегодня? Посидим на подоконнике, попьём кофе. Поищем лица в облаках.

Горечь во рту, как от зелёного чая. Что он ей скажет? Что не заслуживает того, что она предлагает; что он пытался исправить их жизнь и, возможно, по ходу дела убил ребёнка?

– У меня болит голова, Марго. Извини. Я поэтому и вернулся домой. Не могу сосредоточиться, голова просто раскалывается.

– Вот как. – Она перестала обуваться и выпрямилась. – Снова мигрень?

– Не знаю. Наверное, нет. Просто обыкновенная адская головная боль, не беспокойся.

– Я посмотрю, есть ли у нас таблетки. – Она повернулась было в сторону кухни, но он поймал её за руку.

– Марго, всё хорошо. Правда. Я прилягу, а когда проснусь, буду как новенький.

Он положил руку на дверь, когда она её закрыла.

* * *

Потребовался почти целый день, чтобы поезд приполз из Канзас-Сити в Санта-Фе. Прилететь самолётом было бы проще, но Эндрю ненавидел летать. Он не сказал Маргарет правду; в её мире он полетел в командировку в Калифорнию.

Он делил купе с коренастым парнем в протёртых джинсах и футболке с надписью «Супер Райдер». У парня был взгляд грустного щенка, и он, похоже, балансировал где-то на грани между сном и явью; а ещё он храпел – точнее, Эндрю так думал, пока не услышал, как он издаёт тот же звук, глядя в окно. Может быть, у него были проблемы с носом. Или, может быть, это вовсе не храп, а горе, поделённое на спазмы, ищущее выхода.

В кармане Эндрю зашевелился телефон. Марго не должна была услышать шум поезда. Он мог подождать до следующей станции и там перезвонить, но кто знает, надолго ли они остановятся и насколько длинным будет разговор.

«Извини, я на совещании». В СМС-чате всплыл зелёный пузырь – ещё один шаг к той яме, которую он сам себе выкопал.

Мимо проносились лысеющие холмы, изредка – картонные коробки домов или облупившиеся телефонные столбы. В какой-то момент он провалился в тёплую дремоту, и ему приснилось, что его толстый сосед снял с себя футболку, а под ней в складках плоти оказались цепи – и вот перед ним на полке, скрестив ноги, уже сидит джинн, и Эндрю повторяет: «Меланома, меланома», – но на этот раз джинн молчаливо молит его перестать, тряся головой и не то храпя, не то плача.

Толстяк старался не смотреть на него, когда они вывалились в провонявший потом коридор поезда.

Санта-Фе ускользал от восприятия. Город существовал как будто за какой-то плёнкой, а деревья, коричневые дома, собаки и люди – все словно совершали какой-то отрепетированный танец, который был ему не знаком.

Но зелёная кирпичная больница была настоящей.

* * *

Лампы тлели, отбрасывая стерильный свет на серо-коричневые стены и линолеум. Эндрю никто не остановил – сестринский пост был заброшен.

На втором этаже мимо него пробрели две женщины, старшая прикрывала рот салфеткой. Где-то впереди в контрапункте к баритону плакал ребёнок.

Деревянные полосы на двери № 27 были похожи на рисунок грудной клетки; рука Эндрю замерла в дюйме от потёртой ручки, крашенной под золото.

Снова голоса – теперь они звучали яснее, перекатывались в конце коридора:

– …знаешь, где Кристина? Она на станции «Скорой помощи»?

Вот и всё, больше времени для сомнений не оставалось. Эндрю коснулся дверной ручки, вдохнул и нажал на неё.

Дверь открылась в пустую комнату. Ни зубных щёток, ни тюбиков пасты на краю раковины; ни простыней на кровати, ни картин на салатовых стенах. Никакой домашней утвари. Белый прямоугольник единственного окна, который порождал больше теней, чем света. На сквозняке трепетали занавески, поглаживая радиатор – древность, в складках которой намертво запеклась пыль.

«Может быть, я неправильно запомнил номер, и это не та палата, ведь джинн сказал «синяя». Но в следующую секунду взгляд Эндрю упал на полотенце, висевшее у раковины. Он подошёл к нему и приподнял ткань пальцами, и тогда перед ним осталась лишь она – вышивка в виде динозавра, синего динозавра, пинающего футбольный мяч.

Он наклонился, и все нереализованные желания, всё лихорадочное предвкушение, весь стыд и сомнения, всё хорошее и плохое, круглое и острое, пресное и солёное, полилось из него сдавленными рыданиями. Синий динозавр улыбался ему, словно Эндрю сам был ребёнком, словно, просто взяв полотенце в руки, он стал следующим обитателем этой палаты.

Прошло пять минут, может быть, десять – он точно не знал. Спотыкаясь, он вернулся в коридор. У двери собралась стайка детей, все школьного возраста, шести, семи или восьми лет. Должно быть, шум выманил их из собственных крошечных жилищ. Мальчик, одетый в джинсовый комбинезон, прижимал к груди плюшевого мишку.

– Вы знаете, как звали последнюю пациентку из этой палаты? – Эндрю указал на дверь. – Ребята? Здесь ведь была девочка? Вы её знали?

Они молчали и смотрели на него.

– Почему вы на меня смотрите? Это не моя вина! Не моя чёртова вина! Я здесь ни при чём!

Он топнул на них ногой, но ни один из них не шелохнулся. Девочка с большими серыми глазами тихонько захныкала.

«Чёрт».

– Прости. – Эндрю помахал рукой. – Прости, маленькая, прости.

Он потянулся к ней, но она сделала шаг назад, неуверенный, шаткий.

– Прости.

– Бриджит, – сказал мальчик с плюшевым мишкой. – Это была её палата. Её мама приходила каждый день. Она как-то принесла нам торт-мороженое с обсыпкой.

Эндрю вытер глаза.

– Спасибо. Спасибо. Простите меня.

В вестибюле теперь была какая-то жизнь – за стойкой медицинской станции стояла медсестра, что-то писавшая в тощем журнале посещений.

– Прошу прощения? Мисс?

Она подняла голову. Её глаза расширились, и он подумал: «Должно быть, я выгляжу ужасно».

– Я понимаю, что это прозвучит странно, но мне нужно спросить. Я… Мне просто нужно узнать, понимаете? Необходимо узнать. Что случилось с Бриджит – с девочкой из двадцать седьмой палаты?

– Сэр, вы её родственник или…

– Нет… – Он помотал головой. – Мне просто нужно знать.

Справа от него на стойке стоял свежий букет жёлтых цветов.

– Сэр, вам нельзя здесь находиться, – сказала медсестра.

– Я знаю. Послушайте, я знаю, я понимаю. Но, пожалуйста, выслушайте, я не могу… Пожалуйста, я умоляю вас. Вы должны сказать мне, что с ней случилось. Три дня назад кое-что произошло со мной, и, возможно… Пожалуйста.

Медсестра прищурилась и как-то странно посмотрела на него, изучающе, словно пыталась вспомнить, кто он, но никак не могла понять, где его видела.

Он сказал:

– Эта девочка, она умерла от меланомы?

Она провела ручкой вдоль поля журнала.

– Бриджит. Да, она умерла от меланомы.

Эндрю выдохнул, и его ноги стали ватными; ему пришлось опереться о стойку.

– Когда?

– Два месяца назад.

Два месяца. Два месяца, то есть задолго до того, как он пришёл на тот склад. Значит, не его вина.

«Это не моя вина, – сказал он сам себе. – Не моя».

Маленькие лица, детский комбинезон, руки, сжимающие плюшевого мишку.

– Сколько здесь детей?

Она назвала число.

– Я вошёл сюда, и меня никто не остановил. Вам не хватает персонала. – Он посмотрел на лампы, на стены, на линолеум. – Больница принимает пожертвования?

Пока он выписывал чек, послышался звук, похожий на тот, который издавал не то храпящий, не то стонущий парень в поезде. Эндрю поднял взгляд на медсестру – её глаза были красными.

– Значит, чудеса и правда случаются, – пробормотала она. – А я не верила, что получится.

Он открыл и закрыл рот:

– Мисс?

– Ничего. Извините, я просто… Ничего.

Когда она взяла чек и увидела сумму, её глаза снова расширились.

– Ой. Ой, боже. Спасибо… Пожалуйста, подождите здесь. Я позову кого-нибудь – доктора или кого-нибудь из администрации. Кого-нибудь. Спасибо вам огромное. Я и не… Пожалуйста, подождите минутку.

Эндрю поймал её за руку.

– Вы ведь сказали «чудеса»? Вы были у него? Здесь, в Санта-Фе, тоже есть такой?

Она замерла, как механическая игрушка, у которой кончился завод.

– Это не важно, – сказал он. – Понимаете? Не важно. В этом нет ничего дурного. Если вы ходили к джинну, я только рад. Неважно, что вы там сказали. Главное, вы получили пожертвование.

Она молча уставилась на него.

– Всё хорошо, – сказал он и пожал ей локоть, как руку. – Как называются эти цветы?

– Фрезии. Спасибо вам ещё раз.

На улице на него дохнул свежий вечерний ветер, похлопал фалдами его пальто, поднял маленькие вихри листьев у ног. Перед ним ульи офисных зданий тянулись в тёмную синеву, к облакам с оттенком охры, к тому же небу, которое он видел в день уличного фестиваля. Он вытащил из кармана открытку, бросил последний взгляд на бунгало и разорвал её.

Он улыбнулся, вспомнив, как Марго пригрозила ему сковородкой. В конце концов, это была не такая уж плохая шутка.

По пути к вокзалу он продолжал улыбаться.

«Я подарю ей фрезии, – подумал он, – мы сядем на подоконник в полночь и будем смотреть во двор, мимо мусорных баков, на лунное сияние».

Порой в конце улицы – свет

(впервые опубликовано в 594-м выпуске журнала-подкаста StarShipSofa, июнь 2019-го)

Рука возникла в квартире Анджея в тот день, когда он выбросил свои работы в бежевую картонную коробку.

Ночью он принял решение и поутру начал действовать, легко, словно затеял уборку. Он рвал свои рисунки и срывал картины со стен, пока не почувствовал, будто каждое движение сдирает ему кожу до мяса, до кости. За наброском, который Анджей сделал для своей матери, на штукатурке осталось лысое пятно, и он прижал к нему ладонь, как к открытой ране. Затем он вогнал в него кулак. И ещё раз.

Последним в картонную коробку отправился рисунок, который он посылал в Краковскую академию – мальчик с собакой. Прошло четыре года, но, прикрыв глаза, он всё ещё видел перед собой письмо и слово «отказать» под грудой изящных букв, выведенных старомодным каллиграфическим почерком.

Когда стены остались голыми, он уставился на свою правую руку и свёл пальцы вместе, словно держа кисть. Фантомные конечности, фантомные боли, фантомные мечты. Ему стоило послушать Эвелин, стоило остановиться после того письма с отказом. «Забудь об этом, забудь, всё кончено».

Вечером он пришёл домой с работы с двумя сумками в руках: в одной были продукты, в другой – две бутылки сливовицы.

Анджей как раз собирался разуться, когда понял, что что-то не так. Осиротевшие стены? «Нет», – подумал он, глядя в конец коридора. Вошёл в гостиную и увидел её – торчащую из стены руку, завершавшуюся чуть выше локтя. Женскую руку с акварельным рисунком вен, тонким запястьем, похожим на гипсовый слепок. В вечернем свете сама стена казалась похожей на поражённую болезнью кожу, на которой вырос бледный, неестественный отросток.

«Это муляж. Розыгрыш», – тонкие пальцы пошевелились, и рука похлопала по обоям, ощупывая их.

Анджей глупо моргнул.

Когда красная пелена спала с его глаз и ритм сердца спустился с предынфарктного до скорого, мозг попытался придумать ситуации рациональное объяснение – это все ещё мог быть розыгрыш. Кто-то наверняка спрятался за стеной. Его друг Марек на самом деле не улетел в Португалию или просто подговорил кого-нибудь провернуть эту шутку.

Каблуками по плинтусу, Анджей обогнул гостиную и проскользнул на кухню.

Серая гора посуды в раковине, чайник на плите, окно, как дверной проем в вечернее небо. За стеной никого не было: рука торчала из ниоткуда.

В его пальцы булавками впился ледяной холод. Он схватился за дверной косяк и, шатаясь, вернулся в гостиную.

«Что это за чертовщина?» – Он замер, глядя на руку.

– Что это за чертовщина?

Никакой реакции не последовало.

Он выудил из брюк телефон и с третьей попытки смог набрать номер своей невесты.

– Привет, чего звонишь?

– Эвелин, – слова роились в голове. Что же он мог ей сказать?

Она начала говорить, и какое-то время он не мог уловить, что именно:

– …конференция страшно нудная, но зато мы на высокогорном леднике. Катаемся на лыжах летом, представляешь? Вот тебе и Австрийские Альпы.

– Эвви, – сказал он.

– Да?

– Кое-что случилось. И я не могу понять что.

– Только не говори мне, что ты забыл поливать тюльпаны! О, кстати, хорошо, что ты позвонил – мне пришла чудесная мысль. Нам стоит приехать сюда зимой. То есть здесь и так довольно классно, но представь, как здорово тут будет в декабре или январе? Мы даже можем отметить здесь Рождество. Я слышала, многие так делают.

Рука не шевелилась. Не думая, он сказал:

– Мне не нравится кататься на лыжах, Эвви. Я их не понимаю. «Что мне ей сказать? Что у меня из стены торчит человеческая конечность?»

– Ты всегда так говоришь, но я понятия не имею, что ты имеешь в виду. Как можно не понимать лыжи? Это полезно для здоровья и весело. Тут высоко, но Купол над Россией не видно, так что пейзаж ничего не портит, если ты об этом беспокоишься. А ещё конференц-центр предоставил всем участникам скидку на следующий приезд.

– Скидку. Ага.

– Ты рисуешь, да? Говоришь как-то рассеянно.

Медленно, не сводя глаз с руки, Анджей опустился на диван.

– Я всегда знаю, когда ты рисуешь. Милый, ты не умеешь рисовать, у тебя нет способностей. Я столько лет тебе это говорила, ещё до того, как ты получил экспертное заключение. И это в любом случае глупая мечта. Ты ведь знаешь, что я тебе желаю только лучшего, правда?

– Эвви.

– Слушай, мне надо бежать. Ты поливаешь тюльпаны? Пообещай, что подумаешь об Альпах.

Короткие гудки.

Анджей не боялся пауков, но он где-то читал, что существуют два типа арахнофобов. «Мониторы» не выпускают паука из поля зрения, а «страусы» прячут голову в песок. Что ж, он хотя бы не был страусом.

Рука снова похлопала по стене.

Мысли разномастной толпой полезли из подсознания: последний набросок, который он положил в коробку, мальчик с собакой; то, что он хотел позвонить Эвелин ещё утром, чтобы она отговорила его бросать свою мечту. С чего он взял, что она станет его отговаривать? Ведь в их отношениях именно она отвечала за практичность, знала обо всех скидках.

«Это не важно. Это не важно. Сосредоточься».

Тишина наваристым супом забивала уши. Стараясь не дать коленям подогнуться, Анджей приблизился к стене. Рука определённо была женской, тонкой, изящной. Он коснулся тыльной стороны ладони, и она задрожала под кончиками его пальцев.

– Чёрт. – Он подавил в себе мгновенное желание отшатнуться. – Ты не страус. Все хорошо. Это… Мы все обезьяны, мы боимся всего необычного. Это бессознательная реакция. Она, вполне возможно, напугана не меньше тебя.

Когда он взял руку в свою, её пальцы сжали его тёплой, несильной хваткой. Человеческой. Анджей осторожно высвободился и вытолкал из коридора в комнату телефонный столик. Тащить столик было бы удобнее, но, выпуская руку из поля зрения, он начинал чувствовать каждый сантиметр спины.

Воображение нарисовало картину: рука хватает ручку, которую он положил на столик, и закалывает его – густой малиновый бисер на чистом листе бумаги. Он выпрямился, инстинктивно прикрывая вены на запястье.

«Брось, старина. Брось. Ты мужчина или нет, в конце концов? Что это… Что она может тебе сделать?»

На негнущихся ногах он шагнул к руке. Взял ручку. Вложил её в женские пальцы.

Рука задрожала и нервными движениями выдала предложение на языке, сшитом из далёких школьных воспоминаний. Женщина написала по-русски: «Мне страшно».

Он уставился на эти слова, усмехнулся, а затем расхохотался. «Страшно. Ей страшно. Ей страшно, дурак, как и тебе».

Он не мог остановить смех, пока его щёки не разлиновала влага.

* * *

Минуту спустя он осознал простой факт: она находилась внутри Купола. Никто больше не говорил по-русски, даже те русские, которым посчастливилось оказаться с нужной стороны – с внешней, когда Рейган вбил своё решение холодной войны в скулу Европы.

Анджею было тогда десять, но он помнил. Через неделю после речи у Бранденбургских ворот – «Снесите эту стену!» – он проснулся от того, что его спальня пела. Комната низко гудела, потолок, пол, стены – звук исходил отовсюду. Родители вытащили его из квартиры прямиком в море одинаковых бледных лиц; приглушённые голоса повторяли: «Землетрясение, землетрясение». Но это было не землетрясение – нечто колоссальное рождалось в сотнях километров от них.

Сохранилась лишь одна запись того, что произошло, снятая в пограничном городке военной камерой на плёнку, которую испещрила радиация: чернильная волна вздымается вверх, поглощая картинку, прокладывая путь к графиту облаков. Тогда Анджея поразила скорость – чёрный край полз почти лениво, как тигр, кругами приближающийся к своей добыче. Понадобилось целых десять минут, чтобы Купол сомкнулся на вершине.

Саркофаг. Русские воздвигли один над Чернобыльской атомной станцией, а Рейган воздвиг ещё один над европейской частью России.

Анджей выдохнул. Он общался не просто с бестелесной рукой – он общался с живым человеком из недр Купола. За всю жизнь он перенёс лишь одну операцию – в пятом классе врачи разрезали его, чтобы удалить воспалившийся аппендикс, но он помнил, что чувствовал, когда вдыхал пары анестезии, как он очутился в конце туннеля, как белые потные стены расширялись, а затем сжимались вокруг него.

Сейчас комната пульсировала точно так же. Испугавшись, что грохнется в обморок, Анджей распахнул окно и упёрся кулаками в подоконник. Кто-то из Купола! Из места, которое оставалось герметично закрытым на протяжении двух десятков лет. Он уже представлял себе, как у него берут интервью, приглашают на ночные ток-шоу, рассказывают о нём в вечерних новостях. Люди внизу, на улице, – девочка в платье в цветочек; мужчина, как горбун, приклеившийся к своему телефону; пожилая дама с мопсом, похожим на её уменьшенную копию, – все они понятия не имели, что происходило тремя этажами выше.

Самолёт чертил меловую линию по розовой доске вечернего неба.

«Мне страшно», выведенное неровным почерком.

Он снова взглянул на руку. Сколько времени прошло? Пять минут? Женщина наверняка ждала, что он её успокоит, ответит ей.

Он мог попытаться нацарапать ответ – хотя в последний раз он писал по-русски ещё в школе, в иной Европе, в восьмидесятых – вот только она, очевидно, не сможет ничего увидеть. Анджей подошёл к столу и коснулся бумаги, слова «страшно», обвёл пальцем чернильный след. Сплав форм, одни лишь линии и завитки… Затем он хмыкнул и снова обвёл буквы.

Он наклонился, вложил ручку в пальцы женщины и, направляя её руку, осторожно вывел: «Мне тоже страшно». У неё было изящное предплечье, изящное, но бледное – оно вполне могло принадлежать древнегреческому изваянию.

Её мышцы напряглись.

– Вы написали: «Мне тоже?»

– Да, – возможно, его старый учитель русского языка был не так уж плох.

– Пожалуйста, позвоните в 03. Я не знаю, что происходит. Я в Подольске, Парковая улица, дом тринадцать.

Подольск – значит, она действительно под Куполом. Анджей никак не мог ей помочь. Связи не было. С таким же успехом они могли бы жить в разных мирах.

– Я в Польше, – написал он её рукой.

Ему пришлось повторить, чтобы она поняла, – и он знал, что она поняла, потому что её пальцы судорожно сжались. Ему удалось поймать ручку прежде, чем она скатилась со стола.

Через некоторое время:

– Вы можете побыть со мной?

Анджей написал:

– Что случилось?

На фразу «Что с вами произошло?» ушло бы вдвое больше времени. Ему нужно было сделать «общение» со своей стороны менее громоздким, и он мог добиться этого, только урезая слова.

– Я не знаю. Утром смотрела ОРТ, и ведущий вёл себя как-то странно. Дёргался, время от времени пожимал плечами, путал имена. В конце уставился в камеру и сказал, что людям не нужно волноваться, если станут происходить «необычные явления». Думаю, он прочитал это с телесуфлера. Весь побледнел, как гриб. Я забеспокоилась, но всё равно пошла на работу – знаете, я сильная, меня не так-то просто вывести из равновесия.

На странице не осталось места. Анджей принёс из коридора ещё бумаги, и она продолжила:

– Я тут подумала, что смешно написала. Сейчас-то я очень напугана.

– Вы хорошо держитесь.

– Спасибо. И спасибо, что вы рядом. В общем, прихожу домой с работы, иду на кухню, открываю № 3.

– № 3?

– Ага, № 3, пир из пиров. Консервы. У нас их четыре вида, в № 3 – овощи, которые мы ещё можем вырастить. Двадцать лет под Куполом, знаете ли, выбор у нас небольшой.

– Я сожалею.

– Не стоит, это же не ваша вина. Начинаю есть, жую себе и вдруг слышу из-за спины какое-то шипение. Я оборачиваюсь, и… стена – она вся чёрная. И по ней сползает какое-то вещество, словно штукатурка расплавилась.

Анджей секунду помедлил и написал:

– Ого.

– У меня была та же реакция. А затем в голову полезли странные мысли. У людей же всегда так бывает в стрессовых ситуациях, верно? Представляете, я думала, что, наверное, мои соседи сверху разлили банку смолы, и нужно пойти поговорить с ними. Затем я решила, что нужно пощупать эту гадость, проверить, точно ли это смола. И она всосала мою руку, – пальцы женщины задрожали.

– Вы пытались втянуть её обратно?

Пауза.

– Я не понимаю, что вы написали.

– Можете позвать на помощь?

– Нет. Подождите. Давайте сделаем вот что: я напишу слово, а вы его повторите, хорошо? Мне нужно немного привыкнуть к вашему почерку.

– Хорошо.

– У меня сейчас голова плохо соображает. Может быть, вы начнёте?

Он усмехнулся – человек по ту сторону занавеса всегда кажется сильнее и спокойнее. Он был пустой оболочкой, мечтателем и неудачником; как и она, он не знал, с чего начать. Накануне их первого свидания с Эвелин именно она предложила ему выпить кофе.

Чувство вины мягко потыкалось в него при мысли об Эвелин. Прикосновения, тепло женской кожи под его ладонью, едва ощутимый запах духов, когда он проводил пальцами по лбу – как прелюдия к близости, которая никогда не наступит. Но всё-таки, на самом-то деле они не делали ничего дурного, правда?

– Сумерки, – написал он.

– Сумерки, – вторила она. – Терракота.

«Флоренция», – подумал он. Город художников, который он всю жизнь хотел посетить, рыжеволосый город, обласканный солнечным светом, отражающимся от терракотовых крыш. Анджей бросил взгляд на картонную коробку, в которой были погребены его наброски.

С «терракотой», впрочем, всё было несколько сложнее – понадобилось пять попыток, чтобы преодолеть это слово. Он сообразил, что ему нужно прикладывать больше усилий на буквах «т» и «р», чтобы их было легче разобрать. Она же, напротив, успокоившись, стала писать ровными, округлыми буквами, и её «а» заканчивались восходящими завитушками.

– Булыжник, – написал он.

– Булыжник, да! Вода. Когда-то я любила слушать, как по вечерам стучит дождь.

– Вода, – повторил за ней Анджей. – Я тоже.

Он выпрямился и выглянул в окно. Будь мир иным, они могли бы встретиться как-нибудь иначе, например, в Италии – почему бы и нет? Она была бы туристкой, он – уличным художником, в берете, с палитрой в руке. Он бы быстро нарисовал портрет прекрасной дамы. Она бы улыбнулась.

Улыбка в его воображении была улыбкой Эвелин.

«Чёрт».

– Вы живёте одна? – написал он.

– Развелась пять лет назад. А родителей потеряла в конце холодной войны. Они были в командировке прямо на границе, когда Рейган возвёл Купол.

Анджей поймал себя на том, что вопреки логике надеется, что она не спросит о его собственном семейном положении.

И, возможно, она всё-таки собиралась это сделать, поскольку начала писать:

– А вы… – но затем ручка замерла на середине предложения.

Он подождал. Сжал её руку, но она стряхнула его. Он изучал рисунок её вен и пытался вообразить, как она выглядит – со вздёрнутым, как её завитушки, носом – и как солнце играет в её терракотовых волосах. Что случилось? Его разум ответил: а что могло случиться? Возможно, вещество на её стороне было токсичным. Или, возможно, она решила, что ей незачем с ним разговаривать.

Анджей снова подошёл к окну. Далёкая дымка была однородной, но он пытался представить себе, как горизонт изгибается, переходя в очертания Купола – серого нарыва, который охватывал территорию от Смоленска до Уральских гор. Ручка всё ещё была в его руке, и он начал рисовать – прямо на подоконнике.

Стук по стене вывел его из оцепенения.

– Извините. Мне нужно было сосредоточиться. Я включила телевизор, когда пришла домой. Сейчас они транслируют срочные новости, только я ни черта не слышу. Телевизор в гостиной, а я на кухне. И у меня море в ушах.

– Наверное, ещё будет повтор. Просто успокойтесь.

– Не могу. Хотела бы я быть такой же спокойной, как вы, но не могу.

Анджей рассмеялся. Спокойный. Уверенный. Может быть, в другой жизни.

– Что вы делаете, чтобы расслабиться? – написал он.

– Я рисую. Я художница.

Он помедлил.

– Я тоже хотел рисовать. Но у меня нет способностей.

– Конечно же, есть. Я чувствую вашу руку.

– Ваг Гог из меня никудышный.

– Я вам покажу. Давайте поменяемся местами? Теперь я вас поведу.

Это было похоже на удар током – обратный контакт, её ладонь на тыльной стороне его. Она провела вместе с ним линию, пуповину ещё не определившегося изображения, и уже через мгновение они рисовали вместе.

Кривая, замкнувшаяся внизу. Ещё одна, начавшаяся почти в той же точке. Собачьи лапы.

– Спасибо вам. Мне уже лучше. Как получилось? – написала она, но он лишь смотрел на их рисунок. Собака – половина его наброска для Краковской академии. Каким-то чудом мысли двух людей, разделённых тысячью километров, сошлись.

– Я же вам говорила, что вы умеете рисовать.

Он не знал, что ответить. Анджей что-то почувствовал, пока она водила его рукой, словно он вспоминал давно позабытый навык. Ощущение было чудесным. Возможно, Платон был прав, и познание на самом деле было припоминанием. И, возможно, когда-нибудь он сможет повторить то, что она ему показала.

– Боже, – написала она, – теперь я услышала. Кажется, они увеличили громкость в студии. Ведущий всё повторяет, что если кто-то соприкоснулся с «перемещающим веществом», то им нужно задержать дыхание до тех пор, пока в организме не накопится достаточно углекислого газа.

«Ну конечно», – подумал Анджей. Телепортация – должно быть, русские проводили исследования, чтобы покинуть Купол, чтобы повернуть вспять последние два десятилетия. Поэкспериментируйте с чем-то под названием «перемещающее вещество» в лаборатории, и несколько образцов наверняка всплывут в неожиданных местах.

Вены на руках женщины пульсировали.

– Мне страшно. Если я задержу дыхание, то могу потерять сознание. Я точно его потеряю, я уже чувствую.

Анджей покатал ручку между пальцев.

– Всё хорошо. Я рядом. Я протолкну тебя сквозь стену.

Забавно, он с самого начала сдерживался, стараясь экономить слова, но сейчас заметил, что обведение занимало не так много времени – или же они оба просто привыкли к тому, как разворачивался их странный разговор.

– Мне страшно.

– Не бойся. Всё будет хорошо, я о тебе позабочусь.

– Ты когда-нибудь мечтал о другой жизни?

Анджей не ответил. Он снова посмотрел в окно и написал:

– Расскажи мне о своём городе.

– Здесь всё ещё красиво. Теперь у нас вместо солнца органические лампы – жаль только, что они такие бледные. Но иногда сквозь дверь старой церкви вниз по улице пробивается свет. Думаю, у них ещё остались свечи, и свет такой же жёлтый и тёплый, каким я помню солнце.

Это мог быть его дом, его город, но за целую вселенную отсюда; чудо рождения – кто-то явился в этот мир по одну сторону занавеса, кто-то – по другую. Пространство не имело значения и повторяло само себя, пока из его складок не возникали похожие дома и церкви, а в них – то же одиночество, та же надежда, та же тоска.

– Задержи дыхание.

Когда её рука обмякла, он ещё секунду подержал её. Затем легонько толкнул.

* * *

Мужчина сидел в пустой комнате. Рядом с диваном стояла бежевая картонная коробка, наполовину скрытая тенями, тянувшимися по полу и стенам.

Зазвонил телефон.

– Привет, это снова я. Вечера здесь – это что-то! Джозефина свозила нас на ужин в австрийскую пивную, и, кажется, я съела больше, чем ем за месяц. Ты подумал насчёт Альп? Мы можем прилететь сюда в середине декабря. Если я забронирую комнаты завтра или послезавтра, мы ещё успеем. Сможем воспользоваться той скидкой.

Мужчина молчал, глядя на рисунок собаки. Затем отложил телефон, который продолжал говорить, коснулся карандашом бумаги и начал рисовать мальчика.

Забыть Мадрид

Женщина не страдала деменцией, в этом Эрик Летерье не сомневался. С болезнью он был знаком – она сожрала его деда, начисто стерев память старика так, что тот перестал узнавать своих близких, а потом и самого себя. Процесс был медленный, сродни коррозии, и совсем не походил на то, что произошло прямо сейчас в двух столиках от Эрика.

Женщина сказала:

– Мой кошелёк, почему у вас мой кошелёк? И кто вы вообще такой?

Минуту назад она разговаривала со своим спутником, они держались за руки, хотя и недолго. Возможно, муж, возможно, любовник, она явно давно его знала… но, когда встала из-за стола, больше не помнила.

Ей было самое большее тридцать пять, под зелёными глазами только начали появляться мешки, придавая её красоте усталый вид. Мужчина в лиловом костюме выглядел по меньшей мере на десяток лет старше, его продолговатое лицо с острыми чертами торчало из воротника рубашки, как из черепашьего панциря.

Он протягивал ей кошелёк, видимо, позабытый, когда она встала, однако сам походил на марионетку, застывшую на середине движения, – удивлённо таращился на собственную руку, явно не зная, что делать.

Эрик прищурился, а остальное кафе, увешанное рождественскими гирляндами, продолжало жить своей бормочущей, шаркающей, звенящей жизнью. Он и его невеста Кэтрин забрели в это местечко по прихоти – она хотела поесть в отеле, а он в их первый вечер в Испании хотел подышать мадридским воздухом. «Как это похоже на Кэтрин, – подумал он, – уйти ровно перед тем, как случится что-то необычное».

Эрик встал и подошёл к парочке у столика.

– Простите меня за любопытство, сеньорита, – сказал он. – Вы хотите сказать, что не знаете этого человека?

Мужчина в лиловом костюме, все ещё не отрывая взгляда от своей руки, моргнул.

– Просто «мисс», я не испанка. – Женщина отсутствующим взглядом посмотрела на Эрика. – Что вы хотите сказать? Откуда бы мне его знать? Я не вожусь с подобными типами.

– Тогда почему же минуту назад вы сидели с ним за одним столиком?

– Это что, какой-то розыгрыш? – начала было она, но затем переменилась в лице и посмотрела по сторонам. – Ну, думаю… Думаю, свободных мест просто не было.

– Вон там есть свободный столик.

– На тот момент, я имею в виду. Да, я уверена, что, когда вошла, свободных мест не было.

Эрик понял, что она заполняет пробелы в памяти, и сказал:

– Думаю, этот господин растерян. Вам стоит забрать у него кошелёк.

Она так и сделала. А когда мужчина в лиловом костюме побрёл к бару, улыбнулась:

– Благодарю вас. Странно, не правда ли? Кафке бы понравилось… Вы ведь тоже не из Мадрида, верно?

А вот и оно – улыбка, зелёные глаза, намёк. В этой женщине отражалось настроение старого европейского кафе с его антикварными вешалками и горькими ароматами, доносящимися из сигарного салона.

Эрик сказал:

– Я здесь первый день. В отпуске. Не один.

– О! – Она кивнула, и на этом разговор завершился.

Он наблюдал за её фигурой, пока она шла к выходу. Она была так непохожа на Кэтрин – Кэтрин, которой страшно не понравился её салат «Цезарь», которая полчаса жаловалась на головную боль, и которая вылетела из кафе, стоило Эрику предложить ей чаще мерить давление.

Кэтрин, которая сейчас ждала его в их гостиничном номере, в четырёх стенах цвета охры.

Отпуск был его идеей – месяц назад им пришлось съехать с квартиры, которую они вместе снимали, и Кэтрин настаивала, чтобы они подождали, пока банк не одобрит заявку на ипотеку. Он же считал, что им стоит жить сегодняшним днём.

Он понял, что застыл посреди зала и что за ним кто-то наблюдает – из алькова, над входом в который висел венок, на него пристально смотрел мужчина с закатанными рукавами. Когда он встретился с Эриком взглядом, то опустил глаза и начал перебирать пачку бумаг.

В обычный вечер Эрик выбросил бы это из головы… но вечер уже перестал быть таковым.

Лампа под оранжевым абажуром не столько освещала альков, сколько отбрасывала тени на стены, бумаги и толстые, покрытые порослью седых волос руки.

– Здравствуйте, – сказал Эрик.

– Здравствуйте, сеньор. – Мужчина не поднял головы.

– Вы ведь тоже это видели, да? То, что произошло?

– Вы о чём, сеньор?

– О девушке, мужчине, кошельке и столике.

На этот раз он посмотрел Эрику прямо в лицо.

– Я хозяин этого заведения. Зовут Хосе. – Он замолчал, а затем между бакенбардами возникла улыбка, аккуратная, сухая. – Вы не знаете. И правда не знаете. Вы действительно зашли сюда по чистой случайности, не так ли?

– Что произошло с женщиной?

Владелец кафе потёр нижнюю губу.

– Впрочем, случайностей в жизни не бывает. Представьте, – сказал он, – что существует некий столик, простой деревянный столик у окна. Он всегда зарезервирован, за исключением одной недели в конце года. Представьте, что некая парочка – скажем, муж и жена или просто двое влюблённых – садится за него и наслаждается вечером. А теперь представьте, что, когда они встанут… – он смочил большой палец и перевернул лист бумаги, – …то превратятся друг для друга в незнакомцев.

Эрик подождал кульминации рассказа, а когда не дождался, сказал:

– Вы понимаете, насколько безумно это звучит?

– О да, сеньор. Но ведь вы сами спросили.

Эрик повернул голову и посмотрел на другой конец зала.

– Времени у вас не так много, – сказал владелец. – Три дня до Рождества, а после вам придётся ждать ещё год. Также нужно обсудить денежный вопрос…

– О чём это вы?

Снова сухая улыбка:

– Разве вы не хотите воспользоваться столиком, сеньор?

* * *

На следующий день, когда вечер растянул по городу сумерки, Эрик стоял под деревянной вывеской с надписью «Кондитерская Сан Гинес». Он однажды видел это место, на летних каникулах между третьим и четвёртым классом – по телевизору показывали старое здание к западу от Пуэрта-дель-Соль, «Врат солнца», с кирпичом и жёлтыми стенами, видавшими Пикассо, огнями ламп, похожими на светлячков, и дверью цвета бутылочного стекла.

– Вот, пожалуйста, – сказала Кэтрин. – Теперь ты доволен? Вот оно, твоё волшебство.

Дверь была той же, но, чтобы воздушный шар счастья лопнул, достаточно одного укола.

Зайдя в кондитерскую, они прошли мимо гитариста, вокруг которого собралась стайка молодых людей – некоторые сидели на стульях, некоторые на корточках на полу, голоса поднимались и опадали в такт переборам аккордов.

Она заказала кофе и чуррос. Стена, увешанная фотографиями знаменитых посетителей, привлекла её внимание:

– Смотри, Вивьен Ли, – сказала она, а затем стала рассуждать об «Унесённых ветром», о Митчелл, о классике американской литературы, об архетипе «южной красавицы», о Гейбле, архетипе, красавице.

На другом конце зала гитарист отпил из бокала красное вино, которое кто-то поднёс ему, и его пальцы ударили по струнам трескучим испанским боем.

– …меня вообще слушаешь, а? – сказала Кэтрин.

– Прости, – ответил Эрик. – Ты не могла бы повторить?

Она покачала головой.

– Я спросила, что ты думаешь о нашей комнате в гостинице? Этот желто-охристый цвет…

– Вот оно что. – Он криво улыбнулся. – Уже знаю, что ты скажешь дальше: первым делом в новой квартире нам будет нужно перекрасить стены.

– Нет. Нет, я собиралась сказать совсем не это. – Она провела пальцем по ободку кружки с кофе. – Ладно, не важно.

Разговоры о цвете стен и «южной красавице» – вот такой будет их дальнейшая жизнь?

Одна из девочек присвистнула и хлопнула гитариста по плечу.

– Арахнуэсский концерт, – сказал Эрик. – Я и не знал, что на него написана песня. Это произведение для гитары с оркестром, и, конечно же, он играет только адажио…

– Мы что, даже в отпуске будем говорить о гитаре? – сказала Кэтрин.

Он посмотрел на неё:

– Ладно, ты выбирай тему.

– Уже выбрала. – Она отвела взгляд. – Тебе было неинтересно.

Эрик подумал:

«А тебе самой интересно?»

– Кстати, я кое-что тебе купила. Небольшой предрождественский подарок. – Она потянулась к сумке.

– Шлёпанцы?

– Мужские эспарденьи. Мне они показались необычными. Сможешь носить их даже в помещении – надеюсь, мне всё-таки удастся уговорить тебя не ходить по дому босиком.

Эрик сказал:

– Ты, как всегда, практична.

– Что? Подожди, я поняла. Тебе вчерашнего было мало?

– Вчерашнего?

– Не могу поверить, что ты до сих пор не извинился.

– За что?

Она фыркнула:

– Ты знаешь, за что. За кафе.

– Я не сказал ничего плохого. Тебе и правда стоит следить за давлением.

– Дело не в том, что ты сказал, а в том, как ты это сказал. Да, в последнее время я часто устаю…

– Вот и сказывается твоё повышенное давление.

– Мне стоило догадаться, что извинений ждать не приходится.

Эрик вспомнил парочку в кафе, очевидный мезальянс, и подумал, что люди могут быть противоположностями друг друга не только внешне.

Ему захотелось поговорить об этом с Кэтрин, объяснить, но он не смог придумать, как сделать это, не причинив ей боли. Вместо этого он сказал:

– Прости меня.

Она шлёпнула туфлями ему по груди.

– Может быть. Но не сегодня. Наслаждайся остатком вечера в одиночестве, дорогой.

* * *

В канун Рождества она сказала:

– Я хочу пройтись по магазинам.

– Давай встретимся у Пуэрта-дель-Соль в три, – сказал он. – Я зарезервировал нам столик. В том кафе, где мы были позавчера, помнишь?

– Почему бы тебе не надеть твои новые эспарденьи?

– В декабре?

– Снаружи жарко, погода скорее осенняя, чем зимняя. Мы же в Испании, дорогой.

Закрыв за ней дверь, он выкатил из-под шкафа свой чемодан. Внутрь отправились айпад, зубная щётка, электробритва, одеколон. За ними последовали его рубашки, джинсы, носки и семейки.

Когда пришёл черёд эспардений, он помедлил. Ему пришлось напомнить себе, что он никому не причинял вреда, что этот путь – самый лучший и что у него остался последний шанс воспользоваться этой возможностью.

Осторожно, словно держа в руках нечто живое, он положил её подарок в мусорное ведро под столом.

– Конечно же, нужно подготовиться, – говорил ему Хосе. – Супружеские пары сначала разводятся, выселяются из совместного жилья. Родственников предупреждают о решении разойтись, чтобы они потом не задавали вопросов.

Эрик вспомнил, что владелец кафе сказал о судьбе. В течение следующих двух месяцев он и Кэтрин всё равно не будут жить под одной крышей. Его родители умерли, а её будут очень даже рады, если больше никогда о нём не услышат.

– А что насчёт общих друзей? – сказал он тогда Хосе.

– Люди – странные создания, сеньор Летерье. Друзья, говорите? Представьте, что вы дружите с парочкой – назовём их, к примеру, Джек и Джилл. Однажды вы звоните Джилл. «Как дела у Джека?» – спрашиваете вы, и она отвечает: «У какого ещё Джека?»

– Ладно, я бы, наверное, подумал, что между ними что-то произошло.

– И стали бы вы её об этом расспрашивать?

– Из соображений приличия, думаю, нет.

Внизу, на стойке регистрации, Эрик вернул ключи, оплатил счёт и забронировал другую комнату.

* * *

Один шаг, два, три. Стол уже так близко, что стоит протянуть руку, и он сможет провести пальцем по узорам на дереве.

Когда Эрик опустился на стул, ничего не изменилось, но всё же казалось, что он вошёл в другой мир. У него закружилась голова, а затем к горлу подкатила тошнота.

«Неважно, это неважно, я принял верное решение».

Кэтрин положила подбородок на сцепленные пальцы и посмотрела в окно на противоположную сторону улицы, на готическую церковь, окружённую елями, как часовыми. Шпилями и витражами она напомнила Эрику церковь, в которую он ходил в детстве, в Першоре; он удивился, что не заметил сходства в прошлый раз, когда был в кафе. Худой официант наклонился к ним с коробком спичек, и на чайной свече в керамическом подсвечнике с двумя северными оленями заплясал огонёк.

– Эспарденьи были бы здесь очень даже к месту.

Эрик промолчал.

– Эй, ты расстроен, что мы уезжаем? – Она похлопала его по руке. – Мы заберём с собой частичку Мадрида. Мы будем лежать ночью в постели, смотреть на занавески и вспоминать это Рождество. А в следующем году мы…

На миг что-то сдавило ему грудь, и онемение вошло в кончики пальцев, прижалось к лёгким, засело в губах. Неужели он совершал ошибку? «Это не любовь, – напомнил он себе, – не любовь, а остаточное явление, привычка. Дом – это привычка». И через час, даже меньше, всё то неудобство, что он испытывал, все равно исчезнет: они оба забудут.

– Ты заметил, ты наверняка заметил, – сказала Кэтрин, – что в последнее время я по-другому себя чувствую.

– Хммм?

– Я не хотела говорить тебе, пока не убедилась в этом точно. Я беременна. Скоро у нас будет малыш.

Понадобилось несколько секунд, чтобы до него дошёл смысл её слов. Затем комната дрогнула, и перед Эриком словно замелькали неподвижные фотографии всего, что было вокруг. За окном двое мужчин вешают огромную гирлянду над дверью церкви. Их фотографирует женщина в джинсах. В кафе пожилая пара кормит со стола крошечного пуделя; молодой человек в костюме складывает газету, которая кажется больше его самого; парень спит под вешалками, прислонившись спиной к стене.

– Повтори, пожалуйста, – сказал Эрик.

– Малыш, – сказала Кэтрин. – Скоро нас будет трое. Поэтому я и завела разговор о цвете стен, помнишь? Я подумала, что в детской охра будет очень хорошо смотреться. – Она замолчала. – Ты ничего не хочешь сказать?

– Конечно, – не думая, ответил он. – Конечно. Это здорово.

– Я так рада, Эрик. Чтобы ты знал, все симптомы уже на месте – я постоянно бегаю в туалет. Кстати, я вернусь к тебе через минуту.

– Нет! – Он схватил её за руку. – Нет, пожалуйста, сиди.

«Дурак, дурак, дурак, – пульсировало в его голове. – Вот почему она так себя вела, она нервничала, не знала, как тебе сказать, она переживала».

Кэтрин неверно истолковала его жест.

– Послушай, я понимаю, ты взволнован, но я отойду всего на…

– Официант! Официант… где же эти черти, когда они так нужны? Пожалуйста, не двигайся, Кэт.

Лавируя между столами, к ним подошёл мужчина в чёрно-белой униформе и с шапочкой Санты на голове.

– Сеньор?

– Владелец, мне нужно поговорить с владельцем заведения.

– С Хосе? – Официант прикусил губу и посмотрел куда-то на другой конец зала, Эрик не видел, на что именно. – Боюсь, он сейчас занят.

– Эрик, что на тебя нашло? – сказала Кэтрин.

– Я всё объясню. Пожалуйста, потерпи немного. Пожалуйста.

Официант заговорил:

– Если я могу сделать что-нибудь ещё…

Эрик схватил его за лацкан и притянул к себе:

– Нет, не можешь. Мне нужно поговорить с владельцем, сейчас же. – Ухо официанта оказалось прямо у его губ, и Эрика окатило несвежей волной дневного пота.

– Пожалуйста, отпустите меня, сеньор.

– Эрик, что ты делаешь? Отпусти его.

– Пятьдесят евро, – прошептал Эрик, сминая банкноту. Он попытался засунуть её в нагрудный карман официанта.

Тот стряхнул его руку.

– Хосе! – позвал он через весь зал.

– Что происходит? – спросила Кэтрин.

Эрик сказал первое, что пришло ему в голову:

– Сюрприз. Подожди и увидишь.

– Хорошо, обещаю, я вернусь через минуту.

– Нет, нет, пожалуйста, подожди; пожалуйста, подожди, и ты всё увидишь. – Он снова схватил её за запястье, и в его сознании вспыхнуло воспоминание об одном из их первых свиданий, когда они оказались заперты в парке за полночь, и им пришлось карабкаться через решётку. Как она чуть не упала, и он поймал её точно так же.

– Ты хочешь сказать, что что-то запланировал? – сказала Кэтрин.

– Просто подожди.

– Сеньор Летерье?

Он поднял глаза и увидел Хосе – сейчас хозяин кафе казался Эрику лишь высоким, чёрным силуэтом, обрамлённым падавшим со спины светом.

– Пожалуйста, пожалуйста, – сказал Эрик. – Мне нужно больше времени. Мне нужно отменить.

– Отменить, сеньор?

– Наш уговор. Вы знаете, о чём я. Пожалуйста.

– Эрик, что происходит?

Хосе поводил головой из стороны в сторону, разглядывая парочку за столом. Затем он склонился к уху Эрика:

– Вы ей не сказали?

– Не сказал, чёрт возьми, не сказал, и я совершил страшную ошибку, – прошептал Эрик, и его собственное дыхание обожгло ему губы. – Я был… – Он взглянул на Кэтрин, она побледнела. Она не понимала, но видела выражение его лица; она знала его и знала, что произошло нечто ужасное.

– Пожалуйста, подожди, пожалуйста, дай мне ещё секунду, – сказал он ей.

Она знала его, и эта близость больше не раздражала.

– Я ничего не могу сделать, – сказал владелец.

– Должно же быть хоть что-то. – Эрик понизил голос до такой степени, что сам не был уверен, можно ли разобрать его слова: – Я заплачу.

– Сколько? – сказал Хосе, а затем, повернувшись к Кэтрин, будничным тоном произнёс: – Пожалуйста, сеньорита, не беспокойтесь, просто мне нужно обсудить с вашим другом одну сделку.

Она не ответила.

Эрик прошептал:

– Полторы тысячи. Наличными, а после ещё, если вы мне поможете.

– Хорошо, – что-то в тоне владельца подсказало Эрику, что он прежде уже сталкивался с подобной ситуацией. – Я могу дать вам телефонный номер, сеньор. Если вы покинете этот стол, не изменившись, я возьму тысячу – я ведь не вымогатель.

– Какой номер? Что вы…

Хосе вытащил из кармана жёлтую карточку и протянул её Эрику:

– Удачи, сеньор.

С этим он ушёл.

Эрик вдавил ногти в деревянную поверхность стола и мельком глянул на Кэтрин.

– Пожалуйста, – сказала она, – Эрик. Я…

– Номер. Чёртов номер. – Он потянулся за телефоном, но его руки так сильно дрожали, что тот упал на пол.

«Чёрт, чёрт, чёрт».

Он наклонился, и его трясущиеся пальцы не дотянулись до чёрного прямоугольника всего лишь на пару сантиметров. Тогда Эрик подтянул телефон ногой.

– Эрик, Эрик, объясни мне, что происходит.

Он наклонился вперёд и так нежно, как только мог в этот момент, накрыл её руки своими.

– Кэтрин, я повёл себя как подонок. – Её лицо затвердело. – Но, пожалуйста, дай мне сделать этот звонок. Пожалуйста.

Она посмотрела ему в глаза и кивнула.

Три, два, один, шесть, пять… На другом конце задышали в трубку; послышались звуки, словно кто-то протащил по столу пивную кружку, а на заднем плане заикалась гитара.

– Алло? Алло? – сказал он.

– Да, – кашель. – Да, я слушаю.

– Я… Я не знаю, кто вы, – сказал Эрик. – Владелец… Хосе дал мне ваш номер. Я сижу за столиком у окна…

– Хосе? Вы насчёт тех ящиков, которые я обещал ему на прошлой неделе?

– Я не знаю ни о каких ящиках, речь о столе, понимаете, о столе?

Молчание длилось долго, и Эрик уже успел испугаться, что мужчина повесил трубку.

– Алло? Алло?

– Да, я слушаю.

– Я могу как-то отменить эффект? Это возможно?

Кэтрин нахмурилась и начала собирать свои вещи.

– За кого вы меня принимаете? – сказал мужчина на другом конце. – Я профессионал. Я бы не стал делать что-то, чей эффект нельзя было бы отменить.

Эрик всхлипнул.

– Вам нужно оставить на столе подарок, какую-нибудь вещицу, которую один из вас подарил другому. Но он должен быть недавним. Люди часто берегут старые подарки из сентиментальности, а новый доказывает, что вы всё ещё…

«Почему бы тебе не надеть свои эспарденьи», – сказала она.

– Я не знаю, что всё это значит, но с меня хватит, Эрик. – Кэтрин хлопнула ладонью по столу. – Если ты не хочешь объясняться, я ухожу.

– Нет, – сказал он. – Нет, прости, – по иронии, сейчас он наконец нашёл слова. – Я тебя люблю. Давай посидим здесь немного. Просто посидим.

На другой стороне улицы гирлянда теперь обрамляла дверь церкви, превращая её в зелёную арку. Молодой человек наконец сложил газету в аккуратный свёрток. Парень под вешалками поднял голову.

* * *

Фостер-лейн была сырой, пропитанной туманом и покрытой инеем. На первом этаже дома в середине улицы было распахнуто окно, вдыхавшее утренний воздух.

Что-то заставило Эрика остановиться.

– Эй, друг, – сказал Майкл, – не подглядывай, не подглядывай.

Но он посмотрел – за окном находилась комната с охристыми стенами. «Детская», – подумал Эрик: люлька у кровати, рождественские звёзды, отражавшие уличные огни. Дары трёх волхвов.

Майкл похлопал его по плечу.

– Что там?

– Сам посмотри.

– Не, я не подглядываю.

Эрик отступил назад.

– Только что вошла девушка. С мужем… кажется. Пойдём.

Они брели по тротуару, и Эрик сказал:

– Она держала на руках ребёнка. Прекрасного малыша.

– С каких это пор ты любишь детей?

– Да ни с каких.

Майкл сказал:

– Ну так что, дружище, мы с тобой сколько уже не виделись – год? Я слышал, ты на прошлое Рождество ездил в Мадрид.

– Я мало что помню. Всё как в тумане – наверное, всё время был под мухой.

– Хорошо, хорошо. Ничего удивительного, учитывая, что ты тогда расстался с…

– Расстался? С кем?

– Ни с кем, ни с кем. Забудь.

Эрик обернулся и снова посмотрел на окно, повинуясь какому-то неосознанному чувству. Затем его охватило желание, почти что необходимость, взять этого ребёнка на руки, прижать к себе, увидеть, как тот обнимает игрушку. Он не знал, откуда взялось это желание, и тряхнул головой, чтобы его отогнать. Но позже, в баре, когда чьи-то губы поцеловали его в щёку и окутали запахом дешёвых сигарет, он всё думал о той комнате, о девушке и ребёнке – и странная горечь поднялась в нём, тёмная, медлительная.

Сродни коррозии.

Вниз по реке, где молчит вода

В её мире существовал лишь магазин сладостей, квартира и путь между ними. После похорон Дэниела миссис Эпплби перестала звонить своей матери; потом подруга её детства Прю переехала в Лондон, и миссис Эпплби перестала разговаривать и с ней тоже. А затем однажды в субботу она проснулась и поняла, что запланированное чаепитие с девочками больше не радует и даже не вгоняет её в скуку. Ей стало все равно.

В таких случаях люди обращаются к детям, но у них с Дэниелом их никогда не было, и мир миссис Эпплби сжался, пока магазин не превратился в единственный пункт назначения.

Она обошла стойку со сладостями: пудинги, пирожные «Виктория», бисквиты с орехами – все выглядели примерно одинаково. Выбрать один из них означало утратить предлог, чтобы остаться; означало дорогу домой мимо квадратных домов цвета дождя. Ей нужно было продлить процесс выбора, сделать вид, словно ей действительно чего-то хотелось.

Она подумывала о том, чтобы перейти к шкафчику с шоколадными сигарами, когда входная дверь со скрипом отворилась – и в магазин вошло нечто слепое и глухое.

Мурашки поползли по спине миссис Эпплби, и в мыслях всплыл датский дог, который когда-то был у друга Дэниела – Джо Редмонда. После того как катаракта сожрала глаза пса, бедняга стал врезаться в заборы и идти вдоль них, как по рельсам. Бумажный человек проделал то же самое с витриной, и два куска пирога баноффи, которые кто-то по неосторожности поставил наверх, хлопнулись на пол, разбрызгав сливки.

Существо представляло собой слияние пожелтевших газет, спрессованных в человеческую фигуру. Оно подалось вперёд, и миссис Эпплби попыталась попятиться.

Владелец магазина стоял по стойке смирно за прилавком, уставившись на бумажного человека.

– Эй, ты там смотри у меня.

Витрина покачнулась и зазвенела, словно в ней лежала мелочь. Ещё двое посетителей – высокая женщина в плохо скроенном зелёном платье и парень, похожий на сердитого Марлона Брандо – придвинулись ближе к владельцу, который закатал рукава, обнажив худые руки, покрытые пигментными пятнами.

– Выметайся из моего магазина! Чего тебе нужно? Убирайся к чёрту!

Бумажный человек продолжал скользить вдоль витрины.

В этот момент миссис Эпплби поняла, что снова может двигаться. Оцепенение прошло и оставило одну лишь мысль: «Бедолага».

Существо, должно быть, весило всего несколько килограммов; что оно могло ей сделать? Почему оно должно было что-то с ней сделать? С каждым годом их всё меньше бродило по городу; этот был первый, которого она увидела за много месяцев.

Бумажный человек замер у полки, на которой стояла механическая «пьющая птичка». Ссутулившаяся спина, совсем по-человечески опущенная голова – мисс Эпплби подумала, что если прищурится, то сможет принять его за настоящего человека, который о чём-то задумался.

Когда владелец магазина выпрямился, чтобы выдать ещё одно «убирайся отсюда», она сказала:

– Он, наверное, вас не слышит.

Три пары глаз уставились на неё, и миссис Эпплби прибавила:

– Они ориентируются на ощупь и по движению воздуха. Я когда-то читала об этом в газете. Не думаю, что он настроен враждебно.

Словно в ответ, бумажный человек протянул руку к механической птичке.

– Он игрушку, что ли, хочет? – спросила женщина в зелёном платье.

– Ну уж её-то он точно не получит, – сказал владелец, но не сдвинулся с места и вместо этого скосил глаза на Брандо.

Тот пожал плечами:

– Зажигалка есть?

– Да, да, должна быть. – Владелец похлопал себя по карманам. – Хорошая мысль. Где-то у меня должна быть зажигалка.

Миссис Эпплби шагнула к стойке.

– Он же ничего не делает. Никому не вредит. Смотрите, ему просто нравится птичка.

Бумажный человек оставался у полки, стоя к ним спиной, как мальчишка, которого родители поставили в угол. «Колебания», – догадалась она. Клюв птицы качался, создавая движение воздуха, которое привлекло существо.

– Да, я слышала, что их нужно сжигать. – Женщина в зелёном платье кашлянула в ладонь.

– Послушайте, не нужно никого сжигать, – сказала миссис Эпплби. – Давайте я вынесу птицу наружу, может быть…

Владелец покачал головой:

– Ну уж нет. Птица принадлежит Августине.

– Кто такая Августина? – спросила женщина в зелёном платье, но никто не обратил на неё внимания.

– Ладно, – сказала миссис Эпплби. – Хорошо, тогда давайте я куплю у вас игрушку? Как насчёт одного фунта?

– Она принадлежит Августине. Пять.

– Ладно.

Проходя по магазину сладостей с механической птицей в руках, миссис Эпплби чувствовала себя ребёнком. За спиной она услышала приглушённый шелест бумаги – бумажный человек двинулся за ней.

Оказавшись снаружи, она на первом же перекрёстке поставила птичку на тротуар. Минуту спустя что-то заставило её обернуться – бумажный человек всё ещё следовал за ней, метрах в десяти позади. Она отмахнулась от него:

– Брысь! Иди к игрушке!

«Ой-ой, – подумала она. – Махать как раз не стоит. Размахивание руками, наоборот, привлечёт его».

Фигура направилась к ней, и миссис Эпплби открыла рот, чтобы снова закричать на неё, прогнать, но ничего не сказала. Возможно, было не так уж и плохо вернуться домой в чьей-нибудь – в чьей угодно – компании.

Дэниел. Раньше они возвращались домой вместе. Иногда Джо Редмонд с псом присоединялись к ним, когда пёс был ещё жив, когда Дэниел был ещё жив. Миссис Эпплби отбросила мысли о своём покойном муже и сосредоточилась на звуке собственных туфель, стучавших по тротуару.

У бумажных людей была дата выпуска: 1986 год, десять лет назад, год, когда Британия арендовала у Советов два самых современных промышленных 3D-принтера для реализации проекта «доступные дома» в Бредонборо, в народе ехидно прозванного «Бредонгетто». Власти напечатали сто пятьдесят домов, а затем паре инженеров на стройке, скорее всего после распитой бутылки виски, пришла в голову идея напечатать людей.

Они решили воспользоваться бумагой и взяли всё необходимое с огромной бумажной свалки на окраине города, с кладбища газет.

Позже шутники рассказали журналистам, что они накинули на получившихся людей старые пальто, чтобы посмотреть, сможет ли мэр во время официального открытия района «отличить настоящих горожан от вчерашних новостных сводок».

Миссис Эпплби помнила всё это, а ещё она помнила, что после церемонии открытия бумажные люди исчезли, и лишь несколько месяцев спустя один из них объявился на парковке, до смерти напугав парочку подростков, занимавшихся в машине тем, что получается у молодёжи лучше всего.

Миссис Эпплби всё помнила, но для неё 1986 год означал совсем другое – это был год, когда умер Дэниел.

* * *

Она сполоснула тарелку, чашку, столовые приборы. Когда мыть стало нечего, она сунула под воду ладонь и стала смотреть, как струйки извиваются на коже.

Она слышала, как Дэниел вошёл в кухню. Она стояла лицом к раковине, но он был высоким, полноватым, всегда тяжело дышал, и половицы скрипели, когда он переминался с ноги на ногу.

Вода продолжала бежать, и она ждала. Помявшись с минуту, Дэниел подошёл к ней и потянулся к чашке.

– Я её уже помыла. – Она отвела его руку в сторону. Его пальцы всё ещё были тёплыми после сна.

– Послушай, – сказал он, – послушай, я очень сожалею.

– Но не так, как я.

– Ты звонила своей маме? Ты сказала ей, что я извиняюсь…

Она повернулась к нему:

– Не смей о ней говорить.

– Послушай. – Он опустил глаза в пол. – Я никогда в жизни нигде не побеждал, ты ведь знаешь. Поэтому это было для меня так важно. Я хочу сказать, что понимаю, почему ты злишься, но попытайся и ты понять меня…

Она вздёрнула подбородок и сказала:

– Отношения, дорогой, хрупкая штука. Их легко разрушить.

– Пожалуйста, – сказал он, – пожалуйста.

Обжигающие слова, крики заклокотали в груди и подкатили к горлу, но миссис Эпплби спокойно вытерла руки о вафельное полотенце.

– Думаю, будет лучше, если мы какое-то время поспим в разных комнатах.

Он побледнел. Кивнул:

– Простыню мне дашь?

– Возьми ту, что с розовыми цветами.

* * *

Дверь в парадную её дома была приоткрыта, а на улице стояли два мягких кресла – кто-то съезжал. Миссис Эпплби не обернулась, чтобы посмотреть, идёт ли ещё за ней бумажный человек, но, когда она ступила на лестничную площадку, то снизу, из вестибюля, донёсся шорох, словно кто-то складывал газету.

«Может быть, они учатся», – подумала она. Может быть, он учился. Ей было проще думать о существе как о «нём» – так ситуация приобретала хотя бы видимость нормальности.

Она поняла, что стискивает рукой перила, отпустила их и спешно поднялась по лестнице. В магазине всё казалось по-другому, ведь там и на улице вокруг были люди. Она захлопнула дверь квартиры и прислонилась к ней, тяжело дыша.

Прислушалась.

Ничего. Тишина.

Затем послышался тихий шелест, и она затаила дыхание. Шелест приближался. Три, может быть, четыре метра, два, один.

Он стоял по ту сторону двери, она была в этом уверена. Она могла впустить его – или пойти на кухню и выпить вечернюю чашку чая, зная, что он скорее всего стоит на лестнице, давая соседям повод для сплетен.

Когда она потянула за дверную ручку, он стоял там, руки по швам.

– Прошу, – сказала миссис Эпплби и жестом пригласила его войти.

Прихрамывая, он прошёл мимо неё. На его спине были надписи, чернильные каракули, размашисто намалёванные поверх сложенной бумаги: «Пит любит Мэри», «Я – чудовище из Бредонгетто», «Спасибо за раздельный сбор мусора», «МНЕ НУЖНА ТВОЯ БУМАГА». Кто-то особо одарённый даже налепил на него объявление о сдаче комнаты, но мысли миссис Эпплби занимала лишь его голова. На ней виднелось нечто неожиданное – уголок на удивление знакомой газеты.

«Дэниел». Она сжала кулаки, отгоняя от себя эту мысль и возводя вокруг неё стены. Она попыталась вспомнить лондонский адрес Прю, мысленно перечислить вчерашний список покупок из продуктового магазина – что угодно, лишь бы избежать мыслей о Дэниеле.

На кухне она поставила чайник на плиту. Бумажный человек остановился у стола и стоял там, пока она расставляла на чайном подносе две чашки, блюдца и сахарницу. Скупые, ритмичные движения – очередное упражнение в тщетности. «Газета, – думала миссис Эпплби. – Неужели это та самая газета?»

Звякнул фарфор, и она сказала:

– Не стой, присаживайся.

Разговаривать с бумажным человеком, воображая, что он настоящий, становилось проще. Но он, конечно же, не отреагировал – ей пришлось выдвинуть ему стул и похлопать по мягкому зелёному сиденью.

Он сел. Голова, или её подобие, теперь оказалась в нескольких дюймах от миссис Эпплби. Она наклонилась вперёд, уперев руки в колени. Когда она нашла то, что искала, то ахнула. Обошла стол. Снова остановилась рядом с ним, кусая ногти.

– Послушай, – сказала она, – послушай, я просто посмотрю, хорошо?

Ответа она не ожидала, и его не последовало.

– Ладно, – выдох. – Ладно. Начнём.

Там, где могла бы находиться человеческая щека, оттопыривался уголок газетной страницы. Она потянула за него, и сложенный кусок распрямился, открыв часть заголовка – «Вниз по реке…» – под фрагментом чёрно-белой фотографии.

Бумажный человек дёрнулся, и пронзительный свист заставил миссис Эпплби отдёрнуть руку. Сердце бешено колотилось; потребовалось несколько секунд, чтобы шум моря в ушах стих и она поняла, что звук издавал чайник, оставленный на плите.

Тяжело дыша, она онемевшими руками налила бурлящую воду поверх чайных листьев.

В тишине, потягивая чай, обжигавший ей язык, она не могла оторвать взгляд от края газеты, теперь свисавшего с его головы.

Он медленно взял вторую чашку и повторил её движение, поднеся руку к лицу и опустив её. Бумага намокла от чая, и коричневое пятно растеклось по складкам, превратившись в подобие улыбки.

Она усмехнулась, затем засмеялась во весь голос, всхлипнула и снова засмеялась:

– Ты повторяешь мои движения. Следишь за ними, как собака, верно? Дура, какая же я старая дура. – Миссис Эпплби сжала и разжала кулак и наклонилась вперёд. – Прости, прости меня, но мне нужно попробовать. Нужно.

В этот момент он поставил чашку обратно на поднос, словно понял её и молча разрешил ей сделать то, что она хочет. Это придало ей решимости. Она потянула газету, та поддалась и расправилась.

За ней последовала треть головы бумажного человека, и то, что осталось от тела, рухнуло набок, как сломанная игрушка.

Чашка, которую миссис Эпплби всё ещё держала в руке, выскользнула из её пальцев и упала, забрызгав поднос каплями чая и осколками фарфора.

– Боже, что же я наделала, что же я наделала?

Она смяла газету в ком и несколько раз безрезультатно приложила её к выемке в бумажной голове.

Телефонная трубка, которую она прижимала к уху, была ледяной. Держась одной рукой за стену коридора, миссис Эпплби дрожащими пальцами набрала номер Джо Редмонда.

– Джо? Джо? Пожалуйста, прости меня, я знаю, что уже поздно… Да, случилось что-то ужасное… Нет, я в порядке, но ты единственный, кто… ты ведь занимался бумажными людьми, правда? В восемьдесят шестом, по заданию мэра?.. Мне нужна твоя помощь, прошу, прошу.

* * *

Джо Редмонд по меньшей мере полминуты вытирал ноги о коврик у двери и всё это время, не прекращая, извинялся.

– Извини, на улице грязновато, да; дождик зарядил – несильный, но всё же, слякоть такая; ммм, прости.

Наконец миссис Эпплби не выдержала и сказала:

– Джо, пожалуйста, сними ты уже ботинки. Дело серьёзное.

Он выпрямился, как солдат на учениях.

– На кухне, – сказала она.

После звонка она осталась ждать Джо в коридоре; в ней, глубоко внутри, теплилась безосновательная надежда на то, что, когда они войдут в кухню, бумажный человек снова будет сидеть за столом.

Вместо этого она свежим взглядом увидела тело на полу, а через несколько секунд склонилась над раковиной, и её вырвало.

– Боже, боже, – сказал Джо.

Миссис Эпплби прорвало, и она зарыдала.

– Я… я просто… вынула газету…

– Вот эту, на столе?

– Да… да. О, боже.

Джо, встав на одно колено рядом с телом, приложил скомканный лист к выемке в голове. Затем он вздохнул.

– Это всё моя вина, – сказала миссис Эпплби. – Я убила его, я убила его.

– Это что, Дэниел? – Джо прищурился, глядя на черно-белое фото на главной странице.

– Да. – Она всхлипнула. – Дэниел, Дэниел… и эта чёртова газета.

– Прости, что?

– Дэниел. – Она больше не отгоняла эту мысль. Первый приступ рыданий прошёл, и теперь она плакала беззвучно. – Я уже видела эту газету в восемьдесят шестом. Всё случилось за пару дней до моего дня рождения, и моя мама – мы с ней до этого год не разговаривали, – она вдруг позвонила и сказала, что приедет. – Миссис Эпплби судорожно вдохнула. – Я была… я была так рада. Несмотря на всё, через что мы с ней прошли, я была рада.

– Понимаю.

– Разговаривала с ней по телефону и, помню, боялась, что скажу что-нибудь не то, и она передумает. Я попросила Дэниела забрать её с вокзала. Ей было восемьдесят, а у нас была машина, и я не знаю, помнишь ли ты, но десять лет назад здесь не было никакого такси.

Я рано вернулась домой, чтобы приготовить ужин – даже свечи поставила, представляешь? Украсила стол свечами. Я. Потом пробило шесть вечера.

Потом семь.

Восемь.

* * *

«Свечи», – подумала она. И пришло же ей в голову поставить свечи.

Она гасила каждый трепещущий огонёк, сжимая пальцами фитиль: «Вот тебе, вот тебе». Затем она смела все бумажные подсвечники в форме сердечек в мусорное ведро и села за стол ждать.

Тянулись минуты, и примерно через полчаса от входной двери донёсся скрежет ключа, который пытались вставить в замочную скважину. Она считала: десять секунд, двенадцать. Наконец Дэниелу удалось войти, и, судя по доносившимся из коридора шорохам, теперь он возился с чем-то ещё, наверное, с ботинками.

Миссис Эпплби ждала.

По квартире разнеслись глухие шаги: в гостиной, в спальне. Он искал её. Когда он ввалился в кухню, она продолжала смотреть на стол, но было ясно, что он замер на месте – даже его дыхание, обычно тяжёлое, стало едва слышным. «Думай, скотина, думай».

Когда она подняла голову, Дэниел стоял в дверях с приоткрытым ртом, похожий на огромного ребёнка, сжимая в руках газету. От него разило виски.

– Как прошёл твой день, дорогой? – сказала миссис Эпплби. – Ты ничего не забыл?

Он прикусил губу и повёл газетой, словно хотел отдать её ей.

– Я… Майкл, Джордж и я – мы попали на первую полосу…

Он что-то лепетал и ещё больше становился похож на ребёнка, отчего она лишь сильнее закипала.

– Только посмотри: они пишут, что окунь, которого мы поймали на прошлой неделе в реке, самый большой…

Чем больше он говорил, тем больше её гнев сосредотачивался. Она вскочила на ноги, в два шага сократила расстояние между ними и вырвала газету у него из рук.

– Мой день рождения в субботу – это на случай, если о нём ты тоже забыл, – так что спасибо тебе за ранний подарок.

Дэниел открыл и закрыл рот.

– Мама, – сказала она. – Моя мама. Как ты мог о ней забыть?

– Я…

– Она вернулась домой. Она мне позвонила. Разговор был очень короткий.

Чеканя шаг, миссис Эпплби вышла из квартиры, спустилась по лестнице, прошла мимо входной двери, за которой виднелись деревья и мерцающие уличные фонари.

Остановившись у мусорных баков во внутреннем дворе, она посмотрела наверх, на высунувшего голову из окна Дэниела, и помахала ему газетой.

* * *

– Я швырнула её в мусорку, Джо, и я крикнула ему… я точно это помню: «Вот твоё достижение, урод. – Она снова зарыдала. – Завтра оно окажется на помойке».

После этого мы за два месяца обменялись, наверное, парой фраз, не больше. Мы начали спать в разных кроватях. А затем… затем, однажды утром… – Она провела рукой по лицу и посмотрела в окно, на далёкие призраки фонарей. – Он не вышел из комнаты. Я нашла его там, на боку, он стонал, как ребёнок. Сердечный приступ, глупее и быть не может… Через три дня он умер в больнице.

– Боже, – сказал Джо. Он встал и подошёл к ней, но явно не знал, что сделать дальше. – Ну, ну.

– На похоронах я не плакала. Знаешь, почему, Джо? Потому что злилась. Злилась всякий раз, когда вспоминала эту чёртову газету. Лиз звонила, Прю приходила каждый день, и все хотели поговорить со мной о нём. Но я не могла говорить, я была в ужасе. Я всё думала, насколько я отвратительный, злой человек – вот он, уже лежит в земле, а я всё не могу простить его за такую мелочь…

– Твоя мать была на похоронах?

– Нет. – Она соскользнула на пол и уронила голову на руки. – Нет, после мы разговаривали только раз.

– Ну, тогда, эээ, я могу тебя понять. Если бы кто-то разрушил мои отношения с матерью…

– Нет, ты не понимаешь, – сказала миссис Эпплби. – И я не понимала. Только сейчас, увидев это… фото, я поняла. Я не на него злилась, а на себя, за то, что лишила его того, что дало ему хоть немного счастья.

– Разве это бы что-то изменило? – сказал Джо. – Сердце. Он всё равно умер бы.

– Пожалуйста. – Она встала и схватила его за лацканы костюма. – Пожалуйста, молю тебя, собери его обратно. Собери.

Он помедлил, словно пытаясь понять, о ком она говорит – о том, кто грудой бумаги лежал на полу кухни, или о другом, который всё ещё был частью её.

– Я не могу. Они хрупкие создания, миссис Эп… Кэтрин. Чему мы научились с восемьдесят шестого, так это тому, что, если удалить у них даже самую крошечную часть, они что-то теряют. Называйте это как хотите… Душой. Что бы это ни было, оно уходит.

Он взглянул на неё и сказал:

– Пожалуйста, не взваливай на себя ещё одну вину. Пожалуйста. Тебе нужно перестать думать об этом, Кэтрин. Если есть друг, которого ты можешь навестить или позвонить – сделай это, но не закрывайся от других.

Она кивнула, вытащила салфетку и утёрла нос. Немного помолчав, она сказала:

– Есть Прю. Она сейчас в Лондоне, но у меня есть её телефон. Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Джо кивнул.

– Что теперь делать?

– Мне не хочется бросать его в мусорку. Не нравится мне это. Когда один из них… ну, умирал, я обычно относил тело на бумажную свалку. Всё-таки оттуда они и произошли. У тебя есть отдельный мусорный мешок?

Миссис Эпплби не ответила. Она пошла в ванную и принесла простыню с розовыми цветами.

– Давай отнесём его в ней.

– Кэтрин, я и сам справлюсь, он ничего не весит, и у меня снаружи стоит машина…

– Я хочу сама.

Он внимательно посмотрел на неё и кивнул.

Она работала осторожно, укутывая тело, касаясь бумаги лишь кончиками пальцев, расправляя простыню.

Когда последняя складка исчезла, она выпрямилась и сказала:

– Я готова вынести его наружу.

У входной двери она обернулась: оставленная на столе смятая газета трепетала на сквозняке. Заголовок гласил: «Вниз по реке: как поймать самую большую рыбу», а выше было чёрно-белое фото трёх мужчин. Тот, что посередине, высокий и полноватый, прижимал к груди окуня. Он улыбался – широкой, детской, беззаботной улыбкой.

– Прощай, – сказала Кэтрин и вышла наружу.

О природе реальности

(впервые опубликовано в журнале Nature, ноябрь 2015-го)

– Что-то не так, – пробормотал детектив Хоуторн. Спальня казалась тёмной, но не из-за отсутствия освещения – старой вычурной люстры хватило бы, чтобы осветить две такие комнаты. Свет пожирало нечто необычное – маленькие чёрные кубики, каждый размером примерно с ладонь. Они покрывали пол и громоздились у стен, похожие на плохо оцифрованные термитники или на джунгли, как их, возможно, представил бы себе Пикассо. Чистые островки оставались на кровати, где доктор Мейерхофер, должно быть, спал, и на столе. Окно было распахнуто, занавеска колыхалась на ветру и шелестела, словно нашёптывая стихотворение.

На столе лежали планшет и коричневая коробочка. Коробочка представляла собой научный материал, а планшет – улику, и ею детектив, естественно, занялся в первую очередь. Хоуторн коснулся экрана и принялся за изучение текста, над которым, судя по всему, Мейерхофер работал накануне рокового инцидента.

17.04.2016 Сегодня почтальон доставил посылку. Никакой подписи, лишь обратный адрес – местечко где-то в Китае. Внутри – открытка и коробка. Открытка: желтоватая зернистая поверхность, блёклое изображение ворот гробницы династии Минг. Ничего не написано. Коробка: красная кнопка и отверстие, но, помимо этого, никаких элементов управления, индикаторов или панелей. Изящно.

17.04.2016 Штуковина оказалась розыгрышем. Я нажал на кнопку, последовала долгая пауза, а затем устройство выплюнуло крошечный чёрный куб, который сразу же упал на пол и ускакал под стол. Целых десять минут потратил, чтобы его найти. Глупость какая. Видимо, чья-то первоапрельская шутка – сегодня семнадцатое число, но мы же все знаем, как работает почта.

18.04.2016 Забыл утром выбросить коробочку, и, когда вернулся с работы, рядом с вчерашним кубиком лежали ещё два. Уборщица, должно быть, случайно нажала на кнопку, или же ей просто стало любопытно. Я произвёл замеры: сторона кубиков – ровно десять сантиметров, а габариты устройства – пятнадцать на двенадцать. Три такие штуковины никак не могли уместиться внутри.

19.04.2016 Сегодня опоздал на работу, всё утро возился с коробкой. На столе уже сто десять кубиков совершенно одинаковых размеров и формы. Я мог бы попытаться разобрать устройство, но боюсь его сломать.

21.04.2016 Вечером на меня снизошло озарение. Сама коробочка весит немного, следовательно, материал для кубов должен поступать извне – может быть, воздух или даже свет. Старый добрый Шерлок: «Отбросьте всё невозможное, и тогда то, что останется, должно быть истиной». Устройство имеет квантовую природу, физически преобразуя материю. Это крупнейший прорыв с тех пор, как удалось остановить фотон! Я пролил чай, пока думал об этом, потому что у меня дрожат руки – от волнения, конечно же. Не я его изобрёл, но я первым поэкспериментировал с устройством. И никто не исключает возможность написания парочки совместных статей. В Science, может быть, или в Nature? Завтра я отнесу коробку в лабораторию, проверю мою теорию.

22.04.2016 Как это возможно? Я прижал красную кнопку скотчем и положил устройство в совершенно непрозрачную вакуумную трубу. Через пять минут открыл её – внутри было две дюжины кубов, и они продолжали вылетать с одинаковой периодичностью. Я не понимаю. Совсем не понимаю.

25.04.2016 Прошло уже три дня. Я взял отпуск и сделал то, что должен был сделать с самого начала: разобрал коробку. Оказалось, я зря боялся её сломать, внутри только батарейка и микросхема. Как только нажимаешь на кнопку, появляется куб… Как же это описать? Словно что-то находится в слепом пятне, но стоит повернуть голову, и предмет уже на месте. Боже, боже, боже мой. Одно хорошо – снова собрать устройство оказалось нетрудно.

27.04.2016 Конечно же, всегда остаётся возможность существования параллельных измерений, зелёных человечков или божественного вмешательства… Хотелось бы мне сейчас верить в хоть что-то из этого. Но я не верю, и кубы не существуют. Они возникают из ничего и, следовательно, сами являются ничем. И всё же они кажутся такими реальными – я могу поранить о них руку. А ведь и правда могу, даже кровь пошла.

30.04.2016 Наука действует путём обобщения; мой стол состоит из атомов, из таких же кварков и электронов, что и кубы, – значит, он тоже не существует. Как и стены, пол, потолок.

04.05.2016 Теперь я понимаю, почему открытка не была подписана и на посылке не стояло ничьё имя. Китайский изобретатель наверняка пришёл к тем же выводам, что и я. Имена не имеют значения. Мысли не имеют значения. Речь не имеет значения. Говорят, что сознание – это эмерджентное свойство мозга, но разве что-то может возникнуть из ничего? Нет никакого мозга, никаких нейронов, нет меня, меня нет, меня нет, меня нет.

10.05.2016 Мы не воздух и даже не свет; мы лишь контуры, очерчивающие ничто.

На этом текст прерывался. Хоуторн посмотрел в открытое окно и попытался представить себе последние мысли доктора Мейерхофера перед прыжком. Испытывал ли он отчаяние? В спальне было несколько тысяч кубов; должно быть, перед кончиной профессор непрерывно нажимал на кнопку по крайней мере в течение суток.

Хоуторн перевёл взгляд на устройство и с минуту смотрел на него. Двигаясь как во сне, его большой палец надавил на красную кнопку. Через десять или пятнадцать секунд чёрный куб выкатился из отверстия и ударился о груду своих близнецов. Детектив помедлил, разглядывая коробочку.

Затем он снова нажал на кнопку.

Дорога на Вавилон

(впервые опубликовано в журнале The Sockdolager, июнь 2015-го)

Предисловие от автора

«Вавилон» был вторым рассказом, написанным мной профессионально (то бишь с корыстолюбивым намерением опубликоваться), и вторым же моим рассказом на английском языке. В силу этого он должен был бы представлять наименьший интерес в данном сборнике – но не тут-то было…

Боже милосердный, сколько же здесь параллелей с «Башней». 2015-й был давно, чек на сто баксов, который я получил тогда за рассказ, много лет как спущен на рестораны и выпивку – я и думать забыл про «Вавилон», когда принялся за повесть в январе 2020-го. Я смутно припоминал, что когда-то уже писал про некое гигантское сооружение и псевдоинопланетную расу, но все детали остались в предыдущем десятилетии.

В рассказе явно прослеживается влияние знаменитой новеллы Теда Чана – не помню, осознавал ли я это тогда. Интересен «Вавилон» в основном тем, что демонстрирует, как некоторые тематические элементы могут созревать в голове годами. Прочитавшим «Башню» предлагается поиграть в интересную (ладно, ладно, согласен, интерес тут сомнительный) игру «Найди десять отличий».

* * *

Под конец каждого дня, когда время позволяло, я проводил по меньшей мере десять минут на балконе. С него открывался вид на рыночную площадь, и я смотрел, как лавочники сворачивают ковры, как торговец специями аккуратно складывает свои многочисленные склянки в сундук, доходивший ему до пояса, как уличные факиры выдыхают последние языки пламени перед закатом.

Днём в пустыне выцветают все краски, и лишь в короткий промежуток перед наступлением сумерек Вавилон показывает своё истинное лицо. Он похож на детский рисунок – всё слишком насыщенно, слишком броско; цвета перетекают туда, куда не должны, здания вдали сливаются с небом, а недостроенная Башня почти касается облаков.

Два тикалинских воздушных корабля – «небесные колесницы», как я назвал бы их несколько лет назад, – приближались к городу с запада.

– Син-или, заходи внутрь, любовь моя, или твой туоко перегреется, и чайник расплавится.

Иногда в моём аскетичном вечернем ритуале находилось место туоко – лёгкому травяному наркотику, который принесли с собой гиганты. Его потребление теперь было широко распространено во всех тикалинских городах; в умеренных количествах туоко практически не имел побочных эффектов, но помогал расслабиться и немного притупить сознание.

Лёгкий ветерок услужливо раздвинул передо мной занавески. Зная мою любовь к уюту, Нину зажгла чайные свечи в керамических подсвечниках – одну на столе, одну на книжной полке.

Я наполнил миску туоко и сел на краешек кровати, наблюдая за ней.

Во тьме моя жена была силуэтом – её волосы чёрной волной падали на плечи, юбка платья расходилась высоко на бёдрах – слишком высоко, на мой вкус. Полагаю, она надела его, чтобы позлить меня – всё это было частью игры, как говорили в Вавилоне.

– Как прошёл твой день? – спросила низким и бархатистым голосом.

– Я видел, как человек умер, – сказал я. – И к тому же тикалинец. У него были жуткие ожоги по всему телу.

Нину повернулась ко мне:

– Тикалинец?

– Они сказали, что это… как же они это назвали… Диверсия? Я не знаю такого слова.

Она помолчала.

– Я тоже.

– Давай поговорим об этом в другой раз, не хочу портить вечер.

Нину бросила в мою сторону раздражённый взгляд, но затем, как это часто бывало, её недовольство сменилось странным выражением, которое я не мог точно определить, но которое, как я отчаянно надеялся, было любовью. Я бы дорого заплатил, чтобы узнать, что она видела на самом деле, когда смотрела на меня. Нину настолько отличалась от всех других женщин, которых я знал, что мне было не с кем её сравнить. Я улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ.

– Посиди со мной, – сказал я.

– Раз ты настаиваешь.

Одним изящным движением она скользнула на кровать позади меня и стала разминать мои плечи. Но я хотел не массажа, обернувшись, я обнял её. Затем мы занялись любовью, а после мир затих и уснул.

* * *

Если кто-нибудь скажет вам, что где-нибудь, когда-нибудь существовало место более пышное или таинственное, чем Вавилон, не постесняйтесь обвинить его во лжи.

Я помню, как шесть лет назад пришёл в город, чтобы работать на Башне; как таращился на воздушные корабли, сверкавшие на фоне прозрачного неба, и на огромные трубы, переносившие воду с гор. Но лишь когда я миновал ворота, Вавилон по-настоящему взял меня в свой плен. Улицы шириной с небольшую речушку, террасы садов у входа в каждый второй дом, окна и балконы с чужими, не от мира сего узорами; а среди всего этого – монументальные фигуры существ, которых можно было бы принять за людей, если бы в среднем в нас было по три метра росту. Тикалинцы передвигались по городу исключительно «верхом», сидя, скрестив ноги, на квадратных платформах, паривших на уровне пояса; к каждой платформе по углам были прикованы четыре Человека-из-Грязи – автоматона, как меня позже научили их называть.

Когда я пришёл в мастерскую, там уже собралась перешептывавшаяся, переминавшаяся с ноги на ногу и явно чувствовавшая себя неловко толпа. Сама мастерская оказалась не такой, какой я её себе представлял, – я думал, что окажусь в хибаре плотника, но вместо этого попал в тускло освещённый сводчатый зал, настолько большой, что стены и потолок терялись в полумраке. Это был переоборудованный храм.

Я никогда не видел в одном месте cтолько числовых машин и автоматонов. Экраны горели бледно-зелёным, возвращая некогда священному месту часть былой таинственности. Силуэт в углу, который я ошибочно принял за статую, оказался тикалинцем, задумчиво рассматривавшим толпу потенциальных наборщиков чисел. Рядом с ним стояла женщина, самая красивая из всех – на самом деле, из всего, что я видел в жизни. В тени своего спутника она казалась ребёнком, но взгляд всё равно останавливался именно на ней: гибкая, с гордо посаженной головой.

Прибыл старший наборщик чисел. Он вёл себя оживлённо, слишком оживлённо для той задачи, которую перед ним поставили; он разве что не отплясывал перед строем потенциальных работников, которые наблюдали за ним с мрачным терпением. Он производил впечатление человека, который и сам бы прошёл испытание, если бы ему это дозволили.

На первый взгляд поставленная перед нами задача казалась простой. Старший наборщик чисел вывел вперёд одного автоматона. Стандартная единица – все они выглядели одинаково, словно кто-то взял человеческое тело, расчленил его, отделив кисти от рук, голени от бёдер и так далее, а затем снова сшил всё вместе металлическими стержнями. Автоматон смахивал на глиняные куклы, которые были у каждого ребёнка в тикалинских городах; он был похож на них всем, кроме лица. Вместо лица была маска, застывший слепок человеческих черт.

Жестом циркового трюкача наборщик чисел достал судру и закрыл ей автоматону глаза. Пространство перед устройством представляло собой лабиринт из столов, стульев и разношёрстной мебели; наша задача состояла в том, чтобы ввести такие числа, которые бы позволили автоматону пройти лабиринт.

Само собой, никто из нас не знал, как с этим справиться. Поиск пути был обязательной дисциплиной в тикалинских учебных заведениях, где мы получили наше образование, но в основе всегда лежало визуальное распознавание. Уберите его, и автоматон превращался в слепого котёнка.

Мы по очереди подходили к числовой машине. Теперь я порадовался тому, что пришёл так поздно – это дало мне возможность понаблюдать за остальными. Большинство всё равно ничего не могли придумать, хотя несколько достойных попыток всё же было. Первый претендент, мужчина лет двадцати, привёл автоматон в исступление – тот начал размахивать руками, пытаясь нащупать дорогу. В конце концов он врезался в тяжёлый верстак, и его пришлось заменить.

Другая участница, на этот раз женщина, поставила автоматон на четвереньки, видимо, решив сымитировать собаку-поводыря. Всем на время пришлось отвлечься, чтобы вытащить несчастного из-под одного из столов.

Когда подошёл мой черёд, в голове уже сложилось решение, которое тогда показалось мне гениальным.

– Я могу воспользоваться другими предметами в зале? – спросил я у старшего наборщика, как я помню, слегка надтреснутым голосом.

Он смерил меня взглядом.

– Вам нельзя ничего трогать своими руками и нельзя снимать судру с автоматона. Помимо этого, можете делать всё, что заблагорассудится.

– Спасибо.

Я не помню, как ввёл числа, как они появились на экране. Зато я помню поражённый вздох из толпы, когда я попросил машину выдать мне не одну, а две карточки.

Передача информации, связь.

Связь была ключом к этому испытанию.

Идея, разумеется, была не нова – все мы хоть раз в жизни видели уличного попрошайку, водившего слепого товарища, – но, кроме меня, больше никому не пришло в голову применить её. Всё испытание было тщательно спланировано так, чтобы заставить нас сосредоточиться на несущественных подробностях: на судре, верстаке, перевёрнутом стуле.

Вместе с остальными я наблюдал, как выполняется мой сценарий. Один автоматон общался с другим, ведя его по деревянному лабиринту. Конечно же, они не разговаривали вслух, лишь обменивались данными, но поскольку они так сильно походили на людей, было трудно не применять к ним человеческие термины.

Когда лабиринт был пройден, в зале воцарилась тишина, а затем старший наборщик разразился аплодисментами, которые на миг вытащили бывший храм из небытия.

– Чудесно, просто чудесно! Смотрите все… Как тебе удалось прийти к решению?

– Люди-из-Грязи любят говорить. Большинство об этом не знают.

Послышались невесёлые смешки.

– Ох, и опять это слово. – На этот раз старший наборщик одарил меня ледяной улыбкой. – Они не люди, дорогой мой, а ав-то-ма-то-ны. У них терракотовые оболочки, защищающие от перегрева, – он постучал по корпусу ближайшего к нему устройства, – и, поверь мне, внутри них нет ничего, даже отдалённо напоминающего то, что внутри у тебя.

Я повернулся, чтобы посмотреть на тикалинца. Сердце ёкнуло, потому что девушка наблюдала за мной, и в её взгляде было что-то чужое, неестественное, но выражение тут же улетучилось, и я всё списал на собственные нервы. Через секунду я уже любовался чертами её лица.

Её звали Нину, и мы поженились несколько месяцев спустя, когда я стал полноправным младшим наборщиком чисел. Оказалось, что она была служанкой в доме тикалинца и знала об их обычаях даже больше, чем начальник мастерской. Трудно такое признавать, но именно она превратила меня в того человека, которым я стал сегодня – с ней я постепенно избавился от своего иеревванского акцента и начал говорить и думать понятиями тикалинцев.

Даже после того, как мы поженились, я время от времени ловил в её глазах то же странное, нездешнее, но когда вы влюблены, легко не замечать того, что не вписывается в беспечную картину рая.

* * *

Туоко может лишь продлить блаженство, которое приходит после занятий любовью, но она не избавит вас от тревог и забот. Рано или поздно они вернутся.

– Расскажи мне об обгоревшем тикалинце.

– Красивым женщинам не пристало слышать подобное, – пробормотал я, играя с волосами Нину, разметавшимися по подушке.

Она насмешливо улыбнулась:

– Син-или, любовь моя, я ведь не просто хорошенькая пустышка. Даже если тебе и хочется в это верить.

Она притянула меня к себе, и я, окутанный ароматом её кожи, не сопротивлялся. А затем я всё ей рассказал. В тот вечер я был глупцом. Я был глупцом всю свою жизнь.

* * *

День выдался жарким даже по меркам Вавилона, и влажность лишь усугубляла мои страдания. Автоматоны, даже несмотря на свои терракотовые оболочки, не были рассчитаны на такие температуры, поэтому главный наборщик чисел распорядился, чтобы из города нам каждые полчаса таскали чан с холодной водой. Когда автоматон погружался в воду, вокруг него шипящими столбами вздымался пар, и нам казалось, будто мы заперты в бане.

Младшие наборщики чисел слетались к каждому новому чану, как стайка голодных птиц. Я радовался, что мне хотя бы не приходилось ничего делать, чтобы получить свою воду – поскольку я занимал относительно высокое положение, кто-нибудь обязательно приносил мне миску. Вся восточная сторона Башни была покрыта лесами, которые поднимались так высоко, что требовались специальные платформы, переносившие младших наборщиков и автоматоны на разные уровни. Задача подмастерьев состояла не в том, чтобы вводить числа – они должны были приглядывать за автоматонами и замечать, когда один из них выходил из строя, прежде чем он мог нарушить работу остальных. Тогда его переводили в спящий режим и просто сбрасывали с лесов – это было быстрее и экономичнее, чем спускать устройство вниз иными способами. У основания Башню опоясывала лента из плотной ткани, не дававшая автоматонам разбиться при падении. Когда один из них оказывался внизу, дежурный старший наборщик забирал его и оттаскивал в ближайший шатёр, где проверял и исправлял введённые числа.

Естественно, чем выше трудились рабочие, тем меньшую должность они занимали. Подмастерья на самом верху часто проводили там целый день, медленно спекаясь на солнце, как яблоки. У людей внизу было больше возможностей достать себе прохладную воду или чистую судру, когда их собственные насквозь пропитывались потом.

Мы называли это сооружение Башней, потому что у нас не было для него другого названия, а тикалинское слово содержало чересчур много слогов для ежедневного пользования. Гигантская постройка была не из кирпича, не из глины и не из любого другого известного мне материала. Она была совершенно серой и не имела на поверхности видимых швов, а если постучать по ней, раздавался гулкий звук, словно внутри была пустота. Никто точно не знал, что там, поскольку внутрь никто никогда не заходил. По крайней мере, до того дня.

Сначала я услышал взволнованные голоса, а затем на строительную площадку вошли пятеро тикалинцев. Я слышал, как они сказали прорабу, что хотят подняться на восьмой уровень. Табий, который через несколько минут должен был начать там работу, тем временем стоял, склонившись над чаном, и шумно хлебал воду, как собака. Сообразив, что тикалинцы заняли единственную платформу, ещё не поднявшуюся наверх, он побежал к ним, размахивая руками и крича, чтобы они его подождали. Платформа начала медленно подниматься.

Я почувствовал, как что-то тяжёлое легло мне на плечо, обернулся и увидел ещё одного тикалинца, стоявшего рядом со мной.

– Я не знаю, что произошло, – сказал он, не глядя на меня, словно размышлял вслух. – Это очень необычно, даже в такую погоду. Если не станем действовать немедленно, может случиться перегрев.

Мы все с праздным любопытством наблюдали за тем, как тикалинцы исчезли в недрах Башни. Я надеялся, что они не останутся там надолго, потому что, даже оказавшись вне поля зрения, они заставляли подмастерьев заметно нервничать. Моё желание исполнилось: всё закончилось довольно быстро.

Наружу, правда, вышел лишь один тикалинец – точнее, вывалился, издав нечто среднее между воем и карканьем. Даже с такого расстояния было видно, что он обожжён. Пошатываясь, он сделал несколько шагов к подъёмной платформе и рухнул на леса, скрывшись из виду. Я помню, как подумал, что внутри Башни, наверное, какая-то печь.

Оставшийся внизу тикалинец повернулся к нам.

– Помогите ему, спустите его вниз! – рявкнул он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Если бы мы только могли. Подъёмная платформа осталась наверху, преградив доступ ко всему уровню, а Табий был здесь, с нами. Даже принимая во внимание его леность и ненадёжность, им стоило его подождать. Теперь же наверху осталась лишь пара автоматонов, а автоматонам требовались числа.

В тот миг ноги сами понесли меня к шатру, где стояла числовая машина.

Люди-из-Грязи могли обмениваться сообщениями на коротких расстояниях. До сих пор они лишь передавали данные: «Впереди опасность, остановись. Передай мне инструмент. Давай вместе поднимем этот камень». Но сейчас я сообразил, что числа внутри них тоже были данными. Так почему бы не написать числа и ввести их в автоматон, чтобы тот затем передал их другому устройству на первом уровне, затем на втором, на третьем и так далее? Звучало это дико, но попробовать стоило.

Когда я вышел наружу, ситуация почти не изменилась. Тикалинец пытался взять её под контроль, но с земли он ничего не мог сделать. Вокруг бегали подмастерья, и я увидел, как несколько платформ поднимаются и опускаются туда-сюда, причём, похоже, совершенно случайным образом. Я подошёл к ближайшему автоматону и передал ему цифры.

То, что произошло дальше, было восхитительно; во второй раз в жизни я искренне гордился своей работой. Автоматоны действовали слаженно, как команда. Теперь они ещё больше напоминали мне настоящих людей, с той лишь разницей, что они передавали невероятно сложные понятия с немыслимой для нас скоростью. Меньше чем через минуту автоматон наверху подошёл к упавшему тикалинцу, поднял его в воздух и сбросил вниз.

Тело понеслось к земле как огромный валун, и звук, сопровождавший его приземление, лишь усилил впечатление.

Никто не понял, что я сделал, за исключением тикалинца внизу. Когда обожжённого, который уже не кричал, унесли на паланкине, он подошёл ко мне.

– Покажи, что ты ввёл, – коротко сказал он.

В шатре гигант не спеша изучил мои числа. Затем он отвернулся от экрана и посмотрел на меня.

– Никто не должен это увидеть, ты понял?

– Вообще-то нет. Могу я спросить…

Тот немного смягчился.

– Представь, что кто-нибудь напишет числа, которые заставят автоматона напасть на человека. Гипотетическому злоумышленнику нужно будет скормить карту одному-единственному автоматону – обо всём остальном позаботится твой алгоритм. Небольшая армия в считаные минуты, понимаешь? Это… – он указал на экран пальцем толщиной с мою шею, – это похоже на… на болезнь, которая распространяется от человека к человеку. Оружие. Забудь о том, что ты это написал.

Я медленно кивнул, сунул руку в карман и нащупал вторую карточку, которую выбил себе на машине.

* * *

Когда я закончил рассказ, мы оба какое-то время молчали. Затем я наконец задал ей вопрос, который меня мучил:

– Ты знала, что внутри Башни огонь?

Она помолчала, глядя в окно:

– Син-или, ты уже работаешь на Башне… сколько? Шесть лет? Ты когда-нибудь задумывался, зачем она нужна?

Я прижал Нину к себе, гладя её по волосам.

– Говорят, что тикалинцы хотят подняться до небес. Знаю, это суеверия…

– Это оружие, Син-или. Ужасное оружие, которое перемещается по воздуху и несёт смерть и разрушение всюду, где приземляется.

Я отстранился и посмотрел ей в лицо:

– Откуда ты всегда все знаешь, любовь моя?

– Разве ты не знаешь, кто я?

– Ты – свет моей жизни. И почему ты только сейчас говоришь мне об этом?

– Потому что теперь ты своими глазами увидел, что Башня может сделать с людьми. И, поверь мне, ты увидел лишь малую толику.

Снова повисла тишина.

– Так ты уничтожил карточку?

Я секунду раздумывал, стоит ли мне ей говорить.

– Она там, на столе. Я… я думаю, что она – ключ к нашему будущему, Нину.

Она криво улыбнулась мне:

– Ты неисправим. Вот, выпей ещё туоко. Он поможет тебе забыть о тревогах.

Я выпил, мы ещё немного поговорили, а потом меня одолел сон.

* * *

Тело пробуждалось медленно, словно я очутился под водой и пытался всплыть из синей глубины на поверхность. Сначала мои веки отказывались подниматься; когда они всё же подчинились, свет оказался слишком ярким – я понял, что проспал до самого полудня. «Туоко». Вот что бывает, если с ним переборщить: уснёшь как дитя, будешь видеть самые сладкие сны, но проснёшься с таким чувством, словно тебя ударили по голове мешком.

C этой теорией была только одна проблема: даже когда прошло несколько минут, я всё ещё не мог пошевелить конечностями.

В комнату вошла моя жена. Она быстро взяла что-то со столика у кровати, а затем сложила это и ещё несколько предметов в дорожную сумку.

– Нину… не могу… пошевелиться, – прохрипел я.

Она не обратила на меня внимания, даже не повернулась, чтобы посмотреть в мою сторону. Её движения были обыденными, словно ничего не произошло и меня просто не было в комнате. В юности мне часто снился один и тот же сон о том, что я оказался по другую сторону зеркала; я мог видеть мою семью и друзей, и им нужно было лишь разбить полированную медную поверхность. Но в отличие от меня, они видели лишь свои собственные отражения.

Я вдруг понял, что именно моя жена взяла со столика – мои последние цифры, те, которые тикалинец сравнил с болезнью. Страх захлестнул меня и отчасти привёл в чувство – по крайней мере, я смог заговорить:

– Нину, пожалуйста. Пожалуйста. Во имя солнца, что ты делаешь?

Она выпрямилась и наконец посмотрела на меня. Я осознал, что случилось нечто ужасное, потому что то странное, нездешнее, что я порой замечал в её глазах, теперь переполняло их целиком. Казалось, ещё капля, и оно прольётся на пол.

– Разве ты не знаешь, кто я?

Внезапно кусочки мозаики сложились.

– Ты – одна из тикалинцев.

Она лишь продолжала смотреть на меня.

– Но как? Они же огромные, а ты…

– Это синдром… болезнь, с которой рождаются некоторые из нас. – Она криво улыбнулась.

Увидев, что я не понимаю, она сказала:

– Когда-то в прошлом один из нас возлёг с одной из вас. Как и мы с тобой, вот только в том случае родилось дитя. Все мы несём в себе частичку этого союза, и иногда… – Она указала на себя.

Последовала длительная пауза, потому что в тот момент мне было абсолютно нечего ей сказать, а она явно ждала какой-то реакции.

– Так легко спрятаться, слиться с толпой, – наконец продолжила она. – Меня отправили следить за нашими людьми, но потом в мастерской я увидела тебя. Ты ещё не успел стать даже младшим наборщиком чисел, но уже провернул тот чудесный трюк с двумя автоматонами…

Что-то солёное коснулось моих губ – я заплакал. Её лицо чуть дрогнуло.

– И я поняла, что в тебе есть… не знаю, своего рода величие. Я подозревала, что рано или поздно ты придумаешь что-нибудь, чем я смогу воспользоваться. А потом я полюбила тебя.

Она сказала все эти прекрасные и ужасные вещи на одном дыхании, даже не изменив тона своего голоса.

– Зачем вы это делаете? – спросил я.

Она вопросительно указала на себя.

– Нет, я говорю о вас. О тех, с кем ты заодно, кем бы они ни были.

– Не все мы действуем и думаем одинаково, хотя тебе и может так казаться, – сказала она. – Некоторые из нас не приемлют насилия. Некоторые из нас не считают, что мы имеем право сровнять с землёй города и целые долины просто потому, что там живут люди с иными убеждениями. Оружие – Башня – должно быть уничтожено прежде, чем оно взлетит. И, скорее всего, город тоже погибнет вместе с ним.

– Но ведь ты погубишь тысячи жизней.

Её лицо снова дрогнуло.

– Некоторые спасутся. И если оружие взлетит, то погибнет гораздо больше людей, твоих и моих. Многие погибнут в других местах… мгновенно.

Стало ясно, что разговор окончен. Она направилась к двери. Там она помедлила и встала ко мне вполоборота:

– Я люблю тебя, Син-или. Вчера я дала тебе тройную дозу туоко, но скоро его эффект пройдёт. Когда это случится, пожалуйста, ради солнца, беги так быстро, как только можешь. И не оборачивайся. Это важно, Син-или. Не оборачивайся. Просто беги.

* * *

Я поступил так, как она сказала, вот только побежал я в другую сторону. Когда туоко наконец отпустил мои конечности, с улицы уже доносились голоса и шум, а с порывистым ветром в окно ворвался запах дыма. Я скатился с кровати и попытался подняться, поначалу безуспешно. После нескольких попыток мне удалось оторваться от пола, используя край кровати в качестве опоры. Как только я встал, двигаться стало легче.

На улицах царил беспорядок. Люди бежали на меня, прочь от Башни, и я всё спотыкался о мешки и сумки. В какой-то миг я услышал грохот, и из-за здания слева медленно поднялся воздушный корабль. С крыши на тротуар дождём посыпалась черепица.

Когда я наконец добрался до Башни, пламя пожара пылало повсюду. Если бы на моём месте оказался невежественный человек, он бы увидел странные человеческие силуэты, мечущиеся среди клубов дыма, сталкивающиеся друг с другом, неспособные объясниться. Но я всё понимал, и это делало картину, свидетелем которой я был, ещё более трагичной. Моё бесценное изобретение превратило каждого автоматона в Башне в безмозглую куклу. Нину, должно быть, изменила карточку, которую она у меня забрала, подправив тут и там несколько цифр или убрав их, превратив команды, которые автоматоны должны были передавать друг другу, в бессмыслицу. Не нужно быть наборщиком, чтобы испортить чужие числа; и теперь, когда никто больше не следил за огнём внутри Башни, он, по всей видимости, вырвался наружу.

Я бросился к числовой машине, но мои попытки были напрасны. Я с первого же взгляда понял, что Башня, а вместе с ней и Вавилон, были обречены. И всё же я продолжал лихорадочно набирать цифры, цепляясь за то, на что потратил последние шесть лет своей жизни.

Снаружи раздался шум приземляющегося воздушного корабля, и в то же время что-то треснуло в шатре у меня за спиной. Невидимая сила швырнула меня на числовую машину, опрокинув и её, и меня на пол. Уши заполнил низкий гул. Пытаясь избавиться от него, я затряс головой, поднялся на четвереньки и протянул руку к экрану; тот мигнул и равнодушно погас. Я помню, как колотил по машине кулаками, крича, чтобы она снова заработала.

Огромные руки оттащили меня от мёртвого экрана, вынесли из шатра, и я погрузился в беспамятство.

Когда я очнулся, то обнаружил, что сижу в кресле, которое определённо было чересчур велико для меня. Стены покрывали панели с непонятными значками, а на потолке в ряд висели излучавшие плоский свет маленькие шары. Из-за тумана в голове мне понадобилась минута, чтобы понять, что я нахожусь внутри тикалинского воздушного корабля. Рядом было окно, и я выглянул наружу – мы парили высоко над пустыней, описывая всё большие круги над городом и Башней, медленно пробираясь по небосводу.

Я продолжал смотреть, пока над Вавилоном не вспыхнуло второе солнце. После я уже ничего не видел.

* * *

Шум морских волн стихал вдали. «Почему я слышу море? – подумал я. – Ведь я видел его всего лишь раз в жизни, в детстве». Я попытался открыть глаза и понял, что они уже открыты – я ослеп. Удивительно, но я не чувствовал боли, лишь мои веки и кожа вокруг них онемели. Ощущение напомнило мне то, что вызывал туоко. Они что-то мне дали, может быть, из жалости или просто потому, что не желали видеть, как маленький мужчина рыдает, словно ребёнок.

Постепенно я начал слышать голоса:

– Почему он смотрел? Я же сказала ему не смотреть…

– У него было сотрясение, сестра, – с печальной интонацией ответил чей-то баритон. – Из носа идёт кровь, видишь? Этот дурак работал на числовой машине, когда рядом с ним взорвался энергогенератор. Повезло, что ему голову не оторвало.

– Солнце милосердное… Мы можем как-нибудь ему помочь?

– Ну мы всё равно летим к станции. Я попрошу моих врачей его осмотреть. Но, сестра, пожалуйста, пойми, я это делаю только потому, что он тебе, похоже, небезразличен. Ты что, плачешь?

– Я смогу его навещать?

Я сказал:

– Я здесь, Нину, не говори обо мне так, словно меня здесь нет.

Кто-то ахнул, а затем раздался звук шагов.

– Син-или, Син-или… – Её пальцы коснулись моего лица. – Мы тебя вылечим, не переживай, мы можем творить чудеса…

Она говорила так, словно пыталась убедить в этом не столько меня, сколько себя.

– Тридцать секунд до ускорения, – объявил равнодушный металлический голос.

– Мне нужно идти, – сказала Нину. – Я тебя люблю.

Её рука выскользнула из моей, и незримая сила вдавила меня в кресло.

Шли долгие минуты, и я начал исчезать. Мой мир всё ещё наполняли звуки – гул двигателей, чьи-то негромкие голоса, – но я больше не ощущал вес собственного тела, ни рук, ни ног, ни сердца.

И тогда я наконец понял. Я думал, что предательство моей жены или уничтожение труда всей моей жизни – это наказание за мои грехи. Но пути вселенной не настолько запутанны. Я исчезал просто потому, что там, куда направлялись они, мне не было места.

– Набрана орбитальная скорость, – объявил всё тот же металлический голос, и я попытался позабыть обо всём, кроме того, как Нину касалась моего лица.

Кто знает, быть может, на этот раз вселенная допустит ошибку.

Ваше горе для нас на первом месте

(впервые опубликовано в журнале Galaxy’s Edge, март 2017-го)

– Я не нуждаюсь в ваших услугах и никогда не нуждался, – сказал мистер Франк бледному молодому человеку за стойкой регистрации. – Неужели вы не понимаете?

Когда мистер Франк получил официальную жёлтую бумагу с приглашением в центр планирования семьи, его первым желанием было позвонить Кэтрин и сказать: «Представляешь, правительство пытается организовать мне свидание». По какой-то причине, которую он никогда не понимал, она любила подобные абсурдные ситуации. Он даже успел вытащить телефон, прежде чем сообразил, что собирается сделать, что её номера больше нет в списке его контактов, что на другой стороне некому ответить на звонок.

– У вас уже есть партия, значит? – спросил администратор.

– Что вы хотите этим сказать?

Молодой человек подался вперёд и медленно, как будто обращаясь к ребёнку, спросил:

– У вас уже появилась новая партнёрша?

– Нет, но вы должны понять, прошло всего лишь два месяца…

– Если вы не нуждаетесь в наших услугах, то почему же вы не позвонили и не отменили запись?

– Я пытался. Я четыре часа провёл на телефоне.

– Ну да. – Администратор опустил глаза и начал что-то писать – мистер Франк не видел, что именно. – Наши операторы бывают сильно загружены. Но вам стоило продолжать попытки.

Мистер Франк хотел спросить его, знает ли он, каково это – ждать ответа по телефону в пустой комнате.

Если мистер Франк и не был к чему-то готов после смерти Кэтрин, так это к тому, насколько чужим стал их дом – как гостиница, в которую он заехал на время. Где-то на задворках сознания крутилась мысль, что, если он останется подольше, то сможет вернуться домой по-настоящему. К ней.

– Боюсь, вам придётся объясняться с жестянкой, – сказал администратор. Мистер Франк уставился на него, и молодой человек вздохнул. – С андроидом. С января нам увеличили финансирование – вы разве не видели наш новый слоган?

Мистер Франк посмотрел вниз, туда, куда он указывал. На стойке спереди красными печатными буквами было выведено: «2021: ВАШИ ГЕНЫ ДЛЯ НАС НА ПЕРВОМ МЕСТЕ».

– Теперь у нас андроиды проводят собеседования, – сказал администратор, – создают ваш профиль и всё такое. Эксперты говорят, что с ними люди более откровенны. – Лампа на столе мигнула, потускнела и снова вспыхнула. – И, как можете видеть, у нас всё ещё бывают перебои электричества, когда они становятся на зарядку.

– Может быть, это ошибка? – сказал мистер Франк. – Раньше меня никогда сюда не приглашали…

– Каков ваш IQ?

– Сто сорок один.

– Раньше нижний порог был сто пятьдесят. – Администратор пожал плечами. – Причина всё та же: больше финансирование, ниже порог вхождения в программу.

Мистер Франк посмотрел на стеклянную клетку, которую представлял собой Центр планирования семьи имени Линкольна, на скамьи, офисные растения, казавшиеся выцветшими в сером дневном свете.

– Вы принесли свою фотографию? – спросил администратор. – Она нужна для досье.

Мистер Франк закрыл глаза. «Ты принёс мне ту фотографию?» – спросила его тогда Кэтрин.

– Нет, – сказал он администратору, и в прошлом, в больнице, повторил то же слово.

* * *

Дверь с шипением отворилась в маленькую зелёную комнату без окон. Посреди неё за столом сидел мужчина средних лет с коротко стриженными волосами и намёком на щетину. Там же стоял ещё один стул, и, стоило мистеру Франку устроиться в нём, мужчина улыбнулся.

– Добрый день. Мой порядковый номер – AH-56-C. Приятно познакомиться с вами. Нам отведён один час.

– Вы – андроид, проводящий собеседование.

– Да, мистер Франк.

– В таком случае, чтобы мы оба не теряли время, я хочу сказать вам следующее: мне это не нужно, моя жена умерла два месяца назад…

Флюоресцентные светильники под потолком мигнули и погасли. На мгновение мистер Франк оказался в кромешной тьме; затем часть света вернулась в тусклую чашеобразную лампу на стене.

Он сглотнул и посмотрел андроиду в глаза. В скудном освещении свечение от скрытого внутри механизма просачивалось в его радужку.

– Что произошло? – сказал мистер Франк.

– Здание переключилось на резервные генераторы. – Андроид, в свою очередь, смотрел на него. – В пасмурные дни такое иногда случается. Центр всё ещё пытается решить проблемы с энергией. Какова ваша сексуальная ориентация?

– Я вам уже сказал – мне не нужно это собеседование, – мистер Франк встал. – Произошла ошибка, я не одинок, я недавно овдовел.

– Мои соболезнования, но вы были записаны. Под вас выделили час, и использование оборудования – то есть меня – стоит денег.

– Сколько стоит отменить запись? – спросил он, и, когда андроид ответил, мистер Франк кивнул. – Я могу себе это позволить.

Он подошёл к двери и остановился в шаге, чуть не врезавшись в неё – обе створки остались плотно сомкнуты.

– Нужно подождать, пока не подключится основное питание, – сказал андроид. – Тем временем предлагаю провести время с пользой и, несмотря на ваши сомнения, пройти собеседование.

Мистер Франк провёл рукой по косяку двери и ударил по створкам. Удар получился глухим, словно за дверью находилась сплошная стена.

«Ты принёс мне ту фотографию, милый?» – спросила она в их последний день вместе.

Он вернулся к своему креслу и, чуть помедлив, уселся в него. Подавшись вперёд, чтобы опереться локтями о стол, он почувствовал, как что-то в кармане рубашки прижалось к его животу – что-то, похожее на кусок картонки.

– Мистер Франк, вы натурал, гей или бисексуал?

– О чём вы говорите? Я был женат…

– Многие люди отрицают свою сексуальность.

– Я натурал.

– Женщин какой возрастной категории вы предпочитаете?

– Моего возраста.

– Предпочтения по росту?

– Прошу прощения? – сказал мистер Франк.

Андроид склонил голову набок.

– Вы предпочитаете высоких женщин?

– Это ещё что за вопросы? И, раз уж на то пошло, что у вас за идиотская программа? «Сохранение генофонда», серьёзно?

– Слишком много мигрантов, – сказал андроид. – Правительство считает, что национальный генофонд размывается.

– И они планируют исправить это вот такими ужасными односторонними опросниками?

– Анкетирование составляет лишь часть процедуры, мистер Франк. Я также провожу двадцать сложных эвристических наблюдений, чтобы проанализировать ваше поведение во время собеседования – эти данные составят основную часть вашего профиля. Единственное, чего я не могу установить самостоятельно, так это ваши предпочтения. И не волнуйтесь, ваша потенциальная супруга ответит на те же самые вопросы. – Андроид помолчал. – Вы предпочитаете высоких женщин?

Мистер Франк постарался отвлечься от двух мерцающих глаз, и это оказалось ошибкой. Высокие женщины. В его памяти всплыли непрошеные воспоминания: Кэтрин на пляже в жёлтом купальнике, фотография, которую он сделал, пока она смотрела вдаль. Длинные ноги, эта непринуждённая красота – она могла бы стать моделью, если бы хотела.

– Мистер Франк?

Он закрыл глаза.

– Пожалуйста, – сказал он. – Пожалуйста. Мы можем пропустить этот вопрос?

– Мы можем вернуться к нему позже. Волосы – блондинки или брюнетки?

Нахлынули волны, смывшие пляж в ничто. Лампа на стене зашипела, и мистер Франк вспомнил, как часто Кэтрин ставила чайник на плиту и забывала о нём, так что тот плавился.

– Мне нужно записать ваши предпочтения. Цвет волос? – сказал андроид.

– Брюнетки. – Комната словно съёжилась вокруг мистера Франка, приблизив к нему стены и андроида.

Он заходит в спальню, где она сидит у ночного столика и расчёсывает волосы. «Как прошёл твой день?» – спрашивает она. «Хорошо. Как твой?» Она продолжает причёсываться, и каштановая волна падает ей на плечи.

«Пришло письмо из агентства; хочешь, откроем его вместе?» У Кэтрин нежная кожа, нежные руки. Он ничего не говорит, а она берёт конверт со стола и отрывает край.

– Цвет глаз, мистер Франк?

Она достаёт что-то из конверта – фотографию, – смотрит на неё секунду и улыбается. «У него глаза как у меня, тебе не кажется?» Он подходит к ней. Фотография мальчишки с бронзовыми щеками, печальным взглядом и глазами…

– Серые. У неё были серые глаза.

Андроид подался вперёд:

– Под «ней» вы подразумеваете свою будущую супругу?

– Супругу? – спросил мистер Франк. – Да, конечно. Супругу.

Она хотела дом, полный детей. «Но он же не будет моей плотью и кровью», – говорит он. Она качает головой: «Этот малыш тоже хочет, чтобы у него был дом. Они все очень хотят дом, маму и папу». «Он – не моя ответственность, а чья-то ещё, он не мой, чей-то, чей-то… Отдай мне эту фотографию».

«Я должен был согласиться на усыновление», – подумал мистер Франк и сказал:

– Почему я не сказал «да»?

Два мерцающих огонька моргнули во тьме.

– В ответ на один из моих вопросов?

– Нет… Простите.

– Какую музыку должна предпочитать ваша будущая супруга?

Комната сжалась ещё больше. «Нет, – подумал мистер Франк, – только не это воспоминание, только не оно».

Он принёс ей в больницу запись скрипичного концерта, и она улыбнулась ему из складок морщин, которые на её лице прорезала болезнь. Рак отнимал её у мистера Франка постепенно, по чуть-чуть, в течение года.

На краю прикроватного столика лежал недоеденный круассан.

– Где фотография того мальчика с грустными глазами, которого мы хотели усыновить? – спросила она.

– Я не смог её найти, не смог; наверное, выбросил её в мусорку с остальными бумагами, – сказал он. – Мне так жаль.

– Мистер Франк? Вы со мной разговариваете?

«Срок годности, – подумал мистер Франк. – Он есть у андроида, есть и у меня. Людям нужно быть нежнее друг с другом прежде, чем они умрут, прежде, чем превратятся в грязь и пыль».

Что-то прямоугольное в его нагрудном кармане прижалось к сердцу.

– Мне следовало согласиться на усыновление. Я помню, как кричал, – сказал он. – И я даже не смог принести ей фотографию… – Он полез в карман, и его пальцы наткнулись на плотный кусок бумаги, гладкий на ощупь. Он вынул фотографию и уставился на неё. – Она была в этой рубашке. Всё время была здесь.

– Должна ли она любить шумные компании? Какую музыку должна предпочитать? Важно ли вам её чувство юмора? Музыка? Музыка? – голос андроида полился со всех сторон, выдавливая из кабинета воздух, словно из огромного лёгкого.

– В этой рубашке, всё это время. И я не смог её найти. – Стены дрогнули перед глазами мистера Франка, и он ощутил себя, как когда-то в детстве, словно только пробудился от ночного кошмара. Всё – стол, стулья, андроид – сворачивалось вокруг него; что-то огромное пожирало что-то маленькое.

– Ваша будущая супруга должна любить шумные компании?

– Пожалуйста, – сказал мистер Франк, – остановитесь. Я не хочу вспоминать. Я не…

– Она должна любить музыку?

Светящиеся глаза подплывали всё ближе. «Я должен заставить его замолчать. Если он не замолчит, я умру».

Он встал, пошатываясь, потянулся вперёд, схватил андроида за голову и впечатал её в стол. К удивлению мистера Франка, сопротивления практически не было, он словно держал в руках пластиковую куклу.

Андроид продолжал повторять:

– Музыку? Музыку? – И мистер Франк снова и снова выполнял одно и то же движение, пока сам не перестал разбирать, кто из них человек, а кто – машина.

* * *

На этот раз стол перед мистером Франком был белым, стерильно чистым, без единой царапинки. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл мужчина с козлиной бородкой и пухлой папкой под мышкой.

– Мистер Франк, я ваш адвокат, – сказал он, опускаясь на стул. Папка со стуком легла на стол.

– Натворили вы дел в том центре, да? – Мужчина с козлиной бородкой улыбнулся краешком рта. – Позвольте спросить, зачем вы это сделали?

– Моя жена умерла два месяца назад.

– О, это хорошо, просто идеально. – Мужчина похлопал по папке. – Это значит, что мы можем заявить о временном помутнении рассудка. И такие личные подробности – присяжные их всегда любят. Но, мистер Франк, – он подался вперёд, – чтобы склонить их на вашу сторону, мне нужно знать больше. Вы гей, натурал или бисексуал?

Мистер Франк крепко зажмурился.

– Вы были близки со своей женой?

О памяти лишь слух

(впервые опубликовано в журнале Metaphorosis, январь 2018-го)

На жаре, казалось, потела даже бумага. Пальцы доктора Старцева оставляли влажные следы на страницах открытой записной книжки, на цифре тридцать. Тридцать минут, чтобы попытаться убедить людей, которые вот-вот войдут в его кабинет, не совершать непоправимое.

Он всегда надеялся на тридцать, но, когда дверь в вестибюль открылась и по ламинату решительным остинато застучали шаги, он поправил себя: не больше двадцати.

Затем раздался мужской голос с лающими «а» и раскатистыми «р», и у Старцева осталось лишь пятнадцать минут.

Сквозь нарастающую головную боль он представил себе, как господин Туркин отвечает администратору: «Я пришёл, чтобы заменить своего сына».

Что-то с грохотом прокатилось по улице, и шум заставил его осознать, что его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак. «Да что с тобой не так, старина, успокойся, они ещё даже не вошли».

Волнение лишь навредит ребёнку.

Господин Туркин, конечно же, не скажет «заменить» – люди вроде него никогда не разделяли взгляды Старцева на подсадку характера. Люди, ездящие на импортных «Бентли» и потягивающие «Бакарди» в полдень в залитых солнцем барах, маркетологи и кредиторы жизни. Скорее всего, господин Туркин понимал процедуру так, как она описывалась в рекламе в глянцевых журналах. Он сказал бы «улучшить».

Дверь в кабинет распахнулась, отбросив тень на полку, где под стеклом стояли бабочки: крылья, как мазки кисти, таявшие на летней жаре. Старцев начал собирать коллекцию в третьем классе; он больше не знал, зачем, но сейчас, когда кусочки июльского солнца снова скользнули в похожие на картины рамки, в нём что-то шевельнулось, и в голову пришла глупая мысль: может быть, если он спасёт мальчика, то сможет вспомнить.

– Здравствуйте, доктор.

– Доброе утро, господин Туркин, госпожа Туркина. Коля. Пожалуйста, входите, присаживайтесь.

Они подошли и заняли свои места, как фигуры на призрачной шахматной доске. Отец больше походил на хипстера, чем на олигарха: в узких брюках, дизайнерской рубашке и кроссовках, надетых как будто наугад. Мать в чёрно-белом платье в горошек и сын – невысокая фигурка между ними, державшая в руках игрушечного динозавра.

Мальчик. Коля. Пальцы Старцева снова сжались, и он заставил себя сосредоточиться, пытаясь вспомнить все причины, по которым родители приняли это решение: «Слишком пухлый, слишком вялый для своего возраста, всё время смотрит в пол». По телефону господин Туркин описал своего сына одним словом: «Тормоз».

– Мне кажется, я где-то вас раньше видела, доктор, – жена Туркина опустилась в кресло. – Может быть, по телевизору?

В этот момент Старцев почувствовал себя старым, вышедшим из моды мобильником.

– Дорогая, пожалуйста.

Туркин остался стоять – и Коля, украдкой взглянув на отца, тоже.

– Я повторю свой вчерашний вопрос: мне хотелось бы знать, зачем нас сюда вызвали после всех проверок. Мой сын прошёл и психологическое, и физиологическое обследования.

– Речь пойдёт не о проверках, – сказал Старцев, и внутренне поморщился от собственных слов. – Нам необходимо провести оценку вас как семьи.

– Наш психолог уже это сделал – иначе как бы мы получили направление в эту клинику?

– Мы проводим случайные проверки, чтобы поддерживать качество работы практикующих психологов на должном уровне.

– Стало быть, не тот билет вытянули. – Туркин подтолкнул Колю к креслу и сам занял место рядом с ним.

Старцев через силу улыбнулся:

– Я бы рассматривал это скорее как возможность получше узнать друг друга.

Жена протянула руку за спиной у Коли, коснувшись плеча мужа. Она сказала:

– Хорошо, доктор, мы, конечно же, понимаем. Кстати, теперь я совершенно уверена, что видела вас по телевизору.

Туркин сказал:

– У Малахова, наверное. Они любят докторов. Я так понимаю, операцию будете проводить вы?

– Нет, я больше не оперирую пациентов.

– Тогда?.. – жестом руки он будто приглашал Старцева продолжить.

«Тогда на кой ты нам сдался? Зачем отнимаешь моё время?»

Старцев сказал:

– Мы забегаем вперёд.

Коля оглянулся на дверь, возможно, на подсознательном уровне ища выход.

Чёрная кожаная папка с документами с щелчком открылась. Старцев не мог умолять их – умоляющий доктор пугал пациентов, – он должен был следовать установленному порядку, двигаться по принятому маршруту, играть по правилам.

– Эта фотография. Вы можете рассказать мне о человеке на ней, о доноре? Возможно, я раньше где-то его видел, но не могу вспомнить. Почему вы выбрали для пересадки характера именно его?

У молодого человека на фотографии была широкая челюсть – шире, чем вся его голова, – а натянутая улыбка превращала глаза в узкие щёлочки.

– Это Александр Арканинин, – сказал господин Туркин. – Полузащитник «Зенита», на данный момент – лучший футболист в стране.

– Значит, Коля, ты увлекаешься футболом?

Мальчик прижал к груди динозавра.

– Доктор, я…

– Не увлекается, – сказал господин Туркин.

– Тогда почему Арканинин?

Госпожа Туркина приподняла губы в обаятельной улыбке.

– Наш психолог посоветовал именно его, и нам обоим нравится, как играет Саша.

– Доктор Петров провёл тщательный анализ, – сказал её муж. – Составил полную карту Колиного мозга, плюс девять или десять обследований. Татьяна, сколько ты в общей сложности провела в его кабинете?.. Да по меньшей мере сутки. Он сказал, что Александр Арканинин – идеальный донор для тех черт характера, которые нужны Коле.

Жёлтая карточка в папке гласила: «Стойкость, дух соперничества, воля к победе». Муха, полукоматозная от жары, заползла Старцеву на руку и остановилась между двух выпирающих вен. Капли пота, которые он ясно ощущал на фоне подступающей головной боли, прожигали дорожки на затылке.

«Сосредоточься», – подумал Старцев.

Он сказал:

– Коле восемь лет.

Мальчик набрал в грудь воздуха:

– Восемь с половиной.

– Пожалуйста, не перебивай доктора, – сказал Туркин.

– Он вовсе не перебил… и спасибо, Коля, за то, что поправил меня. Почему вы решили, что в таком возрасте ему не хватает стойкости?

– Он боится контрольных по математике.

– Когда мне было восемь, я их, наверное, тоже боялся.

Туркин подался вперёд:

– Он медлительный, отстаёт от своих одноклассников. У него тройка по математике. «Удовлетворительно», понимаете?

Старцев хлопнул ладонью по столу – он это сделал, чтобы стряхнуть муху, но от хлопка о дерево его прорвало.

– Тогда, быть может, Коля – это следующий Менделеев. Менделеев в школе получал посредственные оценки. Вы сами, господин Туркин, когда-нибудь получали по математике что-нибудь выше тройки?

Тот снова подался вперёд:

– Доктор, вы уверены, что правила вашей клиники позволяют оскорблять клиентов?

«Отступи, обдумай. Не срывайся, только не на них, старик».

– Пожалуйста, забудьте, что я сказал. – Старцев расправил пальцы веером и похлопал по столу. – Должно быть, дело в жаре. Кондиционер не работает уже несколько дней.

– Отвечая на ваш вопрос, доктор, да, мы уверены, что он отстаёт, – сказал Туркин, – потому что наш психолог объяснил нам, что если мы не начнём действовать сейчас, то Коля никогда не раскроет свой потенциал.

– Потенциал… Простите, господин Туркин, но его потенциал, по определению, сейчас прямо перед вами.

Муж и жена уставились на него. Коля снова оглянулся на дверь… нет, не на дверь, вдруг понял Старцев – мальчик смотрел на полку, на аквамариновые крылья под стеклом.

– Тебе нравятся мои бабочки?

Коля резко повернул голову и выпрямился. Он не выглядел напуганным, скорее встревоженным. Он наверняка ощущал напряжение в комнате, но в восьмилетнем возрасте не мог осознать всю серьёзность разговора. Его пальцы отпустили динозавра и потянулись к руке матери.

– Ну давай, отвечай, – сказал Туркин.

– Мне нравятся жуки, доктор. То есть насекомые. Они непохожи на нас, как инопланетяне…

Что-то сжалось в груди у Старцева. «Сколько маленьких миров мы растоптали. Только на это мы и годимся – разрушать бесценные маленькие миры.

Ты не можешь, не можешь умолять их».

Туркин пожал плечами:

– Все выходные проводит в саду…

Его жена сказала:

– У нас большой сад.

– …фотографирует жуков и всяких букашек, представляете? Печатает фотографии, а потом целый час раскладывает их у себя на столе.

Старцев, не подумав, сказал:

– Я тоже каждое утро переставляю своих бабочек.

Он тут же пожалел о своих словах, о той части себя, которой не хотел делиться.

– Зачем вы их переставляете, доктор? – сказал мальчик.

– Я… Это не важно. – Старцев словно во сне взглянул на бабочек, жалея, что не может посмотреть на них глазами мальчика. Затем он спохватился и вернул мысли в более практичное русло. – Господин Туркин, Коля может стать энтомологом или ботаником. Вам стоит гордиться – у большинства детей в его возрасте вообще нет хобби.

Мальчик захлопал ресницами, и Старцев подумал: «А они его совсем не хвалят».

Туркин фыркнул:

– Тоже мне хобби. Я не для того его ращу, чтобы он стал неудачником. Вы когда-нибудь слышали о ботанике-миллионере, доктор? Деньги и успех лежат в финансовом секторе.

Госпожа Туркина извиняющимся тоном сказала:

– Мы хотим, чтобы он стал победителем.

Старцев положил голову на пальцы – «Думай, думай…» – как шахматист, пытаясь просчитать свой следующий ход. Ему хотелось, чтобы солнце перестало палить, ему хотелось, чтобы уже наступил вечер. Акварельные крылья теперь казались глазами, укоризненно глядевшими на него с полки.

– Операция, Коля, – сказал он, – ты понимаешь, что она подразумевает?

Мальчик поколебался и взглянул на отца:

– Я хочу стать сильным.

Старцев повернулся к Туркину:

– Мы можем переговорить наедине?

– Ну, если так уж нужно… Сын, подожди снаружи.

За стеклянной перегородкой у двери, в вестибюле, Колин силуэт ссутулился в кресле. Он болтал ногами, едва касавшимися пола, и возился с ногой игрушечного динозавра.

Господин Туркин сказал:

– Что это за семейная оценка такая? Я не понимаю, чего вы пытаетесь добиться, доктор, но я уже почти готов уйти отсюда и переговорить с тем, кто руководит этим заведением.

– Мне бы хотелось описать вам процедуру, – сказал Старцев. – Потому что некоторые думают, что мы проводим её при помощи магнитов и лазеров. На самом деле происходит вот что: мы вводим пациенту общую анестезию, а затем снимаем кожу, – он сделал жест, словно приподнимал шляпу. – Пилим кость. Затем хирург берёт скальпель и делает надрез в мясе – к этому времени мозг уже становится просто куском мяса, и его нужно надрезать, чтобы машины проникли внутрь и перекроили нейронные связи. Доктор, обслуживающий машины, периодически светит фонариком в отверстие, чтобы проверить, что ничего не застряло, и если вы в этот момент заглянете внутрь, то увидите, как металл орудует внутри мозга. Внутри человека. По моему опыту, операционную покидает не тот человек, который в неё вошёл. Что бы вы ни думали, это не улучшение.

Они молчали.

– Вы осознаёте, как возникла процедура подсадки характера? – сказал Старцев. – Она отделилась от другой операции – «пересадки личности», как мы её называли.

Они по-прежнему молчали.

– Она разрабатывалась для лечения шизофрении.

– Я знаю, – сказал отец. – Мы все изучили в интернете прежде, чем пришли сюда. Подсадка характера по сравнению с этим – тривиальная операция. У вас даже регламент есть – привитые качества должны составлять не более десяти процентов, и всё такое… – Он махнул рукой.

– Господин Туркин, как мне кое-кто однажды сказал, научного определения личности не существует. Невозможно определить вас или меня. Сколько черт можно изменить, прежде чем прежняя личность перестанет существовать? Двадцать процентов? Сорок? Сорок пять? Если вы поведёте сына на рыбалку, и она станет для него самым потрясающим приключением, а через год он даже не сможет вспомнить, чему так радовался – он всё тот же человек?

– Мы не ездим на рыбалку, – сказал господин Туркин. – Это пустая трата времени.

– Госпожа Туркина, – сказал Старцев, – его динозавр, его игрушки, всё, что он сейчас так любит – после он может это утратить.

Доктор уловил в её глазах страх и ощутил укол паники. Сколько времени у него осталось? Он ошибся, он с первой секунды ошибся – ему следовало сосредоточиться на матери, ключом была мать. Возможно…

Она сказала:

– Но ведь он всё ещё будет любить меня?

Старцев открыл и закрыл рот. Затем опустил глаза на документы, словно надеясь найти в них подсказку, которая позволит ему сказать «нет».

– Любовь к матери – врождённый инстинкт, – тихо сказал он. – Коля продолжит любить вас, да. И всё же я прошу вас хорошенько обдумать, что вы собираетесь сделать. Пожалуйста. Ваш сын, который только что вышел из комнаты, умрёт.

Она быстро прикрыла рот рукой, а затем сказала:

– Но я думала, что смертность при операции равняется нулю.

Старцев внимательно посмотрел на чету Туркиных, двух людей, отделённых от него невидимой, непроницаемой стеной. Десять лет назад, когда он впервые проводил подготовительную беседу, частичка его, внутри, кричала, царапалась, кипела и боролась за контроль над двигательными нейронами, но годы отупляют. С каждым новым повторением они смывают все, кроме всеобъемлющей усталости. Как же ему хотелось, чтобы уже настал вечер и он смог свернуться калачиком в углу своего кабинета, перестав слушать, видеть и думать.

Он откинулся на спинку кресла и достал ручку.

«Вот и всё, старина. Забей».

– На эту неделю записи нет. Могу записать вас на следующий вторник.

Они подписали бумаги.

У двери Туркин задержался, положив руку на дверную ручку.

– Это ведь никакая не «семейная оценка» была, верно, доктор?

– До свидания, господин Туркин.

– Я знаю, где Татьяна вас видела. Я вас узнал. Вы ведь один из разработчиков этой процедуры. Стояли у самых истоков. Что вы пытаетесь сделать, перечеркнуть свой собственный труд?

– До свидания вам обоим.

Когда дверь захлопнулась, Старцев откинулся в кресле и прижал пальцы ко лбу. «Вы правы, господин Туркин». Только вот «перечеркнуть» – это сильно сказано, ведь старые коллеги как могли связали ему руки. И они бы с радостью отстранили его совсем, если бы он не владел значительной долей акций.

Ему оставили лишь эти предварительные беседы. Вряд ли ими можно было что-то перечеркнуть, они давали лишь крошечную возможность убедить людей не совершать крупнейшую ошибку в их жизни.

Пригоршня успехов за десятилетие неудач – однако он всё равно продолжал пытаться, вёл свою собственную маленькую войну против человеческой природы.

Через стекло он увидел, как родители разговаривают с Колей. Повинуясь порыву, Старцев встал, взял с полки бабочку и вышел в вестибюль.

* * *

За окном дальний конец улицы извивался в жарком мареве. Старцев смотрел, как семья выходит из больницы; Коля ковылял между родителями, держа рамку со стеклом под мышкой. Он взял мать за руку.

Старцев повернулся и посмотрел на насекомых на полке. Одного теперь не хватало, но он устало подумал, что во вторник оно скорее всего вернётся на своё место.

Когда-то эти бабочки многое для него значили, но он больше не знал почему, и никакая перестановка с места на место тут помочь не могла. Свою операцию он тоже не помнил, хотя знал, почему пошёл на неё – он был пережитком той эпохи, когда учёные считали, что первыми подопытными должны быть они сами. Он помнил обоснование, но не чувство. Что ощущал тот человек, лёжа на операционном столе и вдыхая первые пары анестезии?

«Память – это кривое зеркало», – подумал он. Возможно, прежний Старцев никогда и не существовал; возможно, он всегда был таким – в этом белом халате, в этом кабинете – человек, смотревший на коллекцию бабочек, которая принадлежала кому-то ещё.

Content

Ярослав Барсуков
Башня из грязи и веток

Башня из грязи и веток

Пролог

Часть I Герцогство

Часть II Противник

Часть III «Тюльпаны»

Часть IV Башня

Рассказы

Где не цветёт сирень

Комната за дверью № 27

Порой в конце улицы – свет

Забыть Мадрид

Вниз по реке, где молчит вода

О природе реальности

Дорога на Вавилон

Ваше горе для нас на первом месте

О памяти лишь слух