Сергей Рок

Панкомат

Глава 1

Мы познакомились классически. Я бесцельно бродил по городу, и, так как думать в моей ситуации вообще было вредно, я не думал, а лишь заглядывался на пивные палатки. Безмыслие — это очень даже хорошо. Для пустоты, и от пустоты. Для ума и глупости. Просто таращишься, понимая, что ты не один таков.

В видеоклипах очень частно применяют прием суеты. Это также можно назвать методом омуравьения действительности, когда ты смотришь сверху вниз, по современному — типа как бы смотришь сверху вниз, и это — концептуально и литературно и еще как-нибудь.

У действительности есть хвост. Стоит посмотреть на магазинные лица, тени которых отражаются по обратную сторону временных баррикад.

Но очень часто человек озирается просто так. Дело не в ментах. Они — это твои собственные демоны, в штанах синего цвета, с полоской. Возможно, что именно их ты боишься. И, хотя внешние контуры форм могут быть современными, это ничего не меняет. У динозавров перед смертью тоже были компьютеры. Кто теперь об этом знает?

Куда-то спешат куртки и плащи…..

Сколько у людей денег?

Сколько вопросов?

У действительности, в общем, ничего хорошего. У действительности, в частностях, бывает и так и эдак.

И этот город — обыкновенное пивное жерло, и все это сделано из порошков, которые перетерли в своих подвалах узкоглазые ребята.

Бокал за бокалом.

Бокал после трудового дня, когда бизнес-план кинут на полку.

Поэты, которые употребляют имя бога всуе.

Я — потенциальный вообще-то торч. Но в своей жизни я не пришел к серьезным жидкостям. А то, что это сделали другие, меня не тревожит.

Если я выпью бокал, то выпью потом еще… Если поиграть на бирже…. Вычислят ли? Нет, это мания. Сама жизнь — мания. Бокал пива… Засушенные пацаны моря в пакетике. То есть, далеко уже не пацаны, а так, салат из пацанов, как сказал один поэт…

Местное пиво отдает ржавчиной цистерн. Завод основан в…. веке. В позапрошлом веке…

Выпускается с… Может быть, год начала выпуска, что значится на этикетке, гораздо старше города. Так должно быть.

Я бы выиграл у города. Но зачем? Нет здесь ничего серьезного, а даже мусора здесь слабоваты. Монотонные андроиды.

«Молодой человек…»

«Да».

«Сержант такой-то, отдел такой-то, разрешите документы…»

«Пожалуйста».

«Пили?»

«Конечно».

«Что?»

«Пиво».

«До свиданья».

У мусоров есть нюх, несомненно. Меня в этом городе никогда не обыскивали. Меня только спрашивали, и то, в те моменты, когда взгляд мой был рассеян. Ибо нельзя расслабляться. Сразу же спросят: кто ты?

Они выучены чувствовать взгляд. Проходя по тротуару, ты вдруг чувствешь луч, который проводит по тебе, сканируя.

Где-нибудь в сороковом веке.

Когда-нибудь после человека, в эпоху роботов, так будут проверять прописку в Кибер-Рашше, пробегая рецепторами по датчикам.

База данных.

Таблица «Где я живу».

Чего? Где билеты? Что? Что значит, нет билетов? Пройдемте (проедемьте, проскользимьте, проплывемьте, пролетимьте).

db_close();

Yes! Вам пиздец! У вас в строке 1234 таблицы 5678 вообще нет штампа какой бы то ни было прописки!

Пью еще пиво. Спускаюсь в подвал. Пробую играть. Нет, мысли так и лезут, перевязавшись с дурным настроением. Если я сейчас попрусь подергать за единственную руку однорукого бандита, то всю оставшуюся мелочь оставлю там.

Я, собственно, застал момент, когда был разработан первый «стоячий» автомат.

Этого человека звали Женя Сёмин, он жил и работал в одной no-name компании в Китае.

— Этому автомату не нужны кнопки, — сказал Женя.

— Как так?

— Гм… А зачем?

— Но человек, помимо того, что он отдает деньги, должен получить некое удовлетворение от игры.

— Получить удовлетворение от игры невозможно. Зато разочарования — хоть отбавляй, — ответил Женя, — но в России все должно быть именно так. Пусть, у этого автомата нет ни кнопки, ни табла. Есть только щель для бабла. Она называется «Дай». Да и сам автомат называется «Дай». Ты просто подходишь и даешь. Больше ничего от вас и не требуется.

— Разве в это кто-то будет играть?

— Будут! Еще как будут!

Спустя некоторое время табло у автомата все же появилось, и оно что-то показывало. Теперь, несколько лет спустя после появления электронных лохотронов, у них имеется ряд кнопок и индикаторов. Прибор типа «Женя Сёмин-1» давно канул в Лету.

* * *

Шарюсь в Интернете. То есть, это только для кого-то еще такой вот процесс может показаться маневрами.

Я ли не бес сетей? Мне нужна скорость и волны, и уж не сорок килобит в час.

Так я снова оказался наверху, где народ бездумно шатался по единственной центральной улице, пиво пил, шумел, шарики надувал. Художники рисовали шаржи, и я вспомнил мастерскую Андрея Иванцова в Детройте, откуда мне удалось сбежать через форточку, не смотря на то, что все сети были уже расставлены, и охотники спокойно курили. Так ожидают свою добычу пауки, которые вообще никогда никуда не спешат. Так ушел и я. Хотя что я сделал? Детские игры, взрослые игры. Пауки и мухи. Я даже не хотел разобраться, кто сильнее пауков. Мне все равно было.

— О, бля-я! — услышал я.

Из толпы появился белобрысый шпендик лет 28-ми отроду, в каких-то чересчур широких штанах, футболке «Mexico 86», того же 86-го года, перестиранную 86 умножить на десять раз, пляжных тапочках. Если не учитывать того, что он всегда и везде так ходил, можно было подумать, что его только что отпустили из каталажки. Лицо выражало героизм, абстрагированный, личный. Тут бы вряд ли кто-то посоревновался. Предположим, и вы — герой, но вы — человек, а он — почему. Это понял бы Хармс, но он был один на все времена. Хотя, в этом городе, было немало ребят, которые могли отчетливо заявить:

— Я - бос-сяк.

И это было правдой. Чистой, немного колючей, но без лишнего зоновского оттенка, как в других, более серьеньких, более алчных русских городах.

* * *

— Ебать ту Люсю! — сказал Сергей. — И ч-чо ты тут один сидишь?

— А и не знаю, — ответил я.

— Ды ладно.

— Да честно.

— А?

Он наклонил голову, точно член политбюро в годы угасания.

— Чо а?

— …….

— А… И ч-чо?

Он встал в позу приблатненного ожидания.

— Откуда я знаю, чо, — ответил я, — делать нечего. Пиво пью.

— Ебать колотить, — голос его заколебался, кося под актеров тридцатых годов, — Пиво я тоже может, пью. И что с того? И ч-чо, а?

— И ничего.

Сергей Демьян, босяк по понятиям, в тапочках мог ходить и зимой и летом. На все сезоны у него существовала одна куртка, в одной из карманов которой где-нибудь обязательно был приныкан косяк.

Нычкование косяка — вещь важная. Ибо большое количество местных бос-сяков никогда не сидело в тюрьме, а их мечтой было чистое, незапятнанное, воображение. Понятия запрещали им работать. Они бухали, курили, пропивая скрысенное у товарищей добро, на том и все.

— Ну и хули ты смотришь? — не выдержал он, — Пойдем, вместе попьем. А?

— А бабки есть?

— А у тебя что, нету?

— Сто рублей.

— О, нихуя себе. Сказанул. Хо. Да на сто рублей мы можем в дюпль напиться. В усрачь! Ко мне вчера Ф-футболл приходил. Ну, чо? Ну…. Я чисто сидел, понял. Кино там, порево разное шло. А он еще с улицы понял, маяковал мне, я не видел… Кароче, заходит…Ебать кораллы, говорит. Чо ты тут дома сидишь? Ты, да слышишь, я ему отвечаю, Ф-футбол, притормози. Присядь, Кароче. Побазарим. Ну, выпили мы, и он забыл, зачем он ко мне пришел. А теперь чисто колбасит, ха-ха, с утра. А я тебя видел. Ты пиво пил. Чисто один. Как непацан.

— Пил.

— О, еб ты. Пил. А меня увидеть ты забыл?

— Ну.

— Да хули ну. Баранки гну. Поехали. Там пацаны на хате сидят, ебаный в рот! Водки у них — море, блядь. Ламборджини…

— В смысле.

— В смысле.

— Бабушку зовут Ламборджини. Мужа убила. Дети ее лежат, закопаны в саду. Еб ты. Да там такое дело, Валерик, такая хрень, что ни в сказке сказать, ни пером описать. А пацаны. Ну, чисто ништяк… Чисто пацаны. Она приходит. Старая. В гроб пора. А не берут ее в гроб, блядь. Рассказывает. Ваня, блядь…. Убила она своего Ваню.

— Да ладно.

— А ты как думал. Это тебе не пыль с печенья сдувать. Хуля там.

….Старая бля….

….Мы как-то в подвал залезли — там винища!

…. Она столько там добра запасла, наверное, хоть в ад с собой забрать. Будет там чисто чертей кормить. Да хули толку. Там, в аду, ее взъебут по первое число….

…. У Ф-футбола был чисто….

Обычно, человек и его речь — тянитолкай, разогнанный спецсредствами. Это вовсе не говорит о том, что все и вся пьют и курят, хотя субъективный взгляд — это зачастую уникальнее, чем слушать голос Большого взрыва. Человек может как прочувствоваться, так и проощущаться. Демьян же, очевидно, был с бодуна, и потому ему хотелось говорить много, не по теме, не на шутку погоняя.

Так, он то и дело напоминал, что он — бос-сяк.

Футбол — это был временный, но вдруг проявившийся (почти как в фотованночке) — товарищ.

Был еще Вася — светлый армян, который с ним пил сидр («чисто Сидора пили»).

Маман работала в мясном отделе. («Ма, дай полтинник. Но хуй вам, ребята, хуй вам»).

У Демьяна была родная сестра, которая была по ушли влюблена в очень худого юношу, у которого в его осьмнадцать лет было двое детей, и от этого всего юноша этот глобально убегал. И уже намечался и третий ребенок — разумеется, в чреве демьяновой сестры.

— Хули! Родиться ума большого не надо! А вот жить! Правильно я говорю? — он повернулся к кондукторше.

— Ой, видали мы таких умных! — выстрелила она в ответ.

— Все мы вышли из пизды! В пизду и вернемся!

— Ты сам то понял, что сказал? — спросил я.

— Д-ды ладно.

Так, в стучащем желто-красном трамвае, можно было тарахтеть в любом городе России, и, по большому счету, мне было все равно, где я теперь находился. В годы, когда Интернет только появился, многие пережили нешуточный восторг. Но, познавая кишки этого явления, ты понимаешь, что это — секс с резиновой бабой, и только поступки могут дать тебе определенный драйв. Я даже не вспоминаю про Митника — то было очень узкие годы. Мысль о структурах была более ячеистой. Теперь же все затмили пара десятков тэгов html, который можно развернуть лентой, полосой, струей. Вкупе с картинками это и дает ощущение свободы и новизны.

Каждый отдельный человек — претендует.

На самом же деле, это вряд ли далеко ушло от аппарата класса «Женя Сёмин-1».

Возможно, что я упустил несколько лет. Но улицы были все те же. Выходцы из колхозов вечерами выходили к бордюрам и там ожидали, с кого бы сбить барсетку. Вечерами их можно было определить по полусогнутой, выжидательной, технике ходьбы.

Они всегда были в трико и туфлях.

Армянский вариант.

Машины стали немного лучше. Сотики. К этим самым сотикам уверенно двигался лощеный человек. Спорт наконец-то был по-настоящему обречен, и лысенькие пацаны уже давно, как вышли из моды.

Демьян пялился то в одно окно, то в другое. Он напоминал суетливого ребенка. Встречаясь взглядами с людьми, он концентрировался, и волосы на его голове двигались, точно хохолок у попугая.

* * *

Так мы туда и приехали. В ужасном дыму блатхата напоминала явочную квартиру ранних революционеров года, так, 1880-го. Нет, не, чтобы распиздяйства не было. Просто глаз у меня наметан. Там, где люди просто торчат — и лица другие, и детали иную форму имеют. Унылая энергетика. Все как-то сверхбезвкусно, сверх без юмора, и человека нет. В такой толпе находись бы Диоген, он бы никогда б с факелом в поисках человека не выскочил. Что думать? На Луне тоже ведь людей нет. Хочется выйти, вынуть собственные мозги и под краном помыть. А тут — нет. Стиля хватало. Лица не воняли, излучая глупость. Висела на стене всякая всячина типа от Че Гевары до плаката «Берегите детей», водка? — стояла водка. Дым висел нешуточный. Топора бы два-три он выдержал. Имелась ширма, и там слышались пыхтенье и скрип — кто-то кого-то ебал.

— Ну, ебать! — поздоровался со всеми Демьян. — Мы тут с Валериком по городу катаемся, пиво не на хуй попить, а тут водки — море. Как оно, пацаны?

Пацанов было трое. Еще один старался за занавеской. Первого звали Зе. Вернее, звать его так не могли, но никак по-другому его мне не представили. Было Зе лет двадцать. Круглое его лицо улыбалось степенно, словно он знал что-то особенное, и этим можно было гордиться. Уж точно в белобрысой своей голове он носил какие-то идеи.

Второй много курил. Пока я входил в обстановку, пил штрафную, потом — еще одну штрафную, он сигареты три точно выкурил. Наверное, если б я дунул косяка — а я это не делаю, потому что психика слабая — я б третьим глазом распознал в нем что-нибудь античеловеческое и сверхлукавое. То есть, не злое, нет. Скорее, наоборот. Звали этого курягу Юрием, и было ему лет где-то 27.

Третий же находился в постоянной миграции состояний. Он то рассказывал, то вдруг заглядывал в экран компьютеру, который в углу стоял, точно в глаз некому демону (так это все выглядело), то вдруг менял тему разговора и какую-то полную хрень чесал, показывая всем видом, что он здесь основной. Мысли из глаз так и струились. Мысли-паразиты. Я сразу тогда ощущал, что не я один опасен тем, что с виду могу казаться обычным, добрым и концептуальным в меру.

— Валера, — сказал я.

— Петр.

— Черный Петр, — добавил Юрий.

За ширмой завопила девочка.

— Больно? — спросил ее сахарный голос.

— Нет, — ответила она.

— А чо орешь?

— Сороконожка ползет по стене!

— Не черный, — сказал Петр, — Петр вообще разный бывает. То есть я — это одно. А есть еще Петры иного рода.

— Х-ха! — рассмеялся Демьян.

Видно, для него это делом знакомым было.

— Да ебать, — сказал из-за ширмы сахарный голос. — Сейчас сделаем Петра. Лена, где телефон? Да хули ты молчишь? Лена, ну дай телефон.

— А, — вздохнула Лена глубоко, вдохновенно, принимающе.

Послышались гудки. Это была трубка радиотелефона.

— Алло. А Вову можно. Позовите, пожалуйста. Что? Кто это? А что? Да, это я. Это Петр. Да, вы правы. Вы правы. Да, это так. Это так. Вам пиздец.

Послышался вздох всеобщего одобрения.

Будто ритуал какой-то совершился.

— Ну, давайте, — заключил Зе тоном Булдакова из к/ф «Особенности национальной охоты». — За Петра.

Мы выпили. Потом все закурили, и скоро впору было четвертый топор вешать. Кулисы раздвинулись. Оттуда вышел молодой человек, волосатый до безобразия, обладатель сахарного голоса. Улыбка его выражала победоносную скромность.

— Бля-я, — заключил он многозначительно.

Это говорило о многом.

— Да, — согласился Петр, — но ебаться все мастера. Если и не хуем, то чем угодно. Я, например, умею ебать русский язык особенно культурным, опломбированным, штопанным русской философией, хуем. И это не смотря на то, что у меня всего восемь классов образования. Филологи так не смогут. Главное — огонь. Человек — существо примитивное. Самое худшее — это то, что, понимая это, ты не становишься умней. Вот думаешь — гложат тебя причесанные умняки. И так, и эдак, будто волны по океану бродят. Ты вроде бы пытаешься, что-то осознать, и вроде мир за окном меняется. А потом бац — надумал. Истина. А нихрена ничего не изменилось. Просто это был мозговой онанизм. Произошло семяизвержение. Я за последний год очень много книг прочитал. Я не говорю, что это не помогло мне. Язык как бы развивается. Типа и на людей по-другому смотришь. Но вот еще такой вопрос — ведь столько их, писателей. Пишут, пишут. Нахрена? Вот ты. Вот рождение. Вот смерть.

— Выпьем за смерть! — подал голос Зе.

— О, смерть. Ништяк, — согласился Юрий.

— Я, вот, всего Достоевского перечитал, — продолжал Петр. — Я подумал. Я и сейчас думаю. Вот есть люди. Как бы масса. И всяких героев полно. А если внимательно посмотреть…

— Мудачье, — сказал Юрий.

Волосатый засмеялся.

— Я думаю, что настоящих людей учить ничему не надо. Они сами всему научатся. Это как саморазвивающийся организм. А все эти наросты — они ведь все равно только пищу перерабатывают да борются за источники пищи.

— Все зависит от того, как много тебя в жизни кусали, — заметил Юрий, собираясь за кулисы.

— Не только.

— Тебя много кусали?

— Да так себе.

— Да ладно. Больней всего, когда это делают твои близкие.

— Ну да, — согласился Петр и закурил, — это правда. В этом плане нужно, конечно, быть духом святым, чтобы ничего не замечать. Сначала ты — губка, а потом ты уже помойка. И попробуй все это вычистить. Родители ведь думают, что это они тебя создали. А они ведь просто совали! И все. Ведь не надо никакого ума друг в друга совать. Какое тут созидание?

— Гондоны надо носить, — сказал волосатый.

— Да, — согласился Демьян, — по жизни.

— А ты по жизни в гондоне? — спросил Зе.

— Я - бос-сяк по жизни, — гордо и немного нервно ответил Демьян.

Петр же продолжал умствовать, и я слушал, не понимая, плохо это или хорошо. Мне уже казалось, что никакого бегства не было, и не ловил меня Интерпол, а все, что происходит — это время «до». Оно решило кинуть меня в точку разрыва, точку своего судьбоносного замысла, и здесь всему и суждено начаться, и я имею право все переделать.

Но синий глаз компа — он уже здесь.

Сейчас.

Осталось запустить оболочку и накатать чертовски простого и чертовски злого вируса.

Зачем?

Это вопрос — равносильный вопросу о смысле жизни. Есть множество вещей, которых я никогда не делал и смогу сделать, ибо есть ботаника, а есть — физика, и в этом во всем нет смысла разбираться.

Потому что они и похожи на меня, и нет. Они просто выебываются. Да нет, это ведь еще хуже. Я сумел заработать червонец, может, двадцать тысяч. Спалили меня потом. А они — они просто ядро какого-то нового рака.

— Хочешь Наташку трахнуть? — спросил меня волосатый.

— Нет, — отозвался я.

— Я пойду, — вызвался Демьян.

— Ты, да ты чо, — пытался остановить его Зе, — она же мокрая.

— А я — за щеку, — не смутился Демьян, — ловись рыбка большая и малая.

— Жизнь вообще не имеет смысла, — продолжал Петр, — единственный лозунг, который был бы честным, это — жрать и срать. Я понимаю еще, если бы человек мог помнить свою прошлую жизнь. У него имелось бы множество смыслов, множество направлений для дальнейшего развития. Возможно, помимо потребления и самокайфования всякими там подобиями умных вещей, человек действительно чего-то достигал. Но он ничего не помнит. Он вообще ничего не помнит. В мире вообще никогда не было революций. Почему говорят, что мол, были они? Чтобы поделить жратву. Почему бы нам не потреблять в меру? Хрен там. Все, что есть на свете — наука, общество, творчество — это все для того, чтобы одни жрали чрезмерно, а другие на них работали. Все, что было типа революций, типа намеков на них, сделано руками толстых. И такая хуйня ждет каждого, если он станет толстым. Я имею ввиду глобальные сомнения. Ты вроде не дурак. Это я вообще, о человеке. Не о тебе, нет. Ты вроде пытаешься думать, и мозг твой способен работать не только в сторону того, чтобы, получив бабки, покайфовать тем, что ты купил, и что у тебя может быть. Но душит ведь, блядь! — он ударил кулаком по столу. — Жаба! А посмотрите на кошку, когда она чует мясо! Хозяин, блядь, котлеток захотел. Жена, эй, ты где? Идет она на кухню, жена. Достает из холодильника ебаный фарш! Добавляет туда лучок. Чесночок. Перец, еб твою мать! Черный, красный! Душистый. Муку. Кубик нахер бульонный, чтоб вкус был подешевше. И жарит. Жарит, нахуй. Кошка ж чует. Начинает терять разум. И орет. Вау! Мао! И даже если ей мало в жизни пизды давали, она все равно орет, потому что совладать с этой хуйней невозможно. Так и человек. Где тут разум? А хрен. Нет разума у человека! Только отдельные экземпляры способны что-то создать. Пусть даже и неосознанно. Их просто направляет некая сила, и оказывается, что это не бог, это их личное свойство — суметь что-то создать. А все остальные потом этим пользуются и кайфуют. Создали когда-то автомобиль. Кто-нибудь из толстых морд телеэкрана может создать автомобиль? Нет, толстая морда только пиздеть умеет, потому что знает — чтоб от запаха мяса не дурнеть, надо заранее это мясо завоевывать. Бабки — то же мясо. Как ни крути, это инстинкты!

— Ты хочешь с этим бороться? — спросил я.

— Как? — спросил я.

— Ебемся, — сообщил из-за перегородки Демьян.

Мы выпили. Юрий открыл окно, чтобы выгнать дым в прохладный воздух раннего сентября.

— Может быть, нужна партия? — спросил я?

— Партий полно, — возразил Петр.

— Хорошо живут только евреи, — заметил Зе, — потому что у них в крови заложено понимание жизни, еб. Друг друга евреи так не трахают, как русские. Мне это не раз говорили. Я знаю, что русские — лохи. Почти все. Нет, в отдельности — все нормально. А в-общем… Я ж сам русский. Я так говорю, потому что не хочу, чтобы мы были лохами.

Пьяный бред продолжался. Напившись, я уже не помнил, о чем шла речь. Пьянка, она хороша тем, что если наутро тебе стыдно, значит она удалась.

Водка стояла поодаль. В ящике. Когда пузырь кончался, новый брался оттуда, раскупоривался уверенной рукой. Бух. На стол. Покачнулась белая жидкость. Все засуетились, стаканы свои задвигали. Я ж внутренне от каждой такой раскупорки только содрогался, потому что желудок уже давно зажег красный свет. Потом наступает момент, когда поздно думать, поздно слушать. Желудок — это кожаный мешок, смазанный желудочной кислотой. Его спорт особенен, и не всякий справляется с этой халявой. Если же не позовет он на двор, чтоб очиститься, то это уже до утра.

— Надо идти в террористы, — сказал Юрий.

— Террористов просто так не бывает, — возразил Петр.

— Это почему?

— Всех террористов создали спецслужбы. Не, раньше были. Раньше людей на земле меньше было, и люди не такими штампованными жили.

— А мы будем сами по себе, — сказал Юрий. — Нахер нам спецслужбы. Нахер нам кто-то? Никто нам не нужен. Разработаем программу. На двухстах листах. Клятву произнесем.

— Ну, нихуя себе, — сказал Демьян, высунувшись из-за ширмы. — Чисто 11-е Сентября.

— Чисто да, — сказал Юрий, — где, правда, об 11-м сентября? Включишь телек — все в печальном пафосе. Мы скорбим. Никто не скорбит по Ираку? Почему? Потому, что самим слабо что-то сделать, проще получить бабло от дяди. А правда в том, что когда было 11-е сентября, я, например, был на работе. Варил арматуру. Тут ребята приходят, говорят — офигеть, смотри, что в мире происходит. Мы вошли в дом. Работали тогда у хозяина. Смотрим эту всю фигню. Ну и чо? Все ведь были рады. Вся Россия радовалась. Я знаю. Встречаю пацанов во дворе. Будешь, говорят, водку? Буду. Пьем. Ништяк, говорят, штатов долбанули. Чисто неплохо. И до сих пор все вспоминают и радуются. Жалко, что мало, да? Мало всыпали. А по телеку — одна еврейская скорбь. Будто кому-то плохо.

— А в Ираке типа всем хорошо, — подала голос Наташа.

— А ты чо, знаешь, родная? — спросил Демьян, — да я манал, Натаха, давай выпьем.

— Не могу.

— Ды…. Пили, пила, не можешь. Мы как-то с пацанами поехали на село, чисто кресты немецкие из могил выкапывать. Нам один тип чисто это место подсуетил. Хотел еще бабки взять, а я говорю: э, слышишь, братуха, да я бос-сяк, мне похуй. Кар-роче, мы с Лютым туда приехали, коб-был зацепили. Одна говорит — слышь, в натуре, у меня скоро экзамены, мне нужно уч-чить. Ну, уч-чи, говорю. Ну, я пойду? — спрашивает. Да ты ч-чо, говорю, р-родная, зря я, что ли, тебя сюда приволок. Раком стой и читай, а я тебя ебсти буду.

— И чо? — усмехнулась Наташка.

— Она учила, а я ее ебал!

— Не устал?

— Не. Ей же много учить было.

— Ты.

— Ты, да кто б там говорил? Пойдем еще за ширму?

— Долой капиталистов! — воскликнул Юрий.

— Революция, — сказал я сонно, чувствуя, что голова моя начинает опадать на стол, точно лист.

Пьянство еще продолжалось, а я уже спал. Иногда меня спрашивали:

— Валера, ты чо, спишь?

— Не, — отвечал я, приподнимая голову.

— Валерик, не спи.

— Да не сплю я, не сплю.

— Не спи, Валерик, замерзнешь.

— Слушайте, давайте пацана уложим, чо он мучается…

— Ты, давайте его с Наташкой положим.

— Да ладно вам. Он уже спит!

— Я не сплю.

— Наливай!

— Не. Я не буду.

— Водка — это русский дух. Дух — это субстанция, которая, объяв пространство и время, обладает мозгами. Установлено, что именно субстанция заставила австралопитеков эволюционировать. Так, в арсенале первых людей, было довольно много вещей, ныне для нас недоступных. Среди них такие, как биолокация, телепатия, телекинез.

— Русские произошли от другого типа обезьян.

— Ды, в натуре.

— Предшественник русских людей сначала изобрел вино.

— Нет, обезьяна стала человеком, когда она закурила.

— А где она взала сигареты?

— Хуй его знает.

— Возможно, их привезли инопланетяне.

— Да, это была миссия.

— Русский человек произошел от медведя.

— Наташ, возьмешь?

— Да ты утомил.

— Да ладно.

— Я водки хочу.

— Налейте ей водки!

* * *

Это была замечательная, но несколько странная вакханалия, к которой я неожиданно присосался всей душой. Я внутренне понимал — этому способствовал опыт — что ничего лучше не может быть. Когда человек устремлен на карьеру, то высоко, в зените, ему видится некая звезда. До нее можно добираться и так, и эдак, офигевая в течение всего пути, уничтожая трудности, проходя (или нет) по головам. Но уже в середине пути можно понять — если только хватит честности — что все это — обыкновение. Это то же самое, что и есть, и пить, и смысл жизни, по большому счету, не так уж сильно разнится с видением жизни Сергея Демьяна.

Ж-жизнь — говно, а потом, а потом — с-смерть.

Другое дело, что не всем дано любить. Чаще всего любят себя. Иногда — до одурения, до самопроникновения, и это — самосекс, самосованье с оргазмом. Возможно, что именно этот термин сказал Петр. Но я плохо запомнил. Мне чудилось, что я вижу Ее. Хотя ее имя нельзя было писать с большой буквы. Оно было попрано, сброшено в ад и там горело.

Наверное, это имя я произносил сквозь сон. Никто о том не знает. Даже Бог — потому что его нет и быть не может.

Наверное, чаще всего я представлял ее в постели в другим. Этих других наверняка было очень много — все они были очень молоды и неопытны, и она учила их сексу, разгибаясь и выгибаясь. Я знал, что она просто была больна, и фраза из анекдота «где поймают — там и прут» была особенно актуальна по отношению к ней. Но теперь я уже не в силах был ее вылечить.

Возможно, что это был мой суфизм, и я не мог ничего сделать, определив ее на вечные муки. Но любое воображение, как и любая судьба, очень субъективны. Я мог ощутить ее где угодно, но в реальности она была жива, и — все так же глупа.

Казалось, еще немного — и я откажусь от действительности — мне захочется вернуться в прошлое. Может быть, такое уже было у вас. Но ничего нельзя было сделать. Я бы, скорее всего, вернулся. Глупость — это фейверк. Ничто другое так не фонтанирует.

Но уже год, как я забыл ее запах. Лучше всего, когда у тебя много женщин, и ты можешь раскладывать их, точно колоду. Это — алкоголь. Ты быстро припиваешься и начинать любить чисто его. Питие ради пития.

Именно поэтому погибают наркоманы и прочие торчи. Но центр насыщения — вещь не до конца химическая. Точнее — химия эта несколько виртуальна. Когда смертельно больные хотят вылечиться, это у них получается. Лежачие встают на ноги. Рак исчезает самим собой. Кажется, что происходят чудеса. Но условия — самые простые. Этого должна хотеть твоя сущность.

В большинстве своем, жизнь — падение. Жизнь не хочет быть здоровой. Она идет по конвейеру в клюв Орлу, и это ее устраивает.

Впрочем, прошло года два — не больше. Я перевел свои воспоминания за кулисы. Я мог гордиться любыми связями, но именно этот суррогат и был настоящим.

Вика.

Мне просто была нужна душа, которая бы делилась собой, и не было ничего. Через двести лет будут космические корабли — они тоже будут такими же одинокими в великой черноте.

Я вспоминал ее позы. Может быть — как она глупо заглядывала в лицо, как будто хотела обменяться глазами. Конечно, все женщины на свете были умнее и смеялись лучше, и мне оставалось учить себя дышать заново.

Лучшее — это победы.

Бывает, что в поисках себя человек становится маньяком. В буквальном смысле: он берет в руки нож.

Но нож у меня был и раньше, и Вика не была тому причиной. Я не хотел и не мог жить в одной струе со всеми. Я знал немало людей, которые не хотели быть людьми. Кем угодно, только ни частицами мира. Далеко не все брали нож. Хотя все это очень экстраполировано.

Я играл на тайнах.

Но был еще A. S. Antysoft, человек, который отказался от всего в пользу игры. То, что он не вылазил из мира классов, указателей и ссылок, было доказательством того факта, что можно выколоть себе глаза, отрезать руки и побеждать, используя иные методы доступа к действительности.

Я уже и не помнил, сколько ему дали. Хотя — мне бы дали не меньше, если б поймали. А так — меня нужно было еще поймать за руку, чтобы поставить последнюю точку.

Тюрьма.

Программирование — это кубики. Игроков в кубики не реабилитирует. Это — не нацистские инженеры, которым всегда было, куда себя деть.

— У тебя часто бывают новые женщины, — сказал он.

— Просто секс. Разрядка. Чертовски затекает спина, когда по 14 часов в день сидишь за компьютером.

— Сиди по 16.

— А ты спишь?

— Иногда.

— А я люблю поспать.

— Напрасно. Я верю в абсолют.

— Что это значит?

— Абсолют — это форма существования. Не важно, каким путем ты идешь к истине. Но я что я не признаю — так это спорт. Это очень глупо. Существо — это мозг. Человек предназначен для того, чтобы этот мозг носить. Мы всю жизнь находимся в юности. Мало, кому удается сделать хоть несколько шагов.

— А ты?

— Я держу в руках руль.

— А если тебя посадят?

— Я буду писать программы в воображении.

— ….

— В конце концов, мне дадут тетрадь и ручку.

— Разве это выход?

— Я серьезно. Ничего большего мне и не нужно. А тебе нужны женщины?

— Знаешь, у меня была одна….

— Ты был женат?

— Нет, но мы жили вместе. Нам было хорошо, когда мы просто встречались. А когда мы стали жить, все было из рук вон плохо.

— Понятно.

— Разве?

— У меня тоже была женщина.

— Давно?

— Не важно. Я попробовал — это очень обременяет. Мои мысли принадлежат только мне, и больше никому. Женщины — это придаток к человеку, предназначенные для выноса потомства.

— А секс?

— Для меня секс не важен.

— Ты занимаешься мастурбацией.

— Нет.

— Не верю.

— А ты?

— У меня же есть женщины.

— Но ты же постоянно не живешь с женщиной?

— Это невозможно.

— Вот именно.

Но на самом деле нужно уметь учиться есть знания, получая при этом чувство насыщения. Именно тогда эта еда позволяет тебе плевать на людей и чувства.

Глава 2

Первого вируса я написал лет десять назад для MS-DOS. Был он неказист и скромен, однако для тогдашнего понимания мира этого хватало. Я чувствовал себя гением, способным перепрыгивать через самые невероятные препятствия. Будущее ждало меня. Я знал, что там, недалеко где-то, есть вокзал, и поезда все шипят для меня.

Пар, что идет от них, устремляются в будущее. Составы судьбы.

Все мотивы человека находятся глубоко в подкорке, и с первого взгляда их не понять.

Что важнее — деньги или познание?

Или, может быть, человеку не нужно ни то, ни другое. Он просто хочет застрять в упрямой суходрочке, надолго. На годы.

Навсегда.

У тех, кто добился успеха, все немного проще, и их изучают, дабы показать, как нужно жить, а как — не нужно. Но все это очень и очень относительно.

Хорошо, когда все впереди, и ты, чувствуя это, готов идти куда угодно и радоваться. Позже, отправляясь в Америку, я быстро осознал жизненные истины. Набор их невелик, зато однозначен. Хочешь пользоваться другим набором, учись. Только лучшим доступно ходить на голове по-настоящему. Но мне-то что — главное — не быть абсолютной улиткой и никогда не выходить за грань. В конце концов, не быть эстетом. Обезьяна стала человеком, когда начала обмениваться вещами. Весь человеческий космос — это торговля. Нечто возвышенное — это товар с надписью «возвышенное».

Всему место свое.

Самое страшное, что Петр казался мне правым. Вот только практической выгоды из этого никакой не было. А без этого никуда не уйти было. Кто пойдет за людьми, вооруженными одними словами. Можно ведь вообще быть немым, зато, уверенно шелестя баблом, нанимать себе таких вот умников. Получается тогда, что хватательный рефлекс, который повсюду выдается за ум, и вправду сильнее настоящего ума.

На самом деле, свежие Трояны делаются для тренировки ума. Настоящие вирусы не выяснены. Они существуют для функционирование жертвенных сетей.

С продажи одной такой сети я начал свои активную хакерскую карьеру.

Я работал в скромной дизайнерской конторе. У меня был неограниченный доступ, а все движки, необходимые для работы, уже существовали. Почти все рабочее время я проводил на сервере, где проходили чемпионаты по взломам.

Сеть была куплена мной за 5$.

Я продал ее за 5000 $.

На самом деле, для меня не имело значения, где находиться. Но палево — это трава, которая имеет свойство пробиваться сквозь асфальт. Если ты решил засесть на дне, нужно не проявлять никаких признаков жизни.

* * *

Очень хорошо, пока вы балуетесь, и ничего серьезного не сделано.

Возможно, что за вами уже следят.

О вас вспомнят, когда будет висяк, и нужно будет срочно его скинуть.

Тогда в вашу дверь звонят….

Говорят, что сверхчеловек современного общества обезопасен от тюрьмы, ибо он гораздо полезнее здесь. Но все это демагогия. A.S. Antysoft. Что касается морали, то это хуже, чем инквизиция.

Тем более, Америка грешна по-особенному. Это — автомуравейник. Лет через пятьдесят весь мир будет сплошной Америкой — и дело тут даже не в самих Штатах. Пусть даже территориально они разрушены.

Это будет общество, описанное Робертом Шекли, человеком, забытым и покинутым.

Но пока продолжаются ваши лоховские развлечения, все хорошо.

Душа просто подпрыгивает. Ожидание — мать процесса. Все остальное потом, включая возвращение блудного сына. Но и хорошо, впрочем, что все так закончилось.

Только закончилось ли?

Деньги кончились, я начал было маяться, но выручил Демьян. Я вообще мало с ним контачил. Но тут как-то подвезло. Мы сели в кофеюшнике, попили пива. Демьян рассказал мне, как возил в Ростов целый мешок травы на днях, и как он на этом заработал. В конце концов, всю следующую неделю я не имел карманных денег, ожидая очередных биржевых Интернет-торгов, и общаться мне было не с кем. Пару раз я пытался с кем-нибудь познакомиться, и всякий раз мне давали от ворот поворот из-за отсутствия денег. Дожидаясь выходных, я начертал несколько вариантов.

Так, мы сидели в кафе.

В руках у меня была тетрадь — я разрабатывал новый алгоритм, который собирался опубликовать в сети, чтобы отвести хвосты. Демьян сидел рядом. Не смотря на неожиданное октябрьское похолодание, он по-прежнему был в тапочках.

Так ходили чисто п-пац-цаны.

Джинсовая куртка. Брюки, постиранные 2345 раз. Листья еще не осыпались — в этой полосе России они вообще не осыпаются, и, когда приходят морозы, они просто мрут, превращаясь в зелено-бурые трупы. Если мороз — то он шелестит ими, будто Снежная Королева — сердцем Кая, а так, чаще всего, октябрь заканчивается ничем. Летние кафе не закрываются, но сидят в них лишь самые отважные.

Демьян пригласил за стол двух девушек лет по 20.

Все пили пиво.

Но Демьян делал это по-особенному, и каждое движение было босяцким жестом.

— Л-лен, а ты слышала такое выражение «пара палок чая»?

— Да.

— И что ты об этом думаешь?

— Да что ты прицепился? — возмутилась Оля.

— Вот скажи, родная, чем я тебе не понравился?

— Да ты вообще кому-нибудь нравишься?

— Слышишь!

— Вот Валера….

— Да мы вас сейчас в баню возьмем, да, Валерик?

— Точно, — согласился я, — едем в баню.

— А что там делать? — осведомилась Лена.

— В бутылочку играть.

— Как — в бутылочку.

— Как, как. Берешь бутылочку и суешь!

— Кому, тебе?

— Да я б тебе сказал. Но я при дамах нецензурно не выражаюсь, блядь.

— А что ты только что сказал?

— Да что ты, родная. Я для иллюстрации.

— Какой еще иллюстрации?

— Ты в советской школе училась?

— Нет.

— Ладно.

— С понтом — ты учился.

— Р-родня, я — бос-сяк. П-по жизни.

— А босяки учатся.

— Я б сказал, что мой дом….

— Тюрьма?

— Узнаешь, когда попадешь.

На самом деле, Демьян сидел один месяц. Он скрысил у товарища видеомагнитофон. Надо сказать, по-пьяни Сергей воровал все подряд. Тогда его прикрыли, в ожидании, когда мама вернет за него деньги.

— Я б-был в прикрывалове, — сообщил он, вернувшись.

На следующий день он вынес из комнаты своей родительницы две хрустальные вазы и сдал их за бутылку водки.

В-остальном, месяц прикрывалова поднял его самооценку на небывалую высоту. Он ощущал себя матерым волком.

— Хочешь, я тебе помогу, — сказал он Оле.

— Чем ты мне поможешь?

— Помогу приобрести опыт.

— Ну да, ты поможешь.

— А ты сомневаешься?

— Да чем ты мне можешь помочь.

— Ты, да я по жизни — уч-читель.

— Чему ты учишь? — удивилась Лена.

— Сексу.

— Офигеть. Специалист нашелся!

— Не веришь. Хочешь, начнем урок.

— Ну и.

— Ху и!

Демьян изгалялся, как мог, и многое сходило ему с рук. Но его, казалось, абсолютная наглость была слишком картинной. Ситуативной. Мелкие сошки хорошо знают это, доведя мелочи до идеала. Такие люди никогда не играют по-крупному. Они крысят у товарищей, гадят в собственном доме, но пафос их велик. Я знал это хорошо, и мне было все равно. Лет пять назад — может быть — во мне все еще жил идеалист, и я мог умереть за веру. Но теперь все это уже не имело значения. Я бы не умер и за деньги. Я чувствовал, что нужен драйв — и он был. Это — зажигание. Без него автомобиль стоит на месте, и, в целом, он выполняет роль улитки. В него можно всунуться и сидеть — типа спрятался.

Улитка ползает.

Многие выбирают такой путь, и их не в чем винить. Их нутро не устроено иначе. Свинцовый дирижабль летает лишь по воле воображения.

— Что ты пишешь? — спросила Оля.

— Стихи.

— Да ладно.

— Это стихи из формул.

— Ох ты. А я тоже писала стихи.

— Завязала.

— Нет. Просто.

— Я тоже писал, — поделился Демьян.

— Да ладно! — вскричали девушки хором.

— В натуре.

— Почитай.

— Ща. Разогнались.

В пятницу, заняв 200 рублей у своего ближайшего в этом городе родственника, я купил 2 по 1.5 пива и поехал на блатхату, где обнаружил толпу человек в десять, не меньше. Помимо уже знакомых мне лиц имели место три красивые студентки, худой и высокий парень, достававший головой лампочку, и два здоровяка года по 22. Играла гитара. Петр рассказывал:

— Александр Хуев родился в 1950-м году. Почему он не известен на юге, я не знаю. Когда я приезжаю на север, нет, когда я только заезжаю на север, я могу спросить любого. Сашу помнят все. Жизнь человека вообще подчеркивается лишь тогда, когда по прошествии короткого срока вы остаетесь у кого-то в памяти не просто пятном. Например, родственники. Год-два вас помнят. Потом повседневные заботы поглощают все. Что такое десять лет? Срок, правда. Я, например. Вообще не вспоминаю своего деда, со дня смерти которого еще не прошло десяти лет. Трава уже выросла высоко. Хотя все говорили, что, мол, достойно прожил человек, не зря. Так почти все не зря проживают. Плодят потомство. А Саша, вот, потомство не оставил. Зато он сделал много другого, отчего его всегда будут помнить и концептуалисты, и панки, и просто прикольные люди. Вот одна из его песен:

Хребты Саянские.

В августе много грибов.

Слышится стук топоров.

Слышится — ерш твою медь,

Скоро ведь снегу лететь.

Дети, дети, школьные годы трудны

Дети, дети, солнце родимой страны.

Припев:

Огромное солнце — тарелка.

Мои хребты — хребты Саянские.

Скоро, скоро будет божий снег,

И завянут травы, но на чердаке

В конопляном тюке — золотая жизнь,

Пору бородатую в травах проведу.

Дети, дети Севера, жизнь так коротка,

Дети, дети севера, снежные цветы.

Припев:

— А, правда, что Хуев стал первым возить на Чукотку наркоту? — спросил Юрий.

— Не знаю, первым или нет. Может быть, кто-то был до него, — рассказывал Петр, — но он был один из тех, кого никогда не могли повязать. В том-то и дело, что Александр — настоящий герой. Без дешевой славы, без дешевых поступков. В перерывах между рейсами он выступал с концертами. Один из таких концертов происходил в 1985-м году в Воркуте. В лютую стужу. Представляете — все живое замерзает. Птицы летят. Хреново им на морозе. Замерзают прямо в полете. -50 по Цельсию. Мороз пробирается до сердца. Там он щупает клапана и спрашивает — живешь?

Живу.

Хочешь жить дальше?

Хочу.

А под землей скрипит от тоски черный, как жопа у негра, уголь. И его шкребут машинами.

Так вот, Воркута — она еще в те года была крута. Люди в Воркуте гораздо концептуальнее, чем в Краснодаре. Возможно, это потому, что там нет семечек. Когда живешь один на один с морозом, с этим не самым безопасным кентом, когда уголь разговаривает с твоими мозгами через биополя — еб твою мать — как от этого познание развивается. Горизонт есть. Не то, что у нас. Одна центральная улица. И это знаете, почему одна центральная улица. Так у казаков было заведено. Они, придя сюда, сразу думали о том, чтобы съебаться. Потому и улица такая. От начала до конца города. Это раньше она не от начала до конца. Застроили. А раньше сразу же в конце улицы были болота. Если что — по коням, по улице, и — прямиком в поля, в болота. Потому во всех станицах — до сих пора одна улица, которая идет через весь населенный пункт. Так вот, собралась толпа в ДК. Александр тогда вез наркоту в Якутск. Ну, вы же понимаете, это не то, что сейчас. Сейчас — это барыжничество, серьезные люди не пойдут на это. Раньше наркота была уделом элиты, и как бы это было не так страшно. Простые люди не курили, не ширялись. Творческим же людям наркотики не так страшны, для некоторых они вообще необходимы. Александр всегда по зиме ездил. По-простому. Ни как фраер, ни как гастролер. Шапка — ушанка у него была фронтовая, и он ей гордился. А ножа у него с собой не было. Часто он одевался в Чукотскую национальную одежду. Но он русский был, если кто не знает.

Короче, в ДК было минус двадцать. Усилки разогревали «козлами». От того кругом пар стоял — вся сцена была уставлена самодельными нагревательными элементами. Александр, он редко в залах выступал, хотя вместе со своим другом Витей Спицем каждый год записывал новую программу. Витя и сейчас в Москве живет. Его E-mail spitz@mail.ru. Я ему писал. Один раз он ответил, на этом и все. В-общем, на басе играл Антон Козлов, за микшерным пультом сидел Леша Лешев, которого, блядь, в Крыму все знают, потому что он умеет и забухать, и со всеми известными артистами знаком. С Боярским он бухал. С Караченцовым. С Зыкиной. С Валентиной Толкуновой, с Людмилой Сенчиной, с ансамблем «Smoky».

— А что, Сенчина бухает? — спросил Зе.

— О, еще как. Короче, кто сидел за барабанами, никто не знает. Только концерт начался, в зал внесли водку. Каждому — по пузырю. Александр решил все свои грязные деньги потратить. Он ведь не ради богатства их зарабатывал. Он мечтал, чтобы люди жили хорошо. Он хотел, чтобы жизни русского человека концентрировалась не только в Москве. Поэтому он так и не уехал, хотя это было легко для него. Чукотка — это навсегда. А тогда все напились. Хуля — мороз был, люди могли околеть. А так — по пузырю. И можно слушать. И так все и поняли, что Саша — он из народа человек, не придуманный. Реальный. Александр пел много. В сопровождении баса все было очень круто. Драйва, конечно, не было у них тогда. Да и нахер он нужен. Народ разгорячился. Мороз спал. Стали скидывать шубы, танцевать. Несколько человек на том концерте умерло от разрыва голосовых связок, когда они выкрикивали в морозный воздух ДК:

— Пиздец!

— Пиздец!

— Пиздец!

Зе взял гитару и заиграл. Студенты заулыбались, видно, родные духи в воздухе закружились. Юрий принялся стучать по столу, изображая барабан. Петр едва рот открыл, чтобы петь, и все ему стали подпевать. И даже я стал подпевать, хотя слышал все это в первый раз.

Хай Гитлер.

Он многих убил, затравил.

Он рисовальщик несостоявшийся.

Его бог наградил

Медалью уставшею.

Припев:

Гитару давай.

Гитлер хай!

Длительность вдаль.

Бустер — хуярь

Люди боятся огня.

Люди боятся себя,

Потому что Гитлер — враг,

Или может быть он — правдивый человек.

Припев:

Он многих убил, затравил.

Он рисовальщик несостоявшийся.

Его бог наградил

Медалью уставшею.

Припев:

Мне нравилось, что никто в этом городе у меня ничего не выяснял. Я не люблю врать. Взламывая переписку Джона Вулфа в Интернете, я пытался узнать, ищут ли меня здесь, или же всем по-барабану. Все зависело от степени ущерба, мною нанесенного, а я этого никак знать в точности. Хотя то, что ущерб был, не вызывало сомнений, и мне стоило быть начеку даже здесь, в городе, который был мне почти родным.

— Я был однажды на собрании поэтов, — сказал Петр.

— Ты читал стихи? — спросил я.

— Нет. Я тогда не писал стихов. Мне казалось, что это — не по мне. Я хотел почитать стихи Александра Хуева.

— Они бы тебя не поняли, — заметил Зе.

— Они меня и не поняли.

— Но ты читал?

— Да. Я читал. Они меня знают. Но ведь как устроен человек! Наш город не такой уж большой, чтобы постоянно не встречать одних и тех же людей на улице. Но они нисколько не удивились — они меня не замечают, будто где-то в мире есть еще один такой человек, который вдруг вызвался почитать стихи прямо в эпицентре моральных пауков. Есть поэты, которых рвет. А есть те, которых лошили на улицах, и, прячась на крыше, они не знали, чем им заняться. Так они стали писать, онанируя втихаря. Они писали о любви, о колосьях, еще они констатировали факт, что Пушкин был. Они и сейчас только тем и занимаются, что констатируют факт, что Пушкин был. Пушкин, блядь, был. Как будто мы все этого не знаем. Как будто никого уже больше не будет.

Среди них очень много гомосексуалистов и педофилов.

Это факт.

Но, Но! Все это происходит лишь от того, что мы с вами ничего не делаем! Нам говорят, что есть правда, но разве это — наша правда?

Если бы в нашем городе жил Володя Высоцкий, он был подался в бандиты, потому что его бы никто в серьез не воспринял. Один поэт — кум руководителя отдела в администрации. Другой — кум другого кума. Третий — кум губернатора. Важно именно это. Слово «качество» не имеет никакого значения.

— Выпьем! — вскричал Зе.

— Выпьем! — ответил Юрий.

— Выпьем!

— Налей!

— Водки мне!

— За революцию!

— Революция!

Это слово звучало здесь, наверное, ежедневно. Но относительно Октября, это был еще глубокий, добомбистский период, и я был уверен, что дальше лозунгов и возлияний ничего не пойдет. Если б у них были деньги…..

Но сейчас очень много красивых вещей, и, появись они, деньги, их тут же захочется потратить именно на них.

Пещера Аладдина — ничто в сравнении с современными магазинами!

Стройные ряды музыкальных центров.

VHS, уходящий в ночь разума.

DVD.

И, о, ты, король человеческой воли, сотовый телефон! Что золото в сравнении с тобой!

— Водки!

— Давай!

— За революцию!

Мобильная связь не была разработана спецслужбами. Но оболванивание масс за счет цветных экранов, камер и полифонии вряд ли происходила без их наблюдения.

Чак Паланик, по большому счету, пассажир.

Еще, будучи под подозрением, я разрабатывал план побега. Я знал каждое свое действие от «А» до «Я». Пакет с поддельными документами лежал в надежном месте. Существовал способ моментального удаления данных со всех жестких дисков. На флэш носителях у меня вообще ничего не хранилось: я знал, как легко это делается. Средь бела дня ты замечаешь двух сомнительных чуваков, которые появляются из ниоткуда. Нет, они не идут за тобой вслед, они тут же хватают тебя под белы рученьки. Тут же откуда ни возьмись, появляется флэш-карта. Вот и улики.

Конечно, никто не даст гарантии, что это — именно ваша карта и именно ваши данные. Но это уже другой вопрос.

Когда взяли A.S. Antysoft, альтернативная среда впала в отчаяние.

О, A.S. Antysoft! Ты — Нео мира нашего. Кто тебя избрал? Матрица ли сама тебя нашла, чтобы не скучно было ей от своего могущества. Ведь Пифия — она сама почти что матрица. Она почти что так и сказала Нео. Я поражался тому, как, будучи богом, A.S. Antysoft сохранил свою простоту в людях.

Но ему дали 15 лет.

Это испытание.

Мне, может, стоило пойти за ним, чтобы понять, что свет истины где-то далеко, что нужно пройти….

И что я здесь делаю?

У меня есть фальшивые документы. Но теперь я так обнаглел, что положил их всех в долгий ящик. Даже брат мой, у которого я сейчас живу, нихрена не спрашивает. По/х. Он — сварщик. Моя область кажется ему сферой богов.

Почему я вернулся из Штатов? А х.е. знает. Надоело. Янки. Пуританство. Для этого и существует Шварценеггер, чтоб от скуки у людей говно в жопе в камень не превращалось.

— Вот еще одна песня, — сказал Петр.

— А давайте вмажем! — предложил здоровяк-студент Саша Сэй.

— Да, да, — отозвался Саша худой, — надо въебать.

Петр влез в стол, и две бутылки достал. В воздухе ощутился эфир. Я имею в виду ощущение, которое прозрачно, когда всем хорошо.

Водка полилась. Девочки оторвались от хитроумного своего курения, смазанного помадой, протянули ручки к бокалам. Зе влез в холодильник, вынул капусту на тарелке, два соленых огурца, помидорчики и шмат сала. Сало порезали на досточке. В ней завиднелась прослойка мясца.

…Фаст-фуд. Огромная страна пищевой резины. Еще немного, и мы обгоним ее в деле опластмассивания продуктов, и кто из нас будет круче, уже никто теперь не знает.

A.S. Antysoft никогда не спал, потому что известно, что 60 % мозга ночью не спит — какая-та гадость промывает реестр, и мы видим сны. Он их видел прямо в машинном коде. От этого он не заботился о безопасности. Создатели assembler могли отдыхать — их породила матрица. A Antysoft был ярлыком бога на рабочем столе всей этой мировой каши. Он, бог, матрицу-то и создал. Только наплевать ему на судьбы. Не мы ведь его дети, а она.

— Хуевая водка, — сказал Юрий, запивая водой.

— Нормальная. — ответил я.

Зе, заиграв, решил спеть. Говорили, что он то ли учится, то ли уже отучился по классу вокала в Самаре. Может, бокала, а не вокала?

Вокала, конечно же, у Зе никакого не было. А, впрочем, зачем он? Я, например, используя «My_real_voice» могу засунуть в жопу целое поколение наших певцов, ибо как их и не засунуть? У них у многих — и классы вокала, и классы бокала.

Это — иной мир. Сфера, которая транслирует свои внутренности населению.

— Смотреть! — командует она.

Но это волновало не меня. Я был человек операций и операндов, и меня интересовала лишь практика — радостная, будто созерцание Будды.

A.S. Antysoft…

Но хватит о нем. 15 лет. А я — здесь. Я даже не могу продать ряд своих наработок. Некуда продавать. В Москве ее не поймут, да если и поймут, то не заплатят, как надо.

Там — другой бизнес. Хотя, несомненно, торговать можно и там. Русская торговля — это медвежий рынок. Но пока мне на это наплевать.

— Существует армянское видение вопроса, — сообщил Петр, — а есть — и туркменское отношение к делу. Это то, когда цель твоей жизни — искать тех, кто ниже, и тех — кто выше. Не важно, каков тот, кто выше. Ты тут же поджимаешь лапки и начинаешь танцевать. Даже если тебе предлагают съесть говно, ты вряд ли откажешься. Очень важно добиться, прорваться, чтобы не все были для тебя господами. Для этого к равным нужно относиться более, чем настороженно, и никогда не слушать их советов. Господа требуют подражания в деталях. Детали — самое важное. Не обязательно познавать суть того, как они прорвались, прогрызлись в господа….. Армянское видение — это умение действовать сплоченно, семейной командой. А-ля, мама, папа, я — спортивная семья.

Мир на земле.

Я хорошо помню этот роман.

Там были роботы-революционеры, а здесь был Петр, который разжигал сердца, и хотелось кричать, стрелять своими эмоциями, распаляясь все сильнее.

Мир на земле.

Зе запел своим бокальным голосом:

Серый день.

В серый день

Никто не умрет.

Потому что сирень

Никого не зовет.

А в кустах — ебатория,

Аж шелестит туман,

Это — хуя акватория,

Злой океан.

Припев:

Зачем это, я не знаю.

Но о космосе далеком я мечтаю.

В жизни есть тунец.

Плавает, он, плавает.

Короток его конец,

Вот пришли менты

с облавою.

Припев:

Кровать.

Поутру живет кровать,

Кто хочет в ней чесать.

Сон гуляет по стеклу,

Кто он, кто он, я ебу.

Есть зверки на свете.

Скучно, плохо им от нихуя.

Опасайтесь, дети.

Они скажут вам — хуя!

Потом все аплодировали.

Потом выпили.

— Александр Хуев умер в 1994-м году, — произнес Петр.

Я представил, как закончилась целая эпоха Севера русского. Как героин перестали возить в чемодане, или в гитаре Бобровского завода музыкальных инструментов. Венечка писал свою водка-кибер-поэму в строительном вагончике, так как чувствовал, что вся его жизнь — строительный вагончик. И побег — это прыжок из медленнососущего болота. Ты можешь отрицать общества. Можешь напиться и упиться. Но кто тебе там даст денег? Кто будет кормить тебя?

Есть только одно место, где всегда лучше, чем здесь.

Александр Хуев возил наркоту и пел для друзей. И я тоже куда-то шагнул. Только я — не они, я среди лучших — не лучший. И мне им никогда не стать.

— Короче водка — водкой, но он, видно, понял, что жизнь скучна. С такой фамилией на эстраду не пустят, и будут там править Пугачева и Киркоров, Кобзон и Ко. Присел Александр на кокаин. Оттого и помер.

В 1994-м году он выпустил альбом «Тимур и его член», который вообще был неплохо записан, и даже Сергей Чикаго и Сергей Го принимали участие в записи.

— А Че Ган? — спросил Зе.

— Да. Но — мало. Он же из наркотического плавания почти не вылазил, Че Ган. Я слушал этот диск еще тогда. То есть, диска никакого не было. Просто кассета была. Записывалась в Нарьян-Маре. Че Ган мало прожил.

— По ходу зимой, — заметил Саша Сэй.

— Не, летом. Но последний альбом — он не самый лучший. Перед этим в 93-м году Александр записал кассету «Зачем я, бля, родился?».

— Нихуя себе, — с восторгом сказал Саша 2.

— Я что-то слышал об этом, — произнес Зе.

— Я слышал этот альбом, — сказал Юрий, — охуительный.

— А он сам записывал? — спросила девочка по имени Юлия.

— Нет. В 93-м ему Сергей Чикаго тоже помогал.

— Сергей Чикаго — вокалист группы «Камаз», — обратился ко мне Юрий для пояснения, — армавирские пацаны. Панк-рок.

— Никогда не слышал, — ответил я.

— Они не очень раскручены, — пояснил Зе, — я как-то пел у них. Вернее как… — он затянулся, выпустил дым, укусил соленый огурец и продолжил, жуя, — я собирался петь. Выучил все песни. Тогда целая PR-кампания шла. Публикации были. По телевидению о «Камазе» рассказывали. Обо мне знали, но я как-то не спел.

— Камаз и сейчас существует, — сказал Петр, — просто они не выступают.

— А давайте споем «Бабочку-Хуйню», — предложил Саша Сэй.

Гитара заиграла, и тут все не то, что запели. Мир ожил. Видно, все знали песню эту наизусть, и пели ее не раз, потому как хор получился не хуже «Кубанского казачьего».

So they were.

Бабочка Хуйня.

В чудеса не верят люди,

Под ноги глядя.

На Кавказе обитает

Бабочка-Хуйня.

Размах крыльев — 25

Метров в ширину.

Трахала она хребты

И горы в старину.

В 22-м году имела

Красноармейцев взвод.

Покорен ей также был

Закавказский весь народ.

В старину японский бог

Спустился посмотреть.

Но хуйня его настигла,

Не смог он улететь.

Потому на небе часто

Грозы и дожди.

Если хочешь ее увидеть —

Пойди и посмотри.

Прячется она в ущельях,

Скалолазов ждет.

Нефть из скважин попивает,

Минералы жрет.

Чудесами славится

Русская земля

На Кавказе обитает

Бабочка-Хуйня.

По окончанию пения все выпили, а потом я понял, что все теряется. Я не силен в водке. Тем более, что водка без пива — деньги на ветер, и пиво здесь было. Я просто забыл о том, чем оно было. Мешаясь с какой-то совершенно катанной-перекатанной водкой, она ломала меня, вроде как Александр Карелин ломал на Олимпиаде своего соперника.

Русский дух — это дух перегара.

Я так понимаю, Кощей Бессмертный таким вот макаром Иванушку чуял. Слышит — бухал кто-то. Все ясно. Ваня пришел.

А в Америке пиво — беспонт. У нас тоже пьют его производные, и в качестве антирекламы я их наименования не скажу. Кто в пиве толк знает, тот никогда это г. не купит, пусть даже и большие это понты — покупать дорогое порошковое пиво.

Революция — это, в идеале, конец света.

Я там ночевать и остался. Русский дух витал, вызывая жуткий храп. Его, наверное, было на улице слышно.

В каком-нибудь 1880-м году точно так же впервые собрались разночинцы.

Мне даже показалось, что кто-то употребил это слово. Хотя, мог ли я это помнить.

Глава 3

Я теперь расскажу о том, что такое Гуй.

Нет, я сначала задену словами то утро.

Глаза открываются. Машинный код, проползая по стене, стекает going down to nothing.

Fucking morning.

Fucking early morning.

Goddam life.

Fucking life.

Suck my dick, morning.

Потом возвращается русский язык. Я сажусь за компьютер. Там есть GTA 3, но там есть и Cyrix 550 МГц Ezra Via, и потому наличие GTA 3 мне непонятно. При чем — Slot 1, 128 Мб разделить на два, итого — 64 памяти.

Riva TNT, 16Mб.

Для чего им этот мастодонт?

А все просто — они революционные памфлеты и стихи на нем сочиняют. Этот компьютер — братан. Член общества. Компьютер-член.

Вот только кого они хотят свергнуть? Путина? Так он еще сойдет, Путин. Единственный правитель постцарского времени, который выглядит нормально, и которого по-пьяни мужики не матерят всякими словами, и еще говорят:

— А, Путин. Ну да.

Им нечего сказать — здесь все нейтрально и продуманно. Хотя — я не знаю — что будет, если постоянно говорить. Ведь все, что угодно, может быть.

Россия никогда не будет Америка, и здесь нельзя сочинить поэму про то, как президента съел гигантский опоссум. Мало того, что тебя не поймут, тебя еще и не найдут.

Но я знаю. Сейчас уже нет президентов.

Жадные кланы выставляют своих людей.

Мало им того, что у них все есть. Мало. Нужно еще, еще, еще, еще…. До бесконечности. Они собираются жить вечно, эти ребята. Все захватят с собою в… Мне все равно, и я никогда не думал об этом, так как компьютерщики — народ особенный, им не до общественных манипуляций. А они вот думают, и причиной этому то, что у них ничего нет. Ни денег, нихрена. Один «Цирикс» только торчит на точке. Ну и блатхата. Это да. Это серьезно.

«Rock&Roll is dead».

Everything is dead.

Matrix!

Система — это все люди в единой сети. Их мозги.

Нам запрещено очень и очень многое, и это — лишь для того, чтобы одни жрали намного больше других. Здесь нет никаких других мотивов.

Я нашел на компе виртуальные шахматы, проиграл три партии, при чем в последней заход эта гнида поставила мне детский мат.

Голова — футбольный мяч после финала Лиги Чемпионов. Я поискал таблетки, не нашел, выпил пива.

Вся толпа спала навалом. Все храпели. Девочки — особенно. С утра они выглядели просто ужасно.

Саша Сэй проснулся, закурил.

— Ух, черт, — сказал он тяжко, — сколько ж мы вчера выпили? А сколько время?

— Два, — ответил я.

— О, бля. Пары все проспали нахрен.

— А что будет? — спросил я.

— А ничего не будет.

Он встал и уселся рядом со мной на стуле.

— Шахматы. Он сильный, пидарас. Замучаешься у него выигрывать.

— Ты выигрывал?

— Нет.

В течение получаса все поднимаются и скрипят, будто пыль в архивах. Вот где русская выносливость! Если б собрать вот этот воздух, то можно в качестве концентрата для газовой камеры использовать. Это бы понравилось полиции штата.

— Будем жрать? — спрашивает Петр.

— Водку? — осведомляется Зе.

— Не, просто жрать.

— А нехуй жрать, — отвечает Юрий, проверив холодильник, — все, блядь, сожрали.

— Пиво есть, — констатирую я.

— Ништяк, — отвечает кто-то.

Тут же это пиво расходится по грязным измятым пластиковым стаканам, и все — вмиг нету его. Всех распирает дурка. Неимоверная просто дурка. Словами не описать. Все одеваются, выходят к трамваю, и мы едем.

Едем.

Еще — возможно сказать — что мы идем. Мы идем по земле. Это — наш шаг. Про таких, как мы, быть может, пел Цой. Теперь нет никого, кроме нас. Все остальные поражены болезнью сотовых телефонов. Они бьются за новые тарифы, за новые заставки и мелодии. Действовать дальше будем только мы.

Только мы.

Тогда-то и обнаруживает себя Гуй. При этом непонятно — это антиглобализм или идиотизм? Вечная молодость? Или точно так некий создатель языка новые слова сочинял?

Зе достает табличку, где черным по белому написано:

ГУЙ.

Он закрывает ею номер трамвая. Я замечаю, что все ухмыляются. Смех скачет по спинам, точно бес, и все его скрывают, как могут.

Гуй.

Что это? Смешно или как? В Древнем Китае Гуй — демон, полученный из тени человека, которого убили насильственной смертью. Но в русском языке это ассоциируется с хуй, то есть со словом из трех букв, и мне как бы и понятно, что китайский гуй тут не при чем.

Мне передают пиво.

— Гуй, — говорит Зе многозначительно.

— Гуй, — вторит ему Саша Сэй.

Девочкам, похоже, пофиг. Хотя нет, знают они, что там Гуй висит, и что это не просто так, это — и знак, и показатель всеобщего символизма, и прочее, и два прочих. Просто женский пол — это другой existence, они рожают, а мы созидаем.

Остановки через две Гуй уже замечен. Люди, которые едут следом, тычут пальцами. Мужик на ржавой «Audi 100» просто охуевает. Если бы было написано «Хуй», это было бы слишком грубо, и вообще, это б было почти, что хулиганство. Если бы написали «Суй», кто-то бы ощутил более китайский привкус, а что до подлинного сованья, об этом подумали бы единицы. Этот город — форпост среди колосков, но очень многие здесь хотят быть кем угодно — китайцами, японцами, Гегелями, Дантами — кем угодно — только не самими собой. Со стороны, после Америки, это выглядит как-то, мягко говоря, странно.

И наш Гуй здесь очень честен.

* * *

День выходной, вроде. Народ катит на рынки за мясом, за луком, за картошкой. Бегут старушки. Не успеют. Вперед. Вперед. Трамваи зовут! Навстречу весне жизни! Подкатывает «сарай», а там вместо номера — Гуй!

— Какой номер-то?

Молчание.

В этом городе вообще любят молчать в ответ. Хотя программисты по жизни еще хуже — они вообще не разговаривают. В их языке — лишь щелчки клавиатуры.

— Нумер-то какой, сынок?

— Да я не местный, — отвечает Саша Сэй.

— Мы пскопские, — хохоча в руку, говорит Петр.

— Гуй его знает, — громко отвечает Зе.

Народ озирается, но неизвестно, кто это сказал.

Гуй так и едет до самого рынка, где мы выходим, чтобы пошариться, пива попить и посмеяться вследствие постоянной дурки. Мне так весело, что я понимаю, что народ — это стадо, а я — против всех, и в таком состоянии я круче, чем 11-е сентября и сильнее всего вместе взятого идиотизма всех ток-шоу мира.

I fucked it all!

Я готов соревноваться с Владимиром Познером.

Мы берем пиво и чебуреки, и круто, что в этой провинции фаст-фуд живой, реальный, не то, что где-нибудь еще. Тут же и по 50 грамм наливают. Страх, который как игла, постоянно меня колол, рассеивается.

Саша Сэй вынимает из кармана своего целую пачку Гуев. Это — визитные карточки.

— Я их приклею в институте, — смеется он.

Народ отоваривается. Появляются реликтовые лохотронщики, Юрий идет ебать им мозги, и они сразу как-то сникают, потому что они вроде как бы типа круты, а Юрий слишком борзо подкатил, типа он кого-то знает, типа хули вы здесь стоите, идите отсюда. Лохотронщики понимают, вот та вот ржущая толпа, пьющая пиво — это из той же оперы, и что все явно чего-то хотят. В конце концов, пацаны из команды лохотронщиков культурно пугаются. Девки собирают свои манатки и перемещаются в другой угол рынка.

Там они ждут колхозников.

Это тренировка. Петр убежден в том, что все, что нужно для человека, есть в нем самом, и, если ты чего-то боишься, то с этим нужно немедленно бороться методом преодоления.

— Надо по 50 взять, — говорит Зе.

— А у меня тоже есть Гуи, — просвещает всех Оля, девочка лет 22–23, роста 110–115 см, или что-то около того. Она показывает всем пачку ламинированных гуев, на которых указаны какие-то реквизиты.

Выпив по 50, берем по пиву. Идиотизм так и бегает по черепу, по внутренней его окраине, вызывая смешные сумерки.

Хо — хо-хо-хо-хо.

Если человек смеется, значит, он живет. Иначе в нем нет дурака, а умна только смерть. Умно смеются лишь черти в аду.

Глядя на это все, я понимаю, что мне нужен компьютер с выходом в сеть, чтобы чего-нибудь наломать, не задумываясь о последствиях.

Евгений Дубов досиживает последний год в американской тюрьме. В Microsoft лезут все, верно? Во всяком случае, этот спорт был относительно спокоен до последнего времени. Но Женя, он даже не пошумел. Он просто оступился…

Алекс Ричардс был повязан в деревне своего отца, где он концептуально не смотрел в экран, а ездил на тракторе. Я понимаю, что это невозможно. Если ты подсел, то машина тебя не отпустит ни за что, и во сне рука правая будет тянуться к…. Нет, не к хрену. К мыши. Мозги — туда, в интерфейс. Мы не играем в клубные контрастрайки. Нафиг. Для нас существует серфинг на волнах сети. Алекс, возможно, что-то не допонимал, или химия его тела выделяла уникальный антибелок, и потому его то и дело на природу тянуло. Возможно, и в тюрьме он не пропадет.

Один мой товарищ придумал себе множество псевдонимов, и брали его тоже по псевдониму. Но — не вышло. Он свалил в Эмираты, работал там переводчиком, а все письма его были зашифрованы под спам.

Он был мастером хамелеонства.

Незадолго до ареста A.S. Antysoft я расшифровал одно из его писем:

«Дружище! И ты, и я — мы оба знаем истину. О мастдае говорят только дураки. Я понял, что, сумев распределить свои мозговые ресурсы, ты сможешь познать свет истины. Суть в том, что мы любим находиться в постоянном стоянии. А те, кто находятся в постоянном нестоянии, намного счастливее. Глупость всегда более счастлива. Нужен компьютер, у которого нет деталей, и он встроен прямо в мозг. Собственно, мозг — он таков и есть. Но у него нет ни принтера, ни сканеры. Но теперь мне ясно, как много понимали древние. Медитация — лишь первый шаг. Когда ты научишься проецировать GUI мозга прямо на нервные окончания глаз, это будет началом твоей карьеры на почве знания. Я решил, что все брошу и поеду в буддистский храм, где проведу остаток дней. Но это — не побег, мой друг. Просто на Земле все слишком загрязнено соблазном. А я, ты знаешь, не могу устоять ни перед одним из них. Мы питаемся и светом, и тьмой в одно и то же время, и это невозможно. Мне нужно что-то одно. Я уже купил билет в один конец. На этом и все. Медитируй, мой друг. Когда ты научишься слышать мысли, ты услышишь и меня, и тогда мы будем говорить о проблемах современного бытия и день, и ночь, и беседы наши никогда не прекратятся».

Это, кстати, и был Женя Сёмин, изобретатель стоячего электронного лохотрона без кнопок. У него всегда было семь пятниц на неделе. В понедельник он нюхал кокаин, во вторник не курил, не пил и занимался спортом, в среду изобретал велосипед, в четверг уезжал на Тибет, в пятницу его обнаруживали пьяным на улице, в субботу он женился, а в воскресенье — разводился. Но, казалось, на этот раз все было серьезно.

Ибо письма прекратились.

Я даже как-то серьезно подумывал о медитации, но это быстро прошло.

* * *

— Гуй, — это государственное управление йодом, — говорит Зе.

— Йод — это молекула, которая была до ДНК, — поясняет Саша Сэй.

— Йод добывают в станице Троицкой.

— Но Гуй двояк.

— Существует десять заповедей Гуя.

— Еще пиво будем пить?

— Может, еще по 50?

— Не выходи на улицу без Гуя.

— Гуй неотрицаем.

— Командует Гуем — Куй.

— Сожги врага Гуя по весне.

— Гуй старше, чем земля.

— Гуй — враг телевизора.

— Есть свет, есть тьма. Есть Гуй, есть и Куй.

— Сначала было слово. И слово было у Гуя. И слово было Гуй.

— Сначала был Гуй, потом было слово.

— Все — в руках Гуя.

Наблюдая в рыночном гаме курсанта в форме, толпа обзывает его солдатом Райаном. Курсант озирается, видит нас, хохочущих, тычущих пальцами и скрывается в торговых рядах.

Неделей позже я спросил у Демьяна:

— Серый, а ты знаешь, что такое Гуй?

— Гуй?

Лицо его переменилось. Он вдруг как-то весь пошатнулся, включая процессор в мозгах. Видно было, что он даже не знал, за что тут ухватиться. Морщины на лбу, параллельные линии глаз, то вздувались, то исчезали, то пробегали волнами шторма, напоминая хохолок попугая.

Тут он додумался и выпалил обрадовано:

— Хуй!

Видно было, что ему от этого открытия полегчало.

* * *

Октябрь уже двигался, перематывая сам себя, а тепло все не уходило. Впрочем, был денек, другой, когда казалось, что лето уже уничтожено. Но вскоре все вновь вернулось. Лишь по ночам осень напоминала о себе прохладной сыростью. По утрам же зажигался наглый глаз южного солнца, и я так говорю, потому что вообще не люблю просыпаться рано. Сидение за компом до глубокой ночи — тяжкий крест, и утром вскакивать и видеть на часах — часов 6,7,8 — противопоказано. В мозгах еще не закончились какие-то адаптационные процессы, где подсознание от пересидки за экраном, расколбасенное подсознание перетекает в сознание, да и оказывается при этом, что есть третье, четвертое….Ну, и конечно, автопилот. Кнопка АТХ-овского БП. Рабочий стол. Окно редактора. Ожидание компиляции.

Знакомые предложили мне работу — грузить стиральные порошки на складе. При чем, работая вчетвером, мы могли справиться за пол дня, а потом идти пить пиво на ближайший оптовый рынок.

В моем кармане что-то зашелестело. Конечно, деньгами это назвать было нельзя, но без этих жалких грошей существование казалось вообще невыносимым. Приходя, домой, я безрадостно переодевался, жена брата, Таня кормила, меня кубанским борщом, и мы перекидывались общими фразами, все время как бы подчеркивая, что ничего общего у нас нет, мы так же далеки, как Антарктика и Африка. Я прекрасно понимаю, что люди хоть и одинаково двуноги, но так же и одинаково различны.

Все дело в уровнях.

Конечно, у них одна и та же еда, одна и та же дырка сортира.

Большинству из нас не чужда жажда вещей.

И я, и вы, и они — мы все можем в один день сойти с ума.

И что бы ты ни думал о себе, всегда найдутся люди, относительно которых ты будешь, скучен и невнятен.

Говорить нам было как раз не о чем, и я описывал Тане прелести жизни в Таиланде. Я знал все ее выражения, реакции, наизусть.

— Ну и шо, ехать теперь в Таиланд?

— Нас и здесь неплохо кормят.

— Так у нас г-город, как сэло.

— Ой, да нафиг мне ваши все Америки, чи как они, мы в станыцу поедем, как сала наберем, и денег не надо.

— А чо ты из Америки уехал?

— А что ты вообще в Таиланде делал?

Она всегда путала Таиланд с Сингапуром и Тайванем, говоря «чи шо, одна хрен разница».

Я — не лягушка-путешественница. Просто не сидеть на одном месте — это обычная черта западного человека, а у нас народ мобильностью не отличается. Зателевизоренная Москва думает, что так, как они, и вся Россия живет. Но фиг там.

Она живет, чтобы кормить Москву.

Я — гражданин РФ. А, хули, вы делаете в нашем городе, гражданин РФ? Где вы прописаны? Нет, без прописки мы вас на работу не возьмем, вы будете воровать.

На гражданина РФ везде смотрят как на вора. Иной раз кажется, что крепостное право в 1861-м году никто не отменял, только держит теперь человека не помещик, а паспортный стол. Хотя мир бабла постоянно расширяется, будто вселенная после большого взрыва, и проблемы безденежного человека — это западло. Человека постоянно приучают к тому, что все хорошо, и нужно лишь подтянуться, чтобы войти в мир денег.

Думайте о деньгах.

Скажите себе: я люблю деньги, а деньги любят меня.

Придите ко мне, деньги.

Не храните деньги смятыми. Деньги знают, когда их не уважают.

Чтобы сделать карьеру, совсем не обязательно тратить время на наработку опыта. Достаточно по-настоящему поверить, что ты богат.

Это — современная русская идея.

Говорить о чем-нибудь другом неуместно, ибо в Московии и впрямь неплохо сейчас, а что до провинциалов — так ведь это говняно, ребята, быть провинциалом. Нужно либо закрыть рот, либо перекрашиваться.

Полдень. 22-й век. Планета Х. Сойдя с трапа звездолета, я попадаю под облаву местной милиции. Молодые ребята хватают всех лиц мужского пола, хоть чем-то кажущимися подозрительными, выворачивают карманы, нюхают на предмет алкоголя, водят антеннами наркотических индикаторов. Тащат в отделение и меня. Приставляют сканер к голове, считывая данные паспорта.

— Ну-к ну-к, — говорит мне сержант, — откуда?

— Из Мухосерска.

— Чо?

— Из Мухосерска.

— Пил?

— Бутылку пива. В баре звездолета.

— Т-а-ак.

— Да я чуть чуть.

— Та-а-к.

— Я вообще-то не пью.

— С кем пил?

— Сам.

— Колющие-режущие предметы есть?

— Нет.

— Лазерные ружья?

— Где ж мне их прятать?

— А что ты тут делаешь.

— Это планета — территория Российской Федерации.

— А то нет. Прописка.

— Прописан где?

— Деревня Двойное членство, Хуепетровской области.

— Регистрация.

— Не успел.

— Где билет?

— А меня без билета взяли. Я водителю звездолета заплатил.

— Та-а-ак. Не местный. Регистрации нет.

— Как нет. Вот. Я — гражданин РФ. У меня есть право на свободу передвижения по территории Российской Федерации.

— Да на фиг права! Регистрация где, я спрашиваю?

— Нету.

— Та-ак — так. И что нам делать?

— А сколько надо?

— Ну, это мы еще посмотрим…

На самом деле, ощущение западла — это мышечный корсет. Однако, если постоянно внушать себе обратное, ничего полезного не произойдет. Но в России все по-другому, и американские истины совершенно неприменимы здесь. Я понимал, что Петру все это небезразлично, и, не зная, что предпринять, он тренировал свой крик. Но и это чего-то стоило.

Водка?

Возможно, что мы ей дышали. Представим себе инопланетян, которые дышат водкой. Они высаживаются, чтобы совершить переворот. Безусловно, им удается задерживать дыхание. Но, время от времени, дышать все же приходится, и потому водка расходуется в лет.

Мой брат иногда выпивал 50–75 грамм, не больше. Все свободное время, коего у него было не так уж и много, он проводил на рыбалке. Временами он впадал в рассказывание. Я слушал, и мне нечего было сказать. Когда он брал паузу, воцарялась тишина. С Таней мы даже как-то раз ходили в магазин, и она едва не купила компьютер.

— Давай, покупай, — сказал я.

— Да, а для чего он мне нужен?

— Покупай, покупай.

— Играть, что ли?

— Ну да.

— Нет. Мелкая начнет играть, так и за уроки потом не усадишь. Вон, у Глебовых, компьютер есть, так и дети учиться перестали.

— Это, смотря как на это посмотреть.

— Ну, нет. Не уговаривай.

Здесь был и очевидный плюс. При наличии компьютера, ничто не смогло бы оторвать меня от творческого процесса.

Пиво мы пили почти каждый день. Как-то толпа наша попала на съезд местных антиглобалистов, и там выяснилось, что она приехала. Боясь, что ли, встретиться, она подкатила к Петру, и так они вместе и пришли. Я — с пивом, она — с Петром, делая вид, что меня вообще не знает.

Я знал, что это — в ее стиле, и что если я сейчас же с ней не поговорю, она может демонстративно кому-нибудь отдаться, попытаться сделать минет, что-нибудь в этом духе. Вика, безусловно, очень серьезно гоняла коней. Но весьма большая часть женщин способна на подобное.

Уметь вовремя отомстить через перед — вещь до крайности популярная.

Играл «Rage against the machine». Стол был накрыт зеленым сукном, поверх которого пепельница стояла такая полная, упитанная, что с обратной стороны проступала капля никотина. Там-то ее можно было собрать и убить лошадь.

Антиглобалисты все были бородатыми, а некоторые — христоватыми. Женщины подчеркивали свою русскость в деталях туалета. Нам же нужно было позажигать, да и себя показать.

Командира ихнего звали Костей, и лет ему было 40. Он, наверное, художником был, срисовывал, как и все его кубанские соратники, фотографии гор, фруктов (арбузов, например) и продавал.

— Мужики, чо, водку пьем? — спросил Петр.

Он бы не стал с Викой зажигать. Я Петра знаю. Он не злодей, хотя с легкостью таковым может показаться. Это — сила альтернативы. Что для него смешно, для других — аморально, и о том даже не говорят.

Вика, я знал, никогда не сделала бы первый шаг навстречу. Но ведь давно уже было понятно, что никакого будущего у нас нет и быть не может, и это, не смотря на то, что Америка is off. Да и вообще неизвестно, что там впереди. Я могу сдаться. Просто так, чтобы знать, что завтра будет хоть кто-то рядом. Мы уедем…

Но у Вики все равно не в се дома, не все шарики в свои пазы вставлены. Мне уже давно говорили это. Посмотри, мол, она же крокодил. Но она всеми своими конечностями упиралась, защищаясь от влияния общества. Она не была крокодилом напрямую, да и вообще, такие расклады — это тема для двадцатилетних. Но что-то в ее взгляде отталкивало. Некая заглавная буква греха.

Нечестный, нечистый рот.

Когда я был глуп, я нашел ее. Когда поумнел, то потерял.

Ее тут же понесло по ветру. Нет, она не протитуировала. Она просто давала. Она грешила своей верой в глупость, и это было куда более серьезно, чем любой разврат.

Но нельзя же было вот теперь просто так упасть только из-за того, что у тебя проблемы, и психика слаба, будто вчерашний пробитый билет. Хорошо еще, что никто об этом не знал. Обязательно нашлась бы особенная гнида. Уж Вика-то…. Нет, на шантаж она не пошла бы, я ее знаю, и она знала, что если что, я б ее убил. И труп бы нашел куда выкинуть. Но обязательно, она бы обязательно попыталась подкопаться. Это Вика. Эта тварь хорошо знала запах крови. Если б запахло моей…

Появился Демьян. Уж он-то к антиглобализму особенно близок был, так как для босяка многие официальные штучки являются злом. Работа — не понятие, не контачит, ясное дело. Глобализация — говно, потому что ее проводит разная хуята, толстая и богатая, а они обязаны быть разведенными. В лексическом смысле «развести» здесь значит «получить от них что-то». Чем бесплатнее, тем лучше.

— Да хуля говорить, пацаны! — стал заливать Демьян. — Когда мы с Лютым ездили в Сибирь геологоразведкой заниматься, то встречали разные зоны. Целые поля, которые…. Ну, как сказать, — он приблатненным жестом почесал затылок, — по-русски сказать, пиздец там уже. И это произошло недавно. Захотела, какая-та фирма…. Ну, как….Ну, чисто никто ж не знает…. Слышь, пацаны, поехали Север чисто бурить. Ну, толпа приехала. Никому ничего…. Работают. Ломают все подряд. Слышь, пацаны, ну я говорю, так и было. По ящику ведь ничего не говорят. Процента два, так, чисто чтоб деньги срубить за работу. Короче, много разного говна привозят в Сибирь и сбрасывают, и на эти бабки, которые чисто западные фирмы платят, растут юные кровопийцы! Вот!

Было видно, что он сам понял, что последняя фраза ему удалась.

— Давайте выпьем, мужики, — заключил он и потянулся за бутылкой, — Мы ведь не должны ориентироваться на СМИ, да? СМИ давно куплены. Они и некупленными никогда не были.

— А Интернет? — спросил кто-то.

— Ну…. Это другого рода херня… — эта фраза была сказана с мастью.

Я знал, что в Интернете он никогда не был, потому что это иная для него вселенная. Это так же, как A. S. Antysoft никогда бы не сидел на кофеюшнике, пафосно сдувая пену с дешевого пива и требуя у барменши кончалыжный нож, чтоб тарань порезать.

— Родная!

— Родная.

— Э, родная, оглохла?

— Ты мне, что ли?

— А кому еще, бля? Родная, дай нож.

— Чо?

— Чисто нож!

— А чисто что-то еще тебе не нужно?

— Ну, если дашь, то это — дело другое. Но нож все равно нужен.

Демьян умеет врать так, что зашатаешься. Если он говорит, что возил в Ростов план, это значит, что никуда он ничего не возил, а сидел дома и смотрел по черно-белому телеку «Сапфир 307» какую-то фигню. Ругался с матерью по поводу пропитой вещи. Разговаривал с пришедшим в гости Футболом. Могло быть все, что угодно, только не пересказанное приключение.

— Проблемняков сейчас много, — говорил Демьян, — но вместе мы — сила.

— Какие? — спросил Костик с явной иронией.

Было видно, что он устал слушать это моросенье.

— А…. Ну… — Демьян показательно замялся, показывая тем самым, что проблемняков так много, что и затрагивать их — все равно, что тыкать иглой в открытую рану. Он выглядел словно на допросе. — Ну, этих, как их. Ебанули которых….. Ну, как их… Хусей, и как его… Удей. Короче. Что они сделали, да? Нахуя убивать Хусея?

— Сергей хотел сказать о негативности США, — вставила Вика.

Я видел, как в ней сидел ее идиотский смех. Он был выгравирован на ее душе, на веки вечные, и от этого шел запах. Сама суть ее состояла из какой-то неправильной материи, дурной ваты. Ты ее обнимаешь, и вата уже пропитана и воняет дальше, и втравляется тебе в мозги. Она-то думает, что это — хороший дух.

— Тебе что, слово давали? — спросил я.

— Да чо ты, все нормально, — возразил Демьян, — у всех баб снаряды в голове торчат.

Речь зашла об Интернете. Антиглобалисты — не экстремисты, но пообломать что-нибудь не против. Я сказал, что кое-что знаю, кое-что умею, и в моем лице можно видеть определенную поддержку. Определенные вещи я согласен был сделать бесплатно, но мне нужна была машина и выход откуда-нибудь слева. Например, из клуба. И правда, кто хочет палиться?

— Вскрыв брюхо крупных компаний, мы много что узнаем, — сказала Алла, женщина лет где-то 30, раздутая в ширину жизнью. Я бы сказал, камбала мира человеческого.

— И не надо тогда манифестаций, — вторил ей борода в углу.

— А их и не было, манифестаций, — ответил Костя, — Здесь, в Краснодаре, не было. И не будет.

— Конечно, не будет, — согласился Петр, — потому что у русского человека принципы несколько иные, чем у западного. Если западного человека начать ебать, то он поднимется на борьбу, западный человек. Если нашего человека начать ебать, то он начнет ебать другого нашего человека в порядке очереди. Я знаю — здесь только жрут. Это же хорошо, когда ты хорошо жрешь! Всем миром правит колбаса. Звезда такая. Висит в небе, мигает светом, где мяса нет, а лишь крахмал да бумага. Русский человек ни на какие акции не пойдет. Я имею в виду массы. Главная акция русского человека — это понт элементарными вещами. Простыми предметами быта. У моего сотового телефона цветной экран, а у тебя — черно-белый. Отчего бы мне не смотреть на тебя свысока! Я вот ем такую колбасу, а они, вот, вообще не едят. Офигеть, каковы мы! Что там говорить. Нас приучили быть рабами и ничего не получать. Но мы-то пойдем на акции, верно? В конце концов, мы увидим результаты и скорректируем дальнейшие действия. Нужно проводить агитацию среди студентов.

— Большинство студентов приехало из колхозов, — сказал я, — и никуда они не пойдут. Для них главное — сотовые телефоны.

— В натуре, — согласился Демьян, — если сотового нет, то ты уже как лох. А у меня по понятиям нет трубы.

— Телефон — удобно, — заметила антиглобалистка Вера.

— Да на хую я его вертел, этот телефон! Ты пойми. Я — бос-сяк! Для меня важно не это. Я — пац-цан!

Тут принесли еще водки, батоны, кетчуп, минералку и колбасу. Персонально для меня было куплено пиво.

Стакана расставили. Выпили.

— Давайте для начала что-нибудь взломаем, — предложил я, — зачем рисоваться перед западными фирмами? Мы их видим здесь? У нас — свои глобалисты. Почему постоянно дорожает коммуналка? Если честно, когда я увидел счет за квартплату, с которой жена брата шла в сберкассу, я офигел. Да, надо сказать, я в Нью-Йорке снимал хату за 100$, а здесь, в Мухосранске, она стоит 150$, и у меня на нее нет денег.

— Потому что аппетиты у свиней непомерны! — воскликнул Саша Сэй.

— Хорошо. Влезем в коммуналку. Пусть это глупо, зато — тренировка. Поубавляем нулей в счетах. Для начала мне нужно скачать дистрибутивы их программы и посмотреть, что там вообще можно сделать наиболее корректно. Если вешать им сеть, то ничего хорошего не будет. Они пересчитают все, и еще хуже потом станет. И это вообще тогда будет хороший шанс для них содрать с нас лишнее. Каждому добававят по нулю. И что вы потом докажете? Расплатившись, скрипя зубами, люди продолжат жить, сравнивая себя с другими. Если коммуналка станет роскошью, то что ж — никто и не возмутиться. Те, у кого будут деньги на коммуналку, станут понты колотить перед теми, у кого нет денег, чтобы за коммунальные услуги заплатить. И все такое прочее.

— Это возможно? — спросил Костя.

— Я уже сказал, что мне нужен выход без палева.

— Семен Семеныч дежурит на узле связи, — сказала Алла.

— Там опытный программист, — вставил Петр.

— Это ерунда, — заметил я, — никто ничего не будет знать. Главное, чтобы нас просто не видели.

— Я поговорю, — сказала Алла, — а что нужно?

— Ну, трояна я скачаю где-угодно. В конце концов, я придумаю что-нибудь сам.

— Ты — программист? — спросил Костя.

— Да. В каком-то смысле.

— Справишься?

— Справлюсь. И не такие вершины брал.

— Классно, — обрадовался Юрий, — они, небось, в коммунальном хозяйстве своем уверены в своей неприкосновенности.

В какой-то момент ощущается возрождение. Я — жив. Никто меня не ловит. Я взламываю Интерпол. И — к черту, нет меня больше. Я — не хакер. Я — пустое место. Спецслужбы мерят свой пот, строча досье. Кстати, я раньше сомневался, что у них есть досье на всех и вся. Есть. А что им еще делать, как не за поголовьем следить?

Жизнь как будто хороша. Можно зыбить на занозу, которая колет внутри. А тут — еще одна. Почему просто нельзя выключить какой-нибудь отдел головного мозга, чтобы это не чувствовать? На кой черт она приехала? Я хочу ее ненавидеть — нет ненависти. Я бы убил ее, но у меня руки не из того места растут, чтобы убивать.

Вика — пиявка. В ней вообще ничего хорошего нет. Весь внешний шарм она взяла у меня, я раньше сажал ее перед собой как ученицу и говорил:

— Вика, это белое.

— Вика, это черное.

Это — стиль. Это — не стиль. Так надо делать. Так — не надо…. Говорить словами модного журнала лучше, чем озвучивать фрикативное «г», хотя разницы, в принципе, нет. Была бы начинка. Чтобы быть кем-то, нужно себя сочинить. Также нужно работать, чтобы, в конце концов, не встать на путь возвращения к обезьяне, который потом озвучится атрофированием мозгов в старости.

Но мы давно не вместе, и она вернулась в свое логово, в свое перманентное эго и там самоутвердилась.

Это был процесс выброса нечистот. Каждую секунду.

Но я кричал! Я защищался. Если б только она была мне безразлична. Видно, костер был слишком большим, и я ничем не мог его залить.

Я включал все рубильники.

Всего одно слово…. Конечно, это слово должен был сказать я, но я не говорил. Но это походило на изрядную самоуверенность. Что, если это слово скажет она? Ведь это уже не детонатор. Все уже давно взорвалось и вылилось. Это было нагноение вокруг раны, которую нужно было хоть чем-то смазать.

— А вы проводили акции? — спросил Костя.

— Да, — ответил я, — я и сейчас контактирую с европейским союзом антиглобалистов. Правда, в данный момент я предпочитаю не выходить в эфир. В любой организации есть свои информаторы. Мне иногда кажется, что все организации сформированы в одной центре. И все, и вся контролируется из одного места. Конечно, это не так. Миром правит капитал. Ни больше, ни меньше.

— Нам как раз нужны такие люди.

— Да.

— Хули говорить! — воскликнуть Демьян. — Я вообще считаю, что Садам Хусейн — друг молодежи.

— Темнота — друг молодежи, — уточнил Юрий.

— И темнота тоже….

Вообще, я всегда знал, что в таких делах очень много демагогии. Ее гораздо больше, нежели смысла. Другое дело — мир прагматики и денег. Мы здесь, мы вместе лишь потому, что о нас никто не знает. Любой толстый карман разобьет нашу кучку одним щелчком.

Но волновало меня вовсе не это.

И ведь не зря мне раньше говорили, указывая — посмотри, она же крокодил.

Внешне можно крокодилом не быть. Но глаза выдают. Там, в этих кусках желатина…

Я мог оправдать себя тем, что некоторые великие художники воспевали уродство. Но к чему приводит самоудушение?

Потом, после антиглобалистического вечера, мы шли допивать к Демьяну. Я, Петр и Юрий. Демьян двигался в обнимку с Викой. Это было понятно, что она делала все мне назло, но я молчал.

По дороге остановились у телефона. Юрий набрал номер и позвонил. Я стоял рядом и слушал:

_ Алло, алло, — плаксиво ответила женщина.

— Алла, — еще раз, — алло.

Еще более плаксиво.

— Алло же.

— Я вас слушаю.

— И я вас слушаю, — сказал Юрий.

— Не поняла.

— А мне Володю.

— Володю? Ах да, сейчас.

Она пошла звать Володю.

— Да, — сказал Володя.

— Хуй на! — провозгласил Юрий громко и хрипло. — Ты меня узнал?

— ……

— Это я! Я слежу за тобой. Каждый твой шаг контролируется. Трепещи! Не слышу, как ты трепещешь.

— Что ты хочешь? — спросил Володя с запинкой.

— Я - Петр! Я хочу только тебя. Сейчас я еще не приду, но скоро ты меня увидишь. Я выну твое сердце.

— Пошел ты, слышишь! — Володя посылает, но голос еще более теряется.

— Тебе пиздец, — говорит Юрий, наконец, тоном учителя жизни, — помни это.

… У Демьяна все садятся на ковер, пиво льется, водка льется, Вика мозолит мне глаза. Она приехала сюда, чтобы мирится, так она сказала. Однако, если нормальный человек хочет мира, он сам об этом говорит. Вика же на нормальное не способна, и ничего хорошего от нее ждать нельзя. В моей новой толпе тема женщины часто обсуждается, и все здесь стройно и аналитически, со стрелочками блок-схемы, с причинами и следствиями.

Бог был мужик.

Сидел он курил (непременно курил). Ибо без курения жизни быть не может. Курение — составляющее креатива.

Бог + сигарета = вселенная.

Тоскуя и куря, бог мог сделать с собой, что хотел. Создал бактерии. Да хрена толку от бактерии. Создал жучье. Ползет жучье, гадит, растит слои перегноя. Наконец, создан перегной. Только для кого перегной? Для самого себя, что ли. Понятное дело, что для прочих тварей. Очевидно, что время от времени бог сам становился кем-то из тварей, чтобы шкурой пронять экзистенс. Видно, сразу понял, что это тупо относительно низшего уровня. Про промежуточные модели человека ничего не известно.

Сведения: гекатонхейры. Было много рук, но мало ума. От тупости ломали горы.

Проточеловек: говорят, непошедший в серию Мэн на конвейер все же попал. Отличается скрытностью, наивностью, внутри — неподдельной жестокостью. Внешне привлекателен. То есть, он очень часто пытается привлечь детей, и все такое. Думают, что это — тип маньяка. Но нет — это тоже сбой в матрице, типа выпуска до 1995 года таких машин, как «ЗАЗ-968» «сороковка» и «Иж Москвич 412». Впрочем, и нынешний выпуск «Ваз 07, 08, и т. д. не особо разнится с идеей протосущества.

Моночеловек. Одна из базовых моделей.

Стереочеловек. Идет партиями поменьше, так как бизнес-класс, что не очень понятно в контексте культуры потребления.

Квадро же — дело избирательное.

Ну вот, дошли и до женщины.

Идея была представлена мне Зе:

— Был человек один, и не скучал он, потому что много чего хорошего вокруг него имелось. Только вот не было у него объекта, так сказать, сексуальных домогательств. А бог все видел, и тогда подумал, да? А кого он будет ебать, человек, да? Не себя же самого, да? И создал бог…

Идея эта хороша тем, что никого не оскорбляет, но я бы оскорбил, хотя глупое сердце колышется. Мне понятно, чего она хочет: завладеть мной и посмеяться. Но зачем же тогда жить? Что этой матрице от меня нужно? Я ведь и не знаю, что оно, как оно, для чего оно? Для чего я? Почему этот автомат во мне требует чужого сердца? Мне стоит лишь протянуть руку — она сдастся, я знаю.

Даже если и десять лет пройдет. И все изменится. Ее нелепость останется той же, за исключением слоя жира, который растечется, словно сыр поверх спагетти. Наверное, и тогда мне не понадобится много ума и сил, чтобы получить ее. Но что такое Вика через десять лет, и что такое Вика вообще?

Многие ломаются, и мне тогда показалось, что и у меня может так получится. Плотина не выдержит…

— Относительно того, как залошить Володю, идей очень много, — говорит Юрий.

— Человека можно залошить до смерти, — соглашается Петр.

— Послать письмо в газету бесплатных объявлений, в раздел, где публикуются голубые.

— Написать его адрес.

— И телефон.

— Взять там адрес какого-нибудь пидара и написать ему от его имени.

— Точно.

— Газету в городе читают многие. Обязательно Володю опознают.

— А зачем вам это? — спрашиваю.

— Какая разница? — отвечает Петр. — Нет дистанции между двумя «я», одно из которых живет как все и пьет телеотсос, и другое «Я», которое немного иное.

— Давай.

Мы выпили по пятьдесят. Я запил пивом. Где-то со спины открылась дверь, и я отступил. Стало видно, что мир не один. Во всяком случае, 1,5 можно было насчитать в легкую.

— Человек имеет мозг, виртуальную машину. Душу, подобную вселенной. Зачем жить понятиями ржавой помойки мира?

— Надо зреть в корень, — говорит Демьян босяцким тоном, зажимая Вику.

— А это чо?

— Где? — подсмеивается она.

— Здесь.

— Где?

— Вон там.

— А, трусы.

— Не трусы, а трусики.

— Хочешь сказать, что я их тебе не сниму.

— Это еще как посмотреть.

— И чо? Только избранные их снять могут?

— Ты чо-то не очень молод.

— А чо, если был бы молод, то снял бы? Посмотри на меня, слышь! Да мне пятнадцать!

— Если б тебе было пятнадцать, то не было бы проблем.

— Ха, слыхали, пацаны!

— Люди очень неоднозначны, — продолжает Петр, — религия — это какой-то программный продукт системы. И вот они говорят, что все люди рождаются равными.

— В смысле! — кричит Демьян. — Один миллионер, другой — босяк? Да ты чо?

— Вот, — говорит Петр, — поэтому ни один сверхгений никогда не был богат от рождения. Потому что гений может питаться своим миром, а не ржавым. Поэтом деньги для него — все ржавчина. Это опасно для системы. Система никогда не создаст условий для развития настоящей сверхличности. А личность звериная — это просто маневры. А Володя — это сверх моно. Он — песня нашего мира!

— Потому-то итог настоящей революции — конец света, — заключает Юрий.

Общажная хата у Демьяна ничего — просторная. Мать его живет в соседнем крыле. Когда-то у них была отдельная квартира, но ее пропил отец.

Бутылка идет к концу. Демьян кладет Вику на спину, ложится сверху, но до дела не доходит — не хватает смелости. Вика томно смеется, будто вокруг никого нет. Это похоже на демонстративные игры мальчиков и девочек, когда и те, и другие — девственники, и остается довольствоваться выламыванием пальцев, хлопков по заднице, робких щепков за соски.

Это начинается еще задолго до дефлорации, в эпоху развивающегося подросткового онанизма.

— Можно и посчитать, что наши действия не имеют смысла. — Пожалуйста. Я же знаю за себя. Что моя цель, это пока только сошкребание ракушек с души. Что будет потом, я не знаю.

— Жизнь говно, а потом… а потом — смерть, — говорит Демьян коронную босяцкую фразу.

— Это слишком глобально, — возражаю я.

— Я как-то спорил с одним философом — говорит Петр, — знаешь, я нашел этот спор совершенно бесполезным. Моя философия — это видение жизни. Как, впрочем, и любая другая настоящая философия. Но жизненных, а по-другому — настоящих, философов почти нет. Есть большее количество подпрыгивающих на месте придурков, которые увлечены терминами. Для них не важно, в чем смысл, а в чем его нет. Зато они владеют сложными фразами, а также знают пару фраз из Гегеля, пару — из Канта, и еще по одной — из всех оставшихся философов. Скажи, о чем я мог спорить с ними? Ведь я казался глупцом. Хотя, для того, чтобы с легкостью сойти за своего в этой компании, достаточно взять институтский учебник, выписать штук сто ключевых фраз, а также запомнить в двух словах, о чем сказал тот-то и тот-то. Если копаться в истории философии слишком глубоко, то ты тотчас станешь скучен. Нужно брать пенки.

— Точно пенки с хуя, — уточнил Демьян.

— Хотя бы так, — согласился Петр.

— Пиздить их всех надо, ха!

— Я был на конференции философов и понял, что мое перманентное видение мира вряд ли кого-нибудь заинтересует. Оно также будет всем безразлично, если я напишу книгу. Во-первых, ее не опубликуют, а во-вторых, даже если ее и опубликуют, ее вряд ли кто-то будет читать. Но, если я буду тусоваться, если я буду употреблять слова «экзерсис», «солипсизм», «экзистенциализм», я буду свой среди своих, а прочее приложится. Одно время я был дружен с одним человеком, который был тренером по продажам. Я был ему интересен до тех пор, пока он сам был мне интересен. Но, многие, порой, даже очень образованные люди, имеют свой ресурс. Изучая человека, ты понимаешь, что дошел до дна. Чтобы увидеть что-то новое, ты должен содрать его кожу. Но имеешь ли ты на это право? В конце концов, разве кто-то дал тебе звание учителя жизни?

— Но если отступать, ничего не получится, — сказал я.

— Тебе надо было идти в преподаватели, — заметила Вика дурацким тоном.

— Заткнись, — ответил я.

— Я знаю, — ответил Петр, — нужно не сомневаться и идти вперед. В любом случае, фюрер из меня не выйдет.

— Ты уверен?

— Разве для этого есть предпосылки?

— Значит, фюрер тебе чем-то интересен?

— Он был оголтелым. Этому можно поучиться. Если тебе не поверит толпа, то что же дальше?

— Дальше — лишь деньги.

— Сначала нужно верить в тот образ, который ты создал для себя самого.

— Разве это не естественно?

— Конечно, всегда нужно отдавать отчет своей вере.

— На бога надейся, а сам не плошай, — уточнил Зе.

— Чисто бог, — вставил Зе.

— Ч-черти, давайте выпьем! — гаркнул Демьян.

— Вот, точно, — согласился Петр, — а то мы чего-то заговорились.

— И мне налей, — простонала Вика.

Потом Зе с Демьяном сбегали за пузырем. Это был лютый, жесткий самогон, который гнали в соседней общаге. При его открытии из под пробки шел легкий дымок — это был дух. Было очевидно, что этот дух в корне противоположен духу вина. Он зол, правдив, а также — бородат, как все исконно русское.

Все то время, пока они бегали за бухлом, мы с Викой смотрели друг другу в глаза, не смея произнести ни слова.

Глава 4

В сети по большому счету нет ничего особенного. Какой к черту адреналин, когда ты видишь только квадратные интерфейсы. Помочь возбудиться может только воображение. Мой крекер полон эпатажа. Я частенько помышлял послать одной из жертв панель управления моей взломочной машины. Но до дела не доходило. Теперь же все переделано, и всем, кто смотрит за процессом, очень хочется порулить. Мы сидим на узле связи поселка N., водка на столе, у меня — джин-тоник. На экране наблюдается руль, правый поворот. Который Enter, а левый — браузер. Здесь же — спидометр, аккумулятор, масло.

— Много масла-то? — спрашивает Петр.

— Дохуя, — подтверждаю я.

— А что такое тахометр?

— Трафик.

Лучшие кнопки: Петр, сделать Петра, Черный Петр, Адски злой Петр. Это чтоб не мучится вручную. По дороге к цели, то есть заодно, я заглядываю к одному кубанскому писателю и меняю ему index.html.

Лох-сайт мастера правой руки Ртова.

Заходите на мой лоходром.

Ешьте мое говно.

Я — член союза писателей.

Вход здесь.

Может быть, мне это не надо, и я не злодей. Но у Петра тут свои собственные виды. Возможно, он ждал своего часа слишком долго….

— А-а-а-а, — комментирует он.

— Не волнуйся, — отвечаю я, — такие ресурсы посещаются один раз в два дня.

— Ну и что.

— Ладно. В конце концов, разминка.

— Да.

— Дай сигарету.

— Тебе прикурить?

— Да ладно, я сам прикурю.

Я очень хорошо знаю слово «мы», которое особенно хорошо было озвучено в русском роке. Тогда всем почему-то казалось, что революция — это здесь и сейчас, и она — это именно та байда, которая навязывалась сверху, и после которого был пик вселенского воровства.

Мы.

Очень хочется в это верить. Но, еще важнее, это те моменты, когда так все таки можно сказать.

Мы.

Ведь «мы» — это прерогатива юности. Потом остаются лишь те, кто выжил. А те, кто не выжил, опускаются на дно семейных кухонь, и там уже нет ничего интересного. Человек уходит в ночь газовых плит. И газ горит там не синим цветком, а желтым огоньком книжки по коммунальным расходам.

Рядом с входом — кнопка с совершенно розовой свиной прямо-таки задницей. Идем дальше. Нужные файлы качаются «флэшгетом», я их подправлю — и назад. А пока — Черный Петр рэп-группе «Анна Австрийская». Вместо «Мир вам» — «Хуй вам». Что же еще? Трафик слабый. Костя особенно волнуется — он ведь не просто непонятно зачем пишущийся хулиган, на нем зиждется весь местный антиглобализм. Антистроительство всяких проводов, заводов. Да и зеленые, кажется, прицепной вагон к нему.

— Президента всемирной еды в наше время еще не существует. Жаль. Так. Будем портить сайт города?

— Слишком крупно и заметно, — возражает Петр.

— Согласен.

Прописываюсь в реестр виндов колбасного завода.

— Хорошая колбаса, пацаны?

— В смысле?

— В смысле, есть ли там мясо?

— Местами.

Черный Петр.

Я понимаю, что это — меньше, чем укусы комара. Для меня это вообще ничего не значит, потому что я покорял если и не Эвересты, то уж Эльбрусы — это точно. Троянские кони общедоступны. Избранные кони ездят по избранному, но и они не везде пролазят. Но все же главное — это воображение. Почему бы не повесить Rambler?

Банки — это всегда.

Но не всем удается благополучно смотаться.

— Масло-то убавляется, — говорить Петр.

— Надо долить.

— Надо выпить, — говорит Костя.

— Боишься? — спрашиваю.

— Да так.

— Да ладно, я тоже боюсь.

— Ты это, ты не сильно старайся. Не пойдет, и хуй с ним.

— А я так и думаю. Просто я делаю обновление для их версии 1С.

— Глюков не избежать?

— Еще каких.

Я представляю себе мучения муниципальных бухгалтеров, и пот последующих работ системотехников. Исправят? Конечно. Этим все и заканчивается. И никто никому ничего не доказал. Мы просто повеселились, покрутив интерактивный руль. Никто даже искать не станет, откуда все это делалось. Я сделаю все как следует.

Местное пиво отдает ржавчиной цистерны. Завод основан в 19 веке. А может, в 18-м. Или раньше, чем город. Почему его все любят, этот город? За колбасу, в которой полно крахмала.

A. S. Antysoft, возможно, здесь бы не понравилось. Хотя нет, 35 килобит в секунду, на такой скорости «Grand Turismo» не ездят. В остальном — неплохо. Полный культ того, что в остальном мире стоит копейки.

Культ жратвы — это да. Потому что жратва не зарабатывается, сделав одно движение рукой. Культ сотового — это еще лучше. Впрочем, в 80-е культовым был магнитофон «Весна-302».

— Я мечтаю о своем космосе, — говорил Antysoft. - мне просто нужен свой сервер. Мне нужен большой железный шкаф, в котором бы умещалась Туманность Андромеды.

— Зачем тебе Туманность Андромеды.

— Я не хочу быть простым хакером. Спецслужбы ассоциируют нас с недоумками, дорвавшимися до элементарных знаний. Для меня же главное — созидание.

— Поломаем «B.F.C.», — сказал я.

— Поломаем.

Я втихаря воровал особенный «B.F.C» свежий софт, которые сами программисты и писали. Я был в курсе их стиля. Во время работы Диккенсона я просачивался в сеть, это потому что Диккенсон лоховал. Не то, что лоховал, ему просто на все наплевать было. В России мы бы купили теперь свой сервер за нефиг делать. A. S. Antysoft выучил бы русские интерфейсные слова, и медленно привыкал бы к местному пиву и девушкам, к которым код доступа — наличие дорогого сотового телефона.

Мы бы купили по «десятке» с армянским тюнингом. Разучились бы работать, зарабатывая на жизнь платными лекциями для профессионалов тут же, на портале.

Но мечты сбываются только у идиотов.

Петр-то, наверное, когда-нибудь забросит свою революцию и купит тачку, как и я в мечтах (пока что). Будет растить детей и концептуализировать от случая к случаю. Тогда-то и поймется вся крутизна нынешних движений.

Иные вещи расцветают только со временем.

Например, это касается кинофильма «Пьянь», который в самом начале не был понят. Это касается и Жени Сёмина, создателя стоячего лохотрона.

— Жень, ты смотрел фильм «Пьянь»? — спросил как-то я.

— Да пошел ты, — отозвался он и направился в сортир.

Там, сквозь громкий шум струи, он спросил:

— А про что фильм-то?

— Мне кажется, про тебя.

— Это кто про меня фильм снял?

— Какая разница?

— А в натуре, что за люди?

— Это не люди.

— Нелюди?

— Ты там чо делаешь?

— А знаешь, я подумал — надо сесть посрать.

— Ну и сиди там.

— Да тебе-то что. Я и сижу.

* * *

У каждого человека есть в жизни шанс на шедевр. Делать шедевры помногу — некрасиво и не стильно. В этом случае нужно быть шедевром самому.

На стоячем лохотроне Женя заработал не так уж много. Если б, хотя бы, соблюдались авторские права. Но это — слишком жирно для нашего постного времени. Из Китая он подался в Индию, но там ему сразу же не понравилось — местные женщины были слишком черны. След его терялся в Канаде, где он работал барменом и выделялся тем, что ежеминутно наливал самому себе.

Может быть, вспомнить про Володю?

Володя знал всех лично. Догадывался ли?

Утверждали, что он — человек-пиявка, а также — поедатель говна, так что понимание ему не доступно. Отчасти это было правдой — Володю усиленно лошили родители. Его мама, начальница детского садика, ходила голой по квартире. Все ее тайные желания реализовывались именно так — с помощью проветривания лона. Иногда в таком виде ее заставали товарищи Володи, а также (заодно) — его лошители.

Звонок в дверь.

— Сейчас, сейчас.

Это слышится голос тети Тани.

И вот, она открывает дверь и стоит голая, и вентилятор колышет хохолок ее черного треугольника.

— Ой.

Понятное дело, размечтавшись, она просто забыла. Это нормально. Не нужно стыдиться того, что ты — голый.

Товарищи же просто развели руками. Они просто не поверили в увиденное.

Был он черен, Володя. Кожей, я имею в виду. То есть не негр, а так. Полурус. Родитель его был родом из Еревана. Но на рынке не торговал, и вообще родного языка не знал, но одевал под трико туфли, что и требовалось доказать. Родительница командовала детским садом. (Впрочем, я уже говорил). Сестры тридцатилетней была кличка Брежнев, и вот что об этом говорит Демьян:

— Ну вот, зашли мы с Вовой чисто в кофеюшник пива попить. Мы вообще, хотели пойти в сивушник, но Вася не пришел. А мне чисто до пацанов было в падлу пойти денег взять. Я говорю — ты, да пошли, денег возьмем, а он, кар-роче, приебался ко мне с одной идеей. Давай, говорит, я познакомлю тебя с моей сестрой. Давай, да давай. Я говорю — слышишь, ебаться позже будем, сейчас я ч-чисто поп-пить хочу. Но, видно, не судьба была пойти в сивушник, и мы пошли в кофеюшник. Взяли пива, сидим. А он, короче, снова говорит. А давай я тебя со своей сестрой познакомлю. Ладно, ништяк, говорю, поебемся. Ну вот, назначаем стрелку. Решили пойти чисто на «М-мир». Думаю, ща на «Мире» возьмем пива, шашлыка, поедим, попьем, я на нее посмотрю, а потом подумаем, куда идти. Если чо, думаю, пойдем в кин-но, чисто на последние ряды сядем, чтоб никто порева не увидел. Можно и на лавочку пойти. Но не все телки любят на лавочке. По окончалове я решил, что поедем чисто в общагу. Возьмем водки. Я туда, если чо, добавлю демидрола. Хотя это и не обязательно.

Кар-роче….

Идем к кинотеатру.

Я чисто ож-жидаю. Думаю — не зря судьба меня с Вов-вой свела.

А тут смотрю — Брежнева ведут. Брови — во! Брежнев.

…Говорят, они всей семьей смотрят порнуху. Во всяком случае, встретив к стопке видеокассет сборник порнофильмов, Юрий как-то спросил:

— А что, не прячешь?

— Не-а, — отозвался Володя, и лицо его было ясным и просветленным.

— А чо?

— Ну и что. Мамик придет, посмотрит. Лара иногда включает. Иногда всей семьей смотрим….

— Да ладно….

— А что тут такого?

— Так всей семьей и смотрите?

— Да.

Познакомился я с черным человеком в трико и туфлях в момент, когда Юрий выдавал ему пачку гуев для распространения.

— Кидай по одному гую в каждый почтовый ящик, — наставлял он, точно учитель.

— Та, — отмахивался Володя, — гуев много, хватит на несколько кварталов.

— Обойди улицы Верхнюю, Нижнюю и Среднюю. Если дом очень большой, бросай в ящик ламинированный гуй. Гуй-открытка — для предприятий. Но предприятий тут нету поблизости. Только школа. Если б у нас был самолет, мы бы осыпали город гуями. Но что поделать?

— Да, — он закурил мечтательно, — приходится обходиться тем, что есть.

Знакомы они потому, что Вова работает на приемке посуды в том же дворе, где расположена блат-хата. И вообще — он старший приемки, и о пустой таре знает много.

Есть бутылка евро.

Есть легкий винт.

Есть тяжелый винт.

Коньячная.

Пепси.

Винная.

Фигурная.

Он умеет брать двумя руками сразу шесть бутылок и вынимать их из ящика. Работает он лучше всех. Среди прочих он чуть ли не генерал. Потому что все прочие — полубомжи. Это и понятно — нормальный человек не пойдет работать на стеклотару. А разную пьянь в другие места и не берут. Они — лишь бы день отработать, а он — король стеклотары.

Командует приемкой Шеф. Или Хшеф, как его старая Ламборджини называет. Крик Хшефа далеко слышен, но Вова у него — на особенном счету. Он и сам об этом знает.

Выпив по пиву, мы расходимся. Вова — с гуями, мы — ни с чем.

— Пойдем на точку пиво пить, — говорит Зе.

— Пойдемте на студию группы «Камаз», — предлагает Саша Сэй.

И так мы движемся вдоль трамвайных путей, занятые of nothing.

* * *

«Бабочка-Хуйня»(муз. и сл. Сергея Го).

Она — тоже продукт эксперимента. Бог почему-то ее на запасной путь не захотел ставить, решив развлечь панков и неопанков.

Студия полна дыма. В стене, правда, есть вытяжка, но до настоящей вентиляции ей далеко. Делать некому. Да и не надо. Но для стиля — как бы самое то. Концептуальная щель. Пропеллер хорош. Он подразумевает свое движение вдоль панк-рок-группы, сквозь ее стиль, по дороге с травой. Идешь, а поля зеленеют, и горизонта нет. Одна трава. И так эта картина в вечность уходит. Если б пропеллер не крутился, его б стоило рукой закрутить.

Что я могу сказать о «Камазе»? Я — не мастер факовых слов, но бывают лица. Точно с киноленты сошедшие. Сидишь, смотришь. Понимаешь, что так нельзя — это нежизненно. Жизнь законна для штампов и правил, а тут все наоборот.

На стене висит портрет Че Гана. Икона с ликом «Cannabis sativa» — с другой стороны. Усилитель — какой-то полураздетый железный ящик, лампы там светятся точно в космическом крейсере у «Звездных королей». Я представляю, как там звук по сеткам плещется. Жарко ему там биться.

Колонки сделаны из «ДСП». Но мощны. Пульт — «Электроника». Черные шнуры тянутся к красным гитарам.

— Надо водки выпить, — говорит Зе.

— А ты спой, Зе, — предлагает ему Hunter812, гитара. — У тебя ведь голос есть.

— Откуда?

— Как откуда?

— А…

«Камаз» — это не очень корпоративно и очень не по-местному, где все альтернативщики как-то чересчур христоваты и гребенщековаты, и в порыве душевных разливов поют не свои песни, а, например, «Не стреляй!». Мне, как умелому уничтожителю своей судьбы, тут все понятно. Не умеешь делать свой собственный мир — ищи кумира, пляши перед ним, обнимайся и сосись. Вы можете соединить ваши души. Это полезно.

Зазвенели тарелочки. Клокотнул бас. Гитара завертелась. Зе взял микрофон и стал произносить отчетливо, словно Моисеев в песне «Голубая луна».

Когда-то я мечтал о фестивалях.

И мне приснился сон.

Что я лежу в медалях.

И я в тебя влюблен.

И я поверил в жизнь в дерьме,

И в реинкарнацию,

Лишь потому, что мне во сне

Явилась эякуляция.

Я Гагарин, я лечу.

Я Гагарин, я курю.

Никто не летит в полет без пузыря,

Тра ля ля, тра ля ля.

Потом все закурили. Пришел Сергей Чикаго, сверххриплый вокалист «Камаза». Я поставил на столик свою бутылку водки. Она до этого в пакете лежала.

Нарезались соленые огурчики. Задымился косячок, от которого я отказаться хотел, но понял, что не прокатит. Дернул пару раз. Придавил пивом. Оно когда пивом сверху придавишь, вроде и не так альтернативно, но в случае чего и не так депрессивно.

— Надо снять клип, — сказал Зе.

— А ты умеешь снимать клипы? — спросили у меня.

— Ну, я умею только включать камеру.

— Это уже хорошо.

— А что, будем снимать?

— Да.

— Согласен.

— Давайте снимем клип на песню «Трамваи заклинило стоя», — предложил Саша Сэй.

И это понятно. «Трамваи» — его любимая вещь.

— А давайте «Сосны, сосны, край, блядь, родной».

— А давайте «Ебаные фигуристы».

— «Нахуя нам война?»

— «Армавира нет».

— «Сожги деревню».

— «На утином дворе».

— Женщина с отпечатком кровати.

— «На утином дворе».

— «Герцог Кент и его родич».

Дискуссия бесконечна, и главное в ней — сам процесс. Результаты? А кому они нужны. Хотя «камазы» умеют работать на результат. В победоносном конце всем и вся будет доказано, что нет ничего лучше, чем смех. Если умеете смеяться — вам пропуск дальше. Куда-то за жизнь. Как Че Гану, которого уже нет. Если нет — то это другая форма вечности.

Камеры нет. И не будет. Бабок нет. На какие деньги снимать клип? Денег нет — это один из столпов революции. И дальше — ни шагу.

— Бабки можно скачать? — сказал я.

— В смысле?

— А так. Взять и скачать.

Меня долго расспрашивали, подливали водки. Я вмиг стал объектом всеобщего внимания. Все знают, как сильны пьяные базары. Мир становится маленьким, и тебе кажется, что в любой угол его можно заглянуть и там рукой пошарить. Вот край А. Вот — край В. За дверью — параллельный мир. Мы все туда стремимся, как истинные неопанки. Для неопанков нет истины, кроме свободы, водки и травы. Даже и смерти нет. Я смотрю на Че Гана. Жив Че Ган. Жив Сид Вишез. И все такое. Я бы продолжил, но больше никого не знаю.

— Самая крутая вещь на свете, — заявил Сергей Чикаго, — это полететь на луну.

— О, — повторили многие.

— Что делать на земле? Слишком банально жить на земле. Люди — часть товарной схемы. Сегодня жизнь, завтра — смерть. А в середине — торговля. И — менты кругом. Что ни шаг, то мент на тебя смотрит.

Глас божий — глаз мусора.

А на луне — свежо. Прохладно. Когда куришь, дым, не задерживаясь, уходит в космос и, достигая звезд, о чем-то им говорит, звездам. Потому-то они и светятся. То есть, они курят, да. Если бы никто не жил на луне, то звезды бы не знали, что такое курить и не светились. Все благодаря панковским душам.

Меня уже колбасило, и мне бы все равно было, знаю ли я сорт своей души. Никому не ведомо, почему он живет. С банальной точки зрения — это родительский половой акт. С обратной стороны — это космос и создатель.

Можно говорить и том, и о другом. Обычно, разговорами подобного рода заняты студенты, ибо студенчество — это возможность немного побыть на пике развития. Далеко не многие идут после этого вперед. Дело не в карьере. Карьера — это банально и, очень часто, случайно.

Пошел еще один косяк. Я вызвался петь. Не зная ни текста, ни музыки, я взял микрофон, Сергей Чикаго взял другой микрофон и начал мне помогать.

Гитара бряцнула, разогналась вместе с барабаном, и тут же их бас поддержал.

В Аду

(муз. и сл. В. Нерусского).

Это хорошо, что в торчащем настроении они не брались за помидорные песнопения, полные всяких дедетешных выкриков и псевдопророчеств, и от этого на душе было как-то первозданно.

Возможно, что именно они были настоящие индейцы.

Гараж? Гараж. Панк? Конечно. Мне было известно, что половине подобных компаний по этому делу пелась «Он был старше ее, она была хороша», и т. д., и это была констатация факта: тише едешь, дальше будешь.

Но есть еще «мы». Пусть — все еще есть. Но это так.

Хорошо, когда люди умеют быть ни на кого не похожими.

Я люблю чужой опыт и наработанные методы, потому что без них никуда в жизни не уйдешь, но импровизация всегда превыше плана. Человек, умеющий чувствовать свое нутро — это очень опасно. Это просто оружие, способное прожигать стены и переворачивать корабли. Им только нужно суметь воспользоваться.

— Кто-нибудь знает «Fucking Moods?» — спросил я.

— Не, — ответил Сергей Чикаго.

— А что это? — сказал Зе.

— А «About cockroach?»

— Не-а.

— Ну и правильно.

— А что?

— Это типа песни. Типа студенческие. В штатах нет народных песен. Рынок чисто.

— А.

— Вот так.

— Ну… Мы. Вот, никому ничего не навязываем, — сказал Сергей Чикаго, — можно петь что угодно. Личное дело любой группы.

Косяк привел меня к пограничному состоянию. Хотелось заглянуть и дальше, где играли иные зори.

Есть слово «возможно».

Возможно, что они бы убили меня. Но я не знал, как идти дальше.

Я не уверен, и никто не уверен, что дверей нет. Очень хочется выпрыгнуть вон и быть птицей. Но иногда нужно бежать от простоты и быть чисто человеком, чисто

A. S. Antysoft сейчас парится на нарах. Но это не наши нары. Там, возможно, у него есть комп, и он продолжает структурно мыслить. В противном случае ему придется OS мозга поддерживать каким-нибудь алгоритмами, начерченными на бумаге.

Я выпил за него молча.

Бог взаперти. Звезды вращаются в запаянном сосуде. Воет межзвездный газ. Это очень популярно для нашей жизни — заключать кого-нибудь большого и умного. И нет ничего, кроме вселенской жадности и депрессняков. Вертится вокруг разный мусор, открыв рот в ожидании, словно птенцы, которым нужно засунуть в клюв червя.

— Надо спеть «Трамваи заклинило стоя», — сказал Саша Сэй.

Гитара раздрайвовалась, бас заухал, будто филин, через раз. Сергей Чикаго откашлялся и начал петь.

У нас очень много альбомов, — сказал он затем, — конечно, не столько, сколько у «Гражданской обороны», но они на то и уникумы.

Взяв по бокалу, все как по команде начинают перечислять:

— «Сообразительные зайцы».

— «Капитан-Ереван».

— «Фарфоровая неделя».

— «Сборник песен Волейбол».

— «Зе Ворст. Худшие песни».

— «Оргтехника на Луне».

— «Оргтехника-на-Луне — микс».

— «Концерт в клубе «Ленин».

— «Капитан-Ереван-2».

— «Халва-7».

A. S. Antysoft никогда не слышал группу «Камаз». И не услышит.

Этот неопанк всегда будет штучным и необоснованно далеким, отстраненным, галлюцинирующим вдали от благополучия и детей миллионеров, оккупировавших эстраду и литературу.

В тумане рассудка я почувствал, что ко мне пристает Наташа Шелест, соседка блат-хаты через двор.

— Ты не спишь? — спросил я.

— Мы вчера ходили в кино.

— С кем?

— С Виталиком.

— Что за Виталик?

— Пацан один.

— Я как у кого из девушек не спрошу, все встречаются с Виталиками.

— Наверное, распространенное имя.

— А может, все, кроме нас, Виталики?

— Все на свете?

— Ну да.

— Может быть. Я уж точно не Виталик.

Я ей налил, а сам пропустил — не лезло. В глазах уже наблюдались две Наташи, а то и три. Разум еще пытался работать, на одном, наверное, цилиндре.

Она что-то рассказывала, и я ничего не понимал. Рука же лезла ей под юбку. И — честное слово — чисто автоматически. Я почти что не понимал, что делал.

— Ты чо.

— Ни чо.

— Куда лезешь?

— Туда.

— Куда туда?

— Туда.

— Куда, куда?

— Хочу посмотреть, что там у тебя есть.

— А что у меня есть?

— Да я так, Натах. Руки погреть.

— Люди смотрят.

— Не смотрят.

— Да ты чо.

— Давай выйдем.

— Куда?

Если б ей не хотелось, она бы не вышла. Воздух пах последним теплом средней осени. Лаяли собаки частных кварталов. Кошка где-то неподалеку мяукала. И вообще, звуки сходились во что-то одно, у которого по центру, как по позвоночнику, пробегал трамвай. На улице звучали шаги, и я не обращал на них никакого внимания.

— Нагнись, Натах. Нет, не так. Во, немного нагнись. Не, ты руки на стенку поставь, и ноги врозь, как будто тебя обыскивают.

— Как?

— Вот так.

— Стой.

— У тебя колготки трещат.

— Чо?

— А твой папик через двор не увидит.

— Ты чо?

— Ладно.

Наверное, с Наташей это было не впервой. Хотя, собственно, она была хорошей и порядочной, и здешний секс был не русским — ибо в русском языке есть слово «блядь», хотя это и не туркменский взгляд на вещи, как любил говорить Пётр. Секс в среде неопанка — это обычная, спокойная вещь. Не зря ведь на блатхате была ширма.

Но, возвращаясь к взлому, отмечу, что нам удалось довольно много. Немного антиглобализма. Много водки. Очень много комментариев, и, наконец, бесконечная беседа на деревенской кухне.

Тахометр стоит на точке. Весь мир — это информационные журналы. Людям кажется, что они живут, но все дело — во взаимоистязаниях. И здесь, и там — одно и то же. Ничего не меняется с течением веков. Журналы — это способ борьбы. 6 миллиардов единиц борьбы. Кибер-эксперимент.

Когда люди станут богами, они создадут цифровые миры. Конечно, этому будут предшествовать века, и множество душ сгорит в огне войн, сгниет в гное жадности и алчности, и это будет лишь почва, на которой взойдут новые цветы.

— Это — обычное дело, — говорю я, — мы часто используем сети наших клиентов, чтобы создавать массированные атаки на серверы.

— Что это значит? — спрашивает Костя.

— К примеру, сеть коммунального хозяйства. Хотя, она вряд ли подходит, так как не работает круглосуточно. Мы подготавливаем ее к нашей работе. Она инфицируется штучным продуктом, который позволяет ей работать изолированно. Здесь используется база данных системы, которая накапливает весь необходимый материал. В нужный момент происходит атака. Но, возможно, это будет не просто банальный висяк, и у клиента будет, чем поживиться. Все данные хранятся здесь, и никто об этом не знает. В нужный момент я подключаюсь и скачиваю их себе. Есть программы-сигнализаторы, которые могут уничтожить все улики в нужный момент. Такие подготовленные сети стоят на рынке достаточно дорого. Однако, и получить их не так уж просто.

— Невероятно.

— Это невероятно лишь со стороны.

— Но я даже и не задумывался об этом.

— Большинство организаций, как правило, контролируются сверху. Это, так называемый, пограничный контроль, когда преступникам можно делать все, что угодно, и, чаще всего, их не сажают вообще. Впрочем, это — теория. Я сам не уверен, что это так.

— По идее, и наша организация должна кем-то контролироваться.

— По идее, да.

— Значит, кто-то из нас….

— Может быть, и нет.

То что в любой организации обязан находиться червь, еще не говорило о том, что он присутствовал здесь. Возможно, все зависело от размаха, и потому все сводилось к обычной статистике.

ФИО.

Место жительства, прописка, работа….

Состоит в…..

В любом случае, мне стоило быть аккуратней.

Глава 5

Ночью мне как-то приснился Пантагрюэль, торгующий мясом.

Мясо — всегда не к добру.

Иногда я боялся снов, но чаще всего это связывалось с нервозами и переработкой. Я представить себе не могу на месте идиотов, денно и нощно торчащих в какой-нибудь игре.

Я не говорю, что мне это совершенно чуждо.

Но Пантагрюэль был, однозначно, связан с Женей Семиным, с одним, почти что, древним разговором.

Мы пили джин и говорили ни о чем.

— А ты читал про Гаргантюа? — спросил он.

— Да.

— А про Пантагрюэля?

— Нет.

— Все ясно.

— Что ты на меня так смотришь?

— Нет, друг. Дело не в этом. Все титаническое ассоциируется в моей жизни с титаническим обманом. Но весь обман в том, что я не могу заниматься всем этим в России.

— А хочешь?

— Знаешь, свой первый язык я выучил в пять лет. А ты?

— Не знаю, — я пожал плечами.

— В России нужно воровать, отрастив толстую морду. Это хорошо. Но здесь мне проще — я отработал свою идею. Мне больше ничего не надо. Но, знаешь, Валер, не хватает осязания. Ты себе это представляешь? Человек должен уметь впитывать результат от своих деяний кожей.

— То есть, как кожей?

— Вот представь, выходишь ты на простор. Ебанный простор! Ведь как хорошо! Хочется съесть его глазами. Это и есть осязание.

— Да.

— Да чо там да? А я сделал вывод — все люди делятся на тех, которые могут понять, как хорош ебанный простор, и тех — которым это не понять. Но и те, и другие, склонны к самообману.

А деление на физиков — лириков — это глупо. Талантливый человек может даже подсознательно прикидываться. Вот я. Мне от души в лом жить. Просто в лом жить. И потому, мне хочется что-нибудь создать во имя осязания. Ведь какой тут, в городских джунглях, нафиг простор? Никакого? Ты же знаешь, многие считают, что в деревне жить — западло.

— Ну да.

— Ну вот. Я жил в деревне.

— И чо?

— В принципе, так и есть. Западло. Было дело, еще давно, мы с пацанами разводили помидоры. У нас было поле. Мы продавали помидоры оптовикам, а на вырученные деньги ездили на местную дискотеку и бухали по-черному. Мы перетрахали всех баб. И молодых, и не совсем. Хотя, после тридцати, там все уже старые. Но потом я понял, что мне все это мешает работать. Сначала я думал, что жизнь в деревне заставит меня отвлечься, и мои алгоритмы станут прозрачными, как роса. К тому же, физически мы не работали. Мы нанимали местных жителей за пузырь. Но потом я понял, что здесь нет свободы. Особенно, когда ты чаще пьешь, чем дышишь.

— Разве ты не пьешь каждый день?

— Чтобы пить каждый день, нужно уметь пить каждый день. Это класс, Валера. Немногие балансируют на этой тонкой грани.

— Значит, ты один?

— Нет. Это у меня семейственное. В той деревне у меня живет дядька, он пьет всю жизнь, каждый день, и при этом, в свои шестьдесят пять, он маг потенции.

— Значит, здоровье?

— Нет. Это — класс. Не нужно пить постоянно. Нужно знать часы. В этом месяце, к слову сказать, у меня было три дня, когда я был трезвым. Но все остальное время я лишь слегка пьян. Лишний алкоголь выходит у меня через осязание.

— Ты же жил с китаянкой.

— Щель!

— В смысле!

— Да пофиг. А ты сейчас работаешь?

— Я в командировке.

— М-м. А я думал, что в — бегах.

— Нет. Я приехал посмотреть на простор.

— Какой тут простор? Каменный лес. Все хорошее в жизни человечества уж закончилось. Долой Фукуяму, вот что. Все это пурга. Люди превратились в систему, и у них один общий мозг на всех.

— Ага.

— Но об этом не нужно думать. Я сочинял стихи на матах и читал их вслух на балконе. Оказалось, что у меня — русская соседка.

— И что?

— Я ее ебал.

— О!

— Я понял, что не нужно делать в жизни слишком много. Свою роль я уже выполнил. Я создал стоячий лохотрон, и это произвело революцию в игровом бизнесе в России. Но спроси, сколько я за это получил?

— Не знаю.

— А знаешь, пофиг. Главное — осязать! Я это сделал. Именно с моей подачи целая нация отжималась под лозунг «дай».

— Ты хочешь вернуться?

— А я уже вернулся. Я — человек-вселенная. Я везде дома.

— Ты выучил китайский язык?

— Не. Зачем?

— И правда.

— А еще, знаешь, я люблю напиться и совершенно залитыми, будто съеденными солнцем, глазами, смотреть футбол. Особенно мне нравятся старые записи, когда нашим много насовали. Помнишь, «Барселона» — «Спартак» — 5:1.

— Нет.

— Ладно. Пофиг.

— Значит, ты считаешь себя гражданином мира?

— Это единственно возможное звание. Настоящий программист и должен быть таким. Именно для этого и существует Интернет. Ты приезжает в самую отдаленную щель, и, выходя в сеть, находишь себе заработок. Ибо ты умен и немного пофигистичен, и главное для тебя — ощущение земли. Когда ты становишься художником, жизнь состоялась.

— А Митник?

— А… Митника не существовало.

— Да ладно.

— Я тебе точно говорю. Ты даже не сомневайся. Ты не спрашивай, откуда я знаю. Мне пофиг. Я знаю. Давай лучше пить. А, знаешь, в тот год, когда я торговал помидорами, я еще поработал в местном городке системотехником и узнал, что такое ламеры. И это вовсе не то, что ты думаешь. В провинции не бывает программистов. Там люди тыкают железо и делятся на тех, кто колол Athlon, а кто — нет. Но пофиг. Это я так, к слову вспомнил…..

Каждый новый день у Жени рождалась новая идея.

— Все. Еду во Францию, — мог сказать он позавчера.

Вчера же он говорил:

— В жизни нужно жить в России. Только так.

Сегодня он вдруг заявил:

— Знаешь, я не больше не пью.

— Будешь спортом заниматься?

— Посмотрим.

— А чем именно?

— Не знаю. Здесь очень популярен бадминтон…..

Все это я хорошо знал. Я уже давно, как не видел Женю. Вертикальные игральные автоматы с одной щелью сменились автоматами с щелью и табло, что, естественно, ничего не меняло.

Автоматы под кодовым названием «Женя Семин» продолжали приносить прибыль своим владельцам. Сам Женя с этого не имел с этого ничего, кроме морального удовлетворения.

Где точно был теперь герой, я не знал.

Зайдя в клуб «Искра», на сленге местных именующийся «сперматозоидом», я посидел минуты две за компом, и тот потух. Админ пробовал завести его — ничего не вышло. Я сел за другой. Там стояли 950-е дюроны. Из полукруглых щелей для вентиляции выходило ласковое, высокочастотное тепло, и некоторое время я чувствовал себя комфортно. Однако, системник заглючил и здесь.

Возможно, что именно это и было мясом.

Я знал людей, которые ломали аппаратуру своим настроением.

A. S. Antysoft рассказывал, что с ним это случалось довольно часто, и потому он всячески избегал дурных, необузданных, мыслей.

— Машины чувствуют.

— Да, — отвечал я вяло.

— Не веришь?

— Я знаю, что некоторые животные способны генерировать электричество.

— Тут другое.

— Но ты же знаешь, что романтика — это груда переработанной литературы, когда ты несколько лет не спал по ночам, а после, сделав беспечное лицо, прикидываешься ленивым гением, утверждая, что все далось тебе просто так.

— Я не об этом. Когда у меня плохое настроение, из строя может выйти что угодно.

— Главное, чтобы не жесткий диск.

— Я постоянно архивирую данные. Иначе я запросто могу остаться без информации….

Конечно, со мной не могло происходить то же самое. Но интереснее всего то, что, перейдя из «Сперматозоида» в клуб «Агент Смит», подобное произошло и с 1300-м «Селероном». Совпадения? Спустя неделю я заглядывал в те же клубы — машины, которые отказались работать со мной, продолжали молчать.

— Кстати, я не говорил тебе о Новицком, — сказал тогда Antysoft.

— И что же?

— С ним такие вещи происходят регулярно.

— Я и не думал, что это так распространено.

— Еще как.

Я также встречал в свое время электрического человека. Это парень из маленького городка, который тогда приехал в столицу, чтобы посбивать барсетки и познакомиться с серьезными людьми. У него был своеобразный IQ, но я бы отправил его в нижнюю часть шкалы.

Это было по-деревенски.

Но главное, что парень вырабатывал электричество.

Прибор был у брата. Самый простой. 380-й. Я проверил на себе — стандартный ноль. Проверил на брате — то же самое.

— Мы привезли из станицы молока, — сказала Таня, братова жена.

— Угу, — ответил я.

— Хорошее. Жирное.

— Коровой пахнет?

— И так что?

— А так.

— Небось, в Америке отвык от нормальной пищи. Молока там домашнего нет. Только порошковое. Девка одна в Америку ездила. Подруга подруги. Валюши. Полгода, чи год там работала. Не понравилось. Говорит — в России — лучше. Еда вся синтетическая, они не готовят, как мы здесь. Идут всей семьей ужинать в ресторан.

— Хочешь сказать, это плохо?

— А что хорошего? Я вот наготовлю, все едят, радуются. Пальчики оближешь. А где в штатах…

— Зато у вас, то есть, у нас, проблематично пойти в ресторан.

— Ну да. Так молоко будешь?

— Не знаю. Надо попробовать.

— Жирное.

— В смысле.

— Как в смысле. Не то, что в магазине.

Она поставила передо мной тарелку борща, густого, красного, словно кровь царя овощей. Я поставил ложку. Ложка стояла. Это на Кубани так принято — и я ничего не имею против стоячей ложки.

Борщ хорош, когда в нем ложка стоит.

— Сегодня не работаешь?

— Не.

— А что так?

— Не хочу. В лом. На улице похолодало. Половина пацанов на разгрузку не пошла. Дома сидят. Телеки смотрят.

— А ты на постоянную работу не хочешь устроиться?

— Нет, — я махнул рукой

— В Интернет-клуб куда-нибудь, например.

— Не люблю клубы. Глупо это все. Дети туда ходят — все придурки.

— Пойди куда-нибудь программистом. Вот у нас на работе Вовчик. Системотехником работает. Неплохо получает. Тысяч пять. Так у него никакого специального образования нет. Самоучка. А шарит — не дай бог.

— Да. Надо подумать.

Страх велик.

Я не знаю, есть ли в мире более могущественный король.

Я до сих пор не мог и шага ступить, чтобы не подумать о самом худшем. Тени воображаемых преследователей чудились то здесь, то там, и в этом смысле я был ничуть не лучше Володи Автояна, который будучи специалистом мира амеб, боялся иного. Непонимание тоже рождает страх. Напряженное ожидание может зарешечивать разум не хуже тюрьмы. Страх — начальник человека. Никак не иначе.

Я начинал понимать людей, которые боялись ездить в лифте.

Ведь где, как не на должности программиста меня будут искать? Разве придет кому-нибудь в голову, что я работаю грузчиком?

— У меня мама так борщ варит, — рассказывала Таня, — Она капусту кладет сразу с картошкой. А надо ведь как. Надо чтобы картошка уварилась, а только потом класть капусту, иначе она разварится, да? Еще ведь от сорта капусты зависит. Если ранняя, то ее вообще почти варить нельзя. Она сразу же разваривается. Если соленая, то тут еще так себе. Она вроде уже и засолена, а варится все равно не так. Но мама просто крупно порэжэт. Аш шмотки всякие видны. Будто в как раньше в овощном магазине рэзали. И она не успевает развариться. И петрушки у нее больше. Мы как привыкли — зелени пучок купил на рынке, веточку-две порэзал, и все. А у нее на огороде там всего полно.

Я представил эту съедобную идиллию, полную бегающих кур, кукарекающего петуха, розовой свиньи в саже и прочих хозяйственных штучек. Да, там хорошо. Там и сети никогда не будет. Зачем им сеть, когда у них так много еды.

— Я тоже умею борщ варить, — признался я.

— Да? — она спросила с иронией.

— Да.

— И как же?

— В старину, когда не было картошки, картошку не клали.

— Хочешь сказать, варить можно без картошки?

— Люди же ели. Не, я не ратую за ее отсутствие. Но факт есть факт.

— Да ты шо.

— Ну да. Обжаривалась свекла вместе с морковкой. Потом в зажарку клали лучок.

— А лучок был?

— Был.

— Это когда?

— До Петра.

— А…

— Ну вот. Добавляли в бульон яблочный уксус.

— В смысле, уксус.

— Да.

— Да брось, Валер.

— Честно, Тань. Варили капусту. Потом туда зажарку кидали.

— Да брехня это.

— Как брехня. Я в книге читал.

— Что ж за борщ без картошки?

— Да ты чо, нерусская? Не было тогда картошки.

— Как это не было?

— Ее до Петра Первого не было. Он ее и завез.

Я знаю, что она — typical woman. Ей было когда-то хорошо в деревне. Теперь она и здесь живет неплохо. Но туда она ездит поклониться земле родной. Она ревнует меня к кровати, на которой я сплю. То есть, кровать — ко мне. Это же ее кровать. Она ревнует ко мне свой унитаз. Это очень типично. 88 % женщин таковы.

— Ладно, бог с тобой, — сказал я. — Хочешь — пусть она была, картошка, при Петре. Только борщ варить правда можно еще и не так.

— Да ты шо, Валер?

— Бывает борщ женский, бывает — мужской. Это разные концепции.

Мне тогда стало ясно, почему Петр так живет, и зачем он вообще живет. Есть тип людей, которые и есть люди. Они что-то двигают, а остальные только мимикрируют под то, что должно быть человеком. Возможно, какое-то время назад земля была захвачена самопередвигающимися грибами. Но в силу неуниверсальности своей, грибы собственной формы не имели. Приняв обличие человеческое, они тут же и забыли, что они — полипы. А оставшиеся, у которых был иммунитет, ничего понять не могут.

И вот они воюют за жратву, за много жратвы, за сверхмного жратвы, за регионы жратвы, за ощущение того, что ты — президент всемирной еды. И по этому поводу надвигаются выборы.

Я мало думал о политике. Меня наслаждали движения.

Потом позвонила Вика.

В ее жизни было немного моментов. Все больше — изгибы. Нагибы. По большому счету, мне не в чем было ее осуждать. Жил я, не она. И возвращался я — не она. Она с легкостью принимала форму окружающего ее пространства. Но это не был воск. Скорее — удобный способ жить слизью.

Кто-нибудь другой на моем месте, вытерев ноги, пошел бы дальше и забыл. Мне же нужно было до конца истерзаться, чтобы удовлетворить собственную глупость.

— Привет, — проговорила она как бы весело.

— Привет, — как бы ответил я.

Так можно было общаться до бесконечности.

— Что делаешь?

— Ничего.

— Вообще ничего?

— Вообще.

— А.

— Так. Телек смотрю.

— Что показывают?

— Не знаю.

— Ты же смотришь.

— Да. Смотрю.

— И что?

— Нет. Ничего. А ты что делаешь?

— Я - ничего.

— Вот видишь.

— А ты не веришь?

— Почему. Верю.

Большинство людей привыкло говорить ни о чем. Это потому, что сама жизнь — ни о чем. Каждый день наполнен одним и тем же. Можно доказывать себе обратное. Можно убеждать себя, что мир полон идей и занятий, но все это, по большому счету — настроение. Ничего более.

Сегодня ты жив.

Завтра — мертв.

Эти два полярных состояния характеризуют миграцию материи внутри одного существа. Люди, способные хотя бы говорить об этом, были всегда интересны. Иногда их слова кажутся спекулятивными. Зато они лишены обыденности.

— Что ты делал сегодня? — спросила она.

— Я хотел пойти на работу. Но потом передумал.

— Кем ты работаешь?

— Да так. На складе.

— Что ты там делаешь?

— Разгружаю стиральный порошок.

— А я думала, ты пишешь программы.

— Мне надоело.

— Ты больше не работаешь с компьютерами?

— Да.

— Валер, этого не может быть!

Я почувствовал, что она обрадовалась. Хотя, это было рановато. Она, безусловно, когда-то мечтала отобрать меня у машины, чтобы обладать мной полностью. Но тогда для этого нужно было обуздать собственную страсть, что было сомнительным. Я не знал врачей, которые бы умели в достаточной степени промывать мозги. Большинство психологов были психами. Люди, что шли в институты познавать модную профессию, делали это для того, чтобы убежать от себя.

Впрочем, определение типа «нормальных людей по определению нет» мне не нравится. Общество — это кишки. Ты плаваешь по трубам, и все зависит от того, в каком месте этих кишок ты находишься. В начале жизни тебя поедает мир. Возможно, что раньше ты был свободен. Но этого никто не знает.

Была ли прошлая жизнь?

Хочется думать, что — да. Но это хорошо в плане загадочности. В-остальном — а надо ли это нам? Постоянная тряска взаимопоеданий.

— Ты хотел бы жить вечно? — спросил как-то Зе у Петра, когда мы, как всегда, нажрались.

— Я не знаю, как об этом узнать, — ответил тот.

— Ты типа хочешь, но типа не знаешь?

Он заглядывал Петру в рот, так как все его слова были константами.

— Типа да.

— А я не хочу.

— Но ты и сам не знаешь, хочешь ли ты. Тебе не давали права знать. Ты видел другую жизнь? Нет.

— Нужно уметь воровать, — подал голос Юрий.

Он снял носки, собираясь за ширму, куда ушла очередная девочка.

— А мы не умеем воровать? — спросил Зе.

— Я - нет, — ответил Юрий.

— А у меня родители живут за счет того, что украли трактора, — поделился Зе, — но я не считаю, что это плохо. Когда развалился СССР, была возможность подмазать кое-кому и забрать себе трактора и комбайны. Мой отец этим воспользовался. Все равно бы кто-нибудь другой забрал. Так же мы получили много земли. Но это вряд ли можно назвать воровством.

— Ты идешь? — спросила девочка из-за ширмы.

— Тут разговор серьезный, — произнес Юрий.

— А я что, за стенкой?

— Мы, возможно, тоже должны уметь воровать, — проговорил Петр, — иначе нам ничего не светит. Как же еще способом мы сумеем прорваться? Я много думал о том, что человеку в этой жизни должны помогать знания. Но знания — это слишком точечно, а, по большому счету, слишком узконаправленно. Если ты — конструктор, то другое дело. Никакая наглость не поможет тебе, если ты ни черта не знаешь. Взять Валеру. Он тоже знает немало. Мы же здесь вообще ничего не знаем.

— Мы умеем водку пить, — сказал Зе.

— А в Америке умеют водку пить? — спросил Юрий.

— Нет, конечно, — ответил я, — и воровать не умеют.

— И настоящего рока там нет, — сказал Зе, — настоящий рок сейчас только в Финляндии.

— По любому, — ответил Петр.

Мы могли встретиться в тот вечер. Но я боялся начинать все заново. В десятый, может, в двадцатый раз.

— Кобыла слаба на передок, — сделал заключение Демьян.

Я кивнул.

— Хочешь, накурим ее, посмотрим, что будет.

— Ладно. Не сейчас, — ответил я.

— Слышь. Если не сейчас, то когда?

— Пойдем лучше пива попьем.

— Видишь, как легко тебя развести на пиво. Развести можно кого угодно. Я — бос-сяк. Если я захочу, я разведу кого угодно. Любую бабу можно развести. Когда угодно, и где угодно. Это не зависит от возраста, от погоды, от, бля-я-ядь, политического положения в стране. Баба — не мужик. У неё нет основания. Ей не на что опереться. Потому она ищем мужика. Надо сходить до пац-цанов, взять.

— Что взять?

— Шмаль.

— Давай не сейчас.

— Ладно.

* * *

И все это было хорошо мне знакомо. И, как бы это ни звучало, все это было справедливо в отношении Вики. Конечно, Демьян вряд ли мог развести любую женщину. Скорее, это касалось подруг из его круга, где постоянно лилась водка и дымилась шала. Те из них, что были еще достаточно свежи, являлись таковыми лишь по причине возраста.

Подружка Демьяна, которую тот звал Говна, так как у нее отчество было Олеговна, была всего двадцати лет отроду, и ни водка, ни трава не могли забрать у нее естественную красоту.

Но Демьян едва не развел Вику в моем присутствии.

Возможно, покопавшись в ее голове поглубже, можно было отыскать корень зла. Она стремилась найти мальчиков моложе себя. Она хотела быть и матерью и подругой одновременно, и я знал, что в институте она только этим и промышляла. Я же был ее первым мужчиной, и этот факт приклеился к ней, будто банный лист. Хотя, безусловно, она могла давать не только мальчикам. Об этом говорили едва не случившиеся отношения с Демьяном.

И, хуже всего, что она не была ни полной дурой, ни полной блядью, и я продолжал ассоциировать ее образ с той светлой юностью, когда я умел не думать о будущем и радоваться каждой минуте.

— Помнишь, мы встречали рассвет? — спросил я.

— Когда?

— Когда я придумал, что время остановилось, и мы сидим в нигде.

— Когда?

— Не помнишь?

— Помню. Я тогда взяла у тебя сигарету.

— А.

— Я хранила ее пять лет.

— А где она сейчас?

— Я ее выкинула.

— Это было, когда ты порвала фотографии?

— Да. Ну и что, что я их порвала? Ведь можно напечатать заново.

— Да. Можно.

— Я знаю, что я виновата.

— Ладно.

— Ты что, все мне простишь?

— Не знаю. Да. Наверное, да.

— Я сделала тебе много плохого.

— Может быть. Я уже не помню.

— Я не обо всем тебе сказала.

— Ладно. Можешь не говорить.

Все это было лишь словами, и я не знал, сумею ли я простить ее на самом деле. Более сильный человек, окажись он на моем месте, не стал бы мучить себя лишними сомнениями. Есть человек. Есть ложь. Есть, в конце концов, постоянная потребность в сексе, и с этим приходится как-то мириться. Потому — прочь сомнения, пользуйся тем, что есть, закрыв глаза на моральный аспект.

В идеале все выглядит хорошо.

В идеале — все мы герои и гиганты. Но жизнь быстро расставляет все по своим местам. И оказывается, что слова об изобретении велосипеда — это тоже изобретение велосипеда, и об этом говорят все, кому ни лень.

Важно то, кто и как поставил тебя на ноги.

Важен порядок родовой общины.

Если ты вышел вон, не входи назад, не думай об этом — этого просто не существует. Выключи этот отдел своего мышления. Если уж опускаться до хождения по головам, то данный процесс не должен сопровождаться мышлением. Большинство вещей — это естественно, так же, как зубы и умение кусать.

Но хочется верить. Может быть, как в детстве. Когда ты — один и самый главный, а весь мир создан как будто для тебя.

— Помнишь, мы сидели на крыше, — сказал я.

— Да, — она воодушевилась.

— Мы пили вино.

— Да. Я бы снова так хотела.

— На крыше?

— Да.

— Сейчас холодно.

— Не так уж и холодно.

— Хочешь поискать свободную крышу?

— А ты?

— Я не знаю. Я хотел пораньше лечь поспать.

— А….

— Знаешь, можно завтра.

— А ты где сейчас живешь?

— А, так. Не важно.

— Снимаешь жилье?

— Типа того.

— Я бы могла к тебе приехать.

— Да нет. Здесь просто нет места.

— Кто-то есть?

— Да.

— Это твои родственники?

— Да.

Если бы меня точно искали, я бы тотчас спалился на этой глупости. Но что-то подсказывало, что меня не ищут, и дело тут вовсе не в том, что я думал. От природы я всегда был человеком показной аккуратности, и все считали меня правильным и умным, хотя это совсем не так. Аккуратный человек никогда не попадет в подобную ситуацию. Скорее, я просто любил шифроваться, вводя окружающих в заблуждения. Это был верх двуличия. Но Вика, она, пожалуй, знала все. Если бы ее природный изъян, все бы было в порядке.

Наверное, когда-то я отдал ей частичку себя самого, и теперь эта частичка постоянно болела. Мне нужно было вернуть ее. Или сделать так, чтобы она всегда была рядом.

Но я так часто наступал на одни и те же грабли.

Так было и два года назад, когда мы попытались пожить вместе, и она тотчас нашла себе посторонние связи.

Так было и тогда, когда эти грабли ударили меня по лбу первый раз.

Все одно и то же. Будто сериалы, снятые бесталанными потомками бандюков. Раньше в этом городе все было по-другому — в частном секторе почти в каждом дворе катали водку, упаковывали поддельные продукты, размешивали в ваннах майонез, а за рулем можно было преспокойно ездить в пьяном виде, не опасаясь эксцессов. Мы жили ярко и бесшабашно. Я потратил слишком много лет, чтобы чувствовать себя уверенно в любой точке мира, но, может быть, именно это и было напрасно?

Если бы была машина времени….

Просто открутить пять, шесть лет, чтобы вдохнуть запах надежды, глупости и света.

— У тебя кто-нибудь есть? — спросила она, наконец.

— Нет, — ответил я.

— Не может быть, чтобы у тебя никого не было.

— Почему ты так думаешь?

— Ты же всегда пользовался успехом у женщин.

— Это большое преувеличение.

— Как же ты обходишься?

— Никак. Я просто об этом не думаю.

— А.

Когда ударили морозы, мы все вдруг стали собираться на «точке» пиво пить, и происходило это ежедневно. Но это — не правило для всех. Морозов сильных на Кубани не бывает. Студенты, тем вообще все равно. Я не говорю, что они — люди случая. Если ж рассматривать любого человека, как единицу, то я б не поставил их в ряд случайностей. Но они могут пить пиво при любой температуре. Это правда. Даже когда минус 20 стукнет, что для этих мест вообще стихийное бедствие, раз лет в пять бывает.

Пофиг.

Им пофиг. Непосвященному кажется, что это невозможно. Настоящая, чисто сибирская душа, скажет, что в мороз нужно пить водку. Что касается мегаМосковии, то я не знаю. Москва — не Россия, но спрут. Впрочем, снова — пофиг. Пофиг. Мы говорим и человеке. О том, что студенчество — не учеба, но крест.

Стоит мороз, и горлышка бутылок просто обязаны пристать к губам, алчущим глупого алкоголя. Но это студенты. Им насрать. Они курят самые дорогие сигареты. Это нужно для того, чтобы блеснуть понтами. Они пьют пиво, ведь водку пить банально — ею заливаются доверху жители станиц краснодарья.

И это особенно характерно для стьюдентов сельхоза. Пофигистическая их часть сосет пивко из бутылок, куря и плюясь так, что все пространство вокруг заполнено плевками. Они и есть плоды учебы. Кажется, что они тут всегда были. Выросли. Даже когда нет студентов, по плевкам можно сказать, что были.

Когда стьюденты сельхоза сидят в кабаке, их ни с кем, никогда, не спутаешь. Находясь на чужой земле, они находятся в постоянном поиске доказательств. Они есть путешественники в чужой земле. Кожаные куртки. Как же без них? Лохи, что ли, без кожаных курток ходить? В кожаных куртках — все. Все без исключения! Здесь нет иных! Ни одного человека не в кожаной куртке.

Во-вторых, очень и очень короткие прически. А-ля крутые, а-ля «бригада». Лысенькие головы, лысенькие настроения, воспоминания о 1995-м годе, когда все было можно, и говорили не о сотовых телефонах и прочей технике, а о том, кто сейчас в районе смотрящий, В-третьих, пачка «Парламента», которую нельзя не держать на видном месте. Именно «Парламент». Все студенты сельхоза, находясь на обучении, точно в ссылке, каждую секунду пытаются доказать свою крутизну. Именно поэтому — «Парламент».

Самая дорогая труба в мире.

Когда-то в мире не было бога понтов. Между людьми были очень большие расстояния. Человек, у которого был автомобиль, был навсегда круче того, у кого не было машины. Мобильник — главный понт студенчества. Он существует вовсе не для того, чтобы звонить. Он есть существо, определяющее ваш статус.

Цикл кручения трубы вокруг тела бесконечен. Зайдя в рядомсельхозовское кафе, можно видеть немало ерзающих студентов, и сотовые их, у каждого со своей скоростью перемещающиеся. Сотик в правой руке. Сотик в левой руке. Сотик на столе. Сотик описывает круг вокруг тела, включается, выключается. Начинается внутренний цикл — студент прослушивает все имеющиеся на телефоне мелодии, делится фактом их существования с товарищами, после чего все либо начинается заново, либо внутренний цикл завершается, продолжая итерацию внешнего. Особенно интересно смотреть на это боковым зрением — настоящее броуновское движение. Все в мире повторимо в мелочах.

Мы собрались, чтобы выпить водки. Вову Автояна пригласили, и он проставился не на шутку.

— Много гуев разнес? — спросил я.

— Да так, — ответил он.

Вова был продуктом серьезного родительского лошения. В свои 25 он не имел права. Он ходил в черном, доказывая тем самым основную армянскую идею — все армяне ходят в трико и туфлях. Володя работал королем стеклотары. Иногда он мечтал поменять работу, но это было невозможно. Его миром командовала его мать — Таня, женщина, ходившая по своей квартире обнаженной. Это фишка была семейной — еще бабушка ходила голой, пока не померла от повсеместной наготы. Вова же был припаркой, что было очевидно.

— Гуй неотрицаем, — сказал я.

— Я знаю.

Он выпил пива.

Он всегда пил только местное пиво. Он относился к сорту людей, которые пили только его. Я знаю много людей, которые играют в традиционность.

— Я вчера в такую игру играл на компьютере, — сообщил он многозначительно.

— Что за игра?

— Та. Название не помню. А прикинь — как полетят со всех сторон. Как полетят. Фиг поймешь, откуда они берутся. Хоп! — нужно пригнуться, передислоцироваться и спрятаться.

Он смеялся жиденьким, хуесосовским, хохотком.

— Кто полетит? — спросил Зе, куря с аппетитом.

— Да, там разные. То роботы, то еще летает там херня.

— Мочат?

— Мочат.

— А сколько уровней?

— Дофига. — ответил он зайчиковым тоном. — Лариска вчера компьютер у меня забрала, говорит — иди спать. А сама села играть в «шарики». Играл?

— Не а.

— Ну, как же? Ну, еще заходишь в «игры»…

— Не, не знаю.

— Да ладно.

— Да честно.

— Ну вот, прикинь. Я сплю, а она играет. Так я проснусь, а она играет. До четырех часов утра играла. Я уже проснулся, покурил, а она — прикинь, сволочь, говорит — ты мол, чо куришь? Я говорю — да утро уже. А она мне — тем более. Я говорю — Лариска, ложись спать. Короче, я ее уложил еле еле. Компьютер ведь в моей комнате стоит. А потом она мамику заложила, что я курю. Мне раньше можно было курить, и даже папик курил. А потом Мамик сказала, что мне можно курить только до девяти часов вечера. А после девяти мне курить нельзя. Я думал, Лариска не скажет, что я курил, а она сказала. И как треснет меня по голове! Я хотел ей сам треснуть, а она увернулась, а потом вдруг поворачивается и передает мне бутерброд. И говори — ешь! Ешь! А я тут достаю из под подушки конфету, и ей сую. И говорю — ешь! А она поняла, что кто-то из нас будет первым, кто другого покормит, и говорит — ешь! А я ей говорю — ешь! И протягиваю конфету. А она говорит — ешь! И сует мне бутерброд в рот. А я сую ей в рот конфету.

— А что за компьютер? — спросил Юрий отвлеченно, с неким пренебрежительным негативом.

— Ну этот. Как его. «Пентиум».

— Что за «пентиум?»

— 133-й.

— А.

— Чо, классный?

— Да, пойдет.

— Говорят, что старый. Сосед у меня его брал на ремонт. У меня тогда жесткий диск посыпался. Ну, он вообще, соображает.

— Специалист, что ли?

— Да. Но он вообще на железной дороге работает.

— Предохранители меняет?

— Не знаю. У него тоже есть компьютер. Ну, он посмотрел, сказал, что жесткий диск посыпался, и что единственный вариант — это обрезать его.

— Как обрезать?

— Ну, ножницами обыкновенными.

— Ножницами?

— Ну да. Он взял, обрезал. Осталось 600.

— Чего 600?

— Ну. Этих. Как его…. Килобит.

— А…

— Ну да.

— А сколько было?

— Не помню. Кажется, четыре и три.

— А. А что за Windows стоял.

— 95-й.

— А 98-й не пробовал ставить?

— Зачем? Он же жь говно.

— Почему говно?

— А многие говорили. У Лариски человек на работе работает, он говорит, что 95-й лучше всего.

— А.

Принесли гитару. Зе стал разогревать голос. Он не на шутку гэкал, что подтверждало его истинную кубанность, но никто не обращал на это внимание. В нашей толпе мы не уставали повторять, что Зе — настоящий вокал. (Впрочем, так же, как и бокал, что иногда — одно и то же). У нас был свой неповторимый репертуар, для многих незнакомый.

— Это он голос разогревает, — рассказывал Володе почти что на ухо Саша Сэй, — профессионалам надо много времени, чтобы серьезно голос разогреть.

— Ну да, слышал, — согласился Автоян.

Пошли тосты.

За Гуй.

За Куй.

За часы (у кого-то были одинаковые с кем-то часы).

За мир во всем мире.

За университет.

За то, чтоб в следующий раз разъебать гитару.

За водку.

Пили много. Хорошо еще, никто по-пьяни не вспомнил сделать Петра. А ведь могли же вспомнить.

Здесь стоит уточнить, что «точка» — это место на рынке, где спиртное льется рекой, а рядом — рыба, раки, мелкие, будто семечки, креветки, каких не встретить больше нигде. Пьянство длится здесь с раннего утра до позднего вечера, пока «точка» не закроется. Но, в случае чего, рядом есть дешевые, но достаточно удобные бары, куда можно приносить свое бухло. Пиво там дешевое, из Майкопа. Рыба, сухарики, вся фигня. Все эти бары переполнены стьюдентами сельхоза, но в этом есть свой неповторимый шарм.

Было довольно прохладно, и мы отправились толпой на блатхату. Концептуальность вечера была подчеркнута рассказом об американской группе «Нооу». Ни у кого не было ни одной записи. (В-отличие от кассет Александра Хуева, которых тут было видимо-невидимо). Ибо и альбомов самих было дофига. Зато о «Нооу» знали все, время от времени друг другу напоминая:

— Слышал, скоро выйдет новый альбом группы «Нооу».

— Слышал, вышел новый альбом группы «Нооу»?

О группе «Нооу» упоминал в своем стихотворении «Толик Натаров» Сергей Го. О группе «Hooy» было принято говорить в неожиданных ситуациях — это словно разбавляло жизнь. Два жизненных сегмента находятся рядом друг с другом, трутся, высекая искры, и это начинает утомлять. Нужно вставить что-то, чтобы умерить трение. Например, вы — с бодуна. Что тут сделаешь? Тем более, что не всякая работа позволяет похмелиться. В тот момент, когда нервное напряжение достигает максимума, нужен глоток воздуха. Тут тебе звонить товарищ и говорит:

— А ты слышал, вышел новый альбом группы «Hooy»?

Сайта у группы «Нооу» тоже нет. Наверное, и быть не должно. Мне неизвестно, знают ли о русско-американском коллективе зам пределами этой толпы. Да и какая, по-правде, разница? Помидорным панкам чужда эта идея. Они, конечно, умеют играть на гитаре, и некоторые достигают на этом поприще неплохих результатов. Разучивая песни Макаревича и ДДТ, они выходят на центральную улицу и, нарисовав на лице сверхправдивое чувство, начинают голосить. Так уже было — мы шли по центральной улице помидорной столицы, пьяные, с пивом, с водкой. Останавливались. Наливали. Шли дальше. Остановившись подле одного из помидорных панков с гитарой, мы попросили поиграть.

— Только не на матах, — попросил правдивый вагант.

— Нет, нет, — запротестовал Саша Сэй, — родной, это невозможно. Мы будем петь громко. Кстати, а ты слышал — вышел новый альбом группы «Hooy»? Нет? Я знаю, этого не позволяет твоя правда. Но ничего. От правды уйти невозможно. А вот и Зе. Давай, Зе.

Правда и неправда — это как Христос и Лжехристос. Христос не учил строить храмы. А потому, церковь — вещь довольно сомнительная, ведь она не построена в душе, внутри. Глаза Лжехриста чисты и прозрачны, как и глаза помидорного панка, который и представить себе не может, что, помимо перепевок, может быть собственное творчество. Он постоянно учит. Он боится революции. Он умеет говорить, дергая за слабые нити человека. Сын человеческий ничему этому учить не мог по определению, да он и не говорил ни о чем, кроме как о любви. Все остальное было придумано, а потому оно выглядит правдиво и как будто загадочно, истинно, космично.

А что говорят о Христе Лжехристы?

Что он не пил?

Пил.

С девочками не зажигал?

Зажигал.

Как бы он тогда понял силу греха? Ну ладно, речь не о нем. Речь о том, что грех — это отсутствие воображения. Грех — это быть пиявкой. Не пить. Не курить. Не зажигать. Нет, дело не во вредных привычках. Они — вещь совершенно разная для людей разного уровня. Может быть — быть Вовой Автояном. Но его нельзя осуждать, ибо его создала мама Таня, Мамик, женщина, которая, пытаясь утолить свою природную страсть, ходила по квартире голой, то и дело поглаживая себя. В семье не обращали на это внимания. Они не знали друго мира. Таня была директором детского сада.

Скоро мы упились и говорили по парам.

— А у нас на деревне был пидарас, — рассказывал Саша Сэй.

— А, — икнул я в ответ, — нифига себе.

— Да, блин.

— И чо, все об этом знали?

— Да. Пацан один хотел купить машину. Блядь, Жигули. «Ноль первую». Чисто молодежный вариант. У нас как — «шестерка» — это после тридцати. «Десятка» — не машина. Чисто мыльница. «Четверка» — все равно не то. «Двойка» лучше. У «четверки» не то, чтобы косяков много. Просто народ привык к «двойке». Она-то, «двойка», еще раньше появилась. Когда «четверка» появилась, у людей, ну как, уже сложились чисто вкусы. Люди уже не могли жить по-другому. «Копейка» же навсегда осталась народным автомобилем. Ее любят. Ставят диски. Опускают, чтобы жопа низкая была. Ставят акустику. Кожаные сидения. Тонировка. Вся фигня. «Девятка» — это бандитская машина. В конце восьмидесятых на девятках ездили чисто бандиты. А у нас в станице тогда «девяток» почти не было. Народ сразу не понял переднеприводные автомобили — говорили, что «восьмерка» через кирпич не сможет переехать. Но я тогда малой был. Это мне отец рассказывал. У нас «москвич» был, а потом — «копейка», а сейчас у нас «сорок первый москвич», правда двигло еще то первое, родное. «Восьмерка» — спортивная. Из «восьмерок» делают «формулу-1». Тоже жь та же жь фигня — диски, сигнализация, тонировка, сидения. Некоторые считают, что крутая «восьмерка» лучше, чем «Мерседес». «Девяностодевятая» — армянская. Русские у нас на них не ездят. Во всяком случае, у нас в станице. Говорят даже, что «девяностодевятые» делают то ли в Ереване, то ли в Майкопе. Ну, лучше всех, конечно, «шоха». И двигатель хороший, и салон классный. Я, если честно, тоже хочу «шоху». Жаль только, что их перестали выпускать. Машины охуительная, и гораздо лучше всех остальных Жигулей. «Семерка» — русский «Мерседес». Охуительная тачка. Поначалу, когда иномарок вообще не было, к «семерке» так и относились. «Мерседес». Я помню, еще в школу ходил, так о «семерке» все и говорили. Жалко, что «тройку» перестали выпускать. Лучше б ее, чем «десятку» выпускали. По натуре, машина как машина. Не то, что мыльница эта. Ну вот, он «ноль первую» купил, у пацана покрасили, блядь. У него гараж есть. Там чисто красят там, все дела. У него там гараж паяльной лампой подогревается. Ништяк. Красить-то все мастера, а так, чтобы подогревалось, не у всех есть.

Мавиль принесли. Помавилили. Охуеть. Поставили диски. Если диски не поставить литые, то это не то. Не, все равно машина оххуительная. Но с дисками — это чисто так, до армии, после армии…. Ну так, до двадцати пяти где-то, блядь. Короче, на ферму пацан поехал, а там сторож того трахает. Пиздец. Тишина. Он думал, никто не видит, а тут такая фигня. Все узнали. Теперь ему там не жить.

— А ты в свое село хочешь вернуться?

— Не знаю.

— Ты подумай. Что там делать?

— По натуре. Но с другой стороны, в городе тоже….Ну как…. Своих заморочек хватает. В селе жить проще. Всех знаешь. Все тебя знают. Нормально. Если денег мало платят, всегда можно что-то спиздить. У меня вот сосед на зерне три дома построил и дочке в городе квартиру купил. Чисто молодежный вариант. Однокомнатную. А чо. Работал на «Зиле», зерно возил, понемногу продавал. И никаких забот и хлопот. Ну, конечно, всегда есть трудности. То менты остановят, то еще что-нибудь. Менты, как сезон, выезжают на поля и ждут чисто водил. Все ж едут, блин, хотят заработать. Ну, там где овцы, там и волки.

— Понятно.

— Мне родители даже говорили — иди в армию, а потом пойдешь в ментовку. А потом другая мода пошла. Все поехали учиться…..

В тот вечер пришла Вика. Мне почему-то казалось, что на улице холодно, и дует ветер, хотя ничего такого не было. Легкий морозец лишь разбавлял вечерний воздух дополнительной тишиной. С автостоянки слышались голоса — там бухали сторожа. Они иногда приходили сюда. Бабушка, что сдавала блатхату, торговала водкой. Ее прозвали Ламборджини. За что, не знаю. Мне ж в тот момент казалось, что я живу во сне. Может быть, это было связано с музыкой — магнитофон играл постоянно, и некоторые мотивы были особенно мне близки. Но, как я уже заметил, это была болезнь.

Настоящий поэт мог бы по-настоящему забить, замолчать душой и описывать эту слизь, что жила в душе и ушла. Но я до этого не дорос. У меня было еще два, три года, чтобы что-нибудь понять. Ближе к среднему возрасту душа устает обновляться, и ты живешь по накатанному, и ничего нового уже не будет до самой смерти. По большому счету, жизнь после тридцати и начинается, и заканчивается.

— Привет, — сказала она.

— О, Вик, — обрадовался Саша Сэй, — а ты слышала, вышел новый альбом группы «Hooy»?

— Что? — не поняла она.

-2002 год, — подтвердил Зе, — новый звук, новая акустика.

— Пить будешь? — спросил Петр.

— Водку?

— А у нас больше ничего нет.

Она посмотрела на меня вопросительно. Это была разведка. Вике нужно было обязательно узнать, какова во мне погода. Ведь главная цель обыкновенной женщины, это добиться того, чтобы суметь сказать «мое!».

Я знал это наизусть, и это всегда меня бесило.

А потом, после завоевания территории, можно начинать распределять внутреннюю энергию. А затем, наконец, наслаждаться. Ничего другого в жизни человека нет. Уж не говоря про жизнь женщины.

— А я думала, где тебя найти?

— Ты никуда не звонила?

— Звонила.

— И что ответили?

— Кажется, это была твоя невестка.

— Да. Таня.

— А.

Я не загружал себя лишним. Разведка, как разведка. А честный секс — это и вовсе честно, когда девочка ждет тебя за ширмой, и никому до этого нет дела. Но в тот день никакой девочка не было. Не было и Наташки, что жила «за туалетом» — это за туалетом бабушки Ламборджини был ее огородик, а там, дальше — два домика. В одном жили квартиранты (мать Наташи впустила). Другой — их. Тоже не очень большой, но, все ж, побольше. В квартиранстком же домике не было штор, и было видно, как на трубах сушится одежда, а на столе — вечный холостяцкий бардак.

Мы, впрочем, собирались позвать Наташку. У нас даже был тайный сигнал, с помощью которого ее можно было вызвать из дома. Но теперь это уже было не актуально. Тем более, бабушки Ламборджини не было дома — она пошла до Хсохфы (это сестру ее так звали) — и там, в ее комнате, был свободный диван.

А что еще я мог желать от Вики.

— У Ламборджини есть вино, — вспомнил Саша Сэй.

— Точно, — обрадовался Зе, — давайте спиздим!

— Щас, — спохватился Петр, — Вик, ты присаживайся.

— У нее полный подвал! — воскликнул Саша Сэй.

— А где мы ключ возьмем? — осведомился Юрий.

— Я знаю, где ключ взять, — произнес Петр.

— А если баб Галя узнает? — спросил Вова Автоян.

— Да и фиг с ним, — ответил ему Зе.

— Не парься, — добавил Саша Сэй, — щас ключ найдем. У нее там запасов — будто она к атомной войне готовится. На две жизни хватит.

— На три, — сказал Юрий.

— Да. На три. Она ж жадная, сука. Никому ничего не дает. Даже родственникам.

Вино вскоре было доставлено, и пьянство продолжилось. Я, вопреки себе, не стал поддерживать всеобщую вакханалию. Хотя, чаще всего, я так и делал.

— Пойдем в комнату, — сказал я Вике.

— Куда это?

— Ладно тебе. Пойдем, пойдем.

Я забрал два бокала вина, и мы удалились.

Все было просто. Но, хуже всего, что постоянно жил в ожидании удара. Любой эксцесс, казалось, мог выбить меня из колеи. Я жил и огладывался. Мне было страшно, и главным желанием было укрыться так, чтобы никто не смог тебя найти. В этом и был шанс Вики. Я это отчетливо понимал.

Но что я мог сделать? Ведь я ее все-таки любил — как бы я это ни отрицал. Счастливы те, кто с легкостью убегают от себя самих.

— А никто не придет? — спросил я.

— Нет, никто.

— А бабушка?

— Да и фиг с ней. Раздевайся.

— Я боюсь.

— Почему?

— Я так давно не была с тобой. Как будто в первый раз.

— Я тоже.

— Но у тебя же кто-то был?

— Но ведь и у тебя кто-то был?

— Это потому что тебя не было.

— Да ладно тебе.

— Ты мне не веришь?

— Конечно, верю.

— Честно?

— Конечно.

— Ой, Валерик, я так соскучилась!

У Вики была хорошая фигура. Она умела гнуться. За мое отсутствие она много, чему научилась. Может быть, основы ее подвижности заложил именно я. Мы долго дружили и целовались, прежде, чем она лишилась девственности. Я думал тогда, что бояться уже нечего, но все прошло как нельзя классически. Испугавшись, Вика была холодна, как стекло. После мы много раз вспоминали этот момент. Когда же она, наконец, научилась извлекать из секса полезное, я понял, что главное — это в первый раз.

Лишение невинности — это большое таинство.

Теперь же все было слишком просто. Много вина. Желание, наполненное градусом. И — черная, будто съедающая, темнота, которая проникает в самую сердцевину мозга.

Вика громко стонала, но этого никто не слышал — за дверью шла громкая, почти кричащая беседа.

Мне всегда казалось, что это — фальшивый стон.

И в первый раз — я тоже так подумал. Это было правдой. Первые секунды честны. Потом человек обрастает мхом. Если у тебя этого мха раньше не было, то он передается, и ты сам становишься его разносчиком.

— А давай стоя? — предложила она.

— Я курить хочу, — ответил я.

— Кури.

— Здесь нельзя. Это — покои бабушки Ламборджини. Она пацанам вставит за это.

— Что ж делать?

— Пойду, покурю.

— Все вы, мужики, такие.

— Да. Я еще выпью.

— Выпьешь?

— Да. Ты не волнуйся, я приду.

— Я ж тебя знаю. Ты сейчас выпьешь раз, выпьешь два….

— Ну, я ж не виноват, что ты не куришь.

— Я пробовала.

— Это прогресс.

Глава 7

У самого порога зимы зима вдруг. Вышла на вылет поздняя преддекабрьская муха. Так иногда бывает, хотя эта муха может запросто вылететь и в январе, если нет морозов. Летние кафе вновь выставили столики. Народ двигался, колотя понты. Если взять ночь, то ночью в эфире все немного по-другому — но тут тоже нужно прятать голову, вставлять наушники, слушая «Tequilajazzz», или вставлять что-то в кого-то. Можно думать о силе субъективизма в мире. Я раньше читал много книг. Когда же я перестал их читать, то мне стали совершенно непонятны те, кто их читал. Я легко перекрашивался. Но, в сравнении с Женей Семиным, это был детский хамелеонизм. Они никогда друг друга не знали, Антисофт и Женя. Но первый был гением сосредоточения и аскетизма, а второй — настоящий, чистый, голубоглазый распиздяй, Есенин наебательства. Было время, и я любил людей, и я думал — вот бы их познакомить. Но уже давно, как пиздец. Антисофт сидит, а Женя — он вряд ли сядет. Возможно, он уже давно спортсмен. На самом деле, он — демон, а настоящих демонов на свете не очень много. Вот на селе, там есть демоны. Но туда надо еще доехать, чтобы доказать эту сентенцию.

Итак, народ тасовался, заглядывая в мобильники. Снега пролетели мимо. Студентов на точке было как никогда много. Они точили сушеную рыбу и плевались, куря «Парламент», поблескивая своими кожаными куртками, точно крабы — из глубины морской. Я говорю это лишь потому, что слишком сосредоточен на деталях. Взять какой-нибудь TActionList — там тоже живет детальность. Но мелкая, точечная скриптомания, лучше и пакостнее. Нужно знать наизусть то, что ты делаешь, иногда поколачивая ламеров.

— А ты не ламер? — спросил Женя как-то.

— Нет. А ты — ламер.

— Да ты охуел!

Мы сидели на берегу моря. Мы отвозили железяки в Дубаи, чтобы продать там соотечественникам. Сделка была неплохой, и у Жени, как всегда, была идея типа — надо один раз поработать, а потом всю жизнь отдыхать. Как правило, это заканчивалось кабаками. Впрочем, я видел немного. Так, во всяком случае, было в мое присутствие.

— Я вот думаю, — сказал Женя, — вот летят над нами облака. О чем они думают?

— Чо?

— Они смотрят на нас сверху, понимая, что сегодня мы пойдем….

— Это не интересно. Поехали в Китай.

— Не. Хотя, ты прав. В жизни только и есть достойного, как взять и поехать в Китай. Может, в Японию?

— В Японию.

— Знаешь, поехали, брат. Поехали. Я женюсь на японке. Выучу японский.

— Поехали.

— Поехали.

— Ну, вставай. Едем.

— Не. В лом вставать. Знаешь, я понял. Я — правда ламер. Я просто делаю вид, что я что-то знаю.

— Но ты ведь что-то делаешь?

— В жизни гораздо интереснее заниматься хуйней, чем чем-то серьезным. Это честно. Но ты и сам об этом знаешь, Валера. Хуйня — в ней очень много правды. Она смотрит тебе в глаза и улыбается.

— Кто?

— Хуйня.

— А….

— Поехали в кабак.

— Прямо сейчас?

— Нет, давай снимем самые дорогие апартаменты, возьмем девочек, прогудим все за одну ночь. Ты не боишься?

— Чего?

— Я сблатую тебя пропить все за раз.

— Я заранее знал, что так и будет.

— Купи себе дорогой мобильник.

— Не хочу.

— А знаешь, я люблю смотреть фильмы про Ван Дамма.

— Ну что, поехали.

— Ладно. Знаешь, на эти бабки, если мы поедем в село, мы будем гудеть целый год. Бабы будут за так давать. Они только увидят сотовые телефоны, сразу поймут, что мы крутые пацаны и сами встанут в очередь, чтобы отсосать. Купим какую-нибудь «восьмерку». Заведем курей. Знаешь, Валер, я серьезно.

— Да.

— Давай, после следующей сделки, а? Меня все это зарубежье уже достало.

— Ладно. Посмотрим. Поехали.

— Давай, еще по пивку….

Я продолжал скромно подрабатывать, выгружая порошки.

Успех был однажды. Мне позвонил Петр и сказал, что акция с локальной сетью коммунального хозяйства удалась, и, так как не сразу это дело обнаружилось, ущерб оказался приличным. Но я бы не сказал, что был счастлив. Там вряд ли кто-то что-то понял. Только программисты получили втык, да и то — никого не выгнали. МПЖКХ всегда было местом просачивания — туда стремились, чтобы надолго и серьезно засесть. Точно так же черви стремятся в яблоко. И, как водится, и то, и другое — не вечно. Были потеряны счета. Руководство объявило, что во всем виноваты сбои в подаче электричества — у них были какие-то терки с горэлектросетью, по-ходу.

— Надо было всю информацию стереть, — сказал Петр с сожалением, когда мы сидели с пивом на центральной улице.

— Думаешь, было бы лучше?

— А хрен его знает.

— Вот то ж. Это же страна чудес.

— Надо было сделать что-нибудь похуже.

— Например…

— Остановить АЭС какую-нибудь.

— Н-да. Ты думаешь, по нашей сети можно остановить АЭС?

— А что, нельзя?

— Американскую, наверное, можно. Немецкую можно. Японскую — вряд ли, они умнее всех нас на полголовы, японцы. А у нас — нет. Там реле да лампы. Какая там сеть.

— Это круто.

— Конечно. Ты думаешь, революция возможна? Мне кажется. Возможен лишь мировой хаос. Революция — это вера. Всеобщая вера. А из этой толпы…. Вот взять нашу толпу. Ты в них уверен?

— Но другого варианта нет.

— Ты просто пытаешься доказать, что тебе насрать на государство.

— Я думаю, что в идеале каждый человек — государство.

— Интересно, если бы существовала страна, где бы жили одни Петры…

— И что?

— Как бы вы жили?

— Хочешь сказать, мы бы передрались?

— Не обязательно. Если вы уровнем выше этой толпы, если вы — люди, а не потребители, то, возможно, друг с другом вы бы драться не стали. Это было бы слишком низко, да? Но в остальном, кто-то захочет быть первым. И так все покатит пропорционально, только на более культурном уровне. Например, вы будете градироваться по степени чувства юмора. Как-нибудь еще. Может быть, трансформированный принцип конкуренции будет более, чем неявным. Я когда-то об этом думал.

— Интересный вопрос, — согласился Петр, — но довольно общий и абстрактный. Такого быть не может, — он закурил, — никогда. Слушай, а у тебя есть враги?

— Конечно.

— Серьезные.

— Пожалуй.

— А так, по-мелочи?

— Так. Просто неприятные люди.

Покончив с пивом, мы отыскали общественный сортир.

— Говори телефон человека, который тебе не нравится, — сказал Петр.

Я назвал.

Тогда он вынул из кармана синий перманентный маркер и написал на стене:

Сосу:

Тел:

После этого мы пошли к Лене Club, которую заочно знала вся наша пьяная команда. Видели же ее вживую только Петр, Юрий и Зе. Остальным ее представляли в виде цветка человеческих полей.

У нее было два кота — Пшеничный и Калинин, а в квартире происходил полтергейст, связанный с ментальной деятельностью большой черной собаки. Мне, во всяком случае, так это представилось. В соответствии с принципом первого ощущения, это должно было быть правдой.

Во время какой-нибудь пьянки то и дело кто-нибудь осведомляется:

— А как там Пшеничный?

— А как там Калинин?

Взяв вино, мы позвонили в двери Лены Club. Залаяла собака. Та самая, о которой я сказал наперед. Дверь открылась. Club была в бигудях. Они, казалось, были частью ее тела, да и сама она, и ее запах, принадлежали миру, в котором не западло было быть навеки странным. В дебрях этого города проживало много странных людей, но 90 % процентов этих странностей были понтами. Это касалось почти всех местных художников, музыкантов и поэтов, а также деятелей карманного шоу-бизнеса, пытающихся всем своим видом обнародовать свою непричастность к колхозной земле. В конце концов, не зря писатель назвал это «Маленьким Парижем» — в этом было самое ядро понта. Но была и Club, которая жила сама по себе, внутри искусственного, выдуманного мироздания.

Революция не терпит формы. Все побеждает спонтанность. Остальная часть человечества, те, кто не понимают — их можно назвать рабами суеты. Может быть, именно это и было написано на ее лицо. Пусть будет что-угодно. Вот — Калинин. Вот — Пшеничный. Черная Таблетка, исторгающая полтергейст. Глаза иного мира в груде книг. Восемнадцать лет и бигуди.

Я не знал, какие там у нее были отношения с Петром, но это было не важно. То же первичное чувство говорило мне о том, что у меня ничего не может быть с Club. Восемнадцать лет — это хорошо. Конечно, можно себя заставить. Тем более, если бы я был коллекционером. Но коллекционер — это бес, а я, скорее, парус на волнах ощущений.

— Это Валера, — сказал Петр.

— Да, — сказал я.

— Он — D.J.

— Да, — ответил я, -D.J. Ultra Ferro 90.

— Круто, — заключила Club вдохновенно.

После этого мы сели за стол, откупорили бутылку и стали говорить ни о чем.

Club, похоже, снимать бигуди и не собиралась. На ее длинном узком лице отражался свет какой-то нездоровости, связанной то ли с идеей, то ли с каким-то физическим третьим. На меня это действовало — я не люблю дефекты. Пусть даже они и не видимы и распространяются на уровне биоволн, но иногда это странно действует. Человек — машина. Все машины вынуты у него из сердца, а потому они — близнецы и братья. У каждой из машин разные радиоволны. Я бы хотел принимать каждую из этих волн, но вряд ли этого возможно.

— Я много стилей люблю, — сказал я.

— D.J. music, — подтвердил Петр.

— Ambient. Drum&bass. Хаус на самом деле однолик. Особенно, если им серьезно не увлекаться.

— По мне — все одно, — заметила Club.- главное, чтобы в музыке душа была.

— Бывает и так, что в музыке есть водка, — заметил Петр.

— Бывает, — согласилась Club.

Подошла большая черная собака. Понюхала стол. Фыркнула. Ушла.

— Существует музыка, которая хочет людей потрогать. Тянется длинная когтистая рука — хвать за сердце!

— За желудок, — продолжил Петр.

— За кишки.

— Музыка-пурген.

— Есть такой исполнитель.

— Фуфло это. Зачем он вообще исполняет? И какой хуй заставляет людей лезть на эстраду?

— Думают, что умнее других.

— Все думают. Не все об этом говорят.

— А ты думаешь?

— Я?

— Ну да.

— Конечно. Я так устроен.

— Интересно.

— Что здесь интересного? Все так устроены.

— Я так не считаю, — сказала Club, — я — не умнее всех. То есть — никто никого не умнее. Но я и в душе так не думаю. Просто мне не хочется быть как все. Хотя я и не пытаюсь. Вот — вино. Вишневое. Домашнее.

— Вино из одуванчиков, — сказал я.

— Это проявление той же самой личностной природы, — сказал Петр.

— Личность? Разве это плохо?

— Нет. Это хорошо. Но личность не должна опираться на мнение толпы.

— Ха. Это я-то опираюсь? Я никогда и не опиралась. Можно подумать, кругом все люди — чисто стадо, и ничего больше.

— Ты всегда не любила стадо, — сказал Петр.

— А за что его любить?

— Если ты его не любишь — значит боишься. Если боишься — то ты ставишь себя на какой-то из полюсов этого стада. Если ты ничего не думаешь, то это понятно, что. Не то, чтоб диагноз, но ничего хорошего. Лучше всего относится к этому, как ученый — к объектам. К микробам, там. По-другому, ты становишься частью целого.

— Хороши микробы, — сказала Club.

— Давайте выпьем, — предложил я.

— Главное — пить вино, — сказал Петр, наливая, — я имею в виду — в жизни. Ведь в чем смысл жизни? Ни в чем. Сегодня жизнь есть, завтра ее нет. Так говорит Демьян. Кто-нибудь может предложить альтернативу? Некоторые говорят, что счастье — в деньгах.

— Фи, — сморщилась Club.

— Вот. Деньги — бумага.

— Деньги — это ощущение, — сказал я.

— Что?

— Просто ощущение. Для жизни человеку нужно не много. Пожрать. Сортир. Туалетная бумага. Ванна. Мыло. Одежда.

— Кассетный магнитофон, — вставила Лена Club.

— Ладно. CD-плеер. Телек.

— Телек — это телеотсос, — сказал Петр принципиально.

— Хорошо. Телек вреден. Минус телек. Сигареты. Хотя они не обязательны.

— Вот, вот, — сказала Club.

— Курить — значит жить, — не согласился Петр.

— Ну, сигаретам — плюс. Все остальное… В-принципе, можно жить и без машины. Я живу. Я работаю черт-те где, и мне этого хватает. Нет, при желании аппетит можно развить до бескрайности. Я, например, не завидую нимфоманкам. Сколько проблем-то.

— Надо ехать на природу, — сказал Петр.

— Зачем?

— Чтобы, во-первых, доказать, что лучше гор могут быть только горы, во-вторых, там можно жить в чистоте и медитации.

— А водка?

— А что плохого в водке?

— А что хорошего?

— Куда без нее, родимой, — сказала Club.

— Не водка губит. Губит другое. А тупость — это нежелание развиваться. Обезьяной же быть интереснее. Для многих прогресс — это вообще заподло. Типа что я, ученый, что ли? Я ж не дурак. Нельзя быть умным от рождения. То есть, с нуля. Вообще, это очень и очень армянская идея. Хотя, дело не в этом — бывает очень много постановок вопроса, а армянская постановка — одна из них. Но я знаю человека, у которого, например, совершенно таджикский взгляд на вещи. И с этим ничего нельзя сделать. Это то, когда ты встаешь на цыпочки перед любым человеком, у которого денег больше, чем у тебя. Знаешь ты что-нибудь — не знаешь — какая разница? Мана — мана, и все. Просто более примитивные народы очень перманентны и чисты в своей физиологии, и по ним можно воссоздать всю человеческую природу. Хотя, знаете, мало, что изменилось. Веселые шизоиды создают новые орудия производства, разную электронную херню, которая заставляет поколения хохотать от счастья. Важно не общение. Важно то, чей сотик лучше. Важны мелодии. Машины — это уже другое, сейчас не так важно, есть у тебя машина или нет. Во всяком случае, если ты живешь не на селе. Поэтому, армянская идея показательна.

— Нифига, — не согласился я, — все зависит от того, в каком городе армяне живут.

— А что насчет природы? — спросила Club.

— В горах есть поселок «Гранат». Почему он так называется, я не знаю. Там живут разные там медитаторы, неопанки, художники. Бороды и их жены. Любители русскости. Им совершенно поебать, что до ближайшего населенного пункта — километров 15 через горы, и то — до деревни. Они не смотрят телек. Нафиг он им нужен? И представьте себе, нормально живут. Отлично. Не ругаются. Ничего не делят. Наверное, даже лучше, чем мы живут. Пищу добывают сами. Там у них хозяйство есть. В-общем, не знаю, что у них там с единением с природой, но это совсем не то, что наши городские псевдоконцептуалисты, которые тасуются с длинными волосами, в разных там хоббитских шапочках. Это прикольно, но с другой стороны, если капнуть — нет ничего. Чисто понт. А потом, когда возьмут гитары….

— Фи, — сказала Club.

— Я бы попробовал, — продолжил Петр, — Это была бы проверка.

— А как же борьба? — спросила Club.

— Борьба? А что борьба? Борьба хороша, если связано напрямую с политикой. Это очень вкусно — чувствовать себя Зорро. Но политика — это битва сильных за колбасу. Сознавай это, не сознавай, она опять тебя затянет, колбаса.

— Значит, мы идем в лес? — спросил я. — Давайте выпьем за лес.

Вино закончилось. Я вышел в магазин. Вернулся. Кухня была полна сигаретного дыма. Петр курил в открытое окно. Лена Club тянула сверхтонкие сигареты.

— Пьем, — сказал я.

Большая собака пришла понюхать дым, послушать голоса и интонацию их. Улегшись в углу, она шмыгала носом, открывая поочередно то левый, то правый глаз. Кухня Лены Club была живым существом. С ней можно было быть наедине. На самом деле, она висела где-то за горизонтом, выше звезд, в синеватой космической мгле, и мы были избранными.

— Все люди хотят денег, — сказал я, — Отсюда все и проистекает. Идеи — это какое-то отдаленно прилагательное. Борьба вся должна на этом и строиться. Я имею в виду, на деньгах. Деньги надо либо давать, либо отбирать. Я знаю ряд способов. Если мы не будем ставить своей целью отобранные деньги присваивать себе, то уже это будет неплохо. Если человек больше интересуется созиданием, чем сверхколбасами, то это вообще сила. Ну, вы знаете. Но так мало кто может. Мы вроде можем. Но у нас и денег нет, чтобы проверить. Верно? Когда они будут, все станет по-другому. Если их не будем, мы будем оставаться альтернативистами до конца дней. Вечно мечтающие, вечно альтернативные. Впрочем, с одного конца альтернативности — воспоминания о молодости, а с другой — вопрос жены о зарплате.

— В смысле.

— Если взломаны два счета… С одного бабки качаются на другой. Оба счета нам не принадлежат. Нужно действовать нерационально. Ведь палятся на глупости. Таким же образом проводится расследование. Есть штамп, и все именно в это и упирается. Мы просто перекачиваем бабло, а потом оно, словно тараканы, разбегается кто куда. С этим взломом будет связан висяк серверов. В ФСБ сидят живые люди, и далеко не все из них заражены идеей о существовании электронных Сэнсеев. Ежегодно ловят целый букет взломщиков, но вся эта практика относится к глупцам, которые даже не думали о том, на что они идут. Нужно начинать с цели. Во-первых, для чего нужны деньги? Здесь все ясно. Деньги пойдут на революцию. На фундамент революции. Ведь, не смотря на то, что революция — это разрушение, это также и здание. Это невозможно отрицать. Сначала — проект. Потом — проработка. Но даже на то, чтобы создать проект, нужны большие средства. Но это пришло мне в голову не сейчас. Взломать счета возможно. Нужно лишь знать то, что ты делаешь. В конце концов, нужно знать, что ты прав, а отобранные деньги — это то лишнее, чем перекормлено обманутое поколение.

— Это идея, — согласился Петр.

Глаза Club загорелись. Она любила необычные явления. И хоть моя область казалась непонятной даже самым отъявленным умникам, было понятно, что после моего ухода она будет еще долго размышлять. Вспоминать меня перед сном. Придумывать какие-нибудь ситуации. Представлять себе мои мозги, к которым подключили монитор, чтобы видеть, что я там, кто я там. Может быть, там будет видна накипь и ракушки, а также выросшие на душе прыщи.

— Мальчики, вас посадят нафиг, — заключила она тут же.

— А мы еще ничего и не сделали, — сказал Петр, — рано еще нас сажать.

— Н-да, — сказал я, — совсем ничего. Ни одной слабой попытки. Я представляю себе, когда вы все завяжетесь по уши, и бояться чего-либо уже поздно будет. Когда надо будет бежать…. Это тогда совсем другой разговор будет.

— Думаешь, я испугаюсь? — спросил Петр.

— Я ничего не говорю и не думаю. Че Гевара тоже был окружен толпой, пока был успешен. А конец его был более, чем печален. Если человек хочет революции, он должен быть к этому готов. Хотя бы не так круто. Не так полярно. Но кинуть его могут легко — как правило, всем окружающим нафиг ничего не надо. Они просто ослеплены. В одной команде не может быть много настоящих концептуалистов.

— А я и не буду бороться, — сказала Club.

— Конечно, — согласился я, — но главное ведь не победить, а бороться. Разве не с чем бороться? В нашей стране всегда было место идиотизму. Дураки, дороги, все такое.

— Это классика, — заметила Club.

— Да. Но, насколько я знаю, в приезд президента вдоль всего пути его следования по квартирам ходили агенты и предупреждали, что стрелять будут в любого, кто высунется из окна. Как вам это нравится?

— Я немало об этом говорил, — проговорил Петр.

— Хуже всего, что есть Московия, а есть весь остальной мир, и, сколько ты об этом не говори, ничего не изменится. Считается, что, если человек говорит о плохом, значит ему плохо, и он — слабак. Нет денег — лох. Наш человек постоянно находится в состоянии между рабом и господином, но никто не станет обращать на это внимание. Нужно бороться за бабло, или бороться за его удержание. Одни должны жить очень богато, другие — как придется.

— Наш народ можно трахать до бесконечности.

— Это — взаимотрахалово.

— Да, это более точно звучит.

— Более убедительно.

— Об этом и правда никто не говорит, — сказала Club, — цены растут. Говорят, что коммуналка подорожала на десять процентов, хотя — она подорожала на двести процентов, и все готовы это жрать хотя бы потому, что есть дешевое пиво, есть новые модели телефонов и DVD-проигрывателей.

— Это очень верно, — сказал я, — клан избранных доит всю остальную страну.

— Однако, — сказал Петр, — избранностью здесь не пахнет. Я ничего не имею против сегодняшнего президента, он хотя бы образован и интеллигентен. Но, в общем. Но вообще… Кланы воюют за то, кто будет нас ебать. И больше ничего. Тот, кто сильнее, тот, у кого более сильные и образованные слуги. Весь телевизор заполнен именно этим. Проблемы. Русский человек заполнен этим по уши. Он думает, что существует политика, большая политика, и все такое, магическое и сложное. А это — дележ. А товар — это все мы, наши руки и ноги. Наши мозги. Это вся суть нашей цивилизации. Они весь остальной народ считают скотом. Возможно, что это — правильно. Предположим, что так и было придумано первоначально. В этом контексте наши действия более, чем альтернативны.

— Может быть, — ответил я, — откуда мы знаем. Но за границей человека так просто не отъебешь. Я, например, хочу тачку с зарплаты. Пожалуйста. Мой начальник хочет большего — придется ему потерпеть. Спиздить не так-то уж просто. Такова система. А здесь если кто-то чуть чуть поднимается, он тут же себе во все дыры начинает бабло рассовывать. Нет бы поделиться. А потом — во власть. Вот и вся схема. И дело вовсе не в бедности страны. Дело в самих людях. Доллар не растет — цены растут. Работают ведь только дураки. Умные мутят. Наш народ потомок тех, кто гноили друг друга в тюрьмах. Что можно желать? Над нами весь мир смеется.

— Значит, выпьем за революцию, — сказал Петр.

— За революцию! — поддержала Лена Club.

Потом мы смотрели фотографии. Петр придумывал фестивали и всячески панковал, а вся толпа в этом участвовала. Он был двигателем. В какой-то момент времени этот мотор начал самосовершенствоваться, но результатов пока не было.

Возможно, что именно я выступал теперь в качестве проверяющего.

— Когда-нибудь мы победим, — сказала Club.

— И мы все куда-нибудь поедем, — проговорил Петр.

— Да, — согласился я, — в самом конце всегда есть, куда поехать.

— Да. За это и выпьем.

— У революции нет смерти.

— Хочешь сказать, что все революционеры — бессмертны?

— Да. Как же еще?

— Здорово. Я согласен. Это так.

— Это так.

— Свергнем существующий режим.

— Вы себе не представляете, сколько еще впереди!

— Да, впереди немало.

— Немало.

— Мальчики, я вас люблю.

— Надо купить еще вина!

— Вина!

— Вина!

— Выиграем и уедем!

— Именно так и сделаем, — сказал я, — сбежим подальше.

Глава 8

Несколько дней спустя мы сидели на блатхате. Вино лилось рекой. Водка была прозрачна, будто слеза младенца. Я поставил на стол тысячный «Селерон», и этого было достаточно, чтобы погонять в некоторые игры. Зе и Юрий сменяли друг друга за компьютерным столом. Рядом с клавиатурой стоял уверенный стакан. Я накатал двумерную игру в простом редакторе. В этом мире изображался Володя Автоян, идущий из одной страны дураков в другую, ищущий по дороге Гуй. Попадая в виртуальный город, нужно было не на шутку сосредоточиться, чтобы сыграть роль Вовы Автояна — разносчика гуев. Особой динамики в игре не было, зато всех веселили высыпающиеся тут и там маты и лозунги. Был важен контекст, а также постоянные мысли о новизне.

Мы находимся на самом краю времени. Мы его двигаем, это время.

А гуи, они словно мухи из вонючего окна, вылетали и цеплялись.

— Продай игру, — предложил Петр.

— Тебе, что ли?

— Дурак. Вообще. Ты бабки заработаешь. Что мешает?

— Ты говоришь, будто лощеный спортом менеджер.

— Я не люблю менеджеров.

— Знаешь, а мне не нравятся менеджеры по персоналу. Особенно, менеджеры крупных компаний. Однажды мы пошли на собеседование вместе с Женей Семиным, и он не на шутку поиздевался над менеджером.

— Однажды я ходил на собеседование вместе с Демьяном, — проговорил Петр, — это та еще штука была. Он заявил, что он — бос-сяк, а менеджер — тот живет не по понятиям.

— И что, его взяли?

— А как ты думаешь? И что ты думаешь о продаже игры?

— Теперь — ничего.

— А раньше?

— И раньше ничего. Я уже давно, как боюсь.

— Почему?

— Почему, почему. Да, я мог и раньше на «Cyrix» что-нибудь сделать. Хотя игра — это не так уж просто. И для нормального программиста. Я имею в виду время. Нужно много времени, много вдохновения, а также нормальная атмосфера. Одиночка не способен создать игру. Такое может быть только в кино, да и то — не во всяком. Поэтому, я особенно и не парюсь. В жизни можно сделать слишком много движений, от которых не будет никакой пользы.

Блатхата вновь наполнялась. Приходили люди. Это напоминало то, как наряжают новогоднюю елку. Первая, вторая, третья игрушка. Оля «Рабочая» была пьяна и тянулась к людям. Наташа Шелест была готова к переговорам на самом понятном языке. Она желала любви. Звонил телефон, и Вика сообщила мне, что приедет, чтобы вновь заняться любовью, но мне было все равно. Что с ней, что — с кем-то еще. Если раньше меня кормил лишь чистый, охлаждающий душу, страх, то теперь я знал, что революция сильнее, и она может очистить мою совесть.

— Родной, — сказала мне «Рабочая», — какие у тебя планы.

— Знаешь, я определюсь в ближайшие полчаса.

— Давай. Давай.

Понятное дело, что водка намечалась. Я объявил всем, что это дело можно представить на английском.

V. Vodka. 1. напиток алкогольный, творческий.

2. образ жизни.

to vodka -

1. пить водку, бухать.

2. Пить по жизни.

Vodka off — упиться.

Vodka out — бухать где-нибудь на природе. Бухать на капоте.

Vodka up — вмазать (в данный момент).

Vodka away — ебашить ее, родную, гранеными стаканами.

Vodka down — ползти домой на автопилоте.

Vodka upside down — валяться, не вставая.

To vodka one`s heart — базарить по пьяне по душам.

Vodking, participle I — причастие. II — Литробол.

We are going to vodka.

I have been vadkaed

Нормальный язык для этого дела нам не подошел бы. В этом мы так сильны, что остальному миру нужно немедленно упасть и отжаться. Мы же будем отжиматься на языке, доказывая свою неповторимость.

Наташа Шелест смотрела на меня с непонятками. Так бывает, когда человек не раскрывает свою душу подобно улитке, которая ползет, спеша миновать проезжую часть. А я и сам не знал, как к ней теперь относиться. Мне хотелось кем-нибудь увлечься. Это было как бы реальным окончанием компьютерных ломок. И что тут сказать о Вике? Разве можно увлечься в десятый, в двадцатый раз? Скорее, это грабли. Здесь больше нечего сказать.

Тут поясню:

Computers are drugs.

И хуже.

Это медленное самоубийство в чистом виде. Конечно, любители поиграть нередко попадают в полную зависимость от железяки. Но фанаты, слуги, такие, как я — это дело другое. Если внутренняя вселенная однажды попала в поле биений генератора, выхода нет. Ломки. Страшные сны. Сухость во рту. Отсутствие аппетита. Отсутствие моральной потенции. О физической потенции уже и речи быть не может. Секс с компьютером имеет постоянный суффикс «форева». Чтобы избавиться от него навсегда, нужно что-то особенно острое, злое. Человек живет ощущениями. Может быть, помнить прошлую жизнь, осознавая себя Маклаудом.

To vodka.

Но есть другая дрянь, собранная узкоглазыми рабочими Малайзии, и то — это сказано преувеличенно. Я почти от нее избавился. Я пью пиво. Пью водку. В моей ситуации это очень позитивно. Беспорядочный секс гораздо полезнее беспорядочного программирование. Творчество убивает, а секс — тренирует и радует.

Деструктивность бытия постепенно уходит в сторону. Есть карманные философы. Это дети, чаще всего, с первого по третий курс, который прыгают вокруг слов «экзерсис», «трансцендентальность», «с точки зрения банальной эрудиции». Они тоже говорят о деструктивности, и наша задача — уметь что-то делать, чтобы быть понятными для этой массы молодых строителей понтов. Это — мальчики хоп-хоп-хип-хоп-html. Они что-то знают об Интернете, и там их бытие освещено имхом (IMHO). Они знают названия языков программирования, умеют пользоваться photoshop в рамках вкл-выкл, пьют дорогое, но совершенно дерьмовое порошковое пиво типа «Миллера», носят рюкзачки, и, как правило, живут целиком за счет родителей. Те из них, кого родители обеспечить не могут, очень быстро сбрасывают кожу хоп-хоп-хип-хоп-html, становясь работягами, карьеристами, или же — вечными, ломанными, будто карандаши, неудачниками. Это — тоже судьба. И это никогда не касалось меня — я был уверен в собственной неповторимости. (Как, впрочем, и любой человек нашего мира).

В момент, когда водка лилась в последний в круге стакан, пришла Ламборджини. Это была красно-синяя, полная, старушенция лет за семьдесят. Типично красные выкрашенные волосы говорили о мерзком характере и липкой, желающей чужого, душе.

— Ох-х-х-х-х, — сказала Ламборджини.

— Здрасти, баб Галь, — сказал ей на то Саша Сэй.

— О, выпейте с нами, — предложил Зе.

Поохав, Ламборджини согласилась. И тогда мы услышали ее рассказ о жизни.

— Ух-х-х-х, — начала она, причмокнув пухлыми наеденными губами, — ето щас по тиливизиру кажут, как город то обороняли. Оно-то, дитятки, по-другому было. А мы тогда у станице жили. Говорят, голод был. Ну, это кто как смог. У нас семья была, я да Хсохфа. Отец пахал. А нимиц как пришел, так ничего и не зменилось. Как он пахал, так и дальше пахал. У вот. Трактора уже были. У колхоза, я не помню, штуки гди-то четыре было, чи шо. А мы дивками-то были. Не, я-то уже замуж вышла. Но все равно интерисно было вить. Ваня-то на фронте, чи как оно называется. А меня, да и спрашивают, каже где твой мужик? Я говорю — немая. Незамужняя я. Мужики, кто кривой, косой, кто ни на фронти, пашуть, значит. А мы выйдем. Пыль летит. А нимца как будто и нит. Колхоз наш как был, так и остался. Так же трудодни начисляли, палочки ставылы.

А… Ну… Спрашиваеть отець у предцедатиля — Петя, ну как жиж, ты же ть коммунист. А он ему — тише ты, дурак, каже узнают, убьють. Ну, а они и не узналы. Придут, бабы выйдут, каже спрашивают. Приедут, а бабы выйдут и глядять. А те — а молодые есть у вас? А немец смеится. Смеится гад. То жить молодыи. То же ж люди. Воевать-то кому охота было? И на фронт не охота. А на деривни и накормют, и напоют. К нам…. А, мама-то моя выглядывает, стоят два нимца. Молодые. Оба высокие таки. Чернобровые. Белокурые. А наши-то мужики все остались калики, да и те после полей все черные. Як чирты. Но ужо тогда да, все на фронти были, только старые оставались, да калики. Ну, спрашивают, хозяичка, а водка е? Ну что, скажешь что ли, что нет. Конечно е. Ну, была у всех вотка. Чо ж. Жалко, что ли? Оно так же ж и было. А водки взялы, смотрют. Каже дивок видели, то же жь не все дома сидять.

Мы налили водки. Все выпили. Тогда рассказ Ламборджини продолжился. Он был пестрым, хотя и не совсем внятным. Наверное, ей кто-то налил немного раньше. И я чувствовал ее энергию подсознательно — это была затягивающая, отбирающая прорва. Она была стара, и эта прорва уже давно была замшелой. Но этот мох нес в себе новую, невероятную нечистоту, и в ней не разобрался бы и Фрейд. Ворсинки мха задушили бы его. Констатирующая, отбирающая, власть духа, которой не нужны ни образование, ни самообразование.

— Нимцы-то парни молоды, охота тожить на дивок посмотреть, повстричаться. Я…. На поле я пошла, у кукурузу, а он — слидом. Он тот был. Один из тех, кто приходил. А по рузки не говорил, но несколько словей знал. Кажу как тибэ звати?

Ганс, говорит.

Гансом-то его и звали. А второго — Хфридрихом, чи как там по ихниму.

А потом я пришла, а мамка — то смотрит, но молчит. А то, если кто прознаить, что Ваня на фронте, мало ли чего будеть. В Краснодаре коммунистов вышали. Вешали. А мы, станишники, тока радовались. Не, то жить боялись. Каже придуть и нас перевешаэ. Они ж самы кого тока не вешали, а теперя их вешали. А дивки все равно стали с нимцами то в поля ходити. Больше некуда было ходить. Это щас показывают, партизаны были, а мы тогда и словей таких не зналы. Это потома уже кины показывали, про партизанов-то, мы оттудова и узналы, что они были-то, партизане. Може, где они и былы. В Украине, Може, и былы. У нас не было. А каже повешалы всех, сразу. Нимиц уже все знал заранее. А потома он мне и говорить — цмык, цмык. Это по хниму. Я хоть в школе и училась, но тогда что знали — хынды хох — да и все. Всэ. А я поняла, чаго он хочет. Рибята-то молоды, дивок-то давно не трогаы.

Я поихала… Говорю — подвезешь? А Ганс по своему — цмык, цмык. Но понял. Поихали, значить. Смотрю — в полях бабы одни пашуть, немая мужиков. Тики придседатель ходить, палочки все ставит. Потом идет нимцам докладывать — а те чи зарплату хотели начислить, а потом смотрют, что за так работают, чи шо. У Краснодаре нимцив полно было. Как муравьэв. А он едыт, миня обнимает, все смотрют, ничо не говорят. На рынок приихалы — ну, работаить, глажу, рынок. Бабы ходют, ну, и мужики исть. А есть шо в полицыю записалысь. Ходют. З повязками. Бабам чо-то кричат. Те тики водку достают. Тот раз, чтоб никто не видал, выпиль, и усэ. Дальше ходить. Як гузь. Пузо-то впиред выпятил. Ходит. Наглый. Кормют жежь хорошо. Все можно. Нимцы-то своими делами занимаются. Им до наших дила нет. Коммунистов нашли, повесилы. И дило с концом. А простые люди как жилы у колхозе, так и живэ. Хлеб растят. Тики дивкам ни с ким гуляти, они с нимцем гуляют.

А потома наши шли. Ну, думаю, Ваня если узнаит, убье. А Ганс по своему цмыкает — цмык, цмык. Я думала, он хочить минэ в Гирманию-то забрать. А усе усэ. Уезжают нимцы. Засуетились. А Фридрих, видать, Ганса нет, то же жь ко мне, мол, поихалы со мною. Он ужо в миня влюбился, даже добрый быв. Он же жь видел, какие деньги в деревне. Нимцы-то хотели нам марками получку дать, а потом чо то пердумалы. Видют, что мы палочками получку-то получаем, и ничо, никто не возмущается. Кажут, и хер с вами, хай палочки свои и едять. А я говорю Хфридриху — чай мамка меня с тобой не отпустит. Молодая я. А он — цмык, цмык, по-своему хотит сказать, что мол, чиво тебе здесь дилать. Ваши мол придут. Еще больше работать будете. А в Германии, мол, диньги получать будешь. А я хоть б и молода была, поняла… Куды он мине с собой возьмет? Там мужики одни, и он со мной попрется. Да они тики гульки со мной справят, чи шо. А потома Ганс пришел, мол, идэ. Ну, идэм. Он тики бледный. Видно, всэ. Уходють. Они эще думали, что придуть. Ну, на сеновал мене зовет. А я говорю — ну сэ, сэ, Ганс, довольно. Идэ, говорю, прощай. Ну, он минэ обнял, как родную и пошел. А потома наши пришли, я уже всэ — стала Ваньку-то ждать… А щас-то чо, по тилику чо тики не говорят. Как глянишь…

Мы выпили. Пьяная эта речь воспринималась нами как само собой разумеющееся, да и пацаны и привыкли — Ламборджини в их дела не особо лезла, позволяя делать на блатхате все, что в голову влезет. Также она, старая, была любимой фигурой в жизни Вовы Автояна. Он частенько к ней заходил, пиво брал и жизнью делился. Может, у них общая душа была? Они были соединены. Впрочем, здесь не было ничего странно — Володя ведь был продуктом лошения. Дома у него не было никаких прав. Ему было 25 лет. Если он был дома, а родители — нет, то приходу их он был обязан встретить «папиков» стоя смирно у двери. Все косяки жестоко наказывались. Как говорил Петр, «родители Володю ебут». Он курил по регламенту. Работал там, где ему разрешалось. О том, чтобы завести себе девочку, речи пока не было. Впрочем, раньше у него была подружка — в толпе у нее было прозвище Оля Потная. Она жила на квартире, где не было горячей воды и ванны, вместе со студенткой медвуза по прозвищу Ира Нос (что было связано, разумеется, с ее носом) и все свободное время смотрела телевизор и потела. Родители Володю Олю Потную признавали. После расставания же все круто изменилось. «Мамик» говорил, что «нужно подождать пару лет», а уже потом можно встречаться. «Но лучше сразу найти невесту. В остальном, Вова был хорошим и добрым — он постоянно всех угощал пивом местного разлива.

— А что, баб Галь, хреново наши были вооружены? — спросил басом Саша Сэй.

— Да хрен его знаить.

— Говорят, в первое время вообще оружия не было. С камнем на немца шли.

— Ох, — Ламборджини всплеснула руками, — каже так и было. Ваня так и не рассказывал ничего. Тики говорит — вам такого не видывать. Не зря ведь говорят, бог, мол, сказал, сейчас век зла, и все плохое делать можно, и ничего за это не будет. Сейчас, дескать, Сатана правит, и бога вообще нет. А потома, когда это время закончытся, за грихи уже судить будуть. А пока не судють — пока можно делать все, что хочэ.

— А хороши нимцы были, баб Галь? — спросила Шелест.

— Ох, хороши сорванцы.

Девки наши захихикали в руку.

— Давайте выпьем! — заключил я. — За нимцев.

— Круто! — воскликнул Зе.

Юрий потянулся к бутылке. Стал разливать — не хватило. Открыл новую и долил.

— За нимцев! — воскликнул Петр.

— Ух-х-х, х-х-х-х, — сказал Ламборджини.

Выпили за нимцев. Закусили. Юрий запил водой. Он всегда запивал водой. Никаких других напитков он не понимал. Может — томатный сок.

— А что, баб Галь, хорошо бы было, если б Гитлер победил? — спросил Зе.

— Да черт его знает. Може и лучше. При Сталине кто жить не умел, и ворон или, и либиду. Корешки копали.

— А вы еле немецкую тушенку? — спросил Петр.

— Да приносилы…

— Хорошая?

— Хорошая. У нас, я тебе Петя скажу, и доси такой не дилают. При Брежневе може где и дилали. На Сивир везли. Ваня по-блату по большому со складу доставал. Так и нильзя было бачить, чтоб кто-то брал. Партия была!

— А вы были в партии? — спросил Саша Сэй.

— Ух-х-х х-х-х. Упаси боже. Да на кой чорт мне это нужно? Да и сейчас партий многа. Правды же, мальчики, немая. Чо в них делать? Исть, что ли, больше будем?

— Вот то ж, — произнесла одна из девочек, — как пили, так и будем пить.

Забыв про разговор, я стал представлять, как сев за комп, сделаю что-нибудь настоящее, могучее. Я иногда мог вдруг отключиться и замечтать. На самом деле, так поступают, чаще всего, ботаники. Я знавал одного тренера по продажам, он постоянно играл в мечты. Время от времени на него находило — в остальном же он был отличным знатоком компетенций и прочей корпоративной пурги. Я считал, что на меня находит как-то иначе.

Nirvana.

Ocasama Star.

Конечно, нужна большая толпа, чтобы совершить большую работу. Один? И один в поле воин. Александр Македонский… Я — не Александр Македонский? Почему я не Александр Македонский? Может, именно я — и есть Александр Македонский, который поведет на бой молодые, свежеобученные толпы революционеров. Цифровой мир очень близок человеку. Нужно лишь понять, что в нем нет ничего особенного. Все создано для того, чтобы чем-нибудь блеснуть. Но я продолжаю питаться собственным страхом. Я его ем на завтрак, обед и ужин, и вот теперь лишь водка его перебивает. Когда ее много, страха вообще не бывает.

Пил ли Македонский?

— Слышали, скоро выйдет новый альбом группы «Нооу»? — спросил Юрий.

— Слышал, — ответил Саша Сэй посмеивающимся голосом, — а вы, баб Галь, слышали группу «Нооу»?

— Ух-х-х, х-х-х, чо только не понапридумывали. Сейчас, говорят, все можно, и никому ничего за это не будет.

Вот так. Это она себя оправдывала. Я сразу понял. Любая злая человек-обезьяна всегда винит кого-то еще. А себя — может только перед смертью. Когда уже открылась дверь, и темнота светится, и оттого жутко.

Вика в тот вечер все-таки приехала, и это несколько испортило мои планы. Я уже, было занялся Олей «Рабочей», и она была не против. Мы уже говорили о музыке. Как оказалось, Оля не была полным отстоем — она просто не имела сил, чтобы устоять, когда ее уламывали:

— Дашь?

— Дашь?

— Ну, дай, а?

— Дашь?

— А когда дашь, Оль?

— Оль, ты же вчера говорила, что дашь.

Она была студентка. Она приехала откуда-то издалека, что подчеркивало ее природную простоту. У нее был плеер, кассеты с записями отечественных рок-исполнителей, разные там «наши», «нашествие». На жизнь ей высылали 500 рублей в месяц, потому ей приходилось посещать блат-хату, чтобы поесть. Она была хорошая, честная, Оля «Рабочая», и лучше бы была она, чем Вика. Вообще, я был уверен, что все лучше, чем Вика. Нет. У Вики была очень хорошая фигура, и она очень умело стояла раком, но все портили внутренние струны, которые я знал наизусть.

Это было мыло.

Я чувствовал, как это мыло сочиться, излучает. Я был наказан мылом. Один раз оступишься, и потом — когда еще поднимешься, неизвестно. Так и будешь скользить по этой мыльной наклонной плоскости. Бабе Гале Ламборджини все сходило с рук — таким людям все можно. Но они знают свое место. Все Ламборджини мира таковы. У них есть внутренний господин. Он четок, силен, волосат.

— Что ты слушаешь? — спросила меня «Рабочая».

— Из русского — ничего.

— Вообще ничего?

— Ну, может, «Звуки Му». «Вежливый отказ». «Странные игры». Но все это старые группы.

— Я слышала.

— А что ты слышала?

— «Звуки Му».

— Сейчас нет настоящего рока.

— Почему. Очень даже много хороших групп.

Я обнял ее — она была теплая, а грудь ее постоянно надувалась, будто молодой хлеб. Она была толстовата, и в будущем ее должно было обязательно разнести. Я почувствовал, как она залилась пламенем. Можно было прямо сейчас идти в темный уголок. За ширмой уже кто-то был. Там играл магнитофон. Он заглушал посторонние звуки. Магнитофон играл и у нас, и эти два звука сливались. Они пытались перекричать друг друга, будто два чемпиона по крику. На улице было холодновато, но это не пугало. Была еще ванная. Был сарай, где стоял дежурный стул. Прямо над этим стулом висела лампочка, и это что-то подчеркивало.

— Пойдем, — сказал я, выдыхая.

— Да? — спросила она, тоже выдыхая.

Тут мне предложили выпить. Я привстал, чокнулся со всеми стоя, и в этот момент вошла Вика.

— Ура! — закричала она, бросаясь на шею.

— Ура, — ответил я вяло, выпивая.

Она хотела отобрать у меня бокал, чтобы начать целоваться, но фиг вам. Я предпочел водку. Оля «Рабочая» тут же поняла, что сами обстоятельства указали ей место. Не долго думая, она увлеклась Зе. Тем более, что отношения между ними уже были налажены.

— Почему ты не звонил? — спросила меня Вика.

— Я думал о революции.

— О чем?

— Разве я тебе не говорил?

— О чем?

— Блин. О революции.

— Когда, Валер?

— Вчера.

— Вчера?

— Я думаю, нам нужно определиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Я просто хочу снять квартиру и жить, как белый человек. Я уже вышел из возраста, когда люди встречаются черт знает где.

— Ты серьезно?

— А ты хочешь спросить у мамы?

— При чем здесь мама?

Она знала, что я думал о ее матери. Я мог свыкнуться с чем угодно. Но, возможно, уже сейчас, начиналось новое время. Я мог позволить себе все, что угодно. Это было время свободных тезисов. И пусть, все это было густо приправлено водкой и гудежом — это ничего не меняло.

Это был рассвет.

Конечно, для того, чтобы освежить этот рассвет, нужно было избавиться от прошлого раз и навсегда.

— Я хочу петь, — сказал Зе.

— Петь и пить, — ответила ему Оля.

— Пить, пить, — подтвердила недавно пришедшая девочка, худая, как велосипед, Саша.

Демьян, встречая ее, всегда говорил:

— С-са-ш-ша, Саш-ша, как сам-ма?

Это был чисто босяцкий диалект. Но Демьяна сейчас не было. Он сидел дома и смотрел черно-белый телевизор «Рассвет-307», у которого вместо ручки переключения каналов были плоскогубцы. Демьян был большим мечтателем. Он представлял, что идет на дело. День спустя эти мечты должны были быть вылиты на чьи-то уши.

Например:

— Вчер-ра, ну эт-то, я ездил ч-чисто в Крымск. Чисто Крымск.

— Что ты там делал? — спросит, например, Масхадова, подружка его Танюхи, которую он называет Говна.

— Да так, — он загадочно взглянет вдаль, радуясь своим недоговоркам.

— Ладно, говори, Серый.

— Слышишь, родн-ная, чо ты хочешь? Секса? У меня месячные, родн-ная.

— Да пошел ты, Демьян.

— Да я же тебя знаю. Если я не скажу, ты же разденешься прямо здесь, на улице.

— Да ты офигел, Демьян.

— Ладно, ладно, р-родная. Ты пойми, я — бос-сяк. Я ч-чисто придерживаюсь, ну как, ч-чисто принципа — жизнь — говно, а п-потом — смерть.

— Демьян, ты заебал, я это уже двести раз слышала!

— Родная, я скажу это в сто первый раз. Короче, сл-луш-шай. Приходит ко мне Футбол-л. Приходит, ну как, чисто потрещ-щать. Так, о жизни, поняла. Но ты — девка, что тебе в этом понимать. У вас все мысли в одном месте.

— Слышишь, Демьян, базар фильтруй!

— Да ладно, не кипятись, Масхадова! Ща я тебе расскажу.

— Что? Где ты вчера куралесил?

— А ты с Говной была?

— Да ты охуел, Демьян!

— Га! А помнишь чисто роб-бота Вертера?

— Чего?

— Кор-роче, родная, я решил купить себе маш-шину?

— Да ладно, Демьян. Откуда у тебя деньги?

— Ты, да ты мне не веришь? По-твоему, раз я — босяк, у меня не может быть денег. У меня много денег! Просто я — распл-лл-лл-ачиваюсь. Я выплачиваю, сл-лл-ышишь, десять штук в мес-сяц.

— Да что ты рассказываешь, Демьян. Я же тебя знаю.

— Я был чисто в Крымске.

— Да что ты там делал?

— Мы с тип-пами девку продавали.

— Какую еще девку?

— Девка, в натуре, влетела. Я хотел ее сначала на ут-тэп продать, чтоб отрабатывала, а потом я встречаю л-людей на ресторане. Они говор-рят — дав-вай отвезем ее в Ростов-в. Чисто в Ростов. Я говорю — пац-цаны, это смерть. Мне ее ж-жалко. Ты, да вы поймите, бос-сяк — это человек с широкой душой! Я пон-нимаю, что ей нужно отработать. Но это ж-жестко. Хуже может быть, ну, ч-чисто, если ее в Армению чисто отправить на отработку.

— Ты же сказал, что приходил Футбол.

— Д-да.

— Так ты с Футболом трещал, или с кем-то еще?

— Короче, Футбол приходил с пацанами.

— Ты это только что придумал?

— Ты чо, родная, хочешь, чтобы я с тобой по п-понятиям поговорил?

— Да ты охуел, Демьян.

— Короче, я тебе рассказываю! На ресторане, ну как, я встретил л-людей раньше. До этого. А потом, н-ну как, Футбол-л пришел. Мы ч-чисто трещ-щали.

— На чем это ты там трещал?

— Слышишь, родная, пизди аккуратней! За базар и ответить мож-жно.

— Да ты меня уже достал, Демьян!

— Достать можно хер из штанов! Я тебе рассказываю, родная!

Возможно, каждый человек на земле был чем-то особенен именно в эту минуту. У биоволн есть свои приливы и отливы, и мы об этом ничего не знаем.

— Пойдем в ванную, — сказала Вика.

— Я хочу сыграть на гитаре, — возразил я чрезвычайно пьяным голосом.

— Разве ты умеешь играть на гитаре?

— Какая разница? Я учусь.

— Ты учишься играть на гитаре?

— Нет, я вообще — учусь. Учусь жить, учусь думать.

— А меня ты хочешь чему-нибудь научить?

— Да.

— Да? — она, было, обрадовалась.

— Давай я научу тебя пить!

— Давай!

Это было удивительно, что Вика согласилась.

Глава 9

Разговоры о создании партии уже давно ходили в нашем кругу. Было очевидно, что ничего трудного в этом нет. Партия — это люди и их желания. Еще вернее — это люди и желания отдельных. В остальном — идешь и регистрируешься. Избираешь командира. А дальше — и флаг тебе в руки. И — хрен на воротник. Сцена. Аплодисменты. Сплоченный ансамбль. За кадром — сауна и голые девушки. Все хорошо и душевно. Играет оптимистический марш. Чтобы победить, нужно верить. Нужно ходить на лекции почитателей Норбекова. Наш век ученичества уже закончен — мы будем действовать. Нам не хватает совсем немного. Пару сотен тысяч долларов, и утро — первое после того, как они появились. И можно больше не обращать внимание на липкие рты телеведущих. Ведь все понятно — они долго тренировались, чтобы корчить политикопонимающе-констатирующие лица. Именно в них, в этих телеведущих, и есть весь политический шарм.

— Нам кажется, что в этом что-то есть, — снова говорил Петр, — а это — просто мимика телеведущих. Бороться с собратом — естественная потребность человека. Без этого он просто не способен существовать. Умение задраивать мозги масс — очевидно важная деталь политики. Нам нужно смотреть на это сверху, точно из космоса. Есть сверхпотребление. Это — высота. Остальные бьются над тем, чтобы обеспечить сверхпотребление избранных. Мы все работаем для того, чтобы у нескольких десятков людей были большие яхты, острова, дорогие безделушки. Но, вместо того, чтобы осознать, Иван лошит другого Ивана, чтобы быть хоть чем-то похожим на толстых. Пусть Иван уничтожит Ивана. Зато он будет уверен, что живет не зря. У каждого из Ивана есть целые закрома концепций. Каждый из них прав. Но именно теперь мы не будем говорить об уважении к цене. Мы не будем говорить о том, что у каждого человека есть шанс принять какую-либо идею. И та идея, которая пропитала Ивана, есть Ivan eat Ivan. Все остальное — его много — но оно существует для того, чтобы заполнить мышление Ивана деталями. И вот, русский человек копается в деталях, и его воспитывают в том духе, что умные люди в девяностые годы сумели заработать деньги, а все остальные — они не так умны. Никто не говорит о том, что все состояния были не заработаны, а отобраны или украдены. Об этом кричал старики, нищие и прочий люд, не обремененный популярностью и успехом. В этом есть суть. Отношения раб-господин ныне модифицированы и выглядят в виде красивой фенечки. Модно, когда у тебя есть возможность эксплуатировать. Но, как мы можем вывести из пропаганды средств массовой информации, наш мир перешел в постиндустриальную стадию. Вы в этом верите? Богатые и раньше жили постиндустриально? Вы думаете, что-то изменилось? Появился новый эрзац, когда за дешево можно почувствовать себя господином. Именно для этого и существует сотовый телефон. Тот, у кого сотовый телефон дороже, господиннее относительно того, у кого он дешев и прост, а особенно перед тем, у кого его вообще нет. Но, к сожалению, простой русский человек не имеет никаких мыслей по этому поводу. Он ест то, чем его кормят. А кормят его постоянно. Богатый Иван уверенно обеспечивает свое богатство. Иван! — говорит он. — Слушать «наших», Иван. Иван! Торчать от камеры в сотовом телефоне! Иван! Борись с Иваном, Иван. Поднимай цены на жилье! Поднимай цены на продукте на оптово-розничном рынке! Ищи слабого, Иван! В итоге оказывается, что Иван хорош лишь тогда, когда у него ест царь.

Техническое воплощение.

Немного глупой, но обязательной, удачи.

Начать пить коньяк. Покупать дорогие продукты, завязать с экономией, быть сильным, может быть, даже, толстым. Все это необходимо лишь для того, чтобы быть человеком общества, чтобы не выбиваться из ряда вон. Философом можно быть в карман. Даже точнее — настоящим философом можно и нужно быть в карман. Напоказ же должен быть острый, самонавязывающийся, пафос. В политической жизни всегда есть место клоунам. Но мы пока не находимся ни там, ни около.

Начну с себя.

Мне нужно хорошо одеться, купить аксессуары. Еще лучше, если у меня будем машина. Наша партия будет заригестрирована. Мы начнем действовать. Начнем с малого. Но ничто другое так меня не интересует, как деньги.

Деньги — Бог. Представим его в виде огромного, управляющего массами, существа. Если хочешь что-то сделать, спросил разрешения у Бога. Начинать нужно с этого. Напротив, ощущение собственной уникальности и гениальности — лишь первый шаг, когда ты идешь к этому Богу. Если ты свернешь с этой дороги, то вернуться назад будет непросто. Отец может и не простить.

Я завязал со своей погрузкой-разгрузкой. У меня была разовая работа для компьютерного клуба. Вечером мы ходили с Викой по дешевым барам. Все было, как в первый раз, но я не был в ней уверен. С тех пор, когда все начиналось, прошло слишком много времени, и я сомневался в Вике каждый час. Мне всюду чудились некие парни, с которыми ей вздумалось позажигать просто так, ни с того ни с чего. За ней был грешок. Она раз восемь за последний год собиралась замуж, и самому младшему претенденту было 15 лет.

— Почему бы тебе не набрать группу из детского сада, — сказал я тогда, — раздеться и объяснять, где у тебя что находится.

Но сейчас я не острил, хотя все было понятно. Вика не была способна измениться. Но я слишком много ей дал, и, при всем желании убежать от меня, ей было не просто это сделать. С другой стороны, именно измена была для нее освобождением. Точно так дети ломают устои родителей. Я знал, что наши отношения — не на долго. Но здесь — у каждого своя сложность. Женщины хотят осязать. Мужчины — обладать и достигать. Чтобы понять другого человека, нужно суметь встать на его место. И здесь было все понятно. Тяга к молодым мальчика (хотя и ей было-то всего 23 года) рано или поздно возьмет над ней верх. Она просто пойдет в школу и снимет там одиннадцатиклассника.

— Где ты была? — спрошу я.

— Да так. Гуляла.

— Где же ты гуляла?

— В парке.

— Одна?

— Но ты же был с бодуна и не мог проснуться.

— Я был на корпоративной вечеринке, ты же знаешь.

— Почему же ты не взял меня.

— У нас было важное мужское заседания.

— А Оля «Рабочая» там была?

— Там не было девочек. Я же сказал. И вообще, ты же понимаешь, это — важное для меня дело. Если хочешь иметь на меня права, давай оформим наши отношения официально.

— Мне иногда кажется, что ты изрядно постарел.

— Ты говоришь это потому, что встретила мальчика 17 лет.

— При чем тут это?

— Ага. Значит, так и есть?

— Да что ты! Ты постоянно хочешь меня в чем-то уличить.

Если честно, я умел депрессивно мечтать.

Надвигались выборы. Никто из нас не был готов морально. Но с другого края, к чему готовы алчущие псы богатых организаций? Трудно ли, одев лисью шкуру, быть честной овцой перед камерой? Милые рабики! Теперь все будет иначе! Мы, и только мы, не говорим вслух, что вы должны нас кормить, мы увеличим вам пенсию. (Цены?) Мы добавим вам зарплату в два раза. (Но! Зажрались вы, работяги! Неплохо питаетесь! Одеваться стали лучше! Не жирно ли вам платить за свет так мало? Свет должен стать роскошью! Отопление должно стать роскошью! Вы мало работаете! Кто не работает, тот не ест! Кто работает, тот тоже не ест! Не ест… Не ест…Не ест… Не ест… Не ест…Не ест… На пять тысяч в месяц можно офигительно жить! Сейчас много дешевых продуктов! Существуют продукты из модифицированной сои! Да здравствует модифицированная соя! Бе-е-е-е-е. Я — бедная, честная, русская овечка. Да здравствует Великая Россия! Да здравствует Великая Россия! Именно мы будем снимать пенки. Только дуракам кажется, что инфляция — это способ пополнения карманов отдельных, избранны, лиц. Инфляция — это сложно. Политика — целый организм, и простому человеку здесь не разобраться. Нужно работать! Нужно больше работать, и тогда, Иван, у тебя тоже будет машина и квартира…Собираемся добавить зарплату учителям. Образование народа — основа стабильности. Мы поднимем выплаты по детским пособиям…

Мы как-то три дня не пили, и под конец ломало не на шутку. И так штормило разум в это предгрозовое время, что мысли бегали, как не знаю кто. Гнуло, как столбы в ветер, как корабли Норд-Ост. Но, конечно, дело не в пьянстве. Когда человек ожидает, ему легче. Когда происходит завершение, оказывается, что энергия закончилась. В итоге мы зарегистрировались как «Партия корпоративной мысли». Я не знаю, при чем здесь была корпоративность. Петр считал, что концепции должны быть двояки — с одной стороны — простыми и липкими, будто растение-паразит, с другой — иметь некую степень нейтральности. Может, дешево и сердито. Очень сложно для возможных соперников, так как по названию сразу понятно, что мы якобы аутсайдеры. Соперник не должен знать, что мы из себя представляем.

Другое дело:

«Восстановление СССР!»

«Россия — вперед!»

«Сверхрусская Русь!»

«Народный свет!»

«Святой источник».

«Мужики и земля».

«Бесплатное лечение».

«Обновление нации».

Если ты — эстет, то от этого не убежать. По названию нашему было видно, что народу мы ничего обещать не собираемся. Давать — тем более. Да и зачем врать народу, если и так все знают. Чем патриотичнее название, тем волосатее руки у пацанов, которые там мутят чего-то. А мы, мы готовы мутить в открытую. Только денег нам дайте. Если ж денег не будет, мы растянем нашу борьбу на долгие годы, будто революционеры 19-го века. Нас сменят дети. Новая молодежь, вспомнив заветы отцов, придет и сломает толстую правду.

— Кто будет в президенты балатироваться? — спросил я.

— Ты, — ответил Петр.

— Я - в розыске.

— Что?

— А ты этого не знал?

— Откуда?

— Меня ищет Интерпол. Я, правда, в этом на сто процентов не уверен. Дело было вчера. Когда я сматывался, меня, вообще-то, хотели задержать. Я не знаю, как далеко это теперь зашло. Менты, во всяком случае, меня не ищут, это я точно знаю. Насчет ФСБ — беспонятие. Но в случае чего могут ведь и найти и посадить. Поэтому я не могу открыто выступать. Так что ни председателем, ни претендентом, ни президентом РФ я не буду. Я даже в депутаты местные выдвигаться не буду. Хотя дело хорошее. Я по бабкам посчитал. В случае успеха нам это по зубам.

— Н-да. Ты считаешь, что нас пустят бесплатно?

— В среде депутатов есть бесплатные места. Туда пускают просто так, для вида.

— Ты думаешь, это — наша участь?

— Не знаю. Я — практик.

Но прежде, чем мы приступили к реальной борьбе, наступил «Месяц славного Похихикивания».

Выяснилось, что в этой панк-толпе люди давно жили по собственному календарю. Нормальный человек посчитал бы, что все мы тут наркоманы и алкоголики, ибо может ли быть у человека собственный календарь? Одно дело — если ты художник, и тебе чужды колебания человеческого пространства. Другое дело — когда ты ни черта не художник, тебе просто хочется выделываться. Тебе еще нет тридцати, и кажется, что в жизни еще что-то произойдет. У тебя есть опыт. Ты способен сдвинуть горы.

— Мы празднуем «похихикивание» уже третий год, — сказал Зе, — и, всякий раз, это — уникальное событие. Мы просто прикалываем друг друга, а также коллекционируем девочек, и победитель признается чемпионом. В самом начале мы делаем денежные взносы. В конце, победитель проставляется за счет этих денег. Мы радуемся. Это, бля, вакханалия.

— У нас есть перечень, — сказал Юрий.

— В смысле? — спросил я.

— Ну, типа вопросы, типа пункты похихикивания, по которому мы должны действовать.

— Приколи товарища.

— Соревнование по скоростному коллекционированию девушек.

— Удиви народ.

На стене блатхаты был вывешен трах-лист, колонки которого были еще пусты.

Человек

Взял ТФ

(телефон)

Встретился

Еще раз.

Поцеловал.

Трахнул.

Заставил стоять

На коленях.

Штрафные

очки

Общий

счет

Петр

Юрий

Валера

Зе

Саша Сэй

Саша 2

За невыполнение минимального условия в течении 1,5 суток налагался штраф в размере бутылки водки. Далее пеня росла, достигая в определенной точке угрожающей величины. Впрочем, всеобщая веселость носила относительный характер. Партия уже была. Все свободное время мы разрабатывали концепции.

Начал я с того, что составил бизнес-план и разослал всем друзьям, чтоб видели мою реальную корпоративность. Подписано было «Обещаю выполнить в ближайшие 99 лет». Я не знал, что бы еще придумать. Тем более, это были новые дни. Юрий то и дело спрашивал у всех: «А вы слышали новый альбом группы «Hooy»?». Компьютер не выключался. Строились планы. Однако — похихикивание есть похихикивание, и, чтобы стать победителем, нужно было действовать спортивно. В день нужно было находить не менее трех девочек, и, на начальном этапе, у меня не было ни одной мысли по этому поводу.

Погода стояла теплая. Термометр показывал ниже нуля лишь ранним утром. Днем улицы нагревались. Легкие облака проскакивали по небу, напоминая пар или чье-то дыхание. Например, великана. Город был вялым, однако и в этой его немощи были скрыты великие понты. Это был маленький Париж, с картофельными очистками на улицах, с театром, который вечно вофлили по центральному телевидению, с поэтами, которые пришли в рифму на почве педофилии, а также — с кумами, кумой, кумовьями, великим фрикативным «г» и байкклубом, который организовали богатые менты, пытаясь переопылить кубаноида в викинга. Я порылся в карманах, нащупал рублей 150 и отправился в банк. В последние дни мне удалось выиграть на бирже двести долларов — не деньги, конечно, но все же лучше, чем ничего. Тем более, что надвигались приключения. Получив деньги, я решил посетить книжный магазин и там встретил Club, задумчиво поедающую глазами полку.

— Ха! — сказал я, подобравшись со спины.

Club от удивления чуть на стеклянный стол витрины не запрыгнула.

— Нетрадиционный привет, — пояснил я.

— Ничего себе! — воскликнула она, моргая и вздыхая.

— Круто, правда?

— Еще как.

— Ты слышала о «Месяце славного похихикивания?»

— Что?

— Пацаны не рассказывали тебе?

— Нет.

— Так вот…

— Какое похихикивание?

— Славное.

— О-па. Ну, чего еще от них ожидать. У них праздники — все самостоятельные, у людей таких не бывают. Сами себе придумают. Вот, например, 3 сентября группа «Камаз» встречается с приведением Че Гана. Это не просто так. По легенде, в этот день приведение выходит из могилы, это происходит на армавирском кладбище. Стоит оно там с бас — гитарой, подключенной к комбику. Раскачивается. Все утверждают, что это правда. Наслушаешься — так и поверишь. Так что меня трудно чем-нибудь удивить. У них это бывает. А тебя что, тоже к этому подключили?

— К комбику?

— Да, типа того.

— Ну, как видишь. Это заразно. Ничего не сделаешь.

— Мне тоже иногда кажется, что это заразно.

— Ты думаешь, это все исходит от Петра?

— А от кого же еще?

Я взял ее за руку, и она последовала за мной в отдел детской литературы. Там я купил несколько одинаковых книжек про Буратино. Одну из них подписал:

Уважаемая Club.

D.J. Ultra Ferro 90

В день спуска разума с небес

Дарит тебе это бесценное сокровище.

Я долго искал родственную душу.

Я обшарил целый мир.

И вот я ее нашел.

— Это тебе, — я протянул ей «Буратино!».

— То есть…

— На память. В честь «похихикивания. Мы все сходим с ума. Один человек заключил, что все мы можем жить по собственному усмотрению. Тебе Петр не говорил?

— Нет.

— А…Это у них..

— А ты что, как бы не с ними?

— С ними? Нет, я недавно с ними знаком. Но теперь все по-другому. Ты будешь вино?

— Вино?

Понятное дело, что мы едва знакомы. Но у Club хорошо развито интуитивное ощущение людей. Возможно, что ей необходим лишь один единственный взгляд, чтобы сказать — это человек — он, а этот — нет.

— Что за вино?

— Не знаю. Можно придумать новый вид вина.

— Ладно, — согласилась она, — куда идем?

— Найдем кафе…..

— Ладно.

Вскоре мы были в кафе. У меня на вооружении всегда много дежурных фраз, однако, я не имел конкретных целей. Бесспорно, существуют девочки, которых хочется сразу, здесь и сейчас. Опять же, это вопрос внутреннего сопоставления. Кто-то тебе подходит, а кто-то — нет.

Мы выпили. Я закурил. Club иногда курила. У нее были сигареты, но она редко вынимала их из сумочки. Ей было не больше 20-ти лет.

— Ты, наверное, раньше тусовалась с толкиенистами?

— Да. Что, заметно?

— Не знаю.

— Значит, заметно. Мне кажется, у тебя свои собственные стереотипы, и они довольно вредные.

— Да. Наверное. Но я мало об этом думаю. Я привык работать, думая. Соответственно, я не люблю глупый круг общения. В противном случае мне пришлось бы обращать внимание на себя, фильтровать базар, и все такое.

— Может, это напоминает компьютерную игру?

— Да. Только это — не моя игра.

— Но все же…

— Смотря как подходить к делу.

— Ага.

— Если что-то хочется выразить, то вообще, это не важно, как ты это выражаешь. Главное, чтобы тебя услышали. Тогда, спору нет, меня можно найти и в игре.

— И в чем там суть?

— Да ни в чем. Каждая игра — это просто развлечение. А здесь — другое. Это борьба с комплексом. Ведь только кажется, что мы развлекаемся. Я сначала тоже не понимал. А потом мне стало понятно, что здесь есть довольно серьезный скрытый смысл. У человека слишком много страхов, от которых он постоянно прячется.

— Тебя с кем-нибудь познакомить?

— А ты можешь?

— Конечно. Я так думаю, вы там коллекционированием занимаетесь?

— Ты сама догадалась?

— А что еще от вас ждать?

— А.

— Романтика, — заключила Club.

— Куда ж без нее.

— А революция?

— Не знаю. Это не моя идея. Да и вообще, если революция в деле — то для нее нужны деньги. Я, в отличие от нашей партии, знаю, где их взять. Вот. Давай выпьем.

— У меня есть знакомая, она охотно попадет в чью-нибудь коллекцию.

— Хорошая.

— Внешне — да.

— Внутренне — нет.

— Ну, это ты слишком много хочешь.

— Почему бы и нет. Иногда бывает успех на пустом месте.

— Вот, вот. Может, тебе тоже стоит поиграть?

— Коллекционировать мальчиков?

— Не знаю. Ты же понимаешь, это — элемент борьбы.

— С кем же вы боритесь?

— С системой.

— Так я и думала.

— Да. Держи стакан.

— Ладно. Выпьем за смерть системы!

А на следующий день я принял активное участие в соревновании. Выйдя на центральную улицу, я познакомился с девушками, которые прибыли в помидорную столицу их села. Они учились на парикмахеров. Они еще не знали, чего они хотели, но город их пугал. Они мечтали поскорее закончить учебу, чтобы вернуться в родное село и там делать стрижки землякам.

— Идем в кабак? — спросил я.

— Та! Кабаки, да кабаки.

— А что, есть у вас на селе кабаки? — спросил я тоном спокойного командира.

— А то, — отозвалась короткостриженная пышка по имени Наташа.

На том ответ ее и был. Видимо, этим лаконизмом она подчеркнула что-то.

Принесли пиво и сухарики, которые юные студентки именовали орешками.

— А я работаю промышленным альпинистам, — сказал я гордо.

Ожидание вопроса.

Вопроса нет.

— Натах, к Т. пойдем? — спросила Алла, девочка смазливая, но глупая.

— Щаз-з-з! — воскликнула Наташа.

Щаз — это такая штука, которая может дешифровать любую колхозницу. А без щаз — как без руки. Как без половых органов.

— Вот цепляет мой друг Сукачев веревку, — рассказывал я, — а только потом закуривает. Представляете? А я спускаюсь. Вижу только огонек его сигареты. Выше — небо. Синее. Думаю, сколько еще так смотреть? Много ли? Как долго еще небо над моей головой будет видно? Случается, застрянет за балконом кошка. Казалось бы — и хрен с ней. Но хозяевам-то жаль ее. Прикинь — вот нет у них детей. Кошка — что ребенок. Вызывают нас. Хватаешь кошку… А она — Мао, Мао, кричит, царапается. Поднимаешься весь исцарапанный. Сукачев смеется и курит.

— Натах, — сказала Алла суетливо.

— Да щаз-з, з-з, — ответила ей Наташа с показным раздражением, не заботясь о том, слушают меня или нет.

Скорее — нет. Выпив пива, подруги собираются валить. Ну, что делать? Не держать же их? Взяв телефона, я желаю им удачи.

Заказав себе еще пива, я курил и думал ни о чем.

Почему я не сижу? Если б ущерб был велик, меня б из под земли достали. Такие штуки не прощают. Ведь это все очень просто. Узнали бы адрес брата, приехали. Или б слежение установили. Прослушали телефон. Закинули жучок. Я, конечно, не шпион какой-нибудь, чтобы использовать против меня сложные технологии. Но зато сам я — технология. Впрочем, я никогда это не рекламировал. A. S. Antysoft сидит, вот. У него, вообще-то, есть друг, и они вообще очень разные — он и Horn. Первый — экс-чемпион, экс-бог, второй — почти что и не программист. Они друг другу рассказывают о своем, и, видно что-то в друг друге замещают. К сожалению, это уже в прошлом. Horn, у него в душе всегда что-то тревожное. Мир для него сложен. Он читает много книг и даже какие-то грустные стихи сочиняет. Типа, проживу я мало, и все такое. Все вокруг него дышит суицидальным светом. Все такое бренное, что и дышать на него нельзя — сломается. Я знаю, это типичный человек из разряда ощутителей синих вен, толстых и мрачных игл, холодных, как февраль. Если ты — химический человек, никто тебя не спасет. Никто и никогда. Человек — слишком много и слишком мало. Я затянулся. Тут рядом кто-то подсел, и я как-то не сразу сообразил, что это человек, и что он чего-то хочет и говорит.

— Ну и чо, э!

Я посмотрел. Это был Демьян.

— Здорово, дружище, — обрадовался я.

— Здоровей видали, э, — ответил Сергей, — пиво, значит, пьешь?

— Не. Девки были.

— Кобылы? — он оживился и повертел головой. — А где они теперь?

— Кто?

— Кто, кто. Хуй в пиджаке!

— А… Ушли.

— Ушли? Упустил, да? А теперь чисто по пивку загуливаешь?

Волосы у Демьяна двигались, словно хохолок у попугая.

— И ч-чо? — спросил он.

— Чо?

— Да нич-чо! Слышь. План будешь курить?

— В смысле…

— Ну, ты тупишь, Валерик. Гавна принесла плана. Домой покатила. А я ей маякую — куда катишь, кобыла. А она — слышь, мне надо пылесосить хату. Так она и пылесосит, слышишь.

Гавна — это его девушка. Такая же плановая, но гораздо менее босая. С виду даже и вообще не босая, а очень даже приличная. Зовут Танюхой. Белая, как снег. Иногда даже слишком белая. Выбеленная. Плохие слова слышны из нее только по накурке. Ну, и по пиву/водке. Гавна — это сокращенный вариант Олеговна. Но я уже говорил. Я просто напоминаю, так как без напоминания это ломает слух. Демьян — он всегда Демьян. Следуя своему босяцкому пиздабольству, он просто обязан был что-то эдакое с Танюхой сотворить.

— Снаряд, — продолжал он, — вот тут вот. В голове. От Т-34. Только зарядить осталось. Г-г-э. Орудие к бою, х-х-ха. Бабы — они все шумоголовые. Нормальных баб я вообще не видал. Я своей сказал. Говорю только одну фразу чисто. Эй, ну у тебя и кардан! Ну, и пиздец. Я потом смотрю — перед зеркалом стоит раком и между ног смотрит. Правда типа кардан у нее большой, или нет. А я чисто смотрю — а ч-чо будет дальше? Ну и ч-чо, родная, ч-чо увидела? А она раком стала, смотрит между ног и думает. Ты, да я это знаю.

Попив пива, мы вошли в узкий дворик. Демьян вынул косяк и принялся его мять и слюнявить.

— Поедем потом к Вас-сильевой, — сказал он ученым каким-то тоном, — она неплохо сосет. Не знаешь Вас-сильеву?

— Не.

— Да что ты знаешь вообще, Валера? В ящик в свой пялишься. Ты королеву рта когда-нибудь видел? Во. Щас увидишь. Там ваще пиздец! Там если что, и маман возьмет. Они погуляют, а потом дочка маману рассказывает, а маман — дочери. Вот увидишь.

Мы покурили. Я, так как на траву не силен, то сразу же и потерялся. Голова заговорила сама с собой. Если я что-то спрашивал у Демьяна, то Демьяна самого не слышал. Отвечал мне кто-то изнутри. Другое существо во мне ожило. Оно вело полемику с обратной стороны головы, и я не чувствовал никакого кайфа. Не представляю, как можно торчать от наркотиков. Даже — от легких. А Демьян о чем-то своем говорил, говорил. Может, с кем-то еще говорил. Может, грубил. Он любит грубить. Босяки вообще очень много о себе думают. На какой-то момент я потерялся, и мне виделись регистры процессора. Эта была единственная мысль, которая остановилась и зациклилась.

Сверху нависла тень.

Кулер ставят, подумал я.

— Есть чо? — спросил у меня незнакомец.

— Чо? — не понял я.

Мы мчали в трамвае. Людей было мало, и никто на нас внимания не обращал. Понятное дело — кому до кого теперь есть дело?

— Мы к Васильевой едем, — сказал я.

— Есть чо? — повторил незнакомец.

— Да слышь! — выпалил как из ружья Демьян. — Хули доебался? На, вот. На дне. Пятка. О слышь, братуха, куда пиво понес? Дай пива!

Это он к кому-то еще обращался. А тот спасовал, и дал пива.

— Братуха, ништяк, — сказал Демьян громко.

Тут-то народ ожил. Все на нас смотрели, но как-то искоса, боясь, что мы их взгляд перехватим и что-нибудь скажем. Пиво помогло. Процессор исчез. Близь прояснилась. Подошла кондукторша.

— Что ты смотришь, красивая, — обратился к ней Сергей, — да, я слишком молод для тебя! Не, я если что, позажигать могу. Сколько? Да, слышь, сколько есть — все мои. Сорок. Чего? И ч-чо? Ты, да я бос-сяк! Я по жизни босяк. Тебе это слово знакомо?

Когда мы выпили, меня уже порядком отпустило. Столбы фонарные выровнялись. Машины движение свое нормализировали. Посередине дороги торчащий постовой исчез, и не было его.

— Творческий план, — сказал Демьян.

Васильева, когда дверь открыла, Демьяну вовсе не обрадовалась. И была она камкой-то тройной, Вас-сильева. Закрою один глаз — соединяется она воедино. Сделаю зрение «стерео», вижу, что душа — отдельно, тело — отдельно, и еще нечто паразитическое, с пирожком в руках. Жует, радуется чему-то. Я даже думал, что она толстая. Но она, наоборот, была худой, стрючкообразной, а пирожок — может, его и не было вовсе. Может быть, я его сам придумал.

А Демьян с порога — в атаку:

— Родная, я к тебе.

— Ты… Ты что, один?

— А хуй его знает. А не, не один. Смотри, Вась, это Валера. Он это, политик. Партию «Корпоративной мысли» слышала? Да, такая вот хрень. Валерик — он скоро будет командиром. И вообще, он скоро станет президентом. Веришь? Веришь, Вась.

— Демьян, успокойся!

Васильевой было где-то 19–20. Форма ее зада говорила о наличии жизненной философии. Но такая философия — это чисто настоящая вещь. Она сильнее словесных форм и высоких идей — ибо они применимы здесь же, в ту же секунду. А то, что говорил Демьян, для меня всегда казалось оплавленным гоневом. Но такие зады, как у Вас-сильевой, они — античеловеческие. Они кому-то сразу отдаются, а кому-то вообще не отдаются, не смотря на образ жизни. Это как босячество. Ведь босяки — не обязательно люди. Бывают и животные-босяки. Бывает, погода — босяк. Бывает, что и время — все, в общем, босяцкое, и иного эпитета не подобрать. Машина — босяк, это тоже бывает. Но, если короче, здесь не было альтернатив. Либо — даст, либо — не даст. Но нас — двое, и я сразу понял, что кому-то из нас не повезет. Губы у Васильевой были неприятные, хотя пытались косить под интеллект. Но Демьян ее сразу в угол зажал:

— Сосать будешь, родная?

— Ты сейчас вылетишь отсюда, слышишь? Я милицию вызову.

Началась перепалка. Демьян всегда утверждал, что развести можно любую бабу, и что, мол, именно он это может лучше других, так как босяки — народ особый. Типа не люди, а некий класс существ, только не понятно с какого края. Босякам типа это и положено — уметь развести кого угодно где угодно. В принципе, все это связано с понятиями, но я ничего не знаю о понятиях. Тем более, что сейчас время другое, и понятия хороши в таких, демьяновских, компаниях, в тюрьме (о чем я каждый день думал и ужасался).

Я присел на кухне. Выпил чаю из носика чайника. Посмотрел в окно — восьмой этаж, и вокруг — район многоэтажный, будто и не в Краснодаре мы, где все кругом — одна большая станица, а где-то еще. На секунду я замечтался, потом забыл, о чем мечтал, встал из-за стола и влез в холодильник. Нашел там «шаром-покати» и бутылку водки, поставил водку перед собой и стал пить маленькими стопкам, не запивая. На полубутылке на кухню вошла Васильева — красная, злая. Юная змея.

— Извини, — сказал я, — вы там кричите, а я что, виноват? Что мне еще делать? А? Вот ты мне скажи, что мне тут еще делать? А почему, Васильева, у тебя в холодильнике пусто? А? Хочешь, я схожу в магазин. А? Хочешь пива? Или водки? Что хочешь — куплю. Рыба там. Колбаса.

— Ты не думай, — успокоилась Васильева, понимая, что раз я развожусь на бабки, значит я — не самый для нее потерянный человек, — Демьян — он по жизни Демьян. Я даже на него и не обижаюсь. Накурился как сука. Спит. Как он меня заебал! Ты не представляешь, как он меня заебал.

— Так что, я схожу за пивом?

— Да, сходи.

Сила халявы — сила необыкновенная. Сила движущая. То, что большинство людей продается — это почти все знают. Идешь, покупаешь. Кто не покупается, тот особенно как-то уродлив, так как весь мир — рынок. А если ты не такой… Но я говорю утрированно, так как для меня самое важное — уметь концентрироваться на узконаправленном. Если бы Демьян был интеллектуалом, он был бы как Женя Семин. Хотя, и Женя, он был тот же бос-сяк, только с головой. Я купил 1,5 пиво, четыре бутылки, чтоб запиться можно было, рыбы, хлеба, колбасы и еще чего-то. Думал — приду — не откроет Васильева. Но не в Америке мы. За пиво, за колбасу простая девочка везде тебе откроет. Куда ж ей, Васильевой, было деваться? Халява — матушка, халява — церковь России. Мы сидели на кухне, пили пиво. Я рассказывал ей об одной девушке, которая, вследствие своей телесной тонкоты, боялась ложиться под мужиков, и всегда либо сверху садилась, либо на колени становилась. Меня начинало отпускать. Пивом невозможно напиться, и, в некоторых случаях, оно не на шутку поправляет. Я до этого не знал, только слышал от Демьяна, что, мол, сначала нужно покурить, а потом сверху пивом придавить, чтобы отпустило. Оказалось — так и есть. Я раньше раза три-четыре траву пробовал, и она, трава, меня не воодушевила.

— У меня как-то не так было всегда, — говорил я, — я всегда не мог из головы мысли выгнать. Именно с ней. Особенно, когда она сверху была.

— Она что, вообще лежа не могла? — спросила Васильева, приободрившись.

— Я же тебе говорю.

— Знаешь, бывает, вагина расположена слишком низко.

— То есть?

— Чо, не встречал?

— Не знаю.

— Да ладно. Обычно, лежа ничего не получается, и приходится раком ставить.

— А.

— У меня подружка — Саша, говорит, никогда ничего лежа не получалось. Когда было в первый раз, у нее мужик был, на двадцать лет старше ее. Но там и ложиться было негде, это на лавочке было в парке.

— Может, он ее приучил?

— Да нет. У нее потом так ни с кем лежа и не получилось.

Мы откровенничали не на шутку.

— А ты в жопу никогда не пробовал? — спросила Васильева.

— Ты чо?

— Нет, я имею в виду, девку.

— Ну….

— Что ну…

— Ну, пробовал.

— Узко, правда?

— Как бы да.

— А у меня парень был, то ли косил под армяна. То ли и был армян. Он только в жопу любил. Говорил — как детей надо будет делать, тогда я и сделаю все как надо. Ну вот. Ты себе представляешь, сколько напрягов. Нужно постоянно быть готовой. А ему ничего не объяснишь. Говорит, у нас, армян, все — только так. Так все и положено. Мне еще Элька сказала, у нее был парень, Вачик, я думала — нет, это все пиздёж и провокация. А оказалось, что так и есть.

— А как его звали?

— Серега. По ходу, он был не Сергей, а Серген.

— А.

Мы пили пиво. Демьян спал. Скоро и меня сон стал одолевать. Тогда Васильева, видя это дело, влезла мне на колени и стала расстегивать ширинку.

— Ты правда сосешь? — спросил я.

— А ты как думаешь?

Утром следующего дня я обнаружил у себя в почтовом ящике пачку Гуев. Сел за стол. Выпил воды. Зевнул. В первые секунды нового утра я не мог вспомнить, что было вчера. Потом он рассосался, растаял, будто кусок масла на хлебе. Звуки улиц заколебались, вибрируя окнами. Троллейбус пробубнил мимо окон. Остановился. Дверь открылась, шипя, и было слышно, как кто-то ему посигналил — он кого-то подрезал. Но троллейбусники всегда так ездят. Потом — звон трамвая через две улицы. Дзынь! Сигнал.

— Гуляли вчера? — спросила Таня.

— Да, — ответил я помятым голосом, — слушай, а какой сегодня день недели?

— Четверг.

— А.

— Ты сегодня работаешь?

— Не. Я там больше не работаю.

— А что делать собираешься?

— Участвовать в предвыборной кампании.

— В смысле.

— Да. Да. Чо, Вика звонила?

— Да, звонила. А что за выборы-то?

— Клешня, Тань. Живет человек и высматривает, что бы и где ему схватить. Это и есть — клешня. Человек — это краб. Нужно вовремя схватить. У каждого в жизни должен быть шанс, чтобы схватить. Вот, и я решил, что у меня есть возможность.

— Ты что, Валер, — сказала она испуганно.

— Да ничего. Все нормально.

— Борщ будешь?

— Кубанский?

— Ну, не американский же.

— А… Нет. Не хочу. А вообще — давай. Я с бодуна. С бодуна именно борщик и надо есть.

— А ты женись, Валер.

— На ком?

— На Вике.

— Фиг его знает. Я тоже думал. Но лучше вообще никогда не жениться.

— Все вы, мужики, так говорите до поры, до времени. Все вы — кобели.

— Да ладно, Тань. Начинаешь тут. Я ж серьезно.

— Сметану класть?

— Клади.

— А перец будешь?

— Сухой?

— Нет, свежий.

— Давай, давай, перчик.

— В Америке, небось, пластмассу едят.

— Иногда. Кто как привык.

— Русские должны жить в России, Валер.

— Да что-то, Тань. Где хотят, там и живут. Вот, Женя Семин….

— Это вот тот, блин….

— Да, да, вот тот, блин.

— А что он.

— Да так. Я — к слову. О, петрушка.

— А то.

Глава 10

Вскоре мы сидели на блатхате. Скинувшись, накрыли на стол. Вообще — это нормальная мода — все дела без стола не решать. Мы как бы не отстаем, но не из корпоративности (не смотря на название), а просто потому, что бухать все любят. Председателя пока нет. Все решает собрание, и я — его секретарь. Здесь же — Петр, Юрий, Зе, Саша Сэй, Саша Худой, Наташа Шелест. Пригласили и Демьяна. Но молчал Демьян. Хочется простоты, но время течет, и вместе с ним что-то просачивается. Это — иное понимание вопроса. Не таджикское, не армянское, и, даже, не русское, что, на данный момент, тоже очень важно. Мне иногда кажется, что Петр написал «Майн Кампф». Хотя, не все поймут мой пафос. Ведь я не именно это имел в виду. Мы пытаемся бороться, но никто не знает, за что именно, никто не видит даже примерных целей.

— Вопрос прост, — сказал Петр, — как и что будем делать. Кто наливает? Заявку мы уже подали. С этим проблем нет. Но только что толку от нашей нищей заявки? О нас даже люди не узнают! Даже стыдно не будеть! Если какая-та партия выглядит нелепо, то над этим можно посмеяться. Если слишком по-коммунистически — то похаять, либо похвалить. Эфирное время нам выделят, базара нет. Самый что ни на есть минимум. Минимум, друзья. Поговорим. Скажем пару слов. Удивим народ. Чудеса бывают. Нет, я в сказки не верю, но как не поверить в нас, да? Как же тогда бороться? Так что будем исходить из того, что есть и решать все на этой основе. Мы можем начать усиленно верить. Некоторые дешевые психологи говорят, что это возможно. Наш коллективный разум создает биополе, которые способно подействовать на массы.

— Да я выступлю, слышь, — подал голос Демьян, — хули говорить, пацаны. Я же оратор по ж-жизни!

Все засмеялись.

Я могу быть председателем. Это спокойно. Структурно мыслить — моя профессия. Почему Петр? Это, вообще-то, и не партия, это — Петр. Он пытается играть, играть в бога, а это и есть настоящее. Единственное настоящее, что только можно придумать. Креатив — слово для объяснения процесса. Вся наша команда — один организм, но его ядро — это Петр. Возможно, что каждый имеет право думать иначе. Каждый человек в своем мире — один единственный. Но я не говорю, что это плохо, так как не нам решать. Это придумано не нами. Но креативность нужно еще уметь использовать. Чаще всего получается, что побеждают простые практические решения. В этом отношении, излишнее творчество приносит вред. Именно этот факт говорит в пользу того, что люди поэтического мышления, чаще всего, не приспособлены к жизни практически. Переизбыток чего-то одного отключает все прочие качества. Но все это не касается меня. Я всегда был уверен, что у меня всего — в меру.

— Председатель — Петр, — говорю я, — разве ж что Демьяна избрать. Хотя дело еще в эстетике. Ради стиля нужно, конечно, выбрать Наташу Шелест. Она молода и сексуально. Когда люди увидят ее фото, волнения не избежать. К сожалению… Как всегда…. Если бы у нас были бабки, мы бы могли позволить себе такие эксперименты. Вот. В нынешнем состоянии это невозможно. Только Петр может мыслить наиболее конструктивно. Нет. Я не говорю, что мы не можем. Мы тоже все весьма и весьма продуманы. Но только Петр лучше всех понимает идею. Ну да…. Еще Демьян. Да. По-любому. Я бы предложил его на роль PR-директора. Активного, я бы сказал, пиарщика.

— Ты, слышишь! — выкрикнул он. — А какого же еще? Не пассивного же!

Все засмеялись. Это — хорошее чувство общности.

— А чо, — отвечает Демьян, — ч-чо, я могу, еб ты. Надо пойти в институт, дать чувакам п-по бутылке пива, записать их в партию. Чисто каждому по удостоверению. Устроить митинг чисто. Прикиньте, пацаны, чувачье соберется, пиво… Травы покурят. О корпоративной мысли побазарят. Чисто, мол, надо не орать, а дело свое показывать. Чисто мы против прописки, мы — за умных людей, блядь! Да хули говорить, пацаны… Надо объяснять молодежи, что все партии — это просто балаганы для барыганов. Чисто кого-то выставили, у кого язык есть, а бывает, что чисто и языка нет, барыган чисто сам себя выставил, и все, бля. Меня вот тоже бы выставили. Хули… Хули говорить, пацаны…

— Да, это тема, — соглашается Саша Сэй, — мы до сих пор только Гуи разносили, и то — посредством Володи. Гуй неотрицаем. Да. Что тут сказать? О неотрицаемости Гуя можно говорить до бесконечности. Но я еще могу сказать, что люди найдутся. Многим студентам. Вы понимаете, мы должны умело использовать именно фактор безделия, — он поднял отрицательный палец, — в последнее время, на волне наших движений, я понял, что учиться — не западло, и поэтому я стал читать книги. Я понял, что существуют методы воздействия на массы. Политики тоже используют методы. Но они действуют сверху, а это — не наш уровень. Мы быть хитрыми, как агенты. Никаких эмоций. Одни методы.

Деньги.

Деньги, деньги, деньги.

Я все это понимаю, но молчу, потому что не все энтузиасты смогут с этим мириться. Когда чувства переполняют, кажется, что можно и стены лбом прошибать. Я не говорю, что это невозможно. Нужна безупречная вера, и — несочетаемая с ней ясная голова. Вместе они и дают Александра Македонского. Гитлер, он не тот даже как явление. Скорее он — кукла системы. Да и все прочие — тоже куклы, с той лишь разницей, что Гитлер вопил, а они — кто пил, кто курил, кто молча нажимал на кнопку. Система никогда не позволит узнать правду. Она вся — это одно и то же, одни и те же люди, одни кланы, потомки тех, кто финансировал фашистов, тех, кто гноил миллионы на лагерях Колымы. Но сейчас другое время, и массы нужно кормить информацией. Все, что мы знаем — именно та самая информация.

Иван! Читать! Иван! Смотреть! Есть это, Иван! Знать свою веру, Иван!

Петр готов делать все без денег. Я знаю таких людей. Многие ломаются и потом становятся жутко алчными. Другие многие ломаются просто так. И то, и другое — банальные смерти личности. Это очень просто. Когда всем нам будет за тридцать, можно будет смело поставить на всем крест. Но еще не поздно.

Давайте мыслить структурно.

Лазерный принтер. Печатаем брошюры. Бумага А4. Тонер.

Струйный принтер. Кол-во: 2 шт. Календари. Бумага для струйной печати. Картриджи.

Специальное издание.

Офис.

Компьютеры.

Интернет-сайт. Чат для молодежи. SMS-голосование. Выступление рок-группы в поддержку партии «Корпоративной мысли». Компания оптово-розничной продажи поддерживает «Корпоративную мысль», ура! «Когда мы в первый раз познакомились с ребятами, у нас были проблемы с продвижением товаров на рынке. Теперь же все нормализовалось. Маркетинг? Мы больше не признаем Гарольда Маслоу.

Личный водитель….

Нет, слишком, слишком много. Можно собрать эту все оргтехнику по комплектующим, но какие мы, блин, конкуренты навороченным браткам на «мерсах». Они что, полны корпоративных или социальных идей? Просто в наше время битвы за колбасу не всегда сопровождаются стрельбой. Это — полная интерполяция. Вы видите одно, а получаете другое. Но разница в том, что есть проработанные шаги, а есть наш огонь, без практики, без опыта, с деньгами вскладчину, которых хватает только на водку. Раньше можно было быть бандитами. Но золотые годы ушли. Паша-Цветомузыка давно отдыхает на зоне. Один мой родственник в Крыму заработал состояние, отбирая квартиры и пенсионеров и алкоголиков. Он тоже лез во власть, но не хватило самой малости. Я думаю, он просто недостаточно серьезно подошел к делу. В те годы можно было все. Хотя то — Украина, возможно, там и сейчас можно так вот. Да и согласится ли кто-нибудь на такие методы?

— Бабки где возьмем? — находится наконец Демьян.

И тут же сам себе противоречит:

— Да хули говорить, мужики. Что мы, мужики, никого не разведем? Да ебать!

Босяки всегда так говорят, когда нужно кого-либо на бухло развести. Типа — хера ты жопишься, пойдем до пацанов, денег возьмем. Ну, и разводят так до бесконечной бессовестности. Сентенция «пойти, взять денег», в этом деле ключевая. Люди, не знакомые с «пойти, взять денег у пацанов», тут же тушуются, и им чудится, что некие «пацаны», у которых деньги растут сами собой. Может, в горшках на окне. Может, где-нибудь еще. Чтобы разобраться в этом, нужно знать цель босяка. А это — ничего не делать, отдыхать, пить, зажигать. Для поддержания этих принципов просто необходимо уметь «развести».

— Давайте сегодня напечатаем… Ну, как ее. Чисто эту… Программу. И корочки. Я завтра пойду в партию принимать! — кричит Демьян.

Я сразу же представляю, как там будет.

— Ну, пацаны, наша партия… Ну, как сказать… Она для тех, кто живет мужиком.

— Ну, девкам ведь тоже можно?

— Мы будем собираться и пить пиво.

— Мы — типа антиглобалистов, только круче.

— Мы — за мир во всем мире.

— Мы хотим, чтобы студентам вновь разрешили курить в институтах.

— Вообще, ху… то есть, что тут говорить. Молодежь на выборы не ходит. А мы — за понятия.

И вот Юрий вставляет бумагу в матричный принтер, и — заскрипело. Демьян завтра встанет после накурки. Стоп. Надо ведь раньше договориться, чтобы ему выделили аудиторию. А то ведь могут и ментов вызвать. Но это — настоящий экстрим, взять и выпустить Демьяна перед аудиторией. Это, я бы даже сказал, подвиг духа. Не каждый на такое способен. Это похоже на бросок на танки с шашкой наголо.

К середине нашего заседания уже выпито четыре бутылки водки, про пиво и говорить нечего. Все запивают. Представляю, как оно наутро будет. Мы, конечно, не Саша Белый, но тоже бригада ничего. Посмотришь — с первого взгляда башни как — будто совсем нет и не предвидится. Только карманы пустоваты. На самом деле, с выходом сериала про Сашу Белого появился целый пласт отмороженной молодежи, которые бросились повторять. Многие из них уже давно, как сидят. Часть — уже отсидела. По мере убывания популярности «Бригады», число новоявленных Белых убывает.

— Надо давить на молодежность, — выступает Юрий, — Была же партия любителей пива.

— Голосов, правда, они едва едва на ноль целых две десятых набрали. Но это — мое мнение.

— Но мы же собираемся набирать? — спросила Шелест.

— Но мы же чисто, бля-ядь, кандидатов в думу кидаем, красивая! — воскликнул Демьян.

— Собираемся, — продолжил Юрий, — я думаю, нам повезет. Я это чувствую. Но везение везением, нужно много сделать. Серый прав, я знаю. Мы наберем много кандидатов. Можно будет устроить митинг. Пойти на радио. Конечно, так сделают и многие другие. Зато мы — альтернатива толстым. Люди должны это поддержать.

— Ха! — вновь воскликнул Демьян, — Кто? Кто тебя поддержит? Люди — быдло! Вот, блядь, если водку вынести на улицу Красную и наливать по пятьдесят, то другое дело. Да и то. Найдется какая-нибудь свинья, которая по телеку все это раздолбает в пух и прах. Я, пацаны, знаю. Я — босяк! Жизнь — говно, а потом… А потом — смерть! Мы не выиграем, так как по честному все. Вы же на себя посмотрите. Вы все это делаете из принципа. А никто никогда ничего не делал из принципа. Всегда — только из-за бабок! Я тоже за правду. Надо быть такими, как, бля-ядь, декабристы. Пушкин, блядь. То есть нет, как его…А…Пущин… Пущин, бля-я-я-дь! Кюхельбекер. Рылеев, бля-ядь. Они, бля-я-ядь, не за бабло на дело шли. Но зато это же раз, как его, ну в сто, блядь, семьдесят восемь лет бывает! А сейчас вообще быть не может! Тогда Пушкина читали. Ништяк. А кто сейчас его читает? Щас у кого в жопе сверло поизвилистей, тот больше и прыгает. Я думаю, надо рогом упереться и все варианты просчитать. Хули… Хули говорить, пацаны. В 41-м Москву же отбили. А вроде и не судьба была.

Демьян был прав насчет эпического героизма. Но это — не звездный час, а средства массовой информации. Уже давно установлено, что Александр Матросов не мог помочь наступлению, закрыв своей грудью амбразуру дота.

… Начало зимы. Москва. Парни в пальто. Все курят. Все оживлены, и водкой от них не разит, как обычно, хотя должно. Эх, где ты, A. S. Antysoft? Сообщить ли мне тебе мысленно? Я жив. Я вынул из себя червей, которые плавали по крови, и высыпал их в канализацию. Они еще там дергались в унитазе, до смытия, а потом — пш-ш-ш. Подземные реки, великие реки, а куда там дальше — это уже не мое дело. Победить свой страх — не поле перейти. Да и не жизнь прожить. Ведь сама жизнь придумана страхом. И, отрицая одно, мы боремся за другое. Это катализатор. Я вновь в деле, Antysoft, слышишь? И старые фишки я не использую. Я все придумал заново. Меня просто так не взять. И это не только мое. Это я и для тебя сделал. Я просто не знаю, как тебе сказать об этом. Выпить ли водки перед делом? Нет. Не хочется водки. Заводятся вентиляторы. Машина поехала. Браузер показывает мне замыслы Web-дизайнеров. Пацаны ничего не понимают. Они не понимают ни черта, ровно ни черта из того, что я делаю. Так всегда. Один сидит за компьютером, все остальные, собравшись в кружок, наблюдают.

— Что будет, если отследят? — спросил Петр.

— Ты об этом не думай, — ответил я, — сделал шаг, делай второй.

— Ладно. Это я так сказал.

— Бабки получаем сегодня же, — ответил я, — в конце концов, мои документы — поддельные. Думаете, это сложно? Нужно просто успевать оглядываться и не делать по два раза одно и тоже. В данном случае, мы делаем одно и то же несколько раз. Если хоть один банк нас запалит, мы все равно не сможем успеть свалить. Главное — всем вместе не светится, и просто так не светиться. Во всяком случае, я свою систему отладил. Мне гораздо труднее влететь, чем вам. Машину завтра, возможно, отвезем на рынок. Даже если ничего не выйдет — сдадим — будут бабки на билеты. Но я вам скажу — шансов на положительный результат довольно много.

— Кому дадут больше всех? — спрашивает Юрий.

— Я уже со всем смирился, — отвечаю я, — тем более, это — групповуха. В случае провала действуем по плану. Не допускаем никаких импровизаций.

Пальто висят на вешалках. Дым сигаретный висит, качается, в нем пририсовываются фигуры ушедших разночинцев. Сердце волнуется. И это не смотря на то, что я — в своей воде. Несколько машин из клубов, где мы сидели ночью, автоматически делают подобные действия с целью создать отвлекающий маневр. Бабки переводятся на другие взломанные счета. Это — одна из важных фишек. Мы используем искусственную сеть, о которой никто не знает, и она соединена посредством обмена информации с другими сетями. Хакеры часто выставляют такие сети на торги. Их цена колеблется от сотни долларов до сотни тысяч. Все зависит от возможностей и целей.

Смог бы я раскусить сам себя?

— Как дела? — спросил Петр.

— Дела как дела. То есть, я хочу сказать, что дела — у прокурора.

— Долго еще?

— Нет.

— Я уже в окно посматриваю, — сказал Юрий, — вдруг за нами уже приехали.

— Хорошая мысль, — ответил я, — вы, если что, понятия не имеете, что я делаю. Ладно?

— А что, правда могут приехать? — спросил Петр.

— Не знаю. Со мной такого не бывало. Только в фильмах видел.

— В фильмах хуйни разной много, — заметил Юрий.

— Жаль, Шелест с нами нет, — сказал я.

— А чо, чо? — не понял Петр.

— Она умеет, — говорит Зе.

— Угу, — промычал Юрий, — хорошая. Хорошая. Все сидят за столом, а она — под столом.

— Так лучше работается, — говорит Зе.

— И тебе, Валер, лучше бы работалось. Знаешь, что такое затяжной миньет? Это, чтобы работа в кайф была. Сколько ни работай, все хорошо. Сплошное наслаждение.

— Ее Демьян хотел заснять, — говорит Зе.

— И что?

— Не.

— Ну, я так и думал. Куда там Демьяну….

Я представил, как дом окружают фсбэшники. ОМОН. Здоровые парни. Глупые, агрессивные, глаза пялятся на нас из разрезов черных масок. Стоит галдеж. Машут стволами. И все. Боливия, 1967 год. Че Гевара взят в плен. А тупорылые парни, толстолобые рукопашники, вечером они водку пьют, беседуют. Говорят о тех суках, которых они не поймали, которых непременно нужно поймать. А была бы Шелест — мы бы закрылись в спальне и наслаждались бы друг другом, как Бонни и Клайд. Но я ее не люблю — женщины сами не знают, чего они хотят. Впрочем, бывает жест в форме твоих действий. Жест может быть коротким, может быть — длиною в целую жизнь. Иногда человек падает. Осень. Лист, крутящийся на сквозняке. И ты уже не знаешь, как себя поднять. А жест — это нечто очищающее. Ты прокачиваешь свои внутренности этим импульсом. Твой автомобиль стоял в гараже и ржавел, и вот, вдруг, его удалось завести. Не важно, как долго он проедет. Это шанс.

— Давайте пожрем, — сказал я, устало протирая глаза.

— Чо, как? — спросили у меня.

— Нормально, — ответил я, закуривая, — нормально, вроде. Давайте похаваем.

— Ты волнуешься? — спросил Петр.

— Да.

— А я как бы нет, — признался Юрий, — я просто ничего не понимаю. Ну, работает комп. Я на компьютере знаю только Office 97. Ну, могу рожу в paint нарисовать. Это потому, что я — поэт. Что мне… Включил комп, сочинил пару строк, выключил. Включил, вновь досочинил. Да и то. Вы слышали такие строки:

Мы лежим вальтом.

Ты лежишь в пальто.

Слышали? Это такой сборник стихов. Две строчки, а столько смысла! 40 посещений в месяц в Интернете. Три отзыва за год. Неплохо, да? Водка ж есть у нас? — он выглянул из-за открытой двери холодильника. — А, пузырь! И пиво. Давайте выпьем перед едой.

— Типа перед смертью, — хохотнул Зе.

— Да вы не ссыте, прямо сейчас смерть не наступит, — успокоил его я, — даже если операция и провалится, это не значит, что нас повяжут здесь и сейчас. Нужно время, чтобы нас вычислили. Сейчас на взлом работает сервер, который находится не здесь, а он есть ядро для запуска трех сетей. Если это дело вдруг ломается, находят, прежде всего, не нас. Другое дело, когда нам придется снимать деньги.

— А там есть камера, в банкомате? — спросил Зе.

— Я этим занимался.

— Чувствую себя болваном, — проговорил Петр.

— Давайте, — ответил я нервно, — давайте выпьем. Я никогда так не волновался. Странно. Обычно… Обычно мало кто понимает, что он делает.

Юрий протянул мне рюмку.

— Но пасаран!

— Давай, давай, — ответил я, — хуй с ним, со всем. Если что, мотаем в Таиланд, — я выпил и закусил огурцом. — У меня там есть подвязки. Если что, работа найдется. Там много всяких левых работ и возможностей. Штамповка видеокарт, например. Цех по производству шлейфов. Мотанем. Никто и не догадается, что мы в Таиланд рванем. А я знаю, как правильно туда уехать.

Я обильно запил пивом. Заглянул на дно, увидел сквозь мелкую пену решетку тюрьмы, и за ней — бога сетей, врага чрезмерных циников — Антисофта. Может, это я там сижу? А по земле лишь тень моя ходит? Так было в каком-то фильме. Человек умер, но думал, что он жив и продолжал совершать какие-то там поступки, и находились люди, которые тоже думали, что он жив. Но пока стоит абстрагироваться от этого. Сейчас — не время для дурных мечт.

Зазвенел мобильник:

— Алло.

— Это я.

Голос можно изобразить на картине, и подписать — это не образ, это карта голоса. Я бы вставил в рамку блудливую собаку, грязную и мокрую, хвост — между задних лап, как тряпка. Смотрит искоса, ждет оплеухи.

— Я же не говорил тебе свой телефон, Вик.

— Говорил.

— Когда?

— Не знаю. Говорил, и все.

У меня все переворачивается. Кровь приливает к вискам. Интерфейс на экране раздваивается. Я работал над тем, чтобы этот номер был чистым. Неужели, я сам так прокололся. Столько геморрою, и все насмарку. Нет, не факт, что именно эта мелочь может привести к краху. Но из мелочей складывается нечто большее.

— Я приезжала. Твоя невестка дала твой номер.

— Как, так и дала?

— Так и дала.

— Сейчас, подожди.

Я выпил и поджег сигарету. Вот оно. Я доказывал себе. Я вынимал разум, и, осматривая со стороны, чистил. А грязь так и осталась. Я считал, что умел учить сам себя, но все это — лажа.

— Валерик, — Вика едва не плакала, — ты меня простишь? Валерик! Я много думала. Я не могу без тебя, ты слышишь? Валерик.

— О! Странно, Вик. По ходу, ты палишь сама себя.

— Как?

— У тебя кто-то был?

— Что?

— Но за что мне тебя прощать? Черт, это ужасно, Вик.

— Что, Валер?

— Это пиздец!

— Я хочу тебя, Валер.

— Что ты хочешь?

— Я…

— И что?

— Прости меня, — она, наконец, заплакала, — дело не в этом. Я просто думала…..

— Нет, Вик. Я тебя знаю. У меня была кошка. Она палилась на мелочах. Входишь на кухню. Она сидит на полу. И тут она подрывается и начинает убегать. Видимо, она собиралась прыгнуть на стол, и тут ей стало стыдно за свои мысли, и она побежала. Так и ты, Вик. Я понял. Меня не было три дня, и ты нашла себе школьника. Ведь ты говорила, что знакома с каким-то школьником.

— Какой еще школьник?

— Что ты хочешь? — спросил я.

— Валерик. Скажи, ты меня простишь? Валерик… Я хочу быть с тобой. Только с тобой, больше ни с кем. Ты простишь?

— Да.

— Да?

— Да. Все, давай. Перезвони позже.

Объективность проста и ржава. Но пока от этого нужно отвлечься. Я не один. Есть я. Есть наша партия, и это куда более важно, чем какие-то блудливые сучки. Их, этих сучек, мы оставим на потом. На самый последний момент. Сейчас есть дела поважнее. Да. Возможно, я сам дал ей шанс на то, чтобы она что-то там начала думать. Конечно, она любила только меня, я это знал. Все ее движения делались наперекор. Ей хотелось, чтобы я ее наказывал, прощал, а она бы мне мстила, рассказывала бы своим родителям, какой я гад. Но я не железный, и мне уже не двадцать лет. Я, как и все нормальные люди, хочу прийти домой и увидеть приготовленный ужин.

— Ну чо, давай допивать? — спросил Юрий.

Я выпил. Экран высвечивал список кредитных карт. Другие колонки — данные для входа. Мы соединялись с «главной точкой», а она передавала нам данные через радиопередатчик. Таким образом, все было схвачено. Этим мало, кто пользовался, хотя это было простым маневром.

— Это что? — спросил Петр.

— Это кредитки банка.

— Одного банка?

— Нет. Мы взламываем, так сказать, друзей. Они — друзья, потому что оснащены аналогичными системами защиты.

— Вот. Еще водка.

— Победа недалеко, — сказал я, — бабки уже у нас. Давайте.

— Что, по коням? — спросил Петр.

— Да. Едем за бабками.

В Москве метет. Я привык к теплым странам, к теплым регионам, но и здесь я когда-то жил. Мне кажется, что я жил везде. Это глобальное чувство существования. Шаг вправо, шаг влево — как попытка к бегству. Система строго следит за аномалиями. Нет, это я не о себе. Это — об обществе. Ведь жить хорошо. Ты просто живешь, не думая о том, что вся страна нищенствует ради тебя. Ты просто родился. Все остальное — провинция. Нет, я раньше так не думал, ибо я — настоящий, чистый, космополит. Весь мир — мой. Если бы Петр жил в Москве, ему бы никогда не пришла мысль о революции. Он бы просто зарабатывал деньги, много денег, реализовывал бы свои экстремистские мечты, и ему бы даже не пришло в голову вопить по поводу страданий населения. Из следствий легко выйти к причинам. Многие люди стартуют благодаря комплексам. Но и хрен с ним.

— Куда? — спрашивает таксист.

— Измайлово.

Я смотрю на высветившийся номер. Откуда она звонила? У нее не было трубы. Она ее где-то взяла. Наверное, школьник подарил. Кто ж еще? Да, тот самый школьник. У его родителей — дорогая машина. Она подарила ему первую ночь. Он ведь не знал, как и что, а в первый раз всегда трудно, особенно — когда и ты, и твоя подруга — оба девственники. Я это хорошо помню. А тут — она, дающая благодетель познания. Черт, о чем это я тут думаю?

ОК.

Идет вызов.

— Да, слушаю, — говорит Вика.

— Ты решила надо миной посмеяться? — спрашиваю.

— Я? Ты что, Валер? Когда я над тобой смеялась? Я правду говорила. Ты правда меня можешь простить?

— Слушай, да что ж ты сделала?

— Ничего. Я просто раньше тебе не говорила….

— Что?

— Нет, я понимаю, что тебе не легко так сразу принять решение. Я много в последнее время думала о нас с тобой. Иногда видела тебя в толпе. Но это был не ты. Просто я хотела увидеть знакомые черты, и если прохожий хоть немного напоминал тебя, я вся вздрагивала. Потом я себя останавливала — зачем я тебе? У тебя давно другая жизнь. Другие девочки. У тебя их много. Ты зарабатываешь деньги. А кто я для тебя? Тень прошлого?

— Ладно, — сказал я, — позвонишь потом.

— Ты где?

— В Москве.

— Где?

— В Москве.

— А… А что ты там делаешь?

Ну вот, типично, типично помидорно, и все такое. Что еще от нее ожидать? Что еще может быть. Когда ей плохо, она хорошая. Когда ей хорошо, она тут же сделает какую-нибудь гадость.

Такси несется через снег, через чьи-то сны, которые в этот момент ощущаются и читаются. И не нужно закрывать глаза — все это рядом с тобой. Водитель слушает три аккорда «Глюкозы» и курит. Я чувствую, как вертятся кругом они, миры. Он вечером придет домой, к детям. Купит пивка. Посмотрит ящик. Закурит. Может, обсудит что-нибудь с женой. Он и не знал, кого подвозил. В сводке новостей об этом вряд ли скажут. Если скажут, то — нескоро, и он пропустит это мимо ушей. Очередные 100$. Вечер. Сон. Выходные, взгляд, упертый в трехцветное, обучающее, управляющее существо.

— Итак, — скажет диктор.

И он, это диктор, просто выполняет свою работу. Он и сам не подозревает, что является важным звеном в цепи манипуляции. Иван! Сюда, Иван! Иван, смотреть! Иван, слушать! Криминальная хроника, Иван! Бояться, Иван! Уважать милицию, Иван!

Звонит Саша Сэй:

— Летчики — ОК.

— Понял. Пока.

Я знаю, что все телефоны пишутся на компьютер ФСБ, а потом по ключевым словам находят опасных для питомника людей. Много разговаривать просто опасно. Мы отыскали опытных пилотов, которые постоянно занимались транспортировкой травы из Краснодара в Москву. Подделались под ту же марку. Столько-то за перевозку, столько-то за транспортировку, столько-то — за мусоров (платят они). Несколько коробок бабок летят на юг. Мы летим тем же самолетом. За всеми наркотиками стоят важные люди в погонах. И, в данном случае, это хорошо. Но они не должны знать, что в этот вечер идет не трава, и это — не «те самые таджики», иначе нас будут отслеживать, как новых, не спросивших разрешения, барыг. Здесь все должно быть четко. Если мы не получаем наличку, план переходит на стадию «С-2». Но лучше бы ее не было, этой стадии.

— Приехали, — говорит таксист.

Мы расплачиваемся.

Систему, безусловно, можно обыграть. Она — не самый лучший шахматист. Но лучше бы иметь хороший практический опыт. Еще лучше — действовать по ее же правилам. Но, что бы тут ни говорить, у меня есть опыт. Не нужно заполнять голову новой идеологией. Я просто взламываю банк. Больше ничего. Все остальные мысли пусть растут на своих полях. Все равно, все люди умрут. Все это временно. Что бы ты ни делал, ничего не изменится. Нет ни рая, ни ада. Человек с каждым своим вздохом копируем систему. Должно быть, это — машины. Да самое сильное тут то, что она вовсе не играет, и потому защищаться не может. Но нет шахматистов. Едва появляется власть, едва бабло, мутнеют зрачки. Аппетит перебивает все стремления, и системе ничего не остается, как взять нас, собак. Думает ли об этом Петр? Он ведь не банальный мечтатель. Он должен суметь. Но никто до Петра не сумел. Человек-концептуалист слабее человекоколбасы. Если не думать цинично, то лучше не думать вообще. Уважение к цене пусть постоит пешком. Мы идем.

Иду в банк. Звонит Петр:

— Я - у тети Клавы.

— Я - тоже.

— Как дела?

— Нормально.

— Дядя Вася там?

— Нет.

— Точно?

— Как будто.

Дядя Вася — это те, кто будет нас брать в случае провала. Но пока нет никакого дяди Васи. Да и не стоит так утрировать. Я уже это делал. Занимаю очередь. Еще раз. Эта мысль, наверное, сопровождает любого преступника, который вновь вышел на большую дорогу. Сделаю еще раз и завяжу. Один только раз. Родная, поверь! Впрочем, чистота идеи — это когда ты ни о чем не думаешь. Ты — словно ниндзя, готовящийся к схватке с соперником. Ждет меня дядя Вася? Нет, нет дяди Васи. Если палево и было, то никто, по ходу, еще не знает, где произойдет вторжение. Кто мы, откуда мы, как выглядим? Нужны аналогии. Нужно сравнить почерк.

Кассирша глядит в компьютер. Потом — в мою книжку. Все нормально. Я получаю первую партию бабок. Не так уж много, не так уж мало. Нам не нужны деньги, чтобы купить яхту. Мы не возьмем больше, чем нужно.

Снова такси. Тверская. Банкомат.

Еще одна касса.

Еще один банкомат.

Система запутана. Я хорошо знаю людей, которые, открывая глаза поутру, видят не блики уходящего сна, и не пластмассовый китайского будильника их будит. Они парятся. У них нет возможности для творчества. Они едят баланду, и их мечты летят прямо в космос, потому что ни о чем, как о космосе, думать не остается. Я вижу множество людей, которые проезжают мимо меня. Их очень много. И все эти тысячи, десятки и сотник тысяч, изолированы друг от друга. Им кажется, что они вместе, но это — глупая иллюзия. Об этом знает любой карманный философ, но мало, кто пропускает это сквозь себя. Это — вы. Это — я. Мы идем. Еще один банкомат. Деньги весело шелестят. Это — голос денег. В тот момент, когда ты кладешь очередную пачку в портмоне, подсознание холодеет, сжимается и разжимается в коллапсе. Но это нужно отключить. Switch off. И больше ничего.

— Сосны, — сообщает по телефону Саша Сэй.

— Повтори, — спрашиваю я.

— Сосны.

— Хорошо.

— Ели?

— Да, ели.

— Давай.

— Давай.

И я знаю, что все нормально. Нам остается упаковать бабки и ждать машину, на которой Петр Иванович, штурман ЯК-42, повезет их в аэропорт. По дороге его никто не остановит, так как мусора получат свой куш. А вот — эта пачка. Тот самый куш. Петр представится Вальком, парнем из Ташкента. Мы хорошо знаем, что Петр Иванович никогда не видел Валька в лицо. Милицейский чин, курирующий всю эту байду, поехал в queer-club. Это реализация его тайных желаний. Мы провели достаточно серьезную работу прежде, чем начать. Но еще ничего не закончено.

Если что, я его лично убью.

Нет, я не согнусь под гнетом облома, если что. Я буду действовать. Мы должны разговаривать на своем собственном языке. Пусть это будет язык змеи, которая таит свои мысли и свою правду. Змея кусает себя за хвост. Снова звонит Вика. Она шепчет. Я ей шепчу. Это напоминает идиотизм, и это и есть идиотизм. Мне с Викой не по пути, я знаю. Но никто не может меня остановить. Кровь полна алкоголя. Мы не способны действовать на трезвую. Вика кажется такой родной, и я кусаю себя за руку, чтобы избавиться от этого наваждения. Таксист думает, что я — обыкновенный пьяный пассажир. Чисто пассажир. С таких всегда берут в два раза больше. Я рассказываю ему о том, как мы сидели на работе, и что я выпил немного.

— Местный? — спрашивает он.

— В смысле?

— А я — нет. Я уже год в Москве.

— И как?

— Не жалуюсь. Я с Украины.

— Как оно, на Украине?

— Да как. Ничего хорошего. Знаешь, извини. Не понимаю я местных, коренных, москвичей.

— А что так?

Тут ему позвонили, и он стал говорить с товарищем:

— Нет, Вась.

— Нет, Вась, спроси у Васи.

— Вась, нет, Вась.

— Нет, Вась, я вчера заходил до Васи. Да, Вась. Да. Нет. Чо! А? А? А? Нет. Я же говорю, Вась, спроси у Васи. Да, Вась, он, Вась, у Васи спросит. А?

….В аэропорту встретил я толпу нашу. Саша Сэй, Петр, Юрий, Зе. Акция еще не закончилась. Но нам лишь оставалось улететь. В пункте назначения у нас были люди, которые принимали груз. Я ни о чем не думал. Я понимал, что новый роман, написанный своими действиями, еще только начинается, и то, какие главы будут написаны в нем дальнейшем, зависит от меня. Я даже не хотел полагаться на Петра. Нет, я доверял ему. Но я был гораздо техничнее всех остальных. Я понимал, что лидер теперь — я, а Петр — он генератор идей и наше лицо в ближайшем будущем. Это неожиданно, но это так.

— Надо выпить перед полетом, — сказал Юрий.

— Я знаю, — ответил я.

— Коньяку?

— Коньяку. Конечно. Берется коньяк за горлышко. Именно так. Вынимается уверенной рукой и просвечивается божьим светом. Подносится к глазам. Глаза смотрят через стекло, коньяк смотрит через глаза в душу. После этого его разливают по бокалам и закусывают лимоном.

— Ты романтик.

— Да. Я — поэт.

— Ты?

— Я понял это только сейчас. В эту секунду.

Юрий стал наливать. Мы выпили, стоя подле аэропортовского табло.

— Великая французская революция намечалась так же, — сказал Петр, — они тоже пили, мечтая о будущем.

— Результат не имеет значения, — произнес я, — рай земной, что ли, мы ищем? Тогда надо ехать в Африку, где первобытным племенам многое понятно из того, что нам непонятно. Я где-то уже слышал о революции в Африке.

— Поехали в Африку, — засмеялся Саша Сэй, — создадим свою империю. Будем королями. Ты будешь нашим мозгом. Ты создашь технологии, с помощью которых мы будем обороняться от американцев.

— Да. Чисто в Африку.

— А что? Ты бы сейчас сумел — вот так, вдруг.

— Да.

— Ладно.

— Убери бутылку. Мусора.

— А.

Объявили посадку.

— Я надеюсь, пацаны, — сказал я, волнуясь, — что через десять минут я выпью с вами еще по одной рюмке в салоне самолета. Мы проводим Москву, а в следующий раз к ее воротам будет прибит щит. Я сделал много. Теперь нам осталось лишь технично завершить всю операцию. Но и это — не конец. Впереди еще много и много. Нам никогда не сойти с этого корабля.

— Да, — согласился Петр, — в путь.

Глава 11

… Сижу в офисе. Открыл окно. Курю. Нет ничего, даже мыслей. Иногда революции неизбежный. Они возникают в местах сосредоточения, даже не местах, в узлах временных отрезков, где сосредоточены новые люди. Дым летит в окно, уходя в шум города. Все хорошо. Представим себе, что время — организм. В нем есть определенный набор клеток, и каждая клетка отвечает за свой сегмент. Это — большая машина. Петр — странная, неожиданная модификация этих клеток. Не будь Петра, в организм бы не выделилось некое вещество, которое уловили другие. Например, я. Я знаю много людей, которые любят говорить о внешней и внутренней политике. Они считают, что, глядя в телевизор, можно быть специалистом. В их присутствии мне всегда хотелось молчать. Я не знаю, что тут можно сказать. Если ты хочешь поставить их на место, это одно. Но, в плане глобальной скуки, это делать не обязательно.

— Кого ты знаешь? — могут спросить они вдруг.

Но теперь это не имеет значения. Именно мы — на самом острие.

— Валерий, к вам журналист, — говорит секретарша.

— Сейчас. Через пять минут.

— Чудес нет, — говорю я пятью минутами раньше, — как вас зовут?

— Иван.

— Иван. Эта штука баксов — вашему редактору. Он в курсе. То есть, он в курсе, что здесь — штука. Ну, ты меня понял. Вот твоя пятихатка. Работаем плотно. Если что-то не понятно, звонишь мне. Можешь подъезжать сюда в любое время и консультироваться. Тут почти всегда кто-то есть на месте. Лучше, конечно, разговаривать со мной, но если будет кто-то другой — это ничего. Статьи. Заметки. Рассказы родным и близким. Слушай, давай, может, накатишь?

— Я… Ну…

— Да ладно ломаться, слышишь. Все нормально. Я ж тебе говорю, сильно лезть из кожи вон ни к чему. Я не заставляю тебя делать супер качество. Делай так, как можешь. И все. Не нужно невероятного. Все делается классически. Мы — цивилизованная молодежь. Мы учим мыслить корпоративно. Мы — не за революцию. Мы просто за здоровое отношение к вещам. Ну, и это самое, подарки там от кандидата… Ты сам подумай, кому и когда кандидат что дарил. Телек там бабушке подарил, ложки детскому саду, шприцы — больнице, ну и все такое. Много не надо. Мало — тоже не надо. Если будет много, люди сразу поймут, что это все лажа. А то я вот открыл специальную газету «Вперед!» кандидата Сергея Мужикова. Серега, я знаю, он раньше на районе вообще братан был. Рынок весь под ним был. Головы ломали. Хаты отбирали. Он неплохие бабки на бандитизме сшиб, и почти все это знают. Особенно — на районе. А сейчас он — директор крупной фирмы. Я уж не говорю, как он им стал. Видно, старого директора в шею выгнали. Может — прибили, я не знаю. Ну, так в этой газете — столько разной чепухи. Он вроде так много понадарил бабушкам и старушкам, детским садам там, школам, ну, ты понял. Мы хотим в меру дарить. Лучше — наш рок, корпоративные клубы, развитие творческой мысли у молодежи. Это, по крайней мере, так и есть. Некоторые движения подняты нами. Вот. Никакой лажи в этом нет. И мы делали это не ради выборов, а просто потому, что всем это было интересно. Если же качество будет вообще отличным, мы, конечно, доплатим. Я ведь знаю, что молодым специалистам почти ничего в нашей региональной прессе не платят. Тысячи три, правда? Ну вот. Мы ведь это понимаем. Кто выступит за нас, тот не прогадает. В отличие от всех этих Мужиковых, мы не хватать идем. Я даже уверен, что мы — единственная организация, которая не ради хватания лезет во власть. Все остальные — просто жулики. Народ это прекрасно понимает. Нужно, чтобы нам поверили. Ну, давай, потяни водочки. Закусывай. Вот, держи. Огурчики. Вот, смотри. Это — наши авторы. Много пишут о коммерческой и некоммерческой корпоративности.

Александр Сэй: «Учись мыслить».

Юрий Иванцов: «Для чего рождается человек?»

Вот сборник стихов Иванцова «Рулетка». Кто-нибудь станет отрицать, что он — один из наиболее серьезнейших авторов наших дней. Нет. Речь не идет об игорных заведениях. Это — отношение к реальности. Может быть — особенно субъективный взгляд. Но, вы же понимаете, Иван, здесь собраны стихи, а настоящая поэзия не может играть в компромисс. А вот — книга нашей главной фигуры. Петр Марков. «Нечитаемое». Впрочем, Вань, решайте, как представлять наших лидеров. Два первых кандидата — это фон. Бэкграунд, так сказать. Но ты и на них упирай. И вот что — используй псевдонимы. Не печатайся все время под одним и тем же именем. Так лучше. Это давно проверенный метод. Материалы, в принципе, можешь привозить к нам, если что-то не понятно. Мы поможем. Обсудим. Давай еще налью. Одно лицо — это банально, а много — это как многозначность. Это — подход по-богатому, верно? Когда мы смотрим, как в телевизоре в ринге встретились депутаты, что мы думаем, Вань? Мы думаем, что они — либо говорят правду, либо заблуждаются, либо — и так, и эдак. Мы все воспринимаем всерьез. Задача сталевара — варить сталь. Задача электрика — скручивать провода. Политик занимается убалтыванием масс. Если завтра будет фашизм, то все современные радетели за Россию тоже подадутся в фашисты, утверждая, что так и надо. В этом деле — всегда одни и те же люди. Время от времени они меняют одежду, а люди думают, что меняются времена и нравы. Просто их стали сгибать в обратном направлении. Иван, я просто хочу, чтобы вы поняли — мы просто хотим, чтобы в политике был разум. Совсем немного разум. Именно ради этого мы нанимаем грамотных людей.

Вечером мы сидим нашем офисе. Вика суетится, приготавливая ужин — бутерброды, копченое мясо, корейские салаты, водка. Водка уже так утомила, что хочется ее проклясть. Водка постепенно становится живым существом, у которой появляется свой собственный язык. Но сделать ничего нельзя. Это — субъект стиля.

— Есть корпоративная трава, — говорит Сергей Чикаго.

— Позже, — отзывается Петр.

Мы закуриваем. Вечер. Корпоративный вечер. Очень корпоративный вечер. Креатив. Я ощущаю, как высок уровень адреналина в крови. Еще шаг, и я запою. «Вставай, проклятьем заклейменный….» Это, конечно, нервное. Конечно. Зачем же гимны прошлого. Нужно лет всего лет десять, чтобы люди начали осознавать. Но — ведь с нового года поднимаются цены на ЖКХ. 10 %. То есть, 200–300 % на деле. И вновь — ущемлены старики и пенсионеры. У молодежи есть Java-игры в сотовых телефонах, дешевое порошковое пиво, ощущение того, что ты — царь вселенной. О ценах в России вообще говорить западло. Если ты возмущен, значит ты — бедный, а дальше — глупый.

— Наши за неделю написанные книги мне не очень нравятся, — откровенничает Петр, — старались не стараться и выдать попсу, сделать хотели все как можно проще и глупее, чтобы никого не напрягать, вышло ж слишком мудрено. Нет, прочитают, конечно. Противники прочитают. Может быть, они даже и за соперников нас не сочтут, увидев весь этот эстетизм.

— Пока что не воспринимают, — говорит Зе, — но мы герои. Такой мозговой штурм доступен лишь избранным.

— Вот, вот. Это для них слишком умно, слишком закрыто. Даже где-то секту напоминает.

— Но уже сейчас с нами много студентов, — возражаю я, — у нас есть Демьян. Один только Демьян привел к нам кучу людей. Я понимаю, что качеством они не блещут. Но все равно — партия существует. Партия функционирует. Сейчас нет времени на то, чтобы думать. Каждый день — это новый шаг. Нам нужно перейти на новый уровень. Если мы потеряем время, нам придется ждать несколько лет.

— Мы не будем ждать, — говорит Петр, — следующие выборы — президентские.

— За это надо выпить, — предлагает Зе.

Мне вспоминается Женя Семин.

— Ты бы стал президентом?

— За не фиг делать, — ответил он.

— Я верю.

— Я б пошел. Но мне в падлу. Я уже выполнил жизненную задачу.

— Да ладно.

— Между мной и президентом нет никакой разницы.

— Кого ты имеешь в виду?

— Да по хуй, кого. Клинтона, блядь! Клинтон молодец. Я ему даже завидую. Он пребывал президентом, и в обеденные перерывы к нему приходила Моника и отсасывала. Я бы объявил многоженство.

— Да ладно.

— А ты прав, Валер. Нет, я бы не объявил многоженство. Нафиг? Нет, я объявлю, что наше общество будет честным и высокоморальным. А потому, я придумаю так: я потихоньку перехуярю всех несогласных со мной людей, а потом объявлю себя царем. The Tsar, понимаешь?

— Ага.

— Вот. После этого, я подумаю, как жить. Возродим религию. Люди будут ходить в церковь. Молиться боженьке. Отменим все дурные развлечения, отменим проституцию, лохотроны.

— Но ведь это ты придумал лохотрон.

— Да похуй, Валер! Я что, стал миллионером?

Вика теперь крутится вокруг, как юла. Она словно муха на варенье прилетела. Или на дерьмо. Это потом будет ясно. Было со мной что-нибудь не так, мой бы запах ее не привлек. Это совершенно ясно. Но, кажется, я говорю о ней слишком много. У ребят — проще. Они не обременены долгими отношениями. Все наши девочки — общие, пролетарские. То бишь, корпоративные. Они готовы к революции. Они дают нам все, потому, что мы даем им и миру новый свет.

Но вот и Вика.

— Кушать хочешь?

— Нет. Не могу. Мы только и делаем, что едим.

— Ты не ел первое.

— А у нас есть первое?

— Да. Я варила.

— То есть, ты тут варила?

— Да.

— А то я думаю, что ты так Тане понравилась.

— В смысле….

— В смысле, борща.

— А.

— Ладно. Пацаны, а вы знаете, что у нас есть борщ?

— В натуре, что ли? — спрашивает Демьян.

— Да.

— О, родная! Это ты сварила?

— Да, — радуется Вика, точно, которая в первый раз добровольно разделась.

— А моей Говне некогда готовить.

— А это кто?

— Да ты что, родная. Это ж Танюха.

— Это уже сейчас нужно ясно понимать, — говорит Петр, — что выборы — выборами, а жизнь — жизнью. Не стоит зацикливаться на одних только выборах. Городская дума — это не самое важное место в нашей жизни. Само участие, сама наша кампания — это просто первые шаги. За что мы боремся? Ведь все мы знаем. Революция! Возможно, мы — единственная пока что ячейка в стране, которая реально мыслит и реально действует. Мы понимаем, что нет смысла ввязываться в интриги большого бизнеса. На данный момент мы должны сохранять альтернативность.

— А что, если получить бабки на западе? — спрашивает писатель Александр Сэй.

— О! — радуется Зе. — Валерик! Через Интернет, наверное, можно найти какое-нибудь движение.

— Интернет — Интернетом, — говорю, — а жизнь — жизнью. После выборов нужно тогда засланца на запад отсылать. Вот ты. Ты бы поехал?

— Я? А я чо?

— Да я поеду, — смеется Саша Сэй.

Пьем водку. Шумим. Процесс двигается. Водки много. О ней снова можно говорить. Я начинаю слышать мысли. Те люди, что едут мимо нас в машинах слышны особенно сильно. Так, можно знать все мысли автомобилистов. И, хотя это — лишь слабый намек, понимаешь, что жизнь очень эфемерна. Вика хочет. Мы как будто уже привыкли к всеобщей разболтанности. Можно пойти и закрыться в кладовке. Но я внезапно понимаю, что пора браться за голову. Больше никаких блатхат, с голой девочкой за ширмой, больше никаких необычных поз за углом, да и водку нужно умерить. Ведь мы еще не работали. Мы просто проехали на моем опыте. Что, если все это вдруг полетит прахом в один день?

На следующий день тема толкается в зале ДК. Совершенно очевидно, что корпоративистов довольно много. Все молоды. Все чего-то от нас ждут. Чуда. Бесплатного пива. Сидя в кресле президиума, я размышляю о том, нет ли среди этой толпы агентов ФСБ. По идее, без них просто нельзя. Они должны отслеживать все новые течения.

— Мы — против попсы! — выступает Саша Сэй.

И это — в точку. Мы должны выглядеть глуповато. Те, кто кажутся наивными, видятся многим безопасными.

— Вы посмотрите! Нет, нет, молодой человек, не надо кричать «Алла Пугачева», мы не собираемся персонализировать! Попса — это прерогатива тех, кто воруем. Мы же хотим научить народ думать по-другому. Да, нас имеют. Но вдумайтесь, кто же нас имеет? Может, это инопланетяне? Нет, конечно. Это — мы сами. И все наши олигархи стали таковыми потому, что мы сами стоим перед ними на коленях. Долой попсу.

— Братуха, давай дунем, — предлагает Демьян.

— Нет, не сейчас, — я пытаюсь от него отвязаться.

— Ты, Валерик, да ладно тебе ломаться! Когда ты отказывался?

— Серый, ты чо!

— О! По-ходу, братуха, ты блатным стал!

— Где панк-рок а? — продолжает забрасывать удочку Саша Сэй. — Вот в нашем городе! Рок-коллективов полно. Но спросишь кого-нибудь, знаешь ли ты хоть один? Один! — он показывает указательный палец. — Оказывается, знают их только избранные школьники. Почему мы не можем составить конкуренцию Москве? Не можем, потому что нет движения. Каждый по себе может думать, что он — гениален. Так, впрочем, каждый и делает. Из-за этого никто просто не способен объединиться. Но мы можем выступить. Заткнуть рот так называемым творческим союзам, которые продвигают хрен знает что! Кто сказал, что рок-н-ролл мертв? Кто это сказал, тот сам мертв. В субботу мы проводим концерт. Это будет настоящая акция. Пиво будет по госцене. То есть, по 12 рублей. Такого вообще нигде нет. Водку будут наливать. Менты все будут свои. От вас требуется распространить билеты по институтам, набрать толпу и подвигать всех на бурные овации. Девиз фестиваля — «Даешь корпоративный панк-рок!» Я не спорю, что журналисты куплены. Что поделать? У нас ведь такая пресса, что может и вовсе не написать. Напишут, блин, про выступления какого-нибудь рассыпающегося от старости кубанского псеводопоэта, а настоящие движение — это ведь еще понять надо, о чем речь. Тут хоть Сид Вишез из гроба восстанет — внимания не обратят. Поэтому мы идем на банальнейшие меры. Мы просто платим человеку деньги. Перед концертом вы получите календарики с лозунгами нашей партии. Также маленькие буклетики с историей группы «Камаз». Выступать помимо «Камаза» будут Элтон Иван и панк-трио «Эфиопия».

Мне все это напоминало сон. Иногда во сне я видел какие-то дурацкие отображения. Возможно, когда человек спит после жизни, во тьме, ему тоже видятся тени былого. Но это было наяву, и все происходило в тумане. Мы снимали квартиру. Нет, я уже не буду упоминать водку хотя бы в ближайшие десять предложений. С каждым новым вздохом я понимал, что мы сделали что-то не то, что предполагала судьба. Вика казалось милой и доброй, хотя никому из окружающих она не нравилась. Мне стыдно было показываться с ней перед Демьяном. От нее шло изучение, и мне от этого постоянно хотелось спать. Из меня постоянно улетучивалась энергия. Иной раз я лежал на кровати до обеда, чувствуя, что энергия попросту высосана. На дворе уже стоял тот день, когда она пыталась контролировать меня с алкоголем. Я эту штуку знаю. Бабе только дай возможность хобот свой сунуть куда не надо. Сунет. Высунет. Сунет опять. Обовьет душу. Когда-то я не понимал циников. Теперь же я сам был таковым. Я даже понимал Демьяна, который время от времени брал свою Танюху за ноги и вывешивал из окна своей комнаты в общежитии. (Впрочем, был второй этаж, и внизу был какой-то козырек). Однако, он всячески отстаивал свой суверенитет.

— Ты сегодня пил? — спросила она.

— Нет. Собираюсь.

— Ты же вчера пил.

— Вчера я не пил. Вчера я много работал и много курил, много думал. Вот.

— А я?

— Что ты?

— Ты думал обо мне?

— Когда как.

— Как?

— Не знаю, как.

— Ты что, вообще обо мне не вспоминал?

— Вика, я люблю работать. Своей любовью к работе я обязан всему, что у меня есть и чего нет. Ты тоже должна это понимать. Это ведь и тебя затрагивает. Что в этом сложного?

— У нас много чего нет.

— Например.

— Машины.

— Нам плохо без машины?

— Мама мне звонит.

— При чем здесь мама?

— Она хочет, чтобы у нас была машина.

— Она много чего хочет, твоя мама. Знаешь, когда кошка чувствует запах мяса, она теряет разум, и ничто ты ей не сделаешь. А человек — он чувствует запах бабок. То же мясо. Мяу!

— Ты чего?

— Ты же видишь, у нас много что есть. Тебе прямо сейчас нужна машина? Лично я не уверен, что она необходима нам именно сейчас. Вот прямо сейчас нам нужна машина! Для чего, Вик. Хорошо. Я знаю, ты разговаривала со своей матерью, и та привела кого-то в пример. Мол, посмотри, у них есть машина, а твой дурак как деньги заработал, так их все и пропьет. Это хобот, Вик! Это лиана! Нужно быть проще! Я же знаю, как твоя мама относится ко мне!

— Как ты говоришь о моей маме?

— Как думаю, так и говорю.

— У меня хорошая мама!

— Все люди хорошие. Плохих людей нет. Просто есть люди умные, есть люди глупые. Чем глупее человек, тем больше он о себе думает. Это аксиома! Но, если встать на сторону глупого человека, окажется, что у него все стоит по полочкам, и эта правда — это такой уровень! Я ж не говорю о полных олигофренах! Просто у всех людей разный внутренний мир! Одни наслаждаются вещами, другие — идеями! Я же пытаюсь совместить и то, и это!

— Ну, ты у нас вообще самый умный.

— Я раньше думал, что я самый умный. Но это — дело проходящее. Иначе тогда это уже диагноз. Теперь я все переосмыслил и как можно меньше думаю о своей значительности. Есть ли смысл так думать? Далеко на мыслях о себе не уедешь.

— Ой! — она тут чему-то обрадовалась и полезла целоваться. — Какой ты умный!

Я поцеловал ее, потрогал ее грудь, погладил спину, попытался отодвинуть ее, чтобы к холодильнику за пивом пойти. Но Вика уже потеряла над собой контроль.

— Я тебя люблю!

— Да.

— Люблю!

— Ну да, Вик. Я знаю.

— А ты скажи мне, что ты меня любишь!

— Слушай, хватит, Вик. Что за ерунда? Не будь похожей на всех баб. Ну, прямо как все.

— Ты меня тоже бабой считаешь?

— Ну да. Ты же — не мужик.

— А ты что, мужик?

— Слушай, хватит, а? Ты хоть думай. Что ты говоришь.

Я отстранил ее.

— Я тебе уже говорил. Есть вещи, которые нормальному человеку говорить нельзя. Я же не должен повторять это по сто раз.

Я достал пиво и открутил пробку.

— А, — проговорила она, — вот оно что.

— Что?

— Пиво тебе дороже, чем я.

— Слушай, хватит, Вик! Я тоже имею право на то, чтобы устать.

— Ты меня не любишь!

— Вот. Началось. Да, не люблю! Отстань!

Налил пива в стакан. Да, возможно, что я повторяюсь. Есть люди, которые выбирают другой путь. Но и те, и другие, которые ставят собственные амбиции выше личной жизни, одинаково правы. Выпил пива. Налил снова. Выпил. Стал чистить рыбу. Вика пробовала заплакать. Всхлипывала. Пошла в ванну. Включила воду. Пошумела. Принялась зубы чистить.

— Возьми аквафреш! — сказал я громко.

В ответ — тишина.

— Аквафреш сохраняет зубы без дырок!

Шум воды. Она слышит, но хуй забила на мои слова.

— Мама говорила тебе чистить зубы аквафрешем?

— Да! — закричала она во весь голос. — Да, слышишь? Я его ем!

— Ништяк.

— Да. Это ништяк.

У нее начался истерический смех. Хохоча, Вика пошла в комнату, включила телевизор. Выключила. Вернулась на кухню. Налила себе пива. Выпила залпом. Дурка правила ей, словно кораблем. Мне можно было не вмешиваться. Он бы сам сел на мель, этот корабль идиотизма.

— И чо? — спросил я тоном Демьяна.

— Я ем аквафреш! — заявила она.

— Ну, ну. На, ешь рыбу.

— Поцелуй меня.

— Куда.

— Куда хочешь.

Я ее поцеловал. Ничего не оставалось, как отнести ее на кровать и раздеть. И так, вся эта дурка продолжалась день ото дня. Наши отношения колебались от плюса к минусу. Возможно, именно на ней я учился в жизни чему-то еще. Но это было не то, что надо. Человек может набраться опыта, пытаясь не наступать на грабли. Или, хотя бы, на одни и те же грабли. В моей ситуации, все было зря. Я это знал, и тогда мне казалось, что уже пришел возраст, чтобы смириться. Но я заблуждался. Бывают люди, которым доступен такой стиль. Как правило, они ищут себе жен, чтобы реализовать свое тщедушие. Но я никогда не считал себя слабаком.

Через день после панк-концерта я зашел к Лене Club, мы выпили вина и разговорились. Я стал рассказывать ей о A.S. Antysoft.

— Знаешь, что такое дрессировка? В нашей жизни — почти все люди — дрессированы. Если мы можем выдрессировать сами себя, это гораздо лучше.

— Он, что же, создал сам себя?

— Да. Знаешь, это звучит странно. Особенно, когда ты в чем-то знаешь толк. Но это так.

— Я не считаю, что построить себя самого невозможно, — заметила Club, — нет, я не говорю, что я так могу. Но, мне кажется, что это возможно. Мне даже кажется, что, если я сильно, сильно захочу, у меня все получится.

— Я согласен.

Тонуть в их ритме? Строить? Но кому нужны антимуравейники? Ломать? Это неплохо. Коль жив останешься, будешь сидеть, и окрест тебя — руины, и все считают тебя порождением зла. Будда учит, что в этом мире вообще делать нечего. Библия указывает на порочность рождения на земле. Вся сеть выполняет чистый, незапятнанный русский мотив: «Я топлю себе подобного». Но это — нюанс. Все люди на земле одинаковы. Это и есть ритм. Ведь нам большего не дано. Чтобы доказать обратное, нужно иметь титаническую самоотверженность. Ведь мир борется за колбасу, а ты решил доказать, что в бытие есть «пасхальные яйца».

— Что ж, в лес удалиться? — спросила Лена.

— Хочешь — в лес.

— Фи.

— Не пошла бы?

— Нет, пошла бы. Но тебе же не нравятся толкиенисты.

— Нет, не нравятся.

— А твой Антисофт…

— Он в жизни — обычный парень. Люди мечтают о высоких софтах. Программистов много. Большинство из них — люди с перхотью на голове. Но их перхоть — это от того, что им в лом следить за собой. Зачем обращать внимание на такую мелочь, как внешний вид.

— Он тоже ходил с перхотью?

— Нет, он брился на лысо. Это очень помогает. Я тоже одно время брился на лысо, но потом мне стало ясно, что сделан из другого теста. Нет, я не могу сказать, что я — левый пассажир в этом деле. Но я — романтик по жизни. А Антисофт — это романтик абсолюта. Он есть машинный код на завтрак.

— Я в этом ничего не понимаю, — сказала Club.

— Ну да, — согласился я.

— Как ваша партия?

— Завтра выступает по телеку Петр. Пойдешь на выборы?

— Ради Петра — конечно. А так я бы ни за каким фигом туда бы не пошла. Мне совершенно безразлична политика.

Я решил рассказать ей про Вику.

Может, Club?

Но, возможно, во мне уже давно работает программа самоуничтожения, и я не могу любить. Я просто занят дурным трепетом перед той, которая душит меня своей паразитической силой. От этого не уйти. Ни одного шага в сторону. Еще древние заметили, что бог управляет человеком изнутри его же личности. Он смотрит на мир вашими глазами. И, если он наказывает, то, опять же, вашими мыслями, вашими собственными желаниями, прочим. Самая большая война может быть лишь внутри — это борьба человека и бога. Вам нужно занять его место, а он будет сопротивляться до тех пор, пока это не случиться. Но можно не думать. Можно сдаться. В конце концов, это — часть тебя самого. Ты просто проиграл себе. Твое второе я, родное, может, немного несвежее, возвращает тебя в лоно. И вот, я вновь ложусь на нее, и это — падение в бесконечную шахту. Страсть, которая тебе навязана. Смертельная страсть.

— Я не знаю, отделаюсь я от нее или нет, — признался, — во мне какая-та непонятная совесть есть. Раньше я думал, что это связано с неприятностями. Но вроде нет неприятностей. А все равно что-то колет.

— У меня тоже так бывает, — ответила Club, — хочется порой на стенку лезть от тоски. А почему — я и сама не знаю. Раньше мне все время казалось, что я кому-то должна. Все время мне что-то чудилось. Я боялась открыто выражать свое мнение. Потом оказалось, что я боюсь нечто, чего нет. Я поняла, что это — нервы. Какая-та глупость. Даже не знаю.

— Люди сами себе что-то сочинят, — сказал я.

— Хотелось бы в это верить.

— А ты веришь?

— Нет. Не верю. Это что-то кармическое.

Глава 12

День начинался с чашечки кофе, и я пил ее ленивыми глотками, кайфуя от того, что я могу ни чем не грузиться. В динамике магнитофона играл старый рок, и, чувствуя себя победителем обстоятельств, я играл. Петр силен. Это понятно. Но без меня ничего не было бы. Конечно, я это не подчеркивал. Революция не терпит дешевой эйфории и дележа.

Однако, куда бы все делись? Сидели бы себе на блатхате. Долго и упорно. А потом бы попросту переженились, и game is over. Однако, гейм не овер, все нормально. Наш паровоз… Наша машина…. Ветер дует от скорости, и мы круче всех. Типа breakthrough (клип такой был). Большинство людей всю жизнь самоутверждается. Ближе к старости, когда жизненных соков уже почти нет, начинается совсем уж вялая суходрочка. Объяснить все это никак нельзя. Женя Семин об этом как-то сказал:

— Вот я, я не самоутверждаюсь, я выебываюсь.

— О, да, — ответил я, — это — в корне разны вещи.

— А то. Но я знаю, что ты имеешь в виду. Просто все люди подсознательно хотят победить смерть. Но хуй, хуй! Это невозможно. Зато есть очень хороший способ. Можно просто не бояться смерти. Тогда становится необычайно легко, необычайно похуй.

— Но так ты теряешь самоконтроль.

— Нет, ты не понял. Контроль, не контроль. Кто не курит, не пьет, тот здоровеньким помрет. Жизнь коротка! Пойми. Нет никакой разницы, как ты прожил. Ты хочешь сказать, есть карма?

— Да, я думаю, что она есть.

— Знаешь, а мне похуй, есть карма — и хуй на нее. Вот родился бы я, а мне в награду, за то, что я родился, бог дал умение летать. Но мне бог не дал ни богатых родителей, ни смирение, не желание быть трезвенником и праведником. Я решил, Валерик, короче, следующее. В России жить хуево. А Германии — хорошо. Точно так же есть хорошие миры, а есть — плохие. И мы, безусловно, живем в очень и очень хуевом мире. Доказать это очень легко. Во первых, есть смерть. Во вторых, люди все друг другу — волки. Нет бы, жили б просто, занимались сексом, бухали, летали к другим планетам. Ан хуй! Вот вам на воротник научно-фантастический хуй! Вся наша жизнь — это недоразумение. Поэтому, я живу правильнее всех. Мне на все насрать! Поражение, Валерик, это не твое поражение. Ты в этом не виноват. Если у тебя, к примеру, нет ноги, или нет зубов, что ж делать? Да нет, ничего не надо делать. Нужно просто перезагрузиться. То есть, просто взять бритву и перезагрузиться. Потом родишься, если снова та же фигня, снова — перезагрузка.

— А как же близкие!

— Слушай, ну ты не понял. Мне похуй.

— Зачем же ты работаешь?

— Я работаю, чтобы не сосать хуй от голода! Как ты этого можешь не понять!

— Но ты, вроде, не на самой непрестижной фирме работаешь.

— Да похуй, понимаешь! Сегодня я есть, а завтра меня нет, и это — это же жь, бля, одна песчинка в море перегноя. Космос черен. Это ночь! Ночь! Жизнь коротка!

— Не знаю. Интуитивно я с тобой согласен, но жить, как ты, не смогу.

— Да я знаю. Ты слишком правильный.

— Кто, я?

В один момент стало ясно, что блатхата больше не нужна. Не солидно как-то это — собираться бог знает где. Мы решили с ней проститься. А по случаю собрали на ней лучших революционеров и сели пить водку, а за ширму вновь завели девку. Это был последний мазок. Картина уходила в годы. Теперь впереди у нас маячил новый свет.

— Родная, — говорил Демьян, — обнимая двух девочек к разу.

— Кто именно? — спрашивала одна.

— И ты, и ты.

— Ты определись.

— Ты. Слышишь.

Намечалась королевская вакханалия. Такие события бывают один раз в жизни. Это так же, как шторм десятилетия для серфингистов. Но мы, по-ходу, все были литроболистами. Мы были поэтами иного, не очень культурного, слова. Мы меняли кожу.

— Пацаны, пацаны! — кричал Демьян. — Слышь, да вы чо, глухие, а? Ты, давайте кобыл посадим под стол!

— В смысле? — не понял Петр.

— Мы будем играть в карты, а они будут сосать.

— Демьян, ты охуел! — заметила на это одна из девочек.

Принесли травы. Несколько человек курнули. Шум стоял. Играла музыка. Светилось лицо компьютера. Так что звуки за ширмой заглушались, и неискушенный посетитель вообще ничего не понял бы. Присутствовали Петр, Юрий, Зе, Саша Сэй, Демьян, Саша Худой, представитель университета Андрей Д., друг Демьяна алконавт Лютый и ряд girls, имен которых никто то ли не знал, то ли не хотел знать. И тут и там к ним приставали, лезли под юбки.

— Хочется сделать макет блат-хаты, — говорил Петр, — запомнить ее, всегда носить с собой.

— Ее надо сфотографировать, — предложил ему Саша Сэй.

— Чтобы можно было посмотреть на нее, как на любимую девушку, перед расстрелом, — добавил Юрий.

— Сфотографируем на цифровой фотоаппарат, — сказал Саша Сэй.

Непременно — цифровой.

Щелк. Блат-хата forever. Пройдут годы, она будет жива. Пройдут века, школьники, открывая учебники, будут наблюдать место, где зародилась революция.

— Я сделаю 3D- модель, — сказал я, — это нелегко, зато потренируюсь в графике. Потом запишу на диск и размножу. У каждого будет своя блат-хата.

Эта идея всем понравилась, и мы за нее выпили. Звон бокалов потряс сердца и стены.

— Хули, пацаны, — говорил Демьян, — пиздатая хата. Такой больше не будет никогда. Бабки — это ништяк. Но есть помимо бабок что-то. Ну, как сказать. Ну, блядь… Понятия, нахуй. Ну, человек же не вечно живет. Хули — родился, хуяк — и умер. И пиздец. Бабки если б можно было на тот свет забрать, то базара нет. Я б тогда ничего не сказал. Да. Сказал бы, пацаны, на свете главное — бабки. Но ничего ж, бля-ядь, с собой не заберешь. Хули! Хули говорить! Вот когда мы вместе, тогда и сила, да? А если какая-нибудь хуйня заведется среди нас, поведет всех, заставит баблом прельститься, то и все. Давайте выпьем…. Ну как…, - он задумался, почесал яйца, потом затылок и, наконец, произнес, — давайте выпьем за вечность.

Выпили за вечность. Закурили. Так как курили все, то дым сразу же плотную завесу организовал. Пришлось открыть форточку и двери.

Тогда пришла идея сделать Петра. И Петров было много.

— Алло.

— Алло.

— Алло.

— Алло.

— Алло.

— Алло же.

— Я вас слушаю.

— И я вас слушаю.

— Кто говорит?

— Кто?

— Что?

— Не что, а кто.

— Кто вы?

— Как кто.

— А, это опять…

— Да, это я.

— Петр?

— Да. Я — Петр. Вам пиздец.

Звонит из girls:

— Алло.

— Да.

— А я Вову хочу услышать.

— А кто вы?

— Да так.

— Как так?

— Так вы позовете Володю или нет?

— Сейчас. Во-ло-дя! Во-ва. Быстрее. Ты почему пешком идешь?

Слышны шаги. Бежит, точно ягненок от волка. Если он будет пешком на зов матери передвигаться, то втык получит.

— Алло, — запыхавшись произносит он.

A back vocal у него спрашивает:

— Вова, кто это?

— Не знаю, мамик.

— Ты слышишь? — вопрошает женский Петр.

— Слышу. А кто вы?

— Слушай, гад. Я — Петр. Я тебя скоро найду, и пиздец тебе.

Пьем за Петра. За простого Петра. Нашего, то есть. Пьем и за того, от которого пиздец потенциальный исходит. Дым расходится.

— Я тоже хочу Петра сделать, — сказал я.

Взял мобильник. Набрал номер.

— Алло.

Голос дрожит. Еще ведь там мамик с папиком и сестриком стоят над душой, и чуть что не так — своего Петра ему сделают. Он у них — отдушина. Труба, куда канализацию души сливают.

— Алло, — повторяет.

Слышно в его голосе понимание того, что ему и впрямь пиздец. Запуган Володя до ужаса, ничто в данный момент его из стопора не выведет. Лошат его как домашнее животное.

— Чо аллекаешь? — спросил я. — Как ты со мной разговариваешь? А? Ты почему вчера не пришел?

— Куда не пришел?

— Куда? Ты чо, не знаешь?

— Я?

— Тебе стрелку забивали, слышишь. Ты должен был явиться для контрольной проверки.

— Чо? Ты — Петр?

— А ты что, идиот, не догадался?

— А почему голос другой?

— Это у тебя от страха слух помрачился. Тебе пиздец, ты понимаешь? Хватит жить! Ты задержался в этом мире!

Я отключил телефон, и питие продолжилось, и Петры продолжились. Каждому не терпелось поучаствовать в этом нескромном занятии. За ширмой шло плотное движение. Одни уходили, другие возвращались. Это напоминало круговорот воды в природе.

Все хорошо. Но позвонила Вика:

— Что там у вас такое?

— Где?

— А ты где?

— С этого и начала бы!

— Да? А что?

— Вот именно, что. Ты же знаешь, я работаю. Сейчас такой период, что я не могу не работать. Офис полный. Люди кругом. Как я могу уехать?

— Вы работает так поздно?

— Да.

— А где это все происходит?

— Как где. Я же сказал. В офисе.

— А.

— Слушай, если тебе там плохо одной, приезжай. Честное слово, Вик, скоро закончим.

— Куда приезжать?

— Ну…. Знаешь, в принципе, тут уже скоро все, закроемся…

— А кто там?

— В смысле…

— Ты не один?

— Ты же слышишь шум?

— Что за шум?

— Люди разговаривают. Ты же знаешь, мы только еще делаем первые шаги. Если я буду думать только о том, чтобы приехать домой вовремя, то никакой работы не будет. Партия еще только на стадии формирования. Скоро выборы. Мы не успеваем. Ты бы лучше села за компьютер и набирала тезисы. Через три дня они уже должны быть готовы, а том — сто страниц текста. Сколько ты набрала?

— Мама звонила.

— Чья.

— Моя.

— Очень хорошо. Лучше б она что-нибудь пожрать привезла.

— Валерик. Как ты со мной разговариваешь? Я же женщина!

— Да, милая. Давай. Скоро буду.

— А что там за девушки?

— Нет тут никаких девушек. Это телевизор. Пока.

Я налил себе пива.

— Так вот, — Петр в то время продолжал концептуализировать, — мы не будем гнаться за сиюминутным успехом, чтобы добиться качества. К чему нам быстрые победы? Любую вещь человек делает для самонаслаждения. Но это слишком и слишком философский вопрос. Мы же люди простые, и многие вещи понятны нам без лишних слов. Если мы сейчас в чем-нибудь победим, то будем радоваться, как дети, крича, мол, это все! Надо шампанское пить. Так у всех происходит. Где они, эти все? Побеждает тот, кому везет. Но мы же нем просто так за бабками во власть лезем! Дело революции на том и окончится! Мы в первую очередь должны создать информационное облако. Не кричать о себе! Не обещать народу высокую зарплату! Не прикрываться. Как сейчас это модно, борьбой за чистоту окружающей среди, и всем такое. Мы должны сделать так, чтобы наши идеи стали популярны! Чтобы люди сами ими заражались. Революция — это качество. Лучше запустить в систему вирус, чем ломать! Да и что мы поломаем? Для этого нужно продаваться империалистам и преследовать самые, что ни на есть, банальные цели. В итоге получится смута. И, прежде всего — в наших собственных головах. Мы же должны постоянно совершенствоваться, чтобы с нами трудно было конкурировать.

Тогда Вика позвонила еще раз:

— Валерик… Ва-ле-рик. Ва-ле-рик.

— Щас.

Я выпил пива.

— Вы там пьете, Валерик. Ва-ле-рик.

Наконец-то она спросила. А то сразу ведь все поняла, а молчала, чего-то там придумывала. А что тут думать? Я и не собираюсь от нее шифроваться.

— Вале-рик. Валерочка. Ты где, милый?

— Я здесь, Викусь. Что хотела?

— Ты же сказал, что домой едешь.

— Собираюсь. Сейчас еду. Скоро уже буду.

— Ты там не один?

— Конечно, не один. Тут пацаны. Слышишь, Петр выступает.

— Все выступает? Когда он закончит выступать? Его что, дома никто не ждет? Ну ладно. Вале-рик. Не обижайся. Когда ты приедешь? Я уже и покушать приготовила. Хочешь, я тебе котлеток пожарю, а?

— Хочу.

— Вот. Сейчас и пожарю. Только не пей, ладно. Вале-рик. Ты меня слышишь? Вале-рик. Ва-ле-рик. Ты где там? Заснул, что ли?

— Не. Хорошо. Скоро приеду.

Через двадцать где-то минуть ее накрыла истерика. Я знаю, что женщины, они почти все такие. Что тут еще говорить? Мужик созидает, женщина обвивает, засасывает, заглатывает, закрывает, за… какая тут революция? Котлетки. Кастрюльки. Штанишки. Рубашки. Стиральная машина. Рамс. Бог, я не спорю, ничего не придумал зря поуверенней. Я понимаю, что людям нужно размножаться. И все это было особенно актуально в период, когда человек конкурировал с животными за выживанию. Я даже предполагаю, что в этом и была миссия человека на этой планете. Но все это ушло в доисторическую эпоху, и все последующее бытие — это путь в никуда.

— Я не поняла? Вале-рик. Что происходит? Ты меня больше не любишь?

— Как это?

— Что?

— Не штокай! Никогда не штокай!

— Вале-ра. Я же тебя люблю. А ты что ж? Валер. Скажи мне, что ты меня любишь.

Она плакала. Я отключил мобильник и закурил.

Поддаться? Да зачем? Все так живут — живут и ругаются. Ссорятся и мирятся. Любовь существует без книг? Возможно. До совместного проживания. А здесь уже — дело иное. Тут еще и не такой серфинг придется выделывать.

— Любовь — это любовь к себе, — говорил между тем Петр.

— Точно! — поддержал его Зе.

— Любви нет! — крикнул Юрий, наливая.

— Вы охуели! — ответил из-за ширмы Демьян.

— Чо? — спросила оттуда же девочка.

— Соси, не отвлекайся! — выкрикнул Демьян.

— Любовь есть! — утвердительно произнес Саша Сэй. — Это — любовь к водке.

— Йес!

— А-а-а-а!

— Наливай!

— Наливай, пацаны!

— Да здравствует революция!

— Революция!

Хороша в этом мире только природа. Животный мир хорош, хотя — суров. Строг, но хорош — продуман до мелочей. Да и человеческий снаружи — так себе. Ни шатко, ни валко. Если быть инопланетянином и абстрактно поглядывать сверху, то, возможно, мир людей увидится не в таком уж и негативном свете. Куда-то бегут они, олицетворяя муравьев. Возвращаются. Вновь бегут. Один и тот же маршрут. Иногда среди массы проявляется нечто, которое, созидая, перестраивает этот бег. Но почему они не ценят это? Один Петр на всех. Один Петр в эпоху. Хотя нет, каждый город полон сверхличностей. Каждый подъезд. Каждая фирма. Каждый директор, жиреющий в своих мечтах. Каждый мэр, закрывающий глаза на сомнения души — а что, если воровать плохо? Каждый карманный писатель, который, выходя в Интернет, начинает строить из себя невесть что. Каждый маньяк, поджидающий свою жертву. Каждый политик, в очередной раз привыкающий к нечистотам собственного духа. Все это нормально. Именно для этого мы победили в дикой природе. Мы просто перерабатываем землю, мы просто едим сами себя, и от этого нет счастья в жизни. Просто от того, что мало, кто умеет любить. Христос был не прав. Лозунг «возлюбите друг друга» доступен лишь избранным. Для них и Библия, собственно. Для остальных — бабки.

Я сначала представил, как Вика там бесится. Может, посуду бьет. Потом забил на мысли эти, стал к girl приставать.

— Жена звонила? — спросила она иронично.

— Да так.

— Строгая она у тебя?

— Да и хуй с ней. Как тебя зовут?

— Алина.

— Красивое имя.

В это время пригласили Ламборджини, и пришла она, старая и ужасная бля. Пацаны ее поприветствовали. Она поохала, поскрипела, а от присутствия девок ее вообще согнуло. Она типично ревновала всех этих девочек к нам, пацанам молодым, ныне недоступных ей до конца ее грязных дней. Она хоть и старая, хоть и бля, хоть и в гроб пора — а все туда же. Мне кажется, она в последнем издыхании будет излучать животнейшие волны, жаждая чего-то.

Пять минут до смерти. Чего вы хотите?

Колбасы!

Четыре минуты до смерти. Чего вы желаете?

Дом на Канарах, шестисотый «Мерседес», деньги, деньги, много денег.

Три минуты до смерти.

Что пожелаете, уважаемая?

Есть! Пить! Хочу, хочу, молодого и красивого хочу! Хочу быть сама молодою, красивою!

Две минуты до смерти.

Что еще пожелаете?

Ох, и чаго-только не хочу я…. А ничо. Только его. Дайте мне…золота. Много много золота. Да и вообще! А и чем я не королевна?

Минута до смерти.

Хочу… Самолет хочу. Президентом хочу быть, чтоб сверху вниз на людей смотреть. Царицаю хочу быть мировою.

Ноль минут до смерти.

Что желаете, ваше величество?

Хо…Хо….Хо… Ы-к, Ы-к.

Бум!

Внимание! Крышка гроба закрыта! Произвести вынос тела.

— Выпейте с нами, баб Галь, — предложил Саша Сэй.

— А це за дивки? — поинтересовалась старая.

— Ебем мы их! — выстрелил Демьян.

Напрасно было думать, что толстая душа Ламборджини вздрогнет. Лицо же лишь поморщилось. Она было присела, но в ней задвигалась некая брезгливость.

— Пейте! — сказал Саша Сэй и протянул ей рюмку.

Она, старая падла, знала, как направление ветра определять. Видит — все с мобилами сидят, все приодетые, приобутые, морды довольные. А иначе бы она не вела себя так лояльно. А так — выпила. И — выступила. Рассказы ее касались:

— Мужа ее покойного;

— студентов в годы СССР;

— того, как раньше на колхозах неплохо жилось;

— и т. д.

Всем было весело. Когда Ламборджини ушла, поступило предложение блат-хату поджечь и смотаться.

— Хорошо гореть будет, — радовались girls, — чо вы, пацаны, тормозите? Гулять, так гулять!

Глава 13

На дне сидят крабы. Вверху — высокая вода. Это — темная вода. Крабы двигаются медленно. Но они так же медленно отдают. Главное свойство крабов — умение хватать клешней. Но не всякий человек — краб, хотя русская жизнь призывает человека именно к этому. Хорошо быть нечестным. Хорошо быть вором. Это особенно верно для глубинки, где люди работают всю жизнь на одном предприятии. Там есть «отец», и он — тоже всю жизнь — директор. Есть «шахиня» — жена директора. Разумеется, есть и те, кто ходят в «ёбарях». Ёбарь главного бухлалтера. Ёбарь секретаря. Каждый Ебарь считается привилегированным, в чем-то, субъектом местного общества. Есть и Ебарь шахини. Все остальные гордятся тем, что их знают. Мой преподаватель по истории называл это родовой общиной. И я с этим согласен. Петр же всегда был против нечистых, запятнанных человеческой алчностью, вещей. Он, без сомнения, выражался грубо. Но эта грубость была, словно хрип Володи Высоцкого. Дайте воздуха. Дайте света. Но он, конечно, будучи не только энергичным, но и достаточно внимательным человеком, всегда понимал, что человек кричит внутрь самого себя. Там, в этом мире, и обитает личность. Ее и нужно кормить собственной свободой. И ты осматриваешься, и видишь вокруг себя синюю толщу воды. Ты — тоже краб. Ты щелкаешь своей клешней.

— А-а-а-а-а!

Не дошли пузыри. Только грязь поколыхалась у кромки.

Человек — просто губка. Борцам с губкой нужно гореть так, чтобы от температуры испарялась вода. Сумеет ли Петр? Че Гевара, ставший ныне поп-символом, не сумел. Французская революция провалилась. Бодлер пропил свое состояние. Зачем же так концептуально? Как могла такая словесная лиса так не понимать жизнь? Ответ один — вас выбросили сюда за что-то в наказание, в море ординарностей. Потому все так, как теперь. Если нас разоблачить, светить будет немало. Колбаса посадит нас в клетки, и дети ее, колбасы, будут тыкать пальцами.

— Это они!

— !!!!!!!

Дети колбасы возмущены. Телевидение показывает преступников. Спустя лет 50 лет вас провозгласят всенародным героем, но это — убийство после смерти. Христос завещал не строить храмов. После чего храмы пошли в штамповки. Но разве кому-то известно, о чем говорил Христос? Хоть один человек! Но ничего этого не будет. Если что, я сумею смотаться в Таиланд. Буду штамповать ноунеймовские джифорсы и вспоминать.

Так жизнь и поделиться. До и после. Большая часть любой жизни — просто цикл перебора памяти. К сожалению. A. S. Antysoft. Сидеть тебе и сидеть. Медитировать и пить воображение о космосе. И так хочется, чтобы понятие «герой» все же имело смысл…. Но где его взять?

Объявляю:

Var

A: superhero;

Begin

…..

….

….

End.

Ну и что? Хоть один человек со мной согласиться?

Безусловно, у жизни есть свои begin и end. Но кто там у компилятора?

Ясно только, что не я.

И не ты.

Сиди, Antysoft. Мне, наверное, пора отделаться от обсессии и повернуть на новый круг.

И так, я поехал в Ростов. Со мной был «тысячный» ноутбук, с gprs-модемом, в возможностью перешить номера чипов. Это было важно — я намеревался использовать этот ноутбук в дальнейшем, и мне не нужны были эксцессы. У меня была с собой водка. Я знаю — люди делятся на три части. Одни могут пить и спиться. Другие не пьют, чтобы оградить себя. Третьи могут пить из пафоса. Они вряд ли сопьются, потому что в один день им станет скучно пить. Они бросают и занимаются йогой. Но и это — не уход от реальности, а обычный, да нет, не обычный, а понтовый экспериментализм.

Итак, я прыгнул в автобус. Смотрел в окно. Видел, как едут холодные поля. Представлял себе электроны в сети. Нули и единицы бинарной системы. У меня с собой был тетрис, и он утомил меня не на шутку. Я читал спортивные газеты. С некоторого времени меня забавляло, когда нашим насовывали голов, хотя в родном чемпионате эти футболисты считались звездами экстра-класса. На промежуточной остановке, купив еще пива, пил его медленно. Позвонила Вика. Слушая ее, я понимал, что, вступив в дерьмо один раз, продолжаешь по нему идти, чмокая подошвами туфлей. И, видимо, еще долго мне так ходить. Чмяк, чмяк, чмяк. Хлюпает под ногами. Мне и с ней плохо, и без нее. Странное такое дело. Видно, природа человека и сам человек — вовсе не родственники.

— А зачем ты в Ростов едешь?

— Да так, Вик. По работе.

— По делам партии?

— Ну да.

— А. А когда приедешь?

— Постараюсь завтра.

— Приезжай завтра.

— Как получится. Если справлюсь до вечера, то завтра и приеду. Если не справлюсь, то задержусь. Ага?

— Ну…

— Ну, скажи что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. Ты же сам должен знать, что мне сказать?

— Что мне сказать?

— Ну, ты же сам знаешь?

— Не знаю.

— Не может быть.

— Ладно, Вик. В автобусе шум…..

— Нет, ты меня не любишь.

— Почему? Конечно, люблю.

— Вот, ты это и сказал.

— А, ты именно это имела в виду?

— А ты думал, что-то другое?

— Нет. Я знаю, что ты имеешь в виду.

— Тебе это не нравиться?

— Нет, нравится. Я тебя люблю.

— Правда?

— Разве ты не веришь?

— Не знаю.

— Если ты не знаешь, значит, ты сама не уверена, точно ли ты меня любишь. Ты еще с меня спрашиваешь.

— Значит….

— Ладно, Вик, пока.

— Ну, пока.

— Пока.

— Пока. Что, так и поговорили?

— Да, нет. Хочешь, еще поговорим.

— О чем? — она оживилась.

— Не знаю.

— А сколько у тебя денег сейчас, Валер.

— Вот, началось!

— Валер, как только я начинаю говорить о деньгах, ты тотчас меняешься.

— Я не люблю деньги.

— Но ты же сам говорил, что ты любишь деньги!

— Нет, я не люблю деньги. Мне чужды деньги! Вик, это просто работа.

— Нет, ну ты — мужчина, тебе проще. А мне нужна косметика.

Наблюдатели знают женщину наизусть. Профессиональные наблюдатели могут описать этот аспект экзистенса с разных сторон. Почему из ребра? Потому что ребро — это единственная кость, в которой нет мозга. Хотя женщину можно было создавать и из какой-нибудь мелкой косточки. Природа определила женщине роль хранительницы очага, а мужчине — охотника за мамонтом. Вот и рамсит она, тащит меня в очаг, хочет запихнуть меня себе в лоно, и толкать, толкать, чтоб никакие части тела наружи не торчали.

Дизель «Икаруса» хохотал, словно какой-нибудь черт, сбежавший из картины Иеронима Босха. Пассажиры колыхались, словно цветы, нюхающие пыль. В Индии, безусловно, с автобусами все было гораздо хуже. В Колумбии. Демьян бы сказал так: «В Индии, бл-я-я-ядь! В Колумбии, нахуй!» Но Демьян не был мыслителем. Он был обычным, классическим босяком, случайно попавшим на бал. Он был крысой. Он крысил все у своих товарищей, он крысил из дома добро, заработанной его матерью. Ему было 29 лет, и он был «бос-сяк». И я прекрасно сознавал, как загремело бы ломающееся дерево Петра в случае поражение. Все бы плевали. И Демьян был бы первым, кто повернулся задом. Но он бы этого не показа. «Братан, давай бухнем!» — предложил бы он. — «Только у меня денег нет. Давай бухать за твой счет». Если Петр ему нальет, он будет настоящим другом. Вот только, напившись, он скрысит часы. Это — классика жанра. В жизни почти нет высот. Если вы видите человека в дорогом костюме, то прежде всего, стоит думать — это такой же, как я, человек, но случайность привела к тому, что его костюм дороже, чем мой. Петр скажет грубее: человек недалек от обезьяны. Итак, мы видим обезьяну в дорогом костюме. Но Иван, Марья, они встанут на колени и отсосут, потому что это есть инстинкт, и это есть интерполированные рабо-господские отношения. У Петра раньше никогда не было денег. Теперь они есть, но это — наши деньги, и он не имеет права тратить их направо и налево. У него нет девушки. (Может — Club?). В свое имя Юнг писал: «А что будет, если Гитлер женится»? Но я говорю это лишь для того, чтобы понять значение личности лидера. Или — сверхлидера, который способен на нечто большее, чем обычный лидер. И во что выльется эта сила, никто не знает.

Бомжи, те, которые на свалках говно едят, у них тоже полно своих иерархий. Самым крутым можно собирать бутылки. Это вовсе не значит, что «крутые» могут быть хоть где-то наравне с «цивильными». Но не сравнить их с теми нищенствующими, которые командуют лишь кошками и собаками. У тех же, вшиво-лохматых, свои есть босоцкие взгляды. Это бесполезно — ломать. Но ведь были же вирусы в виде религий, которые проникали до самых глубин подсознания.

Когда автобус стоял на станции, позвонил Сергей Чикаго:

— Алло…

— Это ты?

— Да.

— Чо прикалываешься?

— А… Начал звонить, сигарета прилипла к губам…

— А…

— Привет, Валер. Как дела?

— Нормально.

— А мы вот с пацанами ходили за планом.

— Взяли?

— Ага.

— Отлично.

— Да.

— Крутой план?

— Не. Фуфлыжный. Щас взяли «Бригаду» на кассетах, смотрим.

— А.

— Ты знаешь, у нас тут много размышлений. Мы, конечно, не собираемся именно так поступать. Это чисто проба. Я имею в виду нашу политическую игру. Мы даже подумали ставки сделать. Так, без бабок. На интерес. В-общем, мы тут думаем все, что очень большие шансы у Саши Сэя. Он ведь очень молод и очень популярен. Прикольный. Его показывали по местному эмтивишнику. В его возрасте ни у кого обычно нет ума. А у него вроде как все наоборот. Он, конечно, распездал, но выступает как-то двояко. Все видят, что он распездал, который хорошо говорит. Вообще, это студенческий уникум. Как ты думаешь?

— Не знаю.

— Петр себе делает диплом. Он не уверен…

— В том-то и дело, что он сомневается. А сомневаться нельзя. Иначе за свои поступки ты всегда будешь отвечать.

— В смысле.

— Я очень часто слышу, ну, и не только я. И ты, должно быть, слышал, люди считает, что, что бы ты ни делал, всегда за что-то приходится расплачиваться. Я вот считаю, что существуют люди, которым вообще все сходит с рук, и им никогда не икается. И как будто и не икнется. Я лично видел такие примеры. А когда ты сомневаешься, то сразу же ставишь впереди себя барьеры. Я бы вообще создал сеть. От каждого пункта сети кто-то бы балатировался. Так делают некоторые ребята. Саша Сэй стоял бы во главе блока А. Петр — наш блок, к примеру, Б. И так далее. Сеть, если она продумана, обязательно кого-нибудь продвинет.

— А своя спецслужба?

— Это еще и дорасти нужно до этого. Я собираюсь, вот, купить Петру в Ростове диплом.

— У тебя есть с собой лишняя штука.

— Какие проблемы? Мы — реальные пацаны. Как у реального пацана может не быть в кармане лишней штуки баксов?

— А… А у нас завтра — концерт в клубе «Звезды».

— Сами поете?

— Да. Сольное выступление. Билеты распроданы. Все ништяк.

— Постараюсь завтра быть.

— Ага. Мы пригласили Толика Меркьюри две песни исполнить.

— Круто. А меня возьмете?

— А ты успеешь приехать?

— Постараюсь.

— Тогда — нефиг делать. Слушай, а почему ты в Думу не хочешь?

— Я - помощник кандидата. То есть, я помощник всех кандидатов сразу. Ну, кандидаты это знают. А вообще, Серега, и тебе надо. Прикинь, какой будет коммунизм. А потом нас всех перестреляют. Или мы их перестреляем. Представь, заставляют вместе работать двух несовместимых существ. К примеру, машина и почему. Почему — вообще не существительное, а машина разделяется по типу. Человек, который умеет только потреблять, никогда ни за что бороться не будет. Только за бабки. У него ведь система понятий иная, чем у нас. Если ему сказать, что мы — за революцию, за идею, он решит, что мы выступаем от какой-нибудь группировки, просто шифруемся под кого-то. Посмотри, как люди смотрят на Лимонова. Дурак, да?

— А я и не знаю. Петр же говорит, что сейчас — это просто как тренировка. Не надо прыгать на танки с шашкой. Можно влезть в тот же танк и прокатиться. Изнутри ведь проще увидеть, куда целиться надо.

— Хорошее замечание.

Приехав в Ростов, я встретил на вокзале дешевую шпану.

— Мы знаем, ты не местный, — сказали мне двое лысеньких пареньков в коже.

— Потухни, молекула, — ответил я первое, что пришло в голову.

Пока крутые студенты размышляли, что бы это значило, я влился в толпу и спустился в подземный переход.

Сняв квартиру с телефоном, я сбегал в магазин, где купил колбасу, салат, грибы, пиво, водку и сигареты. Мне даже подумалось, что, для начала, можно снять на пару часов девочку. С одной стороны, это есть чрезмерность, но, с другой, мотивацией человеческих действий является сексуальная энергия. Человек должен быть честным. Он не должен отрицать очевидные вещи. Но с девочкой я передумал. Налив себе пива, я подключился к сети.

Вот наш сайт. Corporative.ru. Все нормально. Платный хостинг. Администратор, сидящий в офисе, следит за обновлениями и раскруткой. Отзывов немало. Гостевая книга полна. Молодежь тусуется, получая разнообразные бонусы. Здесь есть неплохой движок знакомств, и существа самых разных мастей оставляет здесь свои следы. Девочка ищет девочку. Мальчик ищет мальчика. Девочка ищем коня. Конь ищет девочку. Жизнь может быть невероятной, если отрицать собственное же воображение. Но все проще. Гораздо хуже, когда нет сигарет, а взять их негде. Не дай бог, попасть именно в такую ситуацию.

Я добавил еще одну запись:

В.В. Путин, президент РФ.

«Постоянно слежу за работой партии. Корпоративность мысли — это будущее цивилизации. Горячий привет соратникам. Сергею Чикаго — спасибо за вокал».

Итак, за дело. Официальный сайт ФБР. Ищем меня? Ищем. Ищем…. Я долго копался, но не находил ничего полезного. Также — ничего опасного. Но сайт — он и в Африке сайт. И тогда я запустил в ход своего коня. Ведь я не мог полагаться лишь на открытую информацию. Вика вновь позвонила мне, и тогда уже вечерело, Ростов за окном покрылся квадратными огнями и искусственными звездами.

— Как ты думаешь, что я сейчас делаю? — спросила она.

— Не знаю. Куришь, наверное.

— Ты что. Ты же знаешь, что я не курю.

— Откуда я знаю. Я думал, ты куришь.

Привычку так разговаривать я взял у своего шефа по SBA.

— Прочему ты куришь? — спрашивал он все время. — Не кури никогда. Забудь. Устрой похороны сигаретам. Сигареты dies first. Я ненавидел эту рожу, но был необходим опыт, и я терпел. Чаще всего это необходимо. Умничают либо дураки, либо старики. Он мог говорить это и совершенно некурящим людям. Хорошо было то, что он не применял санкций. В отличие от многих других. Где теперь мой высотный офис? Там же, видимо, и стоит. А я — здесь. В Ростове бандитском, где вечерами бродят по улицам искатели приключений, трусильщики студентов, старые студенты, ныне омахровелые, залинявшие в пристрастия.

Троян в реестре. Мимо антивирусов. Спят они, словно семеро козлят и не подозревают, что волк уже здесь, ходит по дому. Троянский конь. Троянская жизнь. Мы плотно парим чью-то безопасность. Миллионы слушают переводы Гоблина. Они торчат и дрочат. Через десять лет никто не вспомнит, что — Гоблин был. Он всплыл, хотя и не умер. Так происходит с любыми вещами в мире. Ты хочешь курить, но возле дома почему-то нет ночного магазина. И у тебя нет никаких иных задач, как курить и генерировать мир своим воображением в дыме. Как конфеты в коньяке, я бы добавил — мысли в дыме. Сейчас это немодно, сейчас нужно быть упакованным, забывшим, откуда все это — но времена меняются, и чистые, перманентные мысли, всегда остаются сами собой. Итак, папки с закрытым доступом. Let' s go for a beach.

Смотрю на списки.

Но почему?

Я запустил откат и вышел из сети.

В чем дело? Кто-то прикрыл меня? Antysoft? Но нет, не успел бы Антисофт. Novitsky? Но кто его знает, Новицкого. Способен ли уставший от проблем человек подумать о другом? Я хорошо знаю психологию людей, а потому не верю в чудеса. Если ты что-то не сделал сам, заставь сделать это другого.

И Вика вновь звонит. Скучно ей. Не может найти себе занятие.

— Валер.

— Да.

— Валер, ты меня любишь?

— Что? Что там еще у тебя?

— Валерик, скажи…

— Что случилось?

— Любишь ты меня или нет?

— Не знаю.

— Ну вот. Опять ты за свое. Не знаю. Не знаю. А кто знает? Значит, ты меня не любишь?

— А как я с тобой живу?

— Как ты со мной живешь?

— Ты разве не знаешь, как я с тобой живу? — я закурил окурок и прилег на диван. — Что ты говоришь, Вик. Конечно, я тебя люблю. Ты же меня знаешь. Я бы не заставил себя через силу с кем-нибудь жить. Все факты налицо. Я приношу домой деньги. Люди живут намного хуже, чем мы. А мы хорошо живем. В мире, согласии, правда?

Она обрадовалась и распылилась:

— А скажи еще что-нибудь!

— Что?

— Что-нибудь хорошее.

— А… А что сказать? Видишь, мы можем себе позволить сколько угодно разговаривать по мобильному. Не все так живут.

— А еще.

— А еще у тебя хорошая попка.

— Только попка?

— Ну. Пока, это ведь очень важно.

— Ой.

Я прямо так и чувствовал, как она там тает, словно мороженое, попавшее в случайные руки.

— Ладно. Если чо, я перезвоню.

Ну вот. Что-то странное, нелогичное может происходить в мире людей. Там, где торжествует логика, где все расставлено по полочкам, где ничего кроме нуля и единицы, третье все же появляется. Конечно, если там порыться, то выясниться, что все просто, и я чего-то не понял. Ответ всегда прост. Сложняки — для глупых. «Пойми», — говорит Демьян, — «жизнь — говно, а потом, а пот-том — смерть». Чудес на свете не бывает. Не зная, радоваться мне или не радоваться, я вышел на улицу и без мыслей прогулялся, вдыхая мороз. Машины проносились в никуда, сигналы. Я подумал, что все то, что изнутри так исполнено смысла, снаружи кажется глупым передвижением огней, и моя жизнь — какой-то незначительный фрагмент на их фоне. Даже и не вспышка. Уголек зажегся, уголек погас. То, что находится снаружи, не является человеком. Мы просто идем ему на корм. Череда. К тому же, раньше люди верили в рай и ад. Впрочем, всегда есть шанс для того, чтобы жить в аду. Списки. Поиск. Ничего. Возможно, я что-то путаю. Но ведь я уже здесь был. Это очень потайное для внешних глаз место.

И что бы Петр ни делал, конец предприятию всегда один. Но мы сыграем. Перед смертью всегда есть одна, последняя ночь, когда ты играешь со своим духом.

Я вошел в бар, заказал себе пятьдесят грамм, бокал пива, две крабовые палочки. Это был дешевый, босяцкий бар, и в нем не было никакой закуски, кроме этих самых палочек. Сюда приходили люди с побитыми лицами, и половина была немытой. Выпил. Закурил. Минут через десять подсел ко мне мужик, пьяный еще не в доску, но уже в пол — доски — это точно. Хотелось ему поговорить, но, видя мою нерасположенность к общению, он то кряхтел, то выплескивая какие-то междометия из себя, чесал голову. Мне ж все равно было.

— Вот, Андреев раньше был, вот то — то. Да, — сказал он.

— Да, — согласился я.

— Эти щас, бля, пинают чего-то. Ноги, что ли, бля, растут не оттуда? Негров понабрали, бля. Не, ничо, да? Максимки тоже нужны. Раньше когда у спартачей три Максимки бегало, они еще даже и играли. Помнишь, «Арсенал»? Ох, бля-я-ять! Как их отъебали! Четыре — один. Да еще ж, бля-я-ять, мороз же жь блядь. Те замерзли. Вышли, жмуться, как курочки. Ветер их обдувает. Мордочки скорчили. А это, блядь, ну как его…

— Кто? — спросил я.

— Ну, негр у них, прикольный такой..

— В смысле…

— Ну, в «Арсенале»…

— Тьерри Анри?

— Во, блять!

Он обрадовался и подал мне руку. Мы поздоровались.

— Помнишь, какой гол захуярил? Ох, ебуть того за ногу! Я уже думал — ну и все. Порвут сейчас. Я на том матче был, прикинь?

— Ничего себе, — удивился я для вида, — в Москве?

— А что тут ехать? Утром сел на поезд. Рано утром — в Москве. Меньше суток. Ну, теперь уже так не наездишься. Дохуя поезд стоит. А тогда — да что ты! Как если матч какой, едем. Водку пьем. Песни поем. А раз как-то едем назад, и «СКА» назад едет, с кубка. Ну, это еще тогда, блять, было, еще при союзе, да?

Я заказал еще по пятьдесят, чувствуя, что двигаться куда-либо у меня нет никакого желания. Мужик, радуясь моим поддакиваниям, продолжал свои излияния, и много чего нового я узнал. А в середине рассказа я так же выяснил, кто такой этот Андреев. Он говорил, что Андреев и теперь «ёбанный в рот еще тот», и я ему верил. Мы выпили много, и мой товарищ куда-то потерялся. Он кого-то встретил, и тот, второй, сказал:

— Федя, ебты!

Я вернулся на квартиру, где мне не спалось. Тогда позвонила Club.

— Я не очень поздно? — спросила она.

— Нет, я не сплю.

— Мне кажется, ты куришь сейчас и смотришь на звезды, — предположила она, — там тянется длинной полосой к самым звездам и там за них цепляется.

— Вместо звезд — потолок, — ответил я.

— Ну что ж ты так сразу. Мало ли что у тебя над головой. Представь, что потолка нет. Дома нет. Ты лежишь в чистом поле. Ночь такая темная, что звезды видно все до одной. Даже самая дальняя звезда, которая потухла миллиард лет назад, и только мы можем видеть этот свет. Млечный путь похож на лисий хвост. Огонек твоей сигареты, проецируясь на фоне всего этого, тоже становится звездой.

— Я понял, — ответил я, — ты летишь.

— Да. Ты угадал.

— А я пьян.

— Это неважно.

— И так я могу попасть на небо, — продолжил я, — с помощью своей сигареты. Одна сигарета, одна спичка, одна мысль, и ты лишаешься всяких привязанностей. Там нет плохих мыслей, Лен?

— А есть они вообще?

— Не, нет. Но все равно, если не прилипать к компу, а наблюдать — то все равно большинство людей раздражает. Лишь иногда встречаешь кого-нибудь, и на душе тепло, и не хочется всякие разные мысли в себе носить. Иногда вообще хочется от реальных мыслей навсегда отказаться, и только о звездах и думать. Нет, я — не герой, не подумай. Я задумался вообще вследствие обстоятельств. Иначе я бы продолжал жить в мире констант и переменных, впитывая их, как наркотик. Но фиг с ними.

— Любишь поезда? — спросила она.

— Да.

— Ты бы уехал в никуда.

— Наверное, Лен.

— Представь, ты едешь и сам не знаешь, куда едешь. Колеса стучат. Это их песня. Хочется думать о чем-то постороннем, что вообще не касается жизни. И есть еще что-то кроме слов.

— Да, — согласился я, — тебе трудно плюнуть на все и сесть в поезд?

— Не знаю. Никогда не пробовала.

— А мне — нет. Я так уже много раз делал. Поезд. Самолет. Это очень просто. Сначала ты хочешь этого, а потом — делаешь. Первый раз. Второй раз. Нет, второй раз ты уже будто потерять девственность, и тебе не страшно. Нужно не обломаться и перебороть себя. А потом комплексы отпадают, словно струпья. Я не говорю, что они у меня отпали. Сначала тебя несет. Потом все это костенеет. Нужно что-то еще, но оказывается, что у тебя в запасе не так уж много хитов. Но это все же лучше, чем быть хитчхайкером на почве богатых родителей. Это естественно.

— Значит — едем?

— Значит — да.

— Куда?

— Куда-нибудь.

А потом я провалился в сон. Мне снилось, что у меня есть дети. Много, много детей. Я шел над пропастью и нес их у себя на спине, и каждый из них норовил сорваться. Я был словно паучиха-мать. Это была ответственность.

Глава 14

Вика набирала тезисы. Медленно стучала клавишами компьютера, то и дело возвращаясь, чтобы исправить ошибки, чтобы выключит Caps Lock, на которую она то и дело попадала. Дело ее шло медленно и неуверенно. Сначала была одна клавиатура. Потом — другая, с клавишей «insert», расположенной как-то раком. Это смутило Вику. Ей пришлось долго перестраиваться. Она считала, что хорошо знает Word и Excel. У нее был брат, он тоже знал Word и Excel, и на лице его жили тени. Они напоминали каких-то животных. Он со мной не общался. Он был типа аспирантом, худым, глистейшим, с автомобилей Ваз 2107.

Итак, клавиши стучали. Вика била громко. Я был немного с бадуна, хотя уже несколько дней подряд я заставлял себя бороться с пьянством. Время не двигалось. Мне приснилось, что время остановилось. Я шел по городу, в котором ничего не двигалось, и не было людей, так как все они остались в иной полосе. Я шел по магазинам и воровал. Мне повстречались соратники, и мы воровали, радуясь общности. Вика была спокойна. Она помыла руки и почистила рот auqafresh. Она мыла руки каждый час. В ней действовала некая скрытая болезнь. Люди, пытающиеся завуалировать свою глубинную нечистоту, часто моют руки.

Я посмотрел на себя в зеркало.

Я. Это я. В детстве я часто задавал себе вопрос — почему я — это я? Почему я — это не кто-то другой. В детстве есть жизнь. После — лишь тренировки в духовном онанизме. Конечно, есть еще и армянский взгляд на предметы, а также — таджикский, как, впрочем, и русский. Сознание деревенеет. Человек понимает, что собрат ему — не брат, и дальше жизни уже нет. Но, я хорошо помню детство. Многие дети были готовы искать врага, начиная с первого класса. Это было их сущностью. Тогда я не задумывался над этим. Я был — как все. Но, вот, подумать сейчас — а каким был Петр? Разве он мог быть таким же зверьком, пущенным с конвейера. Я — Это я.

Петр — это такое же, сконфигурированное иное развитие.

Вова Автоян — он такое же я?

То, что вы видите человеческую мысль, еще не говорит о том, что ее носитель есть уникальный субъект. Мышление — это машинный код. Это обусловлено. Мы никогда не видели то, что сотворило жизнь.

— Ты куда? — спросил я у Володи, встретив его на улице.

— Та, пойду, Баб Галю проведаю.

— Просто так?

— А чо? Поедешь?

— Нет, не поеду.

— Будешь пиво?

— Нет, не буду.

— А что Петя делает?

— Не знаю.

— А мне, прикинь, снова та сука звонила.

— Какая сука?

— Ну, этот, Федя.

— Какой Федя?

— Ну, Федя. Я говорил. Я ему говорю, слышь ты, Федь, я тебя уже нашел, я тебе яйца оторву….

— А…..

— А мне Лариска и говорит — ешь! Я думал, мне снится. А она протягивает мне ложку. Я даже и задуматься не успел. Ложка уже перед лицом.

— Это ты о чем?

— Да, вот, Лариска меня кормила…..

Я подумал, что и это — обусловлено. Мы будем кричать, что это — пиявки и амебы, но эти амебы очень даже ничего держатся на ногах. У них замечательные защитные рефлексы. Любой революционер должен знать как дважды два, что он всегда находится на волоске от самого худшего. Он противопоставил себя естественным законам общества, потребления и взаимопоедания. Общество знает. Оно чувствует запах. Это — абсолют, который тут же ринется на запах крови. Оно не тронет тонущего в собственном говне Вову Автояна. Но вас съест моментально. Это система. Вы никогда не убежите от этого, и даже смерть ничего не исправит.

— А что за Федя тебе звонит? — спросил я.

— Не знаю. Но я уже почти разобрался.

— В смысле.

— Лариска поставила определитель номера.

— А что, ты уже что-то определил.

— Нет. Звонят, а номера не видно. Наверное, у него там тоже какое-то устройство.

— А что будет, когда ты его найдешь.

— Мы ему яйца оторвем.

— А. А чем оторвешь, руками?

— Ну да.

Вова Автоян был простой, как пять копеек.

Пункт первый — история идеи. Тезисы потом будут приукрашены графикой и выставлены на всякие просмотры.

Пункт второй — развитие концепции.

Пункт третий — проблема ощущения мира внутри и вне круга корпоративности. Такие вот узкоспециализированные максимы, призванные запутать неискушенного человека. Все главное доводиться до ума слушателя речью агитатора. Это его слово.

Купили ли они там какое-нибудь предприятие? Наверняка. Я бы на месте Петра так и поступил. И вообще, создал бы целую сеть, где проводилось бы куча всякой разной фиктивной благотворительности. Помощь бабе Мане в покупке цветного телевизора. Помощь детскому саду в приобретении носков. Помощь, например, мне, талантливому разработчику, который не может найти себя в этой глухой провинции.

Открыл газету. Статья «неопанк в Звездах». Это о панк-музыке, которая так хороша, что всем остальным надо пешком стоять, молчать и в две дырочки сопеть. Открыл другую… «Очистим Кубань от недоносков» и подзаголовок: «Что хочет Сергей Чикаго и К?»

А что он хочет? Веселиться он хочет. И больше ничего. Тем более, его волнует тот вопрос, что люди вокруг, не умея веселиться, ищут пути другдругаоттрахивания. Он об этом и поет. Просто и на матах. Просто плохие слова используются у него по назначению. Все нормально, ребята. 21-й век. Все можно. Все хорошо. Конечно, провинция — это особая категория. Хутора, полные конопли. Бабло и дань с полей. Закрытый тендер не должность главы администрации района N. Победил Вася Ч, 8 классов образования, воровал, торговал, бегал с пистолетом, записался в политики в городишке У., выявил свою способность быть крабом, а оттого и дал больше всех. Он и сейчас невероятно четко щелкает клешней. Но я и сейчас не знаю, на кой черт все это мне сдалось. И жаль, что в наших рядах нет Жени Семина. Он бы быстро нашел выгодное решение. Он бы не обломался, тотчас подавшись во власть. Там бы его, создателя первого стоячего лохотрона, поняли бы и оценили. Но, возможно, стоить подумать о переезде в Китай? Китаянки не так уж и плохи. Они наверняка утомились в своей сухой, желтой, дисциплине. Там я и найду свою мечту. Вику отпущу на вольные хлеба, где она найдет своего пятнадцатилетнего капитана. С ней он и потеряет девственность.

Еще одна газета. «Петр Марков дарит компьютер школе N 59» (!) Это наша работа. Всякие разные кандидаты, выпуская газеты, посвященные им любимым, сейчас уже научились правильно пиарить. Чего только они не дарят! Прямо таки не люди, а посланцы. Но мы — тоже не отстаем. Писать в собственной газете о том, что ты гуманист, и на обед, завтрак и ужин у тебя концентрированный гуманизм — это одно. Извещать же прочие СМИ — это другое.

А вот и «Комсомолка». И туда влезли.

«Философия общественных антивирусов». Кубанский корпоративист Александр Сэй мечтает покорить Эверест.

Вот красное издание:

«Долой наркоманов!»

Вот так вот. Звоню Петру:

— Петь, хочешь посудиться?

— С кем?

— С Красными.

— Легко.

— Статью видел?

— Нет.

— Посмотри.

— Ладно. А ты просчитывал все плюсы и минусы суда?

— Нет. Тут юрист нужен. Не, я не настаиваю. Я просто так сказал.

— Что ж, это — тоже идея.

Я представил, как через много лет народ, устав от издевательств, будет рукоплескать ему, жаждая мести. Он будет ехать сквозь плотные толпы, приветствуя народ новым, еще доселе никому не известным, жестом.

Это вам за СССР!

Это — за Павловскую реформу.

Это — за пирамиды!

Это — за дефолт!

Это — за Чечню!

Это — за бензин!

Мы помним! Мы достойны. Русские избраны! Они произошли от гипербореев! В русских есть особая вера! Русские — не нация, а цивилизация! Америка погибла, а потому — поможем ей упасть до конца! Русский язык старше древнеегипетского! Русские произошли от инопланетян! Русские сошли с неба!

Фашизм начинался так же. В кружках. В среде культурных пацанов, которые хотели быть кем-то. Они мечтали видеть мир перевернутым. Они, быть может, и не плохими были пацанами. Может, хорошими пацанами. Мальчик Адольф, беря в ручки кисточки и краски, делал первый мазок…. Впрочем, все было далеко мне так, и здесь остается лишь иронизировать. Еще одна газета:

«Юрий Иванцов: Рифмы природы».

Отлично. Юрий в гонку не бросается, он просто не дает себе скучать.

— На работу сегодня пойдешь? — спросила Вика.

— Да.

— …

— Я пойду.

— Сегодня суббота.

— Да. Что делать? Работа — это наркотик.

Реальность двузначна. Хоть сейчас — взять и послать ее на все четыре стороны. Но лучше делать это сразу, не давая ей намеком заранее. Вика — человек крайне мстительный, и мстит она своим передом. Если что не так, она пойдет и ляжет под первого встречного. Тогда мне придется ее задушить. Я люблю мечтать — я уже говорил. И все это — дурацкие, жизненные мечты, в которых нет никакого особенного света. Я часто прогонял в себе ситуацию удушения Вики. Мне казалось, что чувства дошли до предела, и воздух пропитан горючими веществами — остается лишь бросить спичку. Но реальность меня успокаивала. Я даже не раздражался, когда Вика начинала предъявлять.

— А там будет Петр?

— Да.

— Да?

— Чем тебе не нравится Петр?

— Нет. Ни чем. Мне Костя звонил.

— Какой еще, нахуй, Костя?

— Как ты со мной разговариваешь?

— Сначала скажи, какой еще Костя, а потом я объясню, почему я так разговариваю!

— Ну, мы были друзьями.

— Когда?

— В институте.

— Это он тебя фотографировал голой?

— Нет, это был Саша.

— А сколько ему лет?

— Косте — 17.

— Хорошо, хоть не пятнадцать.

— А что ты имеешь против?

— Ничего. Когда пацану семнадцать лет, а девушке — двадцать три, это не очень здоровая вещь. Мне кажется, тебе нужно сходить к психологу.

— Ты считаешь, что я — дура?

— Нет, но….

— Но помнишь, пять лет назад ты мне сказал, что секс — это не главное. Ты же сам говорил, что совсем не важно, с кем и где заниматься сексом….

— Дура, блядь! — закричал я.

Она отступила назад, к окну, думая, что я ее буду бить. Хотя, я ее никогда не бил.

Она была знакома с Женей Семиным. Те же пять лет назад мы сидели на крыше кинотеатра, пили пиво, смотрели на звезды, и не было ничего, ни цинизма, ни обмана, лишь ощущение того, что кинотеатр летит в космосе, и вокруг звезды. Я и тогда жил в каких-то обыкновенных мечтах. Уже после мне стало ясно, что большинство людей попросту прокручивают в своей голове возможное и невозможное.

— Мы с Валериком хотели уйти в монастырь, — сказал Женя.

— Да, — подтвердил я.

— То есть, не в монастырь, а в горы.

— Да, точно, — проговорил, — в горы. Это было еще в школе. Я достал карту. Мы составили маршрут.

— А ушли бы, нефиг делать, — сказал Женя, закуривая.

Эта сигарета была сигнальным огнем в космосе.

— Да, — сказал я, — мы вообще не собирались возвращаться. Мы хотели посвятить свою жизнь природе. Построили бы там монастырь, туда бы стали приходить люди. Это все было всерьез. По карте мы составили маршрут. Закупили снаряжение. Был даже намечен месяц, в который мы убежим.

— В мае.

— Да. Но, понятное, ничего этого не случилось.

— Да ладно, Валерик. Ты был моим кумиром. Если бы ты сказал, бежим сейчас, мы бы прямо тогда и убежали бы. Хотя знаешь — мне пофиг. Мне все на свете пофиг! Я встречаюсь сейчас с тремя тёлками.

— Женя, не выражайся, — поправила его Вика.

— Ладно, Вик. Ладно. Нет, если бы Валера сказал — Женя, жизнь говно, давай уйдем в горы, я бы и сейчас ушел. Вот сейчас. Спустимся вниз, возьмем билет на автобус, и все.

Я знал, что Женя бы и теперь взял билет на автобус. Ему всегда было на все насрать. Он не ждал от жизни чудес. Он сам был чудом — хотя, и несколько острым, заточенным чудом. Возможно, что именно та ночь на крыше кинотеатра, может, какая-нибудь еще, расцвеченная звездами, и мешала мне расстаться с Викой. Именно тогда я ее любил. Теперь я просто не мог взять в голову — как она стала такой? Неужели она и раньше была такой, просто я ничего этого не замечал?

— Валерочка, — шепчет она.

Хочется встать и уйти.

Она гладит меня. Крутится змеей. Ей постоянно хочется. Это и хорошо и плохо.

Я далеко не всегда так раздражаюсь. Иногда я полон оптимизма, и на фоне этого подъема весь мир мне кажется братом, и Вика — в том числе. Я могу рассказывать ей свои идеи, хотя, конечно, она постоянно дает мне понять, что ей все это далеко до лампочки, а главное — это то, что «позвонила мама, и она спрашивала, а не обижает ли тебя Валера, а я ответила, что у него не все в порядке с головой, и вообще, мне звонил Костя….». Женщинам не свойственно смотреть вдаль. Но они — большие мастера в копании, в рытье, в копошении в деталях, в белье. Я знал, что мне просто нужно с этим смириться и не обращать внимания.

— Вчера видела Гену, — сообщила она.

— Опять? Что-то ты часто его видишь.

— Ой…. Ну что ты. Валерочка.

— А кто его знает, что ты там задумала.

Она начинает раздеваться. Телом, конечно, Вика может взять любого. Она не высока, зато нет в ней ни чрезвычайной тонкости, ни лишних складок. Грудь у нее упруга и выпукла. Держаться за нее можно уверенно и долго. Вот только с выражением лица что-то не так. Что бы она ни делала, оно ее выдает. Кажется, что изо рта вот, вот пойдут пузыри.

— У Гены такая машина…

— Что за машина?

— Джип. Типа «Тойтоты», или что-то там еще.

— А. А какого цвета.

— Темно бордового.

— А салон? — задаю я наводящий вопрос.

— Хороший.

— CD проигрыватель есть?

— Да.

— И что ты там делала?

— Где?

— Где где. Сама знаешь где.

— Ну, ты сразу так и думаешь. Мы просто по-соседски пообщались. Он просто интересуется современными движениями. Ему, может. Хочется в партию вступить.

— А он не армян?

— Да нет.

— А то я подумал — армян — и партия. Оно, конечно, хорошо, но жизнь-то она есть жизнь. И чо. Музыку слушали, да? Какую, а?

— Где? В машине?

— На хую! Где ж еще!

— Слушай, что ты так со мной разговариваешь? Что я тебе сделала? У меня, может, быть какая-нибудь личная жизнь или нет? Я целый день дома сижу, тебе обеды готовлю. Я, может, тоже хочу, чтобы у нас была своя машина. Мы же можем купить машину?

— У меня прав нет.

— Ну, получи. Слушай, а пойдем вместе на права учиться! — она обрадовалась, думая, что сумела перевести разговор в другое русло, — Пойдем, а? Прикинь, вместе отучимся. Пойдем покупать.

— Давай, — согласился я спокойно. — Какую тачку купим?

— Ну… — она мечтательно подставила палец под подбородок.

— Давай 412-й.

— А что это?

— «Москвич».

— Нет, ну что ты.

— А может «зэпмен»? А? Чисто боливар. Газ до пола — тра-та-та-та-та. Представители крутой партии ударились в суперы. Альтернативность до краев. Слушай, его ж и ударить не жалко. И антифриз не нужен.

— А что такое антифриз?

— А ты у Гены спроси.

— Ну что ты…. Ну…. Ну…. Ну я просто по-соседски общалась. А ты — сразу ревновать.

— Ладно. Я подумаю на счет тачки. Вообще, машина — это ведь еще и средство для понтов.

— А что туту такого?

— Значит, надо…. Что-нибудь блестящее, лакированное. «Тойоту» какую-нибудь, да?

— А что, денег хватит?

Не знаю. На «Ноль первую» точно хватит.

— Какую?

— Синюю, по-ходу.

— Почему синюю?

— Синие — дешевле.

Следующим днем сыпал мелкий снежок. Слякоть замерзла и приклеилась к земле. Машины тихо урчали и никуда не спешили. Мир, казалось, замер. Бордовый «Паджеро» Гены торчал во дворе и прогревал двигатель. Хороший был джипец. Деньги, видать, водились у него или у папы с мамой.

… Тезис N10: Лавинообразная популяризация идей среди молодежи.

В офисе было как обычно многолюдно. Я занял кресло свое, закурил. Впустил к себе молоденькую журналистку.

— Здравствуйте, — сказал она, волнуясь.

— Здравствуйте, — ответил я, спокойно осмотрев ее сверху донизу, оценивая.

Она почувствовала, что я ее осмотрел. На самом деле, я, в отличие от прочих программистов, достаточно внимателен к глазам других людей. Что до этих самых прочих, то вы хорошо знаете, каковы они — глаза в разные стороны, тонкий, неровный голос, перхоть, одна женщина на всю жизнь, спрятанная за стеклами толстых очков, официальный брак в 32 года и все такое прочее. Нет, я не говорю о всех. Ведь я — не такой. Я вообще не ловелас. Нет. Далеко мне до настоящих приключений. Просто, будучи оторванным от компьютера, я автоматически пытался чем-то заполнить образовавшийся вакуум. Будучи занятым, я тоже мог покрыться всеми видами перхоти, от материальной до ментальной. Меня нужно было оторвать. Теперь же я был благодарен жизни за то, что занимался чем-то другим.

— Я представляю газету «Молодежь края».

Я представил, как она, соблазненная, тяжело дышит и постанывает, наклоняясь к крышке стола. Юбка ее расстегнута, колготки медленно спускаются уверенной рукой…

— …. Недавно губернатор….

Она начинает терять разум и стонать в приближении главного….

— Вы за революцию? — спросил я наугад.

— Что?

— Значит — нет?

— Почему это?

— Революция — это молодость души, — проговорил я весьма бодро, отчетливо и быстро, — вот, например, вы живете постоянно одним и тем же стилем. Одежда, мысли, одна и та же ручка, одни и те же… ну, косметика, желания, цвет…. Колготок, например, и все вроде хорошо, извиняюсь, если неправильный эпитет где-то употребил, но вот, например, у вас возникает потребность, некая духовная потребность. Я имею в виду, все вдруг изменить и начать заново. Как бы коренной слом. Не обязательно ведь формулировать это желание, правда. Но, допустим, оно есть. Что тогда? Я не говорю, что у вас так же. Я вас просто не знаю. Но это — дело типичное для большинства нормальных людей. Одни люди постоянно стремятся к материальному благополучию. Но так как нормальными средствами богатым не станешь, будешь лишь уверенно поддерживать штаны, приходиться все время что-то придумывать. Всячески обманывать государство. Это я не о себе, извиняюсь. Это я о том, как я вижу общество. Вот. Другая часть людей традиционно способна мыслить абстрактно. И вот — все дело в том, к какой половине людей вы принадлежите. Теоретикам больше свойственно идет на какие-то новые шаги.

— Не знаю, — она тут застеснялась, почти как школьница, и мне подумалось, что у меня есть кое-какие шансы.

— Это, конечно, и не обязательно выяснять, и не так-то просто выяснить…

Я выждал паузу.

— Я - на счет статьи о ваших тезисах, — она наконец-то собралась с духом.

— Да, да. Я охотно расскажу об этом.

— Я хотела бы выяснить кое-какие моменты.

— Н-да. Оплаты?

— В смысле…

— То есть, не оплаты, нет, — сообразил я, — а, так сказать, денежного поощрения с нашей стороны. Так? Мы иногда это делаем, так как это — просто часть политики. Тут нет ничего зазорного. Мне, например, известно, сколько платят молодым журналистам в наших газетах. Не так-то уж и много, правильно. Я, конечно, не говорю, что мы вас озолотим, но — двести долларов за хорошую статью — это просто.

— Я… Что вы…

Она то ли стала делать вид, что замялась, то ли правда замялась. Видно, опыта у нее еще мало было. В конце концов, я ее убедил. Двести долларов за статью в нашей провинции — это очень даже нормально. Если учесть, что чаще всего за статьи вообще ничего не платят, она должна быть счастлива.

— Это нормально, — сказал я, — к тому же, тезисы нейтральны. Вам совсем не обязательно улавливать ядро идеи. У меня есть краткое описание. Специальный конспект. Специально для вас. Извините, как вас зовут?

— Вера.

— Верочка, я думаю, познакомившись ближе с нашими идеями, вы найдете что-нибудь полезное и для себя. Например, почему человек так сильно зависит от средств массовой информации. Я имею в виду, что, знаете, мы уделяем много времени агитации. Возможно, что и вы, познакомившись с нами поближе, найдете много полезного для себя. Как вы думаете?

— Это вопрос?

Она, видно, только еще начинала осваиваться. У нее были круглые ученические очки. Я на вскидку составил портрет личности: год после института. Время неопределенности. Нежелание выходить замуж рано. Сначала — сделать карьеру, а потом, возможно, попытаться переехать в Москву. Может — в Германию. Хотя это и не просто, Германия. К этому не нужно готовиться. Нужно делать, констатируя свою уверенность.

— Да нет. Хотя, в принципе, мы можем это обсудить.

— Хорошо. Знаете, я пока еще не думала о высоких гонорарах. Я работаю на опыт. Поэтому, для меня очень важно написать грамотную статью. Как бы без лишних красок, без лишних….

— Хорошо, — я посмотрел в разрез ее кофты, и она это заметила, — я охотно отвечу на ваши вопросы. Скажите, а вы — замужем?

— Это имеет значение? — она попыталась возмутиться.

— Нет. Хотя, нет, имеет. Просто вы мне понравились. Разве я не могу сказать это открыто.

— Ха, — она засмеялась, — так сразу. У меня еще такого не было.

— Я считаю, что человек должен уметь открыто выражать свои мысли.

— Да. Хорошо. Валерий, мы можем приступить к интервью?

— Да, давайте. Хорошо, Вера.

— Валерий…

— Знаете, я сражен.

— Чем же?

— Вами, Вера. Извините, я поясню. Я думал — что же случилось. Я смотрю на вас и не могу ничего понять. Что-то происходит, но мне не понятно, что же именно? Оказывается, я видел вас во сне! Два дня назад. И вот, вы приходите, чтобы взять у меня интервью. Я смотрю и не могу ничего понять. И только теперь мне стало ясно.

— Вы это серьезно?

— Да, Вера. Почему бы и нет. А вы представляете, если бы я вам этого не сказал? Все так и осталось бы в тайне. А потом, где бы я вас встретил.

— Ну, это не сложно, вы же знаете, где я работаю.

— Да, вы правы. Я как-то сразу об этом не подумал.

— Хорошо, — она взяла себя в руки, и я понял, что она — тоже не промах, — мой первый вопрос. Главная концепция вашей партии.

— Ладно, — я кивнул, — главная концепция — это равенство. Корпоративизм — это просто мода. Я предпочитаю работать и делать карьеру, а не лежать на печи и жаловаться, что в моей жизни что-то не состоялось. Это — один из принципов. Здесь, кажется, все просто. То же самое может сказать вам любой целеустремленный молодой человек. Но вы можете прийти к нам заседание и услышать что-то в корне новое. Корпоративизм — это развитие за счет структурности труда, образованности, а не за счет знакомств и богатых родителей. Поэтому, мы — против попсы, так как попса — это когда дети банкиров не хотят строить свою карьеру самостоятельно. Вся наша попса — это дети банкиров. А также — девочки, которых наняли, чтобы открывать рот. Все зависит от того, где и для чего нужно этот рот открывать. Плохо то, что молодежь смотрит все эти фабрики и принимает все за чистую монету.

— Значит, главная ваша задача — борьба с попсой?

— Это — аспект. Вы же понимаете, что бороться просто так невозможно. Нужно воспитывать молодежь в здоровом духе. Чтобы они знали цену вещам, чтобы все девочки повально не мечтали найти волосатого спонсора, а просто знали свое место в жизни. Возьмем сельскую молодежь. 90 % приезжающей в город сельской молодежи приезжает для того, чтобы сбивать сотики. 10 % — чтобы работать. Я говорю не о студентах, а прочих молодых людях, которым не дано поступить в ВуЗы. Это так. Однако, об этом никто не говорит. Мы включаем телевизор. Каждая партия рассказывает нам о русской духовности. Между тем, дети банкиров поют на эстраде, жены банкиров нанимают студентов, чтобы те писали им романы, и так они становятся популярными писательницами, наши футболисты попадают в сборную по знакомству, и за это все остальные сборные дают им понять, кто они есть, и все это есть наша культура. Главная цель молодого человека — сотовый телефон. Мы же просто хотим показать, что не это главное. Мы не должны питаться теми ценностями, которые делают нас рабами потребления дешевых товаров. Мы должны знать себе цену, развиваться, вносить свой вклад в развитие общество.

— Глобально, — заметила Верочка. — Но, как мне кажется, вы как-то не так все двигаете. Да здравствует наш рок, и все такое. При чем, рок-то весьма специфичен. Некоторым людям может показаться, что вы что-то вроде партии любителей пива, которая решила победить. Никто не против того, чтобы поприкалываться…

— Вы хорошо сказали.

— Я до разговора с вами не так все себе представляла. Но, если вы скажете, что завтра собираетесь ехать в Африку, чтобы совершить переворот, я не удивлюсь.

— Идея в том, что мы понимаем, что чистая идея никому не нужна. Ну, и во-вторых, сейчас сильна власть тех, кто наверху. Знаете, нам не нужна идентификация Борна. Мы хотим развиваться, а не стоять на месте. Сейчас наша задача — это быстрый старт. Далее, мы будем просто действовать по программе. Я думаю, вам стоить решить для себя. Я вижу в вас большой потенциал.

— Хм… — Верочка усмехнулась, пораженная моей бесцеремонностью. — Так сразу — и в партию?

— А что? Я же вижу по глазам, что все это вас заинтересовало. Просто, если сейчас сразу же вступите, потом начнете взвешивать аргументы. Так всегда. Но я же не в секту вас приглашаю.

— Ну, я не знаю, — понятное дело, это было неожиданно, и она ни о чем таком не думала.

— Да нет. Я так, — сказал я. — И всерьез, и нет. Хотя, нет, я не шучу. Это — общая концепция. В остальном, в знаете, что написать. Мы с удовольствием работаем с вашей газетой. Вот, Вера. Вот ваш гонорар.

Секунду-другую она колебалась, потом взяла две сотни баксов маленькими худыми руками с просвечивающимися венами, на которых было написано, что денег они еще не познали и что, возможно, еще не скоро познают.

— Спасибо…. Это все?

— Да. Хотя… Что вы делаете сегодня вечером?

— А что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что мы могли бы встретиться вечерком, поболтать, поужинать вместе где-нибудь. В неофициальной обстановке. Я бы вам побольше рассказал. Ваш материал вышел бы в более полном виде.

— Хорошо, я подумаю.

— Верочка, мне вам позвонить или вы мне позвоните?

— Давайте — вы мне.

— Отлично.

В обеденный перерыв мы собрались в главном кабинете офиса. Петр, отпустив бородку, облачившись в кожаную куртку, напоминал комиссара. Свитер а-ля Хэменгуэй подчеркивал революционный креатив. Петр был примером уверенности. Он излучал ту, необходимую нам энергию, которой питалась вся партия. Новые кадры были от Петра без ума. В последние дни он курил трубку. Это было курение-жест.

— Я подсчитал, — сказал он, — когда у нас кончатся деньги. Я имею в виду, в каком темпе мы можем их тратить.

Он затянулся.

— И что? — спросил Юрий.

— Да все нормально. Я темп вычислил. Мы сейчас не сильно его опережаем.

— Есть оптимальные варианты? — спросил Саша Сэй.

— Ну да. Но, я думаю, нужно, чтобы какой-то приток все-таки шел. Если установить членские взносы, Ну, рублей по 50, это будет окупать нашу аренду. Вот. Потом я решил сделать кое-какие документы на деньги. Тридцать человек из нашего правого крыла перечислили на наш счет в виде пожертвования деньги. Это наши деньги. Но они как бы пришли от них. В фонд поступило 15 тысяч условных единиц.

— Я еще пришлю, — сказал Юрий, — еще тысяч пятнадцать.

— Ты их можешь задекларировать?

— Я же не квартиру покупаю.

— Хорошая идея, — заметил я, — а что, жрать будем?

— Это — тоже идея, — обрадовался Александр Сэй.

— А кто в магазин пойдет?

По поведению женщин всегда видно, когда что-то не так. Это особенно хорошо выражено, если женщина в чем-то виновата. Я не беру в расчет мастериц обмана, которых все же много меньше, чем думают. Обычная женщина — это чистый лист. Наблюдательный человек раскусит ее сразу же. Если кто-то со мной не согласен, спорить не буду. Плюс. Минус. Минус запах. Плюс — колебания. Плюс — наводящий вопрос. Таким образом, можно произвести тест и достучаться до истины, а она в женской природе не так уж и глубока. Нужно просто не быть слюнтяем. Нужно не испугаться собственных мыслей и не посчитать, что ты проявил слабость. Тут можно возразить, что человек должен быть добрым, но доброта в чистом виде встречается редко. Чаще — слабость. Зависимость. Любовь к себе, и желание, чтобы тебя любили.

Я ужинал, а ее кидало то в жар, то в холод. Она то лезла целоваться, мешая ложку в рот засунуть, то вдруг уходила из кухни и становилась в комнате у окна, то зубы в ванной чистила. Наконец, она влезла во внутренний карман моего пальто и вынула пачку сигарет.

— Ты решила узнать вкус сигарет? — спросил я.

Она молча подожгла край сигареты спичкой, но прикурить не смогла, только выпустила изо рта бледное облачко.

— Что-то с тобой не то, — сказал я.

Но выяснить, что же с ней не то, не удалось. Зазвенел ее мобильник. Она рванулась вон из кухни, в комнату, и там поговорила с кем-то.

Я выпил кофе. Волноваться у меня не было никакого желания. Ни ругаться, ни портить себе нервы. Я не сделал ничего, что бы могло ввести ее в такое нервное пике. Тут было что-то чисто ее, и я уже знал, что это. Пока я плодотворно трудился, она с кем-то повстречалась, забила стрелку, возможно, переспала, а теперь не знала, что же ей делать. Наверняка, она взвешивала все за и против, пытаясь убедить себя в том, что я испортил ей жизнь, и все такое.

Вернувшись с переговоров, она уселась у окна, провела взглядом вдоль трассы, что вокруг микрорайона шла, а потом вдруг бросилась мне на колени, да так, что я чуть остатки кофе на себя не опрокинул.

— Ну, что случилось? — спросил я ласково.

— Валер, — прошептала она на ухо, — ты меня любишь?

Вот оно. Если сейчас сказать «да», то обман порастет мхом, и попробуй, доберись до него.

— А ты сама как думаешь? — спросил я.

Она отвернулась и насупилась.

— Так что случилось? А? Вик, скажи мне, я же вижу, что что-то не так.

— Что случилось? А ты не знаешь?

— Нет.

— Знаешь.

— Не знаю.

— Все вы так говорите.

— Кто еще так говорит?

— Ты меня не любишь!

Она вскочила и удалилась.

Я так и остался сидеть на кухне, стараясь ни о чем не думать. Можно было включить комп и погонять в какую-нибудь тупую бродилку или помучить выловленного вируса. Но как я ни старался держать себя в руках, настроение падало. Это классика. Это — вообще классика, а для Вики — это аксиома, опровергать которую нет нужды. А ведь были моменты, и я осуждал сам себя, я говорил, что так нельзя, что нужно проявлять понимание. И вот оно — понимание. В жизни не очень много граблей. Мы, преимущественно, наступаем на одни и те же грабли.

Тогда позвонила Вера.

— Я извиняюсь. Видимо, уж поздно… Просто я подумала…

— Разве поздно? — спросил я, — отличное время. Очень даже и не поздно. Мои любимые без десяти девять.

Я демонстративно посмотрел на Вику, чтобы она поняла, насколько я не лыком шит. У нее были круглые, лживые, глаза.

— Я подумала над вашим предложением….

— И согласились?

— Да.

— Где встречаемся?

— Кафе N. Знаете?

— Конечною. Я возьму такси и приеду через двадцать минут.

Когда я стал собираться, Вика появилась в коридоре со слезами на глазах.

— Ты куда?

Она то вздрагивала, то вновь поворачивалась. Поролон ее души был полон дешевых чувств и глупости.

— В никуда, — ответил я сердито.

— Как в никуда?

— Ты же сама этого хотела. Тебе плохо со мной? Я не удивлюсь, если ты себе уже кого-то нашла. Это в твоем репертуаре. Тебе просто не сидится на месте, если все нормально. Так и хочется кому-нибудь в душу влезть! Да? Оставляю тебя наедине с собой.

— Ты что это, А? Валерик! — она заплакала. — Я знала. Ты меня не любишь! Стой. Ты куда?

— К коту под муда!

— На улице холодно!

— Ничего. В подъезду переночую.

Глава 15

Погода еще за час была морозная — теперь же все неожиданно поменялось. Где-то в углах дороги морщинами лежал снег. Смешавшись с грязью, он таял неохотно, зато луж было много, и мне постоянно приходилось уворачиваться от машин. Во дворе дома они еще не спешили, а уж в проезде им словно необходимо было давить на газ. Повернув к остановке, я миновал дом, на ступеньках которого всегда тусовалась молодежь. Играла гитара. Шипело пиво. Хихикали девочки. Я мог бы преспокойно попивать пивко среди них — там не одни только полные юнцы собирались. Но — Вика. Кто так за меня решил? Какое шестое чувство? Может быть, нужно просто побольше сидеть за компьютером, изобретать, думать, и все мысли вылетят из головы? Но в этом городе — здесь же нет проектов. Здесь по фирмам сидят умельцы, перетыкающие взад-вперед железо. Но и к ламерам не так просто подступиться. Они думают о себе очень много. Это — свойство провинциальных ламеров. Это, конечно, не их одних проблема, так думает большинство. Так все устроено. То ли для самообороны, то ли для другдругапоедания, но мне то что с того? Мне, собственно, понимание фальши — ни к чему. Я и понимаю, но мне и по барабану. Это вот Петр. Он — герой. Другой бы от отсутствия результатов давно бы скис и водку пил. А он и водку пил, и к результатам пришел, и даже, как ни странно, от этого всего его не заносит. Во всяком случае — внешне. Я ж не знаю, что он там думает.

Возле остановки было полным полно таксистов. Я приоткрыл дверцу темно-синей «Ауди» и спросил:

— Едем?

— Поехали, — отозвался парень.

Это был мой сосед по этажу. Имени его я не знал. Мы иногда здоровались, иногда — нет. Ему, наверное, года двадцать три было. Я его постоянно видел во дворе возле дома — он дружил с беловолосой девочкой, крашеной-перекрашеной. Иногда он играл футбол с ребятами на площадке, и я даже запомнил его коронную фразу:

— Да бей, ёб! Ёб те, ноги кривые, что ли? Хуярь, ёб!

— Куда едем? — спросил он.

— В кафе N.

— Я там недавно с пацанами сидел, — заметил он, — хорошее место.

— Я тоже там бываю, — ответил я.

— А мы там постоянно сидим.

— Ну да.

— Я тебя чо то там не видел?

— Я тебя тоже не видел, — ответил я.

Позвонила Вика. Я сбросил звонок, давая ей понять, что ее тем самым посылают. Впрочем, она вряд ли что-то поняла. Я был совершенно уверен, что все ее действия исходят от чистого сердца. Или, если можно так сказать, от грязного сердца. Но оно, сердце это, относительно ее самой, перманентно. Это способ существования паразитического существа в этом мире. Взять, хотя бы, глистов. В чем виноваты глисты? Это, пожалуй, Бог виноват в том, что они есть, глисты. С их точки зрения сосание крови из теплого, дающего, организма — есть благо. Никак не иначе. Если бы взять и интерпретировать меня с этой позиции, то — ничего страшного. Я питаюсь не худшей кровью. Во всяком случае, пытаюсь так делать.

Выйдя из машины возле кафе, я почувствовал внезапное головокружение. Подойдя к металлической колонне, я остановился и закрыл глаза. Что же происходит? Может, происходит именно то, что и должно происходить? Я вошел в правильное русло….. Река. Нечто, пускающее нас, будто бумажные кораблики. Ни одной самостоятельной мысли. Ни одного решения. Только — течение. Твои мысли — это мысли потока. Тебе не дано сделать ни шага. Нужно быть более оторванным, чтобы относиться к жизни соответственно. Так, наверное, живет солист группы «Камаз» Сергей Чикаго. Творчество навсегда честнее. Даже если ты и погибаешь в этом творчестве, испаряя свой мозг алкоголем, наркотиком, чем-нибудь еще. И все это было, опять же, моими мечтами. Я мог замучивать себя до головной боли, и это ничего не меняло.

Я покурил и вошел в кафе. Вера ждала меня за одним из центральных столиков. Головокружение мое не исчезало. Мысли роились в голове странные, яркие какие-то, дурацкие, такими мыслями можно было воспринимать реальность неадекватно и даже весело, дауновато. Некоторое время я смотрел на свое отражение в ее зрачках, интуитивно улыбаясь. Она что-то говорила, и я записывал это на воображаемую ленту. Спустя пять, десять минут, мне стало ясно, что, еще немного, и моя новая знакомая поймет, что со мной не все в порядке. Я пытался поубавить силу дурных мечтаний. Я улыбался. Вера думала, что я рад.

Принесли вино.

Мое лицо в ее глазах позеленело — кто-то проходил мимо нашего столика в зеленой куртке и оставил отсвет. Да, пора брать себя в руки. Пора вспомнить волнующий разрез ее кофты, ее внешне уверенный взгляд, а также ту энергию, которая захватила меня с самого начала.

— Выпьем вина, — сказал я.

— За что?

— За знакомство. Хотя знаете, Вера, вино — напиток священный, его можно пить просто так, без причины.

В живой природе есть охотники и жертвы, подумалось мне, и это устроено естественным образом. Исполняя свою роль, существо не испытывает моральных переживаний. Но здесь все устроено как нельзя хуже — все закручено по кругу. Змея кусает себя за хвост. Человек разрушает сам себя. Человек разрушает другого человека. Нет бы, жить просто так, никого не трогая, попивая вино и куря вечерние сигареты.

— Я с детства мечтала стать журналисткой, — сказала Вера.

Я улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ.

На самом деле, улыбаясь, я смотрел на свое отражение в ее глазах.

Я — охотник? Но если это так, то я раньше не знал об этом. Уже некоторое время я не живу в мире цифр. Наверное, такое чувство испытывают те, кто лечится от алкоголя или наркотиков. Это нужно проверить. Являясь хищником сети, я чаще играю с собственной глупостью — с тем же успехом можно было заниматься каким-нибудь разработками. Один неверный шаг моей глубинной логики, и все сыпется в тартарары. Но охотник ли я повсеместно? Вот здесь, в этом кафе, наполненным запахом пиццы, вина, мыслей, скрытыми и развернутыми желаниями. Интересно, чем пахнет ее кожа?

— Мы в детстве играли в шпионов, — сказал я, — у нас в подъезде много пацанов было. Компьютеров тогда не было, и все играли во дворе. Одни футбол гоняли, другие — в Чапаева, ну, и все такое. А мы, вот, в шпионов.

— А потом?

— А я и сейчас — шпион, — улыбнулся я.

— Правда? — засмеялась она.

— Да. Знаешь, вот взять общество. Взять 99 процентов людей. Утро. Встаешь. Зеваешь. Идешь на работу. Приходишь с работы. Ешь. Утыкаешься в телевизор. Грузишься. Ложишься спать. День ото дня. Потом пенсия. А мне так не интересно.

— Мне — тоже не интересно.

— Отлично. Выходит, мы друг друга нашли.

— Хм…

— Именно это я и увидел в твоих глазах.

— С первого взгляда?

— Да, наверное. Я хорошо разбираюсь в людях.

Я выпиваю вино, я все переворачивается вверх ногами. Наверное, я вновь пересидел возле компьютера. Я и сам не заметил, как из монитора выползли щупальца, проникли ко мне в душу и стали там править. Вот теперь, в период, когда я уже несколько часов, как не пялюсь в стогерцовое свечение, наступает ломка. Закипает испорченная кровь. Сердце ловит дисбаланс — мне нужен компьютер, чтобы все исправить.

— В вашем движении есть что-то очень свежее, — говорит она.

— Да, мы стараемся, — отвечаю.

— Хотите выиграть?

— Мы и так выиграем.

— Значит, за победу можно выпить уже сейчас?

— Честно говоря, не боюсь.

— Правда?

— Совсем не боюсь пить заранее. Не потому, что можно сглазить. Просто не боюсь. Просто не страшно.

— Если нет страха в душе, значит, и правда все нормально.

— Точно. Выпьем.

— За победу?

— Да. Только вот за чью?

— За вашу идею.

— Может быть, за нашу?

— Интересное предложение. Хорошо. Попробуем.

Я вновь смотрю в ее глаза, и — они то далеко, то близко, точно небеса. Случайные мечты проносятся по крови. Импульсы. Но я вряд ли способен распознать их. Наверное, я чувствую запах. Мне просто нужна добыча.

Вика там бесится. Посуду побила. Вновь почистила зубы. Вымыла руки.

— Любовь, это…. - говорит Вика.

— Любовь глиста к стенкам кишечника, это, — ответил бы я.

— Это — цветы! Это — когда мы сидим в одной ванне, приятные пузыри отражают нас маленькими проекциями, водяная пыль…. А на столе стоит залитый жирным соусом сом. Колбаса, одетая в пластиковую кожу. Никакой водки! Только он, король умов! Мы пялимся в него вместе и улыбаемся. Мы любим одну и ту же передачу. Мяско! Салатик! Сок! Я люблю сок! Ах! Какой галстук у телеведущего! Костя — 17 лет! Артуру — 16 лет! Сергею было 22, я поняла, что он для меня слишком стар. Гена….

— Если говорить о нашей позиции, то тут нет ничего нового, — говорю я, — может быть, она кажется несколько бесчеловечной. То есть, не сама позиция, а взгляд на вещи. Позиция-то, как раз, человечна. Петр Марков разработал цельную модель развития человечества. Тебе интересно?

— Конечно, Валер. Это все для меня так ново.

— Представляешь, человек разработал схему развития человечества. Его никто не заставлял. Он не участвовал в проекте. Он совершенно нормальный, не считает себя мессией. Просто он однажды понял, что способен смотреть на вещи более здраво, более обобщенно. Ведь не каждый может понять мотивацию. Простой человек создает новую партию совершенно на пустом месте. Он просто уверен в своей правоте, и вот, наконец, это сбывается.

— Это похоже на американскую мечту.

— Да нет, это — русская мечта. Чисто русская, без примесей чего-то еще. Пути решения — тоже русские. Сначала — кухня, водка, сигареты, разговоры, потом — решения. Возможно, мы первые, кто сумел объединиться и сказать, что современный человек живет в искусственной реальности. Мы говорим, что есть Московия, питающаяся от всей страны, а прочие движения — это воспитание послушного населения. Фабрика звезд. Эстрада. Тысячи юмористов. Запугивание через криминальную хронику. Средства массовой информации не оставляют человеку шансов на собственное мнение. Но это в общем, Вер. Нас просто дрессируют. Впрочем, и это — неправильно. Мы все дрессируем друг друга в этой цепи. Глупо думать, что существуют некие злачные толстяки, которые поработили народ. Нет, они конечно, есть. Но они есть мы. Если нам с тобой дать много денег, мы тоже купим дом на Рублевке и будем изнемогать в роскоши.

— Действительно, грустная теория, — заключила Вера.

— Да. Н давай отвлечемся от этого.

— Да. Нет, не подумай. Мне правда интересно.

— Да.

— Мне никто и никогда этого не говорил. Мы привыкли, что кричать от отчаяния — удел стариков, которым не хватает пенсии. А мы, как будто, неплохо живем.

— Да.

— На самом деле, это удивительно, что вам удалось найти какое-то практическое решение. Это правда много стоит.

— Да. По большому счету, мы — единственные в своем числе. Остальные партии — это другие части целого. Все партии — это одна большая партия. Люди думают, что в стране есть демократия. Они думают, что политика — это сложная наука, пропитанная терминами и методами, которые нужно изучать годами. Это некое программирование. Мы начинаем с малого. А богатые люди — это иные люди. Они живут как-то не так, как мы, у них иные свойства ума, и потому мы видим их на думских собраниях. Впрочем, если прийти в гараж и забухать с мужиками, они тотчас скажут вам правду-матку: воруют.

— Да. Молодцы. Вы, как раз, подвели это под метод.

— Я надеюсь, что это — лишь наш первые шаги.

— Что же потом?

— Это естественно.

— Революция?

— Да. Именно революция. Но это вряд ли будет переворот. Мы хотим внести в общественную мысль свежее дыхание. Во-первых, люди должны знать, что мы есть, и что мы думаем именно так. Они нас поддержат, и именно так мы придем к власти. Но это потом. Сейчас мы просто начинаем.

— Очень оптимистично.

— Да. Слушай, скажи честно, ты ждала встречи со мной?

— Ну, такой прямой вопрос….

— Да. Но я привык задавать прямые вопросы.

— Я же позвонила….

— Да.

— А ты?

— Да, конечно. Все свободное время я сижу за компьютером.

— Что ты делаешь?

— Сейчас я занят концепциями. Их нужно сочинить и распечатать. Я надеюсь, что скоро у меня будет побольше свободного времени.

— У тебя что, совсем нет свободного времени?

— Сейчас — да. Я раньше жил в другом городе. Впрочем, я постоянно живу в разных городах. У меня свободный график.

— Как у моряка, у которого в каждом порту — по жене?

— Может, и так. Нет, шучу, — я рассмеялся, — я — хороший.

— За это и выпьем?

— За то, что — хороший?

— Да.

Мы выпили, и я почувствовал, что во мне играет выбор безразличий — на что-то обязательно нужно было плюнуть. Одно безразличие лучше другого. Это как попса. Есть две попсы, но ни в одной нет перца. Они равнозначны. Энергия, которую генерирует своими действиями человек, стремится распределиться равномерно. Быть может, мне стоит впасть в эту русскость и начать…. Но и без русскости я могу охотиться за ощущениями, не вдаваясь в детали. Жизнь — бесполезная погоня за наслаждениями. Тебе кажется, что впереди тебя ждет победа, но это пустое. Впереди — лишь старость и закостенелость.

Пришла SMS от Зе. Она гласила: «ГУЙ!».

Я улыбнулся.

Я вновь смотрел сам на себя в ее глазах. Я улыбался сам себе. Наверное, эта откровенность ее купила. Она бы никогда бы не подумала, что я — просто так. Я пинаю мысленный мячик. Мне больше ничего не нужно. Если мне удастся уложить ее в постель тут же, это будет тот же мячик, только — более приятный.

— Я тоже чувствую себя заговорщицей.

— Классно, Вера.

— Честно. Знаешь, как в кино.

— Джеймс Бонд.

— Да.

— Неужели это возможно?

— Еще как. А еще — мы можем поехать в любой клуб. Куда захочешь! Хоть на всю ночь!

— Куда?

— Не знаю. Впрочем, если ты не против.

Я вновь посмотрел на самого себя и улыбнулся. Зрачок подсветился — на этот раз, мимо прошла красная куртка. На какое-то мгновение мне показалось, что я себя не контролирую. Показал ли я сам себе язык?

Вера, верно, видела перед собой настоящий омут с бесами, куда предстояло либо прыгнуть, либо не прыгнуть. Но я уже знал, что прямо сейчас она прыгнет в него с головой!

— Покатаемся на такси?

— Сейчас?

— Конечно.

— Я…. Ладно.

Допив вино, мы вызвали такси и поехали на другой конец города, где я предлагал найти первое попавшееся кафе. На самом деле, я сам не знал, чего же я хотел. Впрочем, знал, но сомневался. Но плох ли тот охотник, кто сомневается? Уверен ли ты, что дичь вдруг сама не сделает тебя своей добычей?

Мы курили в такси. Я полез целоваться, пользуясь своим абстрагированным мироощущением вечера. Вера, очевидно, постеснялась сопротивляться, чтобы не обратить внимание водителя. Но мало она меня знала. Первые ее ответные действия были искусственными. Когда же она попыталась заставить себя быть откровенней, я сумел протиснуть ладонь к ней под джинсы. Я всегда так делал.

— Что ты делаешь? — шепнула она взволнованно.

— Ничего, — ответил я спокойно.

— Человек за рулем.

— Он не видит. Я аккуратно.

— Что аккуратно?

— Ничего, — улыбнулся я.

Она попыталась перехватить мою руку, но я успел попасть к ней в трусики. Может быть, Вера бы успела как-нибудь отстранить меня, но я ее поцеловал, и, потерявшись на мгновение, она уже была не способна себя контролировать. Когда мы остановились возле какого-то сумрачного кафе, Вера внимательно посмотрела мне в глаза.

— Все нормально? — спросил я, бесовски улыбаясь.

— Да, — выдохнула она, — зачем мы сюда приехали?

— Мы катаемся.

— А, — сказала она на выдохе.

Я знал этот выдох. Все уже произошло, хотя еще не было никаких действий. Главное — победить сомнения. Нужно дать женщине необходимый заряд энергии, чтобы стена рухнула. Тогда для нее уже все конечно. Начинается падение. Она думает, что летит, и это — крылья, жаркие, сильные, но это не так. Это — невесомость вследствие падения. Здесь нет ничего другого.

Я размышлял над тем, что она сделает в следующий момент — бросится бежать или что-нибудь другое.

— Ты опасен, — сказал она, наконец.

— Но тебе же это нравится?

— Да, наверное. Ну что, идем в кафе?

— Идем, — ответил я.

— Напьемся, что ли?

— Напьемся.

— И куда потом?

— Не знаю. Куда хочешь.

— Думаешь, я знаю, куда я хочу?

— Знаю. Хочешь, поедем в гостиницу?

— В гостиницу? Зачем?

— За тем.

— За чем, за тем?

— За тем.

— А. Ладно. Посмотрим. Мы еще в кафе не вошли.

— Хорошо. Идем.

Я вновь смотрел на себя в ее глазах. Но, мало помалу, мое самосозерцание улетучивалось. Да, я продолжал охотиться. Но не охотился ли я сам на себя — вот вопрос. Вскоре я оставил свое лицо и смотрел в лицо Веры. Она улыбалась. Я улыбался. Вика продолжала мне мерещиться, но отступать я не любил — это было выше моих правил, даже если ей и удалось завладеть моей душой.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О тебе.

— Я так и думала.

— Я и не сомневался.

— У тебя глаза смеются.

— Они всегда смеются.

— Почему?

— Я просто живу и смеюсь. Жизнь смеется надо мной, а я смеюсь над жизнью. Все очень просто.

— А надо мной ты не смеешься?

— Ни капельки. Все — по честному.

Это был клуб, наполненный синим светом. Все люди были в нем нереальными мертвецами. Звонила Вика. Я не умею читать мысли, но ее — всегда, потому, что они — на поверхности, вывернутся, словно внешнее пищеварение у паука. Наступит утро — я вернусь и скажу, что ночевал в подъезде. Она расплачется и бросится мне на шею.

— Кем от тебя пахнет?

Это классически. Нужно покурить сигареты без фильтра, побрызгать на себя водки, и запах чужого тела тут же улетучивается. Не стоит усугублять. Жизнь зла. Возможно, что мне придется жить с ней всю оставшуюся жизнь. Это раньше, когда я был совсем еще юношей, мне всюду чудились искры максимализма. Я женюсь на королеве. Я буду ездить на «Мерседесе». А теперь — жизнь на тонкой грани. Сегодня — пан, завтра — пропал. Я нажал на кнопку ответа и тут же сбросил.

— Все нормально? — спросила Вера.

— Да. Почти.

— Почему почти?

— Я тебя хочу.

— Прямо здесь?

— Прямо здесь.

— Что же делать?

— Не знаю. Твои предложения?

— Не знаю.

— Ты боишься?

— Сейчас я ничего не боюсь.

Глава 16

Он сидел у нас в офисе. Обычный провинциальный чиновник, без всяких признаков опасных связей и опасных действий. Покуривал «Парламент». Что ж ему еще курить? Нормальные, престижные сигареты. Поглядывал по сторонам, строил из себя невинного работника системы. На вид ему было лет 50. Спокойный от всезнания, от отсутствия сомнений. Я думаю, Петр перед ним смотрелся слабовато. Зеленовато. У Петра, без сомнения, был потенциал посильнее. Да, если разобраться, у кого еще был такой потенциал? У всей системы, вместе взятой. Но пока об этом было рано говорить. Он еще не раскрыл все свои способности. Он еще не знал ни ржавчины, ни всяких там разных тараканов, которые всегда скапливаются там, где протекает отрицательная энергия. Да и где его было взять, опыт этот? Среди нас он был лидером, но мир зверей еще предстояло познать. Возможно, ему нужно было стать более примитивным.

— Неплохо у вас, господа, — заметил Юрий Александрович.

Так его звали.

— Какая профессиональная ныне молодежь. Интересно, как вы это сумели все на своем горбу вытянуть?

— Именно на горбу, — сказал я.

Я сразу почувствовал кожей этот запах — сладковато-гнилой. Защитники идеологии сверхсытости всегда носят его с собой. Это иная сторона, с другой стороны от человечности и гуманизма. Туда без скафандра лучше не спускаться. Это еще и чисто русская сторона, привыкшая к элементарному воровству.

— Мы долго к этому шли, — сказал я, — мы не приверженцы хождения во власть за деньгами. Зачем они нам? Кто нынче сегодня серьезно относится к антиглобализму? Если вы считаете нас иностранными ставленниками, то напрасно. Мы просто связаны в цепь, и цели у нас едины — быть противовесом. Мы просто хотим приносить пользу простым гражданам.

— Отлично сказано, — ответил Юрий Александрович, — Я еще закурю, вы не против?

— Курите на здоровье, — ответил Петр.

— Так вот. Про противовес — это хорошо. Грамотно. У молодежи есть шанс не сгореть понапрасну. А то мы все тут голову ломаем, что ж нам делать? Создаем различные программу, тратим уйму денег, налоги приходится регулировать, чтобы выделять средства на различные общественные движения, и все равно результаты не те. Появляются разные, понимаешь, скинхеды. Разные националисты, и прочее. Нет, я как любой нормальный человек, понимаю, что на все нужно смотреть здраво. Конечно, нельзя со спокойной душой смотреть, как наш регион заселяют выходцы из Закавказья. Но должны существовать разумные решения. И, знаете, я рад, когда молодежь сама находит выход. Учиться, работать, разрабатывать программы. Нам нужна достойная смена.

Тоже мне — вступление. В принципе, все верно. Вот только со сменой он погорячился. Сменой будет кто-нибудь еще. Кто-нибудь из детей. Ибо куда ж им еще податься, детям? Не строить же свои карьеры с нуля.

— Антиглобализм — это прежде всего антиамериканизм, Юрий Александрович, — сказал Петр, — если мы сейчас с вами не чувствуем этого здесь, то дайте срок — почувствуем. Дайте срок, и нас заставят отжиматься на раз-два. Как в армии. Наша корпоративность — это наш ответ. Зачем раньше времени распродавать ресурсы? Посмотрите, сколько молодых! Если их направить в правильное русло, они не будут курить и материться в неведении. Они будут строить. Почему мы развернули агитацию, вы спросите? А как же еще? Когда в городской думе будет наш человек, мы сумеем поднять многие жизненно важные вопросы. Некоторые смеются над нашим панк-роком. Вот вы наверняка не очень понимаете это.

— Ну, не в моем возрасте слушать панк-рок. Хотя выступления музыкальных коллективов в поддержку политиков — это обычно. Здесь нет ничего нового. Некоторые партии это практикуют. Вы здесь не первые.

— Это не совсем так, Юрий Александрович. Дело в том, что это еще и от души.

— Ну ладно вам, Петя. Разгорячились, — сказал он тоном наставника, — я вижу, вы еще романтик. Нет, вы не обижайтесь. Кто в вашем возрасте не был романтиком? Кто не был, то, вот, в бандиты подался. Надо верить в светлое. Мы все через это прошли. Хотя — не знаю. Может быть, вы таким только хотите казаться? Уж поверьте моему опыту. Не над первыми выборами работаю. И, надеюсь, не над последними. Увлечения — это отлично да. Но я за вами наблюдал, и ничего аномального не увидел. Вы, должно быть, уже поняли, что власть — это главное увлечение, которое может занимать ум серьезного человека. Сначала — проверка, потом….. Хотя и потом — одни проверки. Жизнь такова.

— Это когда как, — сказал я.

Он повернулся. Так реагирует зверь. Сначала он только принюхивался, потом поворачивается на звук, чтобы неожиданно прыгнуть. Возможно, что жертва просто не знала, с кем она имела дело. Но вот уже она ощущает смертельную хватку зубов на своем горле.

— А вы кто будете? — спросил он резко.

— Консультант.

— М.м. м…

Он, видно, хотел на место меня поставить, но вдруг постеснялся. И правильно. Это был признак его ориентации в пространстве. Он уже явно не считал нас ни случайными дураками, ни потайным крылом кого-то из центра. Впрочем, за последнее ручаться было нельзя. Но ведь они наверняка все уже узнали. Мы организовали себя сами. Не мог же он знать о взломе банка? В этом случае мы бы увидели не его, а злые глаза спецназовцев, смотрящие из разрезов масок.

Он представляет сытых волков, которые умело отслеживает все течения в мире овец. Если овцами не заниматься, мало ли, что они там могут придумать. Для овец существуют законы. У них — своя маркировка, свои доходы, свой вид ценностей. И вот, в этой массе, вдруг рассветает что-то новое. Но, конечно, я говорю преувеличенно. Нам нужно быть партией любителей пива. Мы просто разнообразим это серенький, но образованный и богатый огород. Панк-рок. Молодёжь. Некий свободный, рабочий комсомол, который решил поиграть, пошуметь. Их задача — решить, нужны ли мы им или нет. Если да, то мы набираем необходимое количество голосов. Если нет, то никакое количество бюллетеней ничего не исправит. Хотя, извиняюсь, я запрыгнул на стол и кричал: в нашей демократической стране существует тайное голосование.

Но я ошибался. Мне казалось, он пришел на разведку. А разведка была уже давно, как произведена. Результат вписан в соответствующую графу. Нам оставалось лишь узнать, каков он, этот результат. По сути, это был результат выборов, в которых мы только собирались участвовать.

— Ладно, пацаны, — сказал он, наконец, — буду откровенен. Вы мне нравитесь. Вы не подумайте, что все дело во мне. Если б вы только одному мне нравились, это бы ничего не решило. Просто вы — на своем месте. Это очень грамотно и очень полезно. Идёте за прогресс. Корпоративность — это правильно. Это правильность в деньгах. Люди за вами идут. Это хорошо. Это вы правильно в народ пошли. Декабристы вот не пошли, а на рожон полезли. Но я это так — вы не подумайте. Я просто шутить люблю. А вообще жаль, да, что декабристы тогда не смогли. Были б они были корпоративными, поговорили, порешали, узнали расценки, глядишь, и все бы было по-другому. А у вас — правильная революция. Музыка, рок, работа. Правильно, пацаны. Работа! Нужно работать. А то народ у нас распустился, начинает плакать, отчего цены растут, отчего жить тяжело. А на самом деле, время-то у нас золотое. Просто нужно работать. Ра-бо-тать!

Он прикурил еще сигарету.

— Вы уж мне поверьте, я могу с закрытыми глазами, с зажатыми ушами человека распознать. Я просто его чувствую, ребята. Это мое призвание, если хотите. Я чувствую успех, а это очень важно. Ведь нам не нужны слабаки и неудачники. Нам нужны реальная смена, здоровые политики, которые знают толк в деньгах, умеют работать и зарабатывать. Если б не я, ребята…. Знаете, не буду говорить, что именно я сказал за вас свой решающий голос. Но с другой стороны, ведь это так! В принципе, да. Что уж говорить. Это так. Ну, ходили бы вы себе на митинги. Собирали бы полные залы. Панк-концерты. Даешь здоровой русский рок без наркотиков и все такое. Движений-то всяких полно, пацаны, никто не мешает же им существовать. Чего скины эти стоят, а? По нормальному, их отлавливать надо, а они, да? Но скины тоже не просто так, пацаны. Я это по секрету вам скажу. Скины не придумали сами себя. Это мы их создали, чтобы посмотреть реакцию общества. Мы также создали современных фашистов, чтобы избежать возникновения или, так сказать, проникновения с запада, настоящих фашистов. Вы поймите, мы — мы никогда никого никуда не пропустим, хотят они того или нет. Потому что…. Это структура, мальчики. Это наша жизнь. Она не сегодня строилась. Если кто-то думает, что она ломалась, то он просто, просто он поэт, вот и все. У вас ведь тоже есть поэты. Стихи. Мечтания. Я знаю — никто не заставляет человека мечтать. Но одно дело — несбыточное, а другое — то, что нужно делать. Работать, пацаны! И вы будете работать на нас. Вы будете пропагандировать рок. Вы будете полезными тем, что займете собой пустую нишу. Итак, у нас будет настоящая, русская молодежь, поддерживающая современный реж… пардон, современную власть. Я даже предполагаю, у вас есть гораздо более серьезная перспектива, нежели сейчас, в регионе. Но до этого, как вы сами понимаете, еще нужно дорасти. Нужно дорасти. А пока — работа! Работа! Это ведь не кирпичи на стройке таскать и не бетон мешать! Вон, сколько их…. Чернь….

— Сколько? — спросил Петр.

— Ну, чего ж так сразу, Петя, — он улыбнулся, — я, конечно, боюсь вас разочаровать. Но я ведь думаю, вас много, и, ну, эти самые, финансы, так сказать, вы сумеете организовать. Ну, и ведь это — не Госдума. На Госдуму вам долго работать придется. Потому, начинайте работать уже сейчас. Вам нужны серьезные финансы. Пока же ограничимся двумястами тысячами. Всего лишь столько, сколько на Фабрику звезд попасть. Торг, как вы сами понимаете, неуместен.

— Какие гарантии? — спросил я.

— Ну… Ты знаешь, товарищ консультант…. Ну ты даешь, вот что. Но поработаешь. Притрешься. Пообобьешься в коридорах, так сказать, коридоров, глядишь — и дальше пойдешь. Верно, Петя? Я ведь думаю, у вас ведь не много шуму из ничего тут? Помните, как у Шекспира было? Народу-то у вас много. Пошевелите головой. Потрясите закрома.

— А это не ваша дочь в Фабрике Звезд поет? — спросил Зе.

Он улыбнулся:

— Хотите автограф?

— Хорошо, — произнес Петр, — мы согласны сделать взнос за вступление в Фабрику звезд. Мы были к этому готовы.

— Еще бы. Я знал, что имею дело с грамотными людьми.

— А назначения?

— С этим успеем, Петь. Успеем. Посмотрим, порешаем. Москва не сразу строилась. Для вас это впервые, а я делаю свою работу, уже не помню, в какой раз. Но все постижимо, ребята. Все постижимо. Все в жизни познается в труде.

— Решено, — ответил Петр.

В эту секунду взгляды их сошлись, и нечто невидимое проскочило. Молния недоверия и зависти. Уж ему-то не дано было так начинать. У них не было меня, хакера. У них комсомол мемеберз были, дивайсы, слоганы, зажатые в темных углах комсомолки…. Комсомольский секс. Становление нового клана господ. Дележ нефти и газа. Покупка яхт. Генерация олигархов. Избиение непослушных кассиров. Дети в Кембридже. Дети на Фабриках. Дети-режиссеры нового русского кино. Жены-писательницы. Здесь можно вспомнить русский крепостной балет, но зачем?

— Надо выпить за сделку, — сказал Саша Сэй.

— Вот это — по-нашему! — обрадовался Юрий Александрович.

Я представил, как они потом будут делить наши две сотни тысяч баксов. Тот, кто старший, на Кипр полетит отдыхать. Будет там пузо греть и разговаривать о роли русских за бугром. Остальным — тем поменьше перепадет. Что уж там говорить. Должно быть, и секретарше на презервативы что-нибудь достанется.

Саша Сэй тут же коньяк достал, бокалы и конфеты. Мы выпили и поздравили гостя нашего с успехом. А он — нас, в свою очередь.

Уже потом, после ухода его, позвонила Вика, стала бурчать что-то словно кошка избитая. Что-то про вину чью-то, мою, должно быть, что-то про Гену, который джипом своим ее покорил.

— Я хотел тебе изменить, — ответил я, — но не вышло. Кишка тонка оказалась. Но, видно, зря. Не всех людей можно прощать.

— Это все из-за тебя, — ответила она.

— Ну да. Из-за кого же еще?

Я отключил телефон.

Больно тебе? — спросил я сам у себя. И кто ж тебе виноват? Конечно, ты строишь из себя героя, хотя, собственно, и не строишь, так только получается, а на деле ты ржавый, ржавый гуманист. И едва появилась возможность проявить его, так и сели тебе на шею. Больно? Завтра будет еще больней. Потом что ты ее простишь. Она ведь не может быть иной. Она прогнозируема, как телевизионный эфир в 21.00. Если хочешь, чтобы она всегда осталась в рамках — держи ее в этих рамках. Не хочешь — ну и получай. Люди нормальные живут, ссорятся, мирятся, и все нормально, и никому не нужна дешевая красота. А ты все наступаешь на одни и те же грабли. Она хорошо выглядит чужими глазами. Мы отлично смотримся в зеркале. Она прекрасна на ощупь. У нее отличный половой инстинкт и чрезвычайная любовь к первобытным позам. Но посмотри на ее лицо! Кто его придумал? Это же отдельный класс! Это — модуль! Инстинкты есть у всех. Я не спорю, что человек — это обезьяна с языком, да еще и злая и подлая обезьяна. Но что я ей сделал? Неужели так хочется трахаться? Неужели меня мало?

Человек — это проекция. Женщина — это свойство проекции. И все это — лишь маленький объект на поле запрограммированного мира. Надо ехать куда-нибудь, или срочно становиться таким, как Юрий Александрович. Юра. Юрка. Юрок. Интересно, он никого в своей жизни не замочил? А может — съел? Живьем, например.

— Поехали в бар, — предложил Петр.

— Поехали. Водку пить?

— Водку.

— Это хорошо.

— Слушай, а поехали к Club?

— Ну, поехали.

… Мы разговаривали ни о чем и пили вино. Club была не в курсе происходящего. Ей наплевать было на всю эту политику. И правильно. Она умела мечтать, а мы уже давно как не умели. Мы покрывались шерстью. Мы уже перешли ту черту, когда возвращаться поздно. Оставалось лишь умереть молодым. Но и это теперь было не актуально. Хорошо умирают поэты. То есть, не так уж они и хорошо умирают, но стороны эти смерти смотрятся более или менее достойно.

— Я раньше любил смотреть на звезды, — сказал я.

— А сейчас? — спросила Club?

— Сейчас…. Хочется посмотреть. Хочется вновь вспомнить. Все время забываю, что они есть. Про водку, вот, не забываю. Вы. Даже если и хотеться не будет, все равно нет, нет, да вспомню. Получается, что серьезные вещи — это убийство духа.

— А в детстве все не так, — заметил Петр.

— Ну да. Человек в детстве чище.

— Ну, уж не все, — не согласилась Club, — у меня были одноклассники, и глядя на них, можно было сказать, что им жить нельзя. Как бы вообще нет им места на этот земле, а они живут. Убивали все, что движется. А потом их как-то на ум потянуло, и они в раннем возрасте стали честными семьянинами.

— Это исключение, — сказал я, — я, вот, год от года становлюсь все хуже. Может, на вид это не так. Но просто накапливается опыт, и я как-то более умело отношусь к людям. Те, кто это ценит, для них это — прогресс. А в душе становится все менее свежее.

— Нужен настоящий, опытный цинизм, — сказал Петр.

— Это как? — поинтересовалась Club.

— Это — средство существования. То, что тебе чуждо, должно вызывать в тебе устойчивый, нормальный смех. Этому нужно учиться. Йоги тренируются годами лишь для того, чтобы быть уверенным, что именно сознание, а не автоматизм, управляет их телом и желаниями. В этом мире нужно уметь жить. Нужно уметь думать, уметь принимать решения. Это не так просто. Гораздо легче скрыться от всего этого за пеленой обмана. Можно прятаться в неведении. Можно огораживать себя телевизором. Чем угодно. Это инстинкт. На первом этапе он — чистый страх, а потом, интерполируясь, он может принимать самые разные формы. Я, если честно, тоже хотел спрятаться. У меня была мысль начать писать философские труды. Я даже опубликовал одну такую работу на сайте, хотя сами знаете, что такое Интернет. Но вскоре я понял, что письменной творчество — это вещь не для всех. Оно должно идти изнутри. Может, с самого детства. Может, как-нибудь еще. Для меня же, это был бы побег.

— Я знаю. Я раньше делал миры.

— Миры? — удивилась Club?

— 2D, 3D. Самое главное, что я их не продавал.

— Наверное, заработал бы, если б продал, — предположил Петр.

— Наверное. Меня это от души волновало тогда. Но они бы сразу мертвыми стали, если б я их продал. Мне кажется. В любом творчестве так.

— Да, — согласилась Club и закурила, — творчество — вообще самая важная вещь, я так думаю. Если предположить, что существуют высшие силы.

— Или существовали, — добавил Петр.

— Ты так думаешь?

— Почему бы и нет? Наши органы чувств способны воспринимать только то, на что они настроены. Мы не так уж далеко ушли из животного мира. У нас есть механизм, позволяющий нам мыслить. Но это сказано это слишком громко. Общая масса людей использует этот механизм лишь для того, чтобы питаться и продолжать свой род. Борьба за власть и лидерские качества — это тоже пережиток животного мира. Без этого человеческий род навряд ли выжил бы в дикой природе. Я даже думаю, что человек, как модель, не был рассчитан на большее, нежели быть более прогрессивным зверем. Но мы пошли дальше. А виной этому — отдельные индивиды, которые двигают прогресс. Их не так уж и много. Конечно, нынешнее человечество более образованно. Может показаться, что изменилось и качество. Но это заблуждение.

— Ты считаешь, что бог ошибся? — спросила Club.

— По-моему, это — очевидно. Любая мировая религия говорит о том, что жизни — это страдание. Кто-то переделывает это в испытание. Но для чего оно, испытание.

— А если мы — в аду? — спросил я, — просто мы сами об этом не знаем, а? Давайте выпьем водки.

— За что? — спросила Club.

— За ад.

— Нет. Испытание мне нравится больше. Во всяком случае, всегда есть шанс его пройти.

— А что потом? — спросил я.

— Ну… Кто его знает.

— А потом — рай, — усмехнулся Петр, — все дело — в розовых очках. Кругом добро — никто не ругается. Никто, блин, не сношается. Отлично все! Есть не надо, потому что не хочется. Идешь ты по красивейшей равнине, наблюдаешь райских зверей, а по центру бога видно.

— Ну, бог с вами, — сказала Club, — давайте тогда за ад в понимании группы «Камаз» выпьем.

— Хороший ад, — ответил Петр, — панковский, и водки много. Пьешь, пьешь, не перепьешь, и печень не разлагается. Только и делаешь, что пьешь. Такая вот ерунда. И все только и разговоры, что о спиртных напитках.

— Наверное, это так надоедает, что это — действительно адская штука — продолжать пить.

Мы выпили. Вино разбежалось и скрылось за изгибами организма. Звонок моего мобильника был выключен. Посматривая на экран, я лишь отмечал, что Вика за это время звонила мне три раза. Но что я мог сделать? Я уже много раз был слабым. Я много поигрывал. Мне это надоело. Может быть, я тоже хотел приобрести полезные звериные качества. Два раза звонила Вера. Но я тоже не ответил. Мне еще было, чему учиться. Ведь я был циником лишь на словах.

— Я бы выпил еще за последний шаг, — предложил я, — я имею в виду за тот шаг, который остается до какого либо поступка. С одной стороны, ты боишься этого, но ты еще ничего не сделал. Ты только внутренне переживаешь и боишься. Я думаю, очень много дел именно из-за этого шага не были сделаны. Если так вот разобраться, человек в жизни не на многое способен. Сам в себе он может нагородить такие горы, что может показаться, что ему и море по колено. Но когда доходит до дела, остается последний шаг. А сложного-то нет ничего. Хочешь — делай. Не хочешь — не делай. Я уж не говорю о тех людях, которых гонят инстинкты, и которые никогда в жизни ни в чем отчета перед собой не знали. Это — совсем уж полные автоматы. Ну, а последний шаг… Можно встать у черты, вкопаться, и начать врать себе. Я, мол, делом занимаюсь. Кто не знает, о чем речь, может подумать, что человек и впрямь делом занимается. Так вот, я хочу выпить за то, чтобы у нас этого шага не было, чтобы мы барьеры проскакивали, не замечая.

— Хороший тост, — сказала Club, — со мной тоже так было. Да что там было. Это очень часто происходит. Наверное, это вообще — крайне распространенная штука. Так плодятся комплексы. Они складируются, и в какой-то момент во всем этом уже не разобраться.

— Давайте по полному бокалу выпьем, — предложил Петр.

После того, как мы выпили, я спросил я него:

— Слушай, а когда ты женишься?

Это был популярный в нашем кругу вопрос. Это был вопрос-выстрел. Нечто, похоже на Черного Петра, который происходил с некоторой периодичностью. Но в отношении Петра такие вопросы не практиковались. Он был настоящим авторитетом.

— У меня тоже выработался комплекс, — признался Петр, — что тут делать? Я сам взрослел на ошибках. Я учился сам у себя. У меня не было учителя. Были моменты в жизни, когда я видел вокруг себя такое кривое зеркало, что даже не знал, живут обычные. Меня так воспитывали. Я не хочу вдаваться в подробности. Первые шаги в жизни у меня были слабыми и неумелыми. Я горел, энергии было много, но не было фокусировки. Я много сделал зря. Гораздо позже, анализируя свои ошибки, я стал заниматься самовоспитанием. Меня воспитали не для общества, а для того, чтобы пользоваться мной. Так делают многие люди с врожденными странностями. Возьмите вот Вову Автояна. Это — пример. Вова — совершеннейшая кукла. Хотя сам по себе, от природы, он неплохой пацан, но родители сделали из него средство для наслаждений. Это ведь кайф, когда нервную энергию можно безнаказанно разряжать. Они то посылают его работать, то приезжают на работу и забирают, и он сидит дома, готовит обеды, и не дай бог, если когда ключ в дверях заскрипит, он не подбежит и не построится в шеренгу. Они придумали ему график курения. Тогда-то можно, тогда-то нельзя. Он одет во все черное. Когда-то мы подарили ему на день рождения вещи — ну, мама с сестрой, они давай над ним издеваться — мол, какой ты урод в этой одежде. Ну, запретили ему это носить, накупили шмоток черного цвета с рынка. А уж чтобы девку завести. Зато они всей семьей смотрят порнуху. Заметьте — всей. И мама работает директором детского сада. Она — на хорошем счету, и — гуманист. Как же не быть гуманистом, работая в детском саду. Возможно, именно поэтому я достаточно силен в интуитивной психологии. Потому что со мной было что-то подобное, только я не стал Вовой Автояном, а просто доказал свои права, и сейчас на мою свободу сложно покушаться. Но как трудно это сделать? Знаете, это не то, что первый шаг. Это просто прыжок в огонь. Представьте себе, что нужно для того, чтобы Вова Автоян бежал? Вы себе это представляете? Я бы поставил ему памятник, если бы он сумел это сделать. Но это невозможно. Вы сами это понимаете. И не только в этом дело. Очень хочется выиграть у жизни. Просто было время, когда и я шага ступить не мог. Знаете, что такое система? Это та машина, которую мы пытаемся воспроизвести в фантастических романах. Но я бы не стал применять фантастические методы, чтобы ее описывать. Толтеки считают, что Орел видит тебя насквозь. Ты — и корм его, и как бы и тело его. Таким образом, он функционирует. Сам себя есть, сам себя пьет, сам с собой борется. Предположим, что это — так. Тогда он — универсальный организм, и все мы — его части. Каждый пункт нашего мышления — это часть целого. Именно поэтому мы живем стаей. Время от времени происходят войны. Орел пускает сам себе кровь. Он делает обновление. Каждый человек в отдельности — своего рода копия. Мы тоже способны пускать сами себе кровь, менять идеологию, что-то искать, чтобы в итоге пойти на корм системы. Это довольно универсально. Смерть — это обязательная фаза бытия.

— А где же наша иная реальность? — спросила Club.

— Я, наверное, слишком сложно объясняю, — сказал Петр, — но каждый человек чувствует, я имею в виду, если он умеет чувствовать, что что-то не так, что-то грызет его душу. Некоторым приходит на ум, что это — совесть, что надо очиститься, некоторые уходят в монастырь. У необычных людей бывает мировая боль. Это объяснялось чем-то высоким, особенно, когда об этом писали поэты. Мировая боль. Но я считаю, что система таким образом защищается. Если она будет давать свободу всем существам с большим потенциалом, она долго не продержится. Люди сумеют найти путь, чтобы завернуть ее в бараний рог. Талантливые люди живут мало. Я думал, что смогу опровергнуть этот принцип. Но, кажется, чудес не бывает. Я просто становлюсь на другой путь. Скорее всего, так и будет в дальнейшем. Все наши взгляды — это суррогат.

Он закурил.

— Она есть, — произнес я.

— Кто?

— Ну, эта… Матрица. Это легко доказать логикой.

— Скверно, — произнесла Club.

— И цинично, — добавил я.

— Все большие циники на деле оказываются романтиками, — сказала Club.

— Наверное, — согласился Петр, — давайте выпьем за романтику.

Я выпил. Вино прогулялось по мне волной.

Я представил себя огромного черного Орла, у которого в желудке вариться земное мироздание. Он отрыгивает, и пар исходит в космос. А Дон Хуан и сотоварищи для чего-то ищут пути. Им кажется, что в этом их назначение — быть противовесом. Но для нас все это — прикладная фолк-филология. У поклонников Кастанеды всегда нездоровый блеск в глазах. И это — тот же блеск, что и в глазах религиозных фанатиков. Петр одинок. Он всегда будет одиноким. Впрочем, он попытается перестроиться. Лучше быть успешным, чем концептуальным, нищим, безызвестным.

— Как там ваш Демьян поживает? — спросила Club.

— Почему это он наш? — спросил я.

— Ну, а чей же? Я смотрела одну передачу, если не ошибаюсь, это его показывали.

— Да, это он был, — подтвердил Петр.

— Точно. Он выступал, — сказал я. — я, как-то, упустил этот момент.

— Уникально, — сказала Club.

— А то, — согласился Петр.

— Это эксперимент?

— В смысле?

— Ну, если честно, мальчики, это похоже на космический эксперимент. Такое можно встретить только в кино. Берут босяка и делают из него политика. При чем, у него нет никакого желания не быть босяком.

— А я и не думал, — сказал Петр, — я раньше мечтал об экспериментах. Вышло же само собой. Возможно, что все мечты рано или поздно сбывается.

— А тебе не кажется, что это — преддверие 33-го года? — спросил я.

— У меня нет такой цели. В теории все выглядит так, на практике же все проще. Но я не хочу останавливаться. Мне просто нужен воздух. И пока он есть. Я генерирую его сам.

— Я тоже так хочу, — сказала Club.

— Ты так и живешь, — произнес я.

— Не знаю. Я бы хотела. Но, мне кажется, я только мечтаю.

— Я тоже мечтаю. Только и делаю, что мечтаю.

— Однако, опасные мечты, — сказал Петр, — порой, опасные для жизни.

Глава 17

…Вова Автоян разносил Гуи. Было и радостно, и грустно. Время менялось быстро — только вчера все жило в этом кругу привычным ритмом, и никто не видел никаких признаков перемен. Казалось, что так будет происходить вечно, все будут собираться на блатхате, водку пить, развратничать, а вот уже и нет этого, и не вспомнить. В будущем же маячило что-то другое, более новое. Романтика резко поубавилась. Дело наше было снабжено серьезной динамикой. Мы сами менялись на глазах. Удачи сплотили нас. Петр был на высоте — ему верили. Флаг революции колыхался на ветру, и мы им питались, этим ветром. А Вова Автоян продолжал принимать бутылки и оставаться королем стеклотары. Ничто в его мире не менялось и не могло поменяться. Он собирался принимать бутылки до конца дней своих. Он был король бутылок. Он знал все виды стекла. Он командовал малоопытными приемщиками посуды.

— Вован, налей! — кричал ему Демьян.

— А, это ты, Демьян, — отвечал он.

Он не знал, покупать Демьяну пиво или нет. Здесь проявлялась некоторого рода проституция. Говорили даже, что Вова — пивной проститут. Женщина, чтобы подружиться, дает. Вова покупает пиво. Это метко подчеркнул Петр. Группа «Камаз» даже сочинила песню «Пивной проститут», которую исполнила на корпоративном концерте. Народ ликовал. По ходу исполнения раздавали бесплатное пиво местно завода.

— А что, если Вова узнает? — спросил тогда Сергей Чикаго.

— Он не узнает, — ответил Петр, — телевидение нас не снимает. Да и как он определит, что песня — именно о нем. Он сидит вместе с нами на блатхате, приезжает домой, и тут же мы устраиваем ему Петра.

— Ништяк, — сказал Чикаго.

Демьян тоже начинал на бутылках. Он тогда еще не понял, что он — бос-сяк, а потому работать было не западло. Это потом работать ему запретили понятия. А тогда он вместе с товарищем ездил по деревням на «шестерке» с прицепом. Принимали бутылки у населения. Ехали в город, сдавали тару шефу Вовы, которого старая бля Ламборджини называла Хшеф.

— Баб Галь, налей! — кричал он.

Или:

— Вова, как судьба? Ты когда замуж выйдешь?

— Пошел ты, Демьян.

— Да ладно, Вован, не ломайся! Сознайся!

— Демьян!

— Вован, сто грамм давай!

Теперь же блатхата была пуста, и Вова заскучал. Уже и не судьба было выяснить происхождение Черного Петра. Демьян тоже не появлялся. Он был звездой, хотя, всем было ясно, что явление Демьяна — дело временное. Нам приходилось за ним следить, чтобы он куда-нибудь не влип. Но все это было бесполезно. Выборы еще не наступили, а Демьян попал в «прикрывалово» за то, что скрысил у соседа тысячу рублей. Нам удалось его выкупить.

Вова носил гуи в одиночестве. Эксперимент продолжался. Мы зашли к нему в гости. Взяли бутылку водки, новую пачку гуев.

Судьба тренировалась на нас. Мы — на Володе.

— Мамик вчера с работы приходит, — сказал Володя, — ха, - он засмеялся звонким мальчишечьим голосом, — а я сижу, на компьютере играю, не встречаю. Ух, что было, что было. Как она мне вставила…. Ух. Я думал, это все. Будет мне неделю высказывать. Мол, все. За компьютером больше не сидишь. Пароль поставит. Блин. Как она меня отымела! А потом телек включила. А там…. Смотрю — сидит, забыла уже про меня, смотрит. Последний герой. Или как там его называют. Потом зовет меня на кухню. Ну, думаю, сейчас что-нибудь скажет. А она улыбается. Наверно, по телеку что-то увидела. Ложку протягивает, говорит — ешь! А я беру ложку, лапшу со сковородки набираю и говорю — ешь! А она мне другую ложку берет — суп набирает — ешь! А я ей вторую ложку беру — ешь! Ой, не могу, умора.

Слово «ешь» Володя произносил отчетливо, так, что и я бы так не сказал.

— А тут Лариска приходит. Слышу, что-то хочет в коридоре там сказать. Мол, я и ее должен встречать. А на кухню тока зашла, а я ей — ешь! Она встала, глазами — блям, блям, тут берет ложку, зачерпивает, и мне — ешь! И мамик тоже ложку берет, и ей — ешь!

— А есть, что пожрать? — спросил Петр.

— Не знаю.

— Да ладно. Пойдем, в холодильнике посмотрим.

Мы пошли на кухню и нашли в холодильнике много съестного. Я тут же разлил водку. Мы выпили и стали есть колбасу. В холодильнике у Автоянов было очень много колбасы. Тут была и толстая, вареная, и ветчина, которую можно было есть лишь с разрешения мамика, и сухая, достаточно дорогая колбаса, а также охотничьи колбаски к пиву, которые и употребили первым делом. Петр же достал ветчину, и, не раздумывая, нарезал ее дольками.

— Ништяк, колбаса, — оценил он.

Володя напрягся. Было очевидно, что он получит. У него не было никаких шансов на выживание.

— А это что за колбаса? — спросил я.

— Это — для Бони.

Боня — это толстая кошка, которая постоянно текла. Она текла почти, что 365 дней в году. Ей покупали таблетки, но это не помогало. Вову то и дело отправляли на выгул Бони. Одевался ошейник. Боня пыталась вырваться, завидев котов. Вся семья Автоянов наслаждалась, наблюдая сексуальные мучения Бони. Но выхода у нее не было.

— В смысле, хуевая колбаса — для Бони? — спросил Петр.

— Почему хуевая? — не согласился Вова. — Нормальная.

— Везет Боне, — позавидовал Юрий, — я такую не часто вижу. О, мясо! Давай пожарим!

— Нет! — запротестовал Вова. — Нет!

— Давай, давай! — воскликнул Зе.

— Точно! — вторил ему я. — Пожарим мясо!

До выборов оставалось, прочти уже ничего. Команда наша готовилась отмечать победу Петра. Шампанское закупали, водку, петарды. Петр же, устав от постоянных успехов, строил планы на дальнейшую жизнь. Борьбы-то никакой еще и не было. Все было впереди. Что касается меня, то у меня не было определенных планов.

Вика вернулась. Но все это было условно. Я уже для себя все решил, и никто бы меня не переубедил. Каждой твари — своя среда обитания. Рыбе — вода, червю — земля, птице- полет, пауку — угол с мухами, и так далее. Нельзя заставлять кого-либо жить в противоестественных ему условиях. Я потому с ней не ругался и ничего не предъявлял. Претензии — это разборки из-за собственности. А собственности теперь никакой и не было. А наблюдал ее как фон, делая вид, что этот фон мне не противен. Каким бы глупым не было мое сердце, но и оно имело право на то, чтобы поумнеть.

Мы лежали в постели. Я курил, складывая бычки в пепельницу, которая стояла рядом на стуле. Было часов десять, и в офис я не собирался. Позвонив Юрию, я спросил его подменить меня на пару дней.

Может быть, заменить? Заменить вообще? Вика, казалось, все чувствовала. Она не возмущалась, что я курю. Я даже предполагал, что в душе она отмечала победу. Более того, я не был уверен, что это не так. Что, если она предложит, чтобы я на ней женился? Мне стоило выбрать. Я слышал зов парусов. Все уже почти завершилось. Я сыграл новую партию. Теперь я мог перейти на новый уровень. Билет в один конец. Шум канатов. Таиланд.

— Как ты думаешь, выиграете? — спросила Вика.

— Не знаю, — я пожал плечами, — наверное. Представь, есть такие жуки. Ты их, наверное, видела. Их еще солдатиками называют. Красные такие, с плоскими спинами. По весне они толпами выходят, ползают, радуются солнцу.

— А чем они питаются?

— Не знаю. Пылью, наверное.

— Да ладно. Как они могут пылью питаться?

— Ну, как. Просто. Ты что, не знала, что многие животные пылью питаются?

— Не может быть!

— Может. Еще как может. Пауки — они, вот, вообще из пыли рождаются. Не зря же раньше говорили, когда паутину веником по углам собирали, мол, надо пауков погонять. А пауков там и не было. Это значило, что раз сейчас нет, то скоро появятся. Из пыли пауки и рождаются. Нет, я не об этом. Жуки эти красные могут сидеть друг на друге очень долго. У них половой акт может протекать несколько дней. Они залазят друг на друга. Могут сутки сидеть. Могут — двое. Могут по трое, по четверо сидеть, образуя пирамидки.

— Как это?

— А ты что, не видела?

— Нет.

— Хочешь сказать, ты и жуков таких не видела?

— Видела.

— Ну вот. Весна настанет — присмотрись.

— А к чему ты это говоришь?

— Ни к чему.

— А.

— Просто мы лежим с тобой уже 24 часа.

— Это плохо?

— Почему сразу плохо? Не веришь, не надо. Будешь шампанское?

— А что, есть?

— Есть.

— Почему я не видела?

— А я спрятал.

С ней так и надо было жить, понимая, что надолго ее не хватит, у нее все равно начнется моральная чесотка, вскочат прыщи на душе, и ей нужно будет куда-то их выдавить. Убегая на сторону, она просто мстит. Мстит передом за то, что ее что-то не устраивает. И раз уж так повелось, раз она не чувствует угрызений совести, это уже правило. Женщина — средство, думал я. Женщина слишком глупа, чтобы ломать себе из-за нее нервную систему. Если она не приручается — ищи другую. Законы просты, и проще не бывают. Другое дело, если тебя самого приручают. У кавказских, вот, народов, на этот счет все поставлено правильно. Но, видно, и романтиков там вообще нет. Даже не знаю, что лучше — восточная строгость или западная распущенность. Но у нас все смешалось, все давно потеряло четкие границы. Ни Запад, ни Восток. Что-то еще. Россия. Рассея.

— Ты меня любишь? — спросила она, пьянея.

— Я всех люблю, — ответил я. — Ненависть — это глупо, в силу того, что человек очень мало живет. Ты хочешь «Мерседес»?

— Если я скажу «да», то ты мне целую лекцию прочтешь.

— Не, я не прочту. Я тебя люблю. Просто люблю за то, что ты лежишь здесь, а я — на тебе, и нам все до лампочки. Твое тело хорошо пахнет, а я отражаюсь в твоих глазах. Мои глаза видны в твоих глазах. Мне кажется, что если ты закроешь их, то и я исчезну. Наступит тьма, а потом я проснусь — и ничего не было. Я заснул в виртуальном шлеме. Давай я еще налью.

— Я уже пьяная.

— Это хорошо. Зачем быть трезвым?

Шампанское выстрелило пробкой. Оно проживало свою короткую жизнь в этом рывке ото дна, к горлышку, и — наружу. В этом полете для него длился век. Я чувствовал умиротворение. Оставался лишь тот самый билет. Мне казалось, что я уже дошел до последней страницы. В новой книге не будет ни Вики, ни Верочки, ни, быть может, Петра. Да, он выиграл. Но что мне от этого. Каждый человек имеет право казаться счастливым.

Позвонил Демьян. У него тоже был теперь мобильник, хоть это и не соответствовало его босотским понятиям.

— Хай! — воскликнул он.

— Ну, и хай.

— И ч-чо?

Потянулась пауза.

— Чо делаешь? — спросил я.

— Я? А чо мне делать? Сижу, пиво пью.

— А.

— Ч-чо, а? Я хотел позвонить тебе, сказать, чтобы ты приезжал, пивка бы попили, побазарили. Пацаны тут сидят. Мы чисто на кофеюшнике собрались, сидим. Рыбу взяли. Чисто с-сом, прикинь. Жир, блядь! Течет! Юля нам поставила «Короля и Шута»…. Гэ… Я теперь этот… Ну, как…. Ну, короче, типа, не люблю я все эти умные слова, но, бля, куда от них деться? Кар-роче, креативный директор. Такая фишка. За это и пьем. Лютый говорит — ты с ума, мол, сошел, а ч-чо? Лютый — он еще тот босяк. А у него — красный диплом! И ч-чо! Ч-чо? А я — бос-сяк! Босяком родился — босяком и помру! Не, ну, дириком быть по кайфу. Ничтяк! Я…. Ну как… Я дело знаю. А ты там чо, а? С шумоголовой? Да? Ты, слышь, ну я тебе сочувствую. Вы вообще, пацаны, я с вас фигею! Бабы — они ведь все дуры. С головой у них не все ладно. Этот…. Как его. Юрий Александрович заходил сёдня. Я его развел, прикинь. Га! Гы! Так он чо? Пиво поставил! Говорит, а что вы тут делаете, молодой человек? А я ему кричу — ты, слышь, сам ты молодой. Я уже седой! Ты посмотри на меня! Я такое в жизни видел. Ну, типа, пива давай. Ну, он чисто не обломался. Проставился. Куда ж деваться? Нормальным пацанам надо же пиво ставить.

— Ага.

— Чо ага? Пиво приезжай пить.

— Не, Серый, в следующий раз как-нибудь.

Я представил, какой там из Демьяна креативный директор. Впрочем, если ему некоторые словечки поотключать, он еще и ничего будет. В телеке, вон, монстров немало. Представить страшно, каковы они в промежутках между телеками.

— Кто звонил? — спросила Вика.

— А, так.

— Да ладно, говори.

— Демьян.

— А. И что?

— Ничего. Пиво там пьет. Работает творческая личность. Вот.

— А.

Так мы и лежали, попивая шампанское. Я представлял себе призрачные паруса и запах свободы. Вика, должно быть, видела перед собой картины, где проезжал ее «Мерседес». Омерседесенная жизнь. Омерседесенные будни. Омерседесенный вечер. Она — иная. Все люди как люди, а она, разумеется, королевна. На «Мерседесе». Это вещи были важной частью ее мироосознания.

Я думал о Петре. О деле революции, которое я собирался бросить. Без меня они играли на гитарах, кричали, тренировались в питие, и все это могло продолжаться сколь угодно долго. В потенциале революция всегда возможна. Практика же показывает, что здесь далеко не все так просто. Нужен сильный катализатор. Общество — это организм.

— Мы правда купим «Мерседес»? — спросила она.

— Да, да.

— Да?

— Да, Вик. «Мерседес». Именно «Мерседес».

— Ой, как я тебя люблю!

— Хочешь, купим два «Мерседеса»?

— Да? Мы что, можем купить два «Мерседеса»?

— Да. Два.

— Я тебе хочу!

— Хочешь стоя?

— Стоя? Хорошо.

— Ладно, вставай.

Потом я поменяю все фильтры. Воздушный, топливный, масляный. Все к черту. Все заново. Я хочу быть свободным и прозрачным, как стеклышко. Мне не нужно большего. Петр победит. Впрочем, ведь он уже победил. Не важно, что будет дальше. Шаг системе — это уже почти мат. Ты победил себя, а остальное — это уже как придется.

Вновь позвонил Демьян:

— Слышишь, э!

— Ты чо, Серый!

— Слышишь, мы сделали королевского Петра!

— В смысле!

— Было двадцать два Петра подряд. Девки сделали Володе женского Петра. Мы еще сделали зоофилического Петра.

— Это как?

— Слышишь, да ты не поймешь! А ты что там делаешь?

— Ничо. Сплю.

— Х-ха. Видели мы таких сонь!

— Ладно, Серый. Ты меня разбудил.

— Хули ладно! Много видел таких ладных.

— Так ты что там делаешь?

— Что, что? Корпоративная, слышишь, вечеринка.

— А.

— Да хули ты акаешь! Приезжай, давай.

— Ладно, давай, Демьян.

— Ты, ды ладно.

Вика стала рассказывать мне о своих подругах, я слушал в пол-уха, видел их образы перед собой, и они меня даже чем-то развлекали. Потом я ей рассказал о программировании. Оно ей, конечно, сто лет было не нужно, однако ж и мне было все равно, слушает она или нет.

— Ты так и не сказал мне, почему ты уехал из штатов, — сказала она потом.

— А я и не уехал, — ответил я, — я в душе по-прежнему там.

— И как это?

— Просто. Я — в одном месте, душа — в другом.

— Тебе там надоело?

— Немного.

— А мы можем туда поехать?

— Конечно. Это легко.

— Правда?

— Правда.

— А как визу открывать?

— Ну, это чепуха.

— И мы вместе поедем?

— Почему бы и нет. Легко. Хоть завтра. Нет, завтра не получится. И послезавтра. И вообще, надо дождаться, когда выборы пройдут.

— А тебе они сильно нужны?

— Ты хочешь сказать, что мне выборы не нужны?

— Нет, я просто.

— Ну, поедем. В США. Хочешь — здесь останемся. Заведем детей.

— Ага.

— Тебе ж хорошо со мной?

— Да, Валерик.

— Ну вот. Это — самое главное.

Самое главное, что душа моя стала прохладней. В ней нет никаких обид. Виновата Вика — ну, что ж с того. Все люди исполнены грехов. Не стоит жить с кем-то через силу, как я это делал до сих пор. Разойдемся тихо и спокойно. Без шума. Она до последнего дня не будет знать, что я все решил. А мне — светло. Некого винить, некого ненавидеть.

Если б я не встретил революционеров этих, то по-прежнему продолжал бы жить и осматриваться по сторонам, ожидая опасность. Но что теперь сказать? Победить мне помог случай. Я представил, что бы сказал Женя Сёмин:

— Вы побели на выборах? Слушай, хуйня какая!

— Да ты что, Женя.

— Та! Выборы какие-то?

— Женя, а если бы ты сам участвовал?

— Если б в президенты, то еще ладно. А так — не пойму, на кой черт все это надо?

— Ты не прав, Женя!

— Это все хуйня, Валера!

…Выборы проходили обыкновенно. Да и как еще об этом сказать? Корабль революции шел сейчас на очень большой скорости. У нас был отличный двигатель.

Теперь все происходящее было лишь удачной схемой подтверждения. Петр прекрасно осознавал, какой ценой все это куплено, и все остальное было тем же компотом.

Я сидел в офисе. Телек работал. Сводки новостей иногда доносили какие-то скудные лоскутки информации. Я вслушивался, потом щелкал пультом и бездумно всматривался в лица фальшивых сериалов. Мне думалось, что мы, получив деньги, могли бы не мучиться и не строить корабль революции, а просто пойти куда-нибудь в звезды. В сериалах бы снимались. Пришли бы к продюсеру.

— Ара, аристэ!

— Инч?

— Ара, возьми в кино.

— ………………….

— Сколько.

— Столько.

Так бы начались великие карьеры, и никто бы не ломал головы. Если бы они предложили мне такой план, что ж, это даже проще, чем забивать себя экстремизмом. Ведь смысла не было и в моих предыдущих аферах. Здесь я не на много отличался от прочих ламеров, которые, прыгая на одном месте, не на многое были способны. Иногда они производили хиты и их тотчас сажали, иногда и не сажали, а брали на мушку, но общая схема была одинаковой. По телевизору же показывали что-то другое. Я даже предполагаю, что все, что касается взломов, выдумано. Я имею в виду, телевидение. Настоящие профессионалы давно объединились в развитые и умные системы.

Штаб вовсю суетился. Молодые участники движения кружились у дверей, что-то обсуждая. Для них вся эта каша была неимоверно сложна, им необходимо было победить, чтобы иметь шанс на будущее. Телефоны накалялись. Ко мне то и дело кто-то заглядывал и что-то пытался выспросить.

— Потом, — отвечал я, — я работаю. Где Петр Евгеньевич? Не знаю. Он мне не звонит. А раз не звонит, значит — все нормально. Потому и я ему не звоню. А вы этот сериал смотрите? Да? И про что он? Ладно, потом — так потом. Что? Да, откуда я знаю. Продолжайте работать. Занимайтесь, занимайтесь.

Петр зашел вскоре. На нем был хеменгуеевский свитер, в руках — бутылка коньяка.

— Еще — часов десять, — сказал он.

— Да. Для думающих людей давно нет никаких тайн. Вчера вот заходил журналист из «Региональных Новостей». Говорит, у них, мол, всем давно известно, чуть ли не списки есть, кто победит. Ты там есть, понятное дело.

— Я давно это слышал. Это предвзято.

— Может, и предвзято. Но ведь это так.

— Да. Посмотрим. Мы ж не зря бабло платили.

— Бабло все платят.

— Конечно. Власть — это хороший бизнес.

— Да. Значит, мы тоже что-то в этом смыслим.

— Я до конца не верю, — ответил Петр, — система не пропускает опасные для нее структуры.

— Значит — мы безопасны для системы.

— Ты считаешь, что мы — безопасны?

— Нет. Мы очень опасны. Хотя бы ты и я. Мы не хотим жить по законам этого мира, а это — очень весомый аргумент. Просто так происходит. Видимо, такой сложился момент, что бороться особо некому. Все свое имеют, а новые аппетиты чего-то еще не проснулись. Все дети — по Лондонам. Новые не подросли. У всех много тачек, дач, хороших работников, у всех фирмы свои службы безопасности, бандитов нет, менты уравновешены и обучены, в ФСБ — полный штиль, провинции молча мычат и доятся. Бывает же моменты. Я когда в институт поступал, такой момент был. Конкурсы на наш факультет всегда неплохие были, нужно были что-то знать, а если этого чего-то не доставало, то и заплатить. А у меня денег не было. И у родителей денег тоже не было. Да я еще и не готовился перед экзаменами, а по девочкам шлялся, водку пить учился. Я плохо мыслил логически, и по математике у меня три было. Я просто пришел, посмотрел на список факультетов и выбрал свой. Если честно, шансов никаких не было. А тут вдруг в тот год сложилась какая-та беда, что и недобор был, и вместо экзаменов — тестирование. Да еще и пацанов маловато пошло. Ну, я и поступил. Все остальное было уже потом. Так, что чудес не бывает. Большинство вещей подвержены логике. Другое дело — внутренняя сфера.

Петр налил коньяку. Мы выпили.

— Ты во всем уверен? — спросил он.

— Да. Это же не рядовые сявки. Тем более, за такие бабки, сам понимаешь, можно и пристрелить.

— Даже нужно.

— Даже нужно, я с тобой согласен. Мы, мы хоть и честные деньги представляем.

— Ты так думаешь?

— Пока еще это так.

— Пока еще Зорро не поймали.

— И он сам себя еще не поймал.

Мы выпили еще. В окне просматривалась улица. Шел мелкий снежок. Народ двигался как будто бесцельно. Семечки щелкали. Курили. Посещали магазины. Студенты попивали примерзшее пиво, кто-то собак выгуливал, кто-то — самого себя. Выборы интересовали далеко не всех. Были и такие, кто о них и вовсе не знал.

— У нас — честные деньги, — сказал я.

Петр кивнул.

— Честные, — подтвердил я, — мы их завоевали.

— Да.

Мне позвонила Вера. Она хорошо понимала, что мы пронеслись по разным полосам на больших скоростях. Возможно, что поведение было слишком картинным. Именно так ведут себя любители быстрых развлечений. И, хотя я ни о чем таком не думал, дело обстояло именно так. Вернее, это так казалось. Я действовал инстинктивно, и это доставляло мне удовольствие. В разумных, спланированных действиях, было гораздо меньше смысла.

— У вас много, кто балатируется, правда? — спросила она.

— Да. Хотя к финишу придут не все.

— Почему?

— Это очевидно.

— Это просто прогноз?

— И прогноз, и реальность. Я уже знаю, кто победит.

— Откуда.

— Все об этом знают. Шучу. Я просто чувствую. У меня очень развитая интуиция. Всем победить нельзя — это не очень справедливо. Корпоративная мысль — она ведь тоже не идеал. Мы ее изначально как идеал не выставляем. Это просто сверхпрактичность. Карьера. Бизнес. Попав в думу, мы будем содействовать программам обучения молодых специалистов, бизнесменов, политиков. Если мы все пройдем, то в думе будет скучно, потому что все будет слишком правильно. Некому будет воровать. Некому будет взятки давать. Глядишь, и взятки станут признаком дурного тона станут. Шучу, конечно. У нас в думе все люди — очень честные и порядочные.

— Ты бы победил?

— Конечно.

— Правда?

— На классе.

— Ты серьезно?

— Да. Честно.

— Почему же ты решил этого не делать?

— А не хочу. Не люблю я политику. Я раньше увлекался компьютерами. Я многого в этом достиг. Политика — это полип. Но она затягивает. Она присасывается к мозгу. Самое главное — это хорошие люди. Тогда и жить хочется. А чем ты занимаешься — это не важно. Ты знаешь Демьяна?

— Сергей Демьян?

— Да.

— Да. Знаю. Он часто выступает, и я его видела на телевидении раз, и еще раз — на радиостанции.

— Как ты думаешь, на что это похоже?

— Ты о чем?

— О Демьяне.

— Не знаю. Кажется, у него какая-та роль. А вообще, он неплохо ее исполняет. А, я вижу, ты знаешь его с какой-то другой стороны.

— А каким он кажется тебе?

— Очень уверенный и какой-то очень правильный. Иной раз не позволит себе резкого высказывания, а всякие народные эпитеты использует, чтобы не таким уж правильным казаться.

— Я отстал от жизни, — ответил я, — надо будет запись выступления Демьяна просмотреть. На самом деле он не чужую роль играет. Он сам в самого играет. Конечно, ему помогают специалисты. Правильно ставят речь. Составляют тексты. Но идеи — это все его идеи. Он такой и есть. Это очень реально. Это намного реальнее, чем может показаться.

— И ты по-прежнему призываешь меня вступить к нам?

— Мы бы могли быть вместе.

— Мы можем быть вместе только так?

— Нет, ну я не говорю….

— Такой прогруз?

— Никто никого не заставляет грузиться. Бывают идеи, созданные лидером. Так бывает чаще всего. Но у нас все по-другому. Я не говорю, что это создал я, а это — кто-то еще. Тут все общее. Знаешь, как хороши идеи, которые объединяют? Люди чувствуют общность духа.

— Вы тоже хотите город к своим рукам прибрать?

— Нет. Зачем? Это слишком громко. Я бы так не заявил. Нет. Просто у нас все по-человечески. Накроем большой стол. Нальем фронтовые сто грамм. Приезжай.

— Это так обязательно?

— Это вообще не обязательно.

— Может, это важно лично для тебя?

— Может быть.

— Тогда это — другое дело.

— У меня есть шанс?

— Очень много шансов.

Петр принес еще коньяку. Я уже чувствовал себя навеселе и был готов на подвиги. Саша Сэй перебирал на компьютере план развития, составленный две недели назад. Он тоже хорошо принял. Взгляд его был рассеян. Наконец, он включил слайд-шоу картинок, где-то ли местный художник, то ли кто-то из нас, представлял свое видение Гуя. Это было новой ступенью движений. Глобальная дурь воспринималась как-то иначе.

«Гуй и Куй. Две планеты. Два мира».

«Вселенские ветры над Гуем».

«Встреча брюссельских студентов с компанией Гуёв. 1897 г».

«Мое видение Гуя 1».

«Мое видение Гуя 2».

…..

«Мое видение Гуя 15».

….

«Мое видение Гуя 150».

— Вот прикиньте, пацаны, да? — сказал он, — завтра это будет уже история. В данную минуту все еще по-старому. А потом — потому уже все. Этот план опубликуют в газетах. Гуи мы спрячем в долгий ящик.

— Гуй — неотрицаем, — ответил я.

— Гуй и Куй — планеты спутники, — добавил Петр.

— Сын мой, — засмеялся Саша Сэй, — не выходи на улицу без Гуя!

— Давайте сделаем Петра! — предложил я.

— О! — обрадовался Петр.

— Он определитель себе поставил, — сообщил Саша Сэй. — Моя Ленка ему звонила часто и делала женского Петра. А Юлька — та женского утреннего Петра. А Юрец звонил строго в час ночи. Ха, ты еще не спишь? Вот и я. Они уже друзьями были. Прикинь, а потом мы с Юрцом приходим к Вове, а он бледный. Говорит, запарил меня какой-то Вася, все время звонит, говорит — я Вася. И ночью, и днем. Покоя нет. Я, говорит, сам его найду и не знаю, что с ним сделаю.

— Опасно, — заметил я.

— Опасно, — согласился Петр, — Я блокировку номера тогда включу, вот и все.

Я взял трубку и набрал номер. Пошли длинные гудки….

Глава 18

Был как-то вечер. Я не говорю о каком-то вечере конкретно, потому что — настроение. Простите за фразеологическое разсочетание. Иногда оно способствует настроению, а иногда — нет. Таким языком иногда говорят поэты дикслексики, если кто-то об этом знает. Глядя на некоторых из них (или слушая, вспоминая при этом о былом), не обращаешь внимания на критические доводы тех, кто говорит, что так писать нельзя.

Я так хочу.

Это — хаос слова.

Первичное слово.

Первичный скрипт.

На самом деле, зная лишь средние способности cgi, можно заваривать неплохие напитки. Понятное дело, что, натолкнувшись на спецслужбы, ты вряд ли справишься. Впрочем, если не задаваться и ничего не демонстрировать, то шансы есть и у одиночки.

Словом, я шел по улице пешком, так как денег на такси не было. Поздно было. Транспорт не ходил. Я, конечно, мог все-таки, вызвать такси, а расплатиться дома, но пьяная прогулка меня устраивала.

Я думал о силе знаний.

Что, если провести лекции по протоколу HTTPS? Хорошее ведь дело, если начинающие революционеры будут знать азы, не хохотать от того, что они скачали из сети Essentional Net Tools и Advanced Dialer.

Знание — сила.

Я вполне мог находиться в кровати с Верочкой. Впрочем, нет. Она живет с родителями, и это вообще не вариант. И вообще, я же для чего-то живу с Викой….

Посыпал снежок. Погода вообще была склонна на этой неделе смеяться своими изменениями. Наверное — под стать моим.

Зазвонил сотик.

— Алло, — сказал я, не глядя на номер.

— Валерик….

— Викуль! — я обрадовался.

(Как будто — от души).

Впрочем, пьяный человек часто бывает чему-то рад.

— Ты где?

— Ты знаешь, у меня нет денег, — сообщил я.

— Как нет?

— Мы сидели с пацанами в кафе….

— Просто сидели?

— Ну да.

— А по какому поводу?

— Вик, ну, ты же знаешь. У нас скоро выборы. Тут многое, что нужно уладить.

— Но ты же сказал, что — с пацанами.

— Ну, с пацанами, с мужиками, какая разница?

— Как какая? Ты пьян?

— Конечно!

— Валера!

— Вика! Ну, ты же знаешь, у нас — очень напряженные дни! Без этого нельзя!

— Возьми такси!

— Да! Я собираюсь. Ты бабки вынесешь?

— Куда.

— Как куда. На улицу?

— Зачем я буду на улицу выходить?

— Заяц, мне же надо будет расплатиться с таксистом! Ага?

— Ладно. Ты там один?

— Один. Конечно. А с кем же мне еще быть?

— Не знаю. Мало ли с кем?

— Ну, ты же слышишь в трубку, что я один….

— Ладно.

Я уж не запомнил, как закончился разговор, и я не помню, что было раньше — то ли я достал из кармана бутылку пива, которую я спер с барной стойки, когда шел из туалета (за стойкой в тот момент никого не было), то ли сперва появились парни.

Но, когда их тени внезапно появились из-за угла, я сразу понял, что не все в жизни просто. Небо в тот момент блеснуло луной — их фигуры осветились, и мне показалось, что я видел лица.

— Привет, ебать, — поздоровались со мной.

Ребят было человек пять, и все они были очень молоды, лет по двадцать. Мне кажется, что помимо перегара, от них пахло еще и не высохшим до конца молоком.

— Ну, здорово, — ответил я.

— Слышь, ты чо то по телефону там трещал? — осведомился спортивный парнишка ростом под метр восемьдесят.

— Ебёт? — спросил я.

— Нихуя себе! — удивился писклявый голос.

— Да, ебать, — согласился кто-то еще.

Первый, самый здоровый, кинулся вперед, но у меня хватило реакции, чтобы отскочить. Он подпрыгнул, взмахнул одной ногой и попытался ударить другой — такими ударами любой дурак может похвастать, но его рост и вес могли неплохо подыграть ему. Нога просвистела перед самым моим носом. Я, не задумываясь, со всей дури огрел здоровяка бутылкой пива по голове. Бутылка разлетелась. Пена зашипела. Парнишка осел, упал на колени и схватился за голову. Вновь блеснувшая Луна осветила красные полосы, расползающиеся вдоль его головы.

— Ебать! — прокомментировал один из нападавших.

Секунд пять они молчали, а потом стали кричать, показывая свое подлинное лоховство. Секунд через пятнадцать, справившись с волнением, они все рванулись в мою сторону, и…

Откуда тогда взялся Петр?

Я, впрочем, знал, что она часто сидит в баре «С.», который — недалеко отсюда. Но в тот момент это была судьба.

Парни не сразу поняли, что нас двое, а когда поняли, было слишком поздно. Неизвестно, умел ли Петр драться, но он не дрался, он избивал. Они двигались на встречных курсах.

— Слышь, слышь, ебать! — закричал парень.

Петр, не снижая скорости, выхватил из вырванную из тротуара плитку и ударил ее ребром в лицо. Соперник продолжил свое движение.

Вниз.

Один из оставшихся троих пытался ударить меня ногой. Видимо, в свое время он пересмотрелся фильмов с участием Джеки Чана. Отскочив, я сделал невольное движение розочкой от бутылки и угодил парню в лицо.

— А-а-а-а! — услышал я. — Сука!

— Слышь! — послышались крики их темноты.

Глухой удар. Треск рассыпающегося кирпича. Должно быть, о голову.

Из темноты вышел Петр.

— Все нормально? — спросил он.

— Нормально, — ответил я ошарашено.

Парень, которому я угодил в лицо битой бутылкой, отскочив к стене жилого дома, кричал:

— Саня! Саня! Суки! Блядь, пиздец, ебать!

— Ебать! — вторил ему кто-то из темноты.

— Идем, — сказал Петр, — пока мусоров нет.

Оказалось, что он действительно сидел в баре «С.», кроме него там был Саша Сэй и две смазливые герлз. Узнав о происшедшем, Саша Сэй поднялся с места с намерением идти, продолжать разборки, и Петр с трудом его остановил.

— Да нифига себе! — возмущался Саша. — На кого руку поднимают? А? Бля!

— Все нормально, — сказал я.

— А мы вас знаем, — заявила мне одна из девушек, — мы вас по телевизору видели.

— Он крут, — сказал Саша Сэй.

— Да, он крут, — подтвердил Петр.

— Надо ему налить, — произнесла герл.

— Коньяк, — ответила другая.

Я выпил, и мир как будто просветлел. Череда последних событий выбили мой разум с пути логики. Я с трудом соображал, что же происходит. Следующая рюмка, наконец, заставила меня совладать с собой. Я внутренне собрался, поначалу готовясь к чему-то плохому, потом — просто успокаивая себя, и, наконец, просто собираясь с желаниями относительно красивых девушек. Правда, их всего две было.

— Я писал статью, — заявил вдруг Саша Сэй.

Я кивнул и взялся за бокал.

— Правильно, правильно, — сказал Петр, — стрессы нужно снимать.

— Куда ж их еще снимать? — спросил я. — И так все сняты, ни одного не осталось стресса. Мы сейчас с пацанами сидели.

— Что за пацаны? — поинтересовались девушки.

— Да так. Одному — сорок лет, другому — пятьдесят. Они, конечно, не участники нашего движения, и их вряд ли можно назвать соратниками…. Даже собутыльниками. Однако, забухали. Неплохие пацаны.

— Ничего себе, пацаны, — удивилась первая герл, блондинка.

— А что, — ответила ей вторая, брюнетка, — мой любимый возраст.

— Да ладно.

— Да что да ладно! До тридцати мужики вообще не мужики, а мальчики!

— А у тебя хата есть? — спросил я.

— Хата? Конечно!

— Во! — обрадовался Саша Сэй. — Я собирался еще ночью статью дописывать, мне к завтрашнему утру надо. Вот, Наташ, с Валериком поедешь зажигать, а я домой ща поеду, поработаю. А то муза играет, не знаю, куда ее деть. Хочется прямо сейчас за перо взяться!

— Пушкин! — воскликнула черненькая.

— Не, я не поеду, — ответил я, — мне домой надо.

— У тебя кровь! — воскликнула Наташа.

— Где? — не понял я.

— На рукаве.

— Группа крови — на рукаве, — сострил Петр.

— Это — не моя кровь, — ответил я, — это кровь вечера. Вот. Давайте выпьем. А потом я поеду. Вы уж извините, пацаны, я не собирался…. Я домой спешил. Просто у меня денег на такси не было, вот я и ехал на пешкарусе.

— А я? — спросила Наташа жалобно.

— Если только по-быстрому, — ответил я, — ладно, шучу. Щас такси вызовем, и я поехал.

Ночью, слушая запах Вики своим мозгом, я думал какой-то самой далекой частью своего подсознания. Мне приснилось, как я иду по городу своего детства, и на одной из улиц упали провода. Проходя вдоль проводов, я выясняю, что электричество должны вот, вот включить, и что всех из этой зоны эвакуировали, так как электричество из этих проводов распространяется по земле на большое расстояние. Я стал спешить, и, как положено во сне, спешка эта у меня плохо получалась. Я постоянно в чем-то путался. Наконец, я встретил женщину с детьми, которая о проводах и понятия не имела.

— Пойдемте отсюда, — сказал я, — вам грозит опасность.

Озадаченный вопросом спасения женщины с детьми, я сумел довольно быстро покинуть опасную зону. И там ждал меня храм собственного «я».

Войдя в прохладную тень первого этажа, я тут же размыслил, что это — лишь первый участок, и что самое главное находится где-то еще.

— Шли бы вы отсюда, — посоветовал мне кто-то.

— Я долго шел сюда, — ответил я.

Я продвигался по этажам, и каждый из них раскрывался подобно запретной раковине. В каждом новом «Я» было на порядок свежее, но, одновременно с этим, я ощущал странный привкус. Должно быть, это было чье-то вмешательство. С каждым новым шагом на следующий этаж я осматривался в поисках Чужого.

Наконец, я очутился на самом верху. Полупрозрачный купол открывал картины странных миров, которые располагались снаружи. Матовый свет заливал постамент, на котором находилась статуя моего «Суперэго» — застывший на месте дискобол.

— Вот оно, самое ядро! — воскликнул я.

Тут на меня бросилась большая черная собака, и я отскочил. Шерсть гигантского пса лоснилась. Слюна, что капала из пасти, была маслянистой и дурно пахла.

— Вот, кто тут живет! — закричал я рассерженно.

Собака кинулась на меня, я на нее. Одним уверенным движением я вошел рукой в тело собаки и попытался вырвать сердце. Раздался рев, и я проснулся.

— Ты что? — спросила Вика.

Я посмотрел в ее глаза, пытаясь увидеть в зрачках свое лицо. Наконец, тусклый свет утра попал в них, и я улыбнулся сам себе, точно удостоверившись, что я все еще существую. Наравне с этим, я отметил, что в глазах Вики я отражаюсь слишком уж непринужденно, как будто так и должно быть.

— Судьба, — произнес я.

— Что? — спросила она вяло.

— Фу, — ответил я, — какой сушняк!

— Что?

— Я кричал?

— Да. Немного. А при чем здесь судьба?

— Я люблю смотреть в глаза, — ответил я.

— Ну и….

— Никогда не говори «ну и», — разозлился я, — я знал одного парня, и он все время говорил «ну и», и он был лох.

Так мы и поругались.

Позже я пошел в магазин и там пристал к молодой продавщице, и мы побеседовали о жизни минут двадцать. Позже я вспоминал, и мне было стыдно за свои слова. Но это — нюанс. Нужно уметь не понимать и не обращать внимания ни на что. Твои действия — это всего лишь след на воде. Мало, кому удается прочертить более серьезную колею в жизненной толще.

Я вошел в бар. Мне было в кайф. Я пил сам с собой. Я разговаривал сам с собой, и это было гораздо интереснее, нежели общаться с Викой. Я заказ шашлык. Он был пахучим и терпким, хотя в нем были кости. Это был типичный для таких забегаловок шашлык. В этот момент раздался звонок. Это было странно. Я знал, кто мне звонит. Но в это трудно было поверить.

— Валерик, здорово, братан.

Я ощутил чистое, неподдельное, офигевание. Если бы я увидел инопланетян, у которых голова была больше тела, это бы удивило меня меньше. И первая мысль, что пришла мне в голову, была: «взяли». Он сидит в кабинете, рядом — следователь. Разговор пишется на диктофон. Впрочем, ведь и это не важно. Откуда у него мой телефон?

— Да, привет, — ответил я абстрактно.

— Чо делаешь?

— Пиво пью.

— Красавец! Я тоже пью пиво. Ем змею.

— Чего?

— Змею ем!

— Это что, код?

— Сам ты код! Ты что там, накурился.

Нет, Женя Сёмин не знал никаких кодов. У нас не было договоренностей — ведь мы не работали в паре. Однако, я мог предположить, что Интерпол вышел именно на него. Где здесь логика? Ведь я здесь, в этом городе, и я уже порядком засветился. Меня можно брать голыми руками.

— Как сам, братан?

— Нормально. Пью пиво. Размышляю о сути бытия. Что тебе еще сказать?

— Скажи.

— Хочу куда-нибудь поехать!

— Ништяк! Ништяк! — воскликнул он одобрительно. — Нехуй на одном месте сидеть! А ты вообще где? В Рашше?

— Да я и сам не знаю, где я сейчас, Жень.

— Ты там не женился?

— Женился.

— Да ладно.

— Да, Жень. А ты что, правда змею ешь?

— Да. Змея!

— Где ж ты ее взял?

— Заказал к пиву. Сейчас мне сто грамм принесут. Ёбну, буду футбол смотреть.

— Ты один?

— Да. Я тут хотел с девочкой время провести, но она не пришла. Новую искать — в лом! Хочешь, приезжай.

— У тебя есть работа?

— Бм! А что я, по-твоему, тут делаю? Сидел бы я здесь без работы! Жизнь — ништяк, Валерик! Тачку себе купил. Квартиру на тридцатом этаже снимаю. Месяц жил с англичанкой, чуть не спился. Это пиздец, я тебе скажу. Это пиздец. Никогда не женись на англичанке. Пусть будет, кто угодно. А вообще, я тебе скажу, бери в жены узкоглазых. Они хорошо готовят. У них очень узко, Валерик. Это офигенно. Но не мне тебе объяснять! Ты сам все знаешь лучше меня. Короче, Валерик, я начинал простым рабочим на станке, а теперь я мастер. Печатаем материнские платы. Начальник находится в другом городе. И, знаешь, мне похуй. Захочу — бухим на работу приду. Захочу — вообще не приду. Тайцы, они нихуя не понимают, в чем дело. Они послушно себе работают, а я понимаю, что жизнь состоялась. Я понял, что девочек можно чисто нанимать. Они ходят у тебя по спине, ну и все в этом роде, Валерик! Я тебе советую! Приезжай! Я не знаю, чем ты там сейчас занимаешься, но это не имеет значения.

— Хороший совет, Жень.

— Без базара!

— Знаешь, Жень, запросто, Жень! Я уже об этом думал. Слушай, честно скажи, что значит, что ты змею ешь?

— О, да ты, я вижу, погнал, братан! Ты что? А, я понял! Ты кодами разговариваешь! Не, Валер, не катит! Не катит нифига! Все чисто, Валер. Я работаю без палева. Ты же знаешь, оно мне просто не надо. Я не такой пацан, чтобы париться понапрасну. Не, Валер, я в натуре говорю. Ты уж сам смотри. Ты сам смотри, в какой стране тебе лучше. Я ж что, братан, я ж тебе хуевого не пожелаю.

— Да, Жень, — согласился я.

— А правда, Валер, ты где?

— Да я и сам не знаю, — ответил я, — сижу тут, в баре одном.

— В какой стране?

— Я ж говорю, я не знаю, — ответил я, — а ты где?

— А ты не понял?

— Понял.

— Ну и все, братан. Я тебе на ящик брошу адрес. Жду.

— А завтра ты не забудешь, что ты меня ждал?

— Не. Бля буду, не забуду. Ты, да ты что, не веришь?

— Верю, по-любому.

— Ну, и все. Тебе документы помочь сделать?

— Нормальные пацаны и без документов могут ездить.

— Вот то ж!

Глава 19

Прошло два дня. Меня немного трясло. Погоду тоже трясло. С ней, этой естественной субстанцией, все было ясно. На нее можно было наплевать. Но здоровье мое тоже покачивалось. Мы отмечали победу. Питие продолжалось два дня, и, когда Женя Сёмин позвонил мне вновь, я выпил с ним через телефон. Я, впрочем, ничего ему не сказал. Иначе, он бы тотчас бросил бы свою новую таиландскую карьеру и рванул сюда, в Россию, делать революцию. Они б скорешились, он, и, например, Демьян, PR-директор. А так, у меня оставался шанс. Я мог снова перетасовать колоду.

— Ты меня любишь? — спросила Вика.

Еще час назад, когда я приехал домой, чтобы прилечь, все можно было изменить. Я едва не позвал ее с собой, и все бы продолжилось. Я бы приехал с ней, зараженный, замшелый. Что делать, если мучает геморрой? Ничего не делать. Не делать нихуя. Жизнь продолжится вместе с геморроем. Сама и жизнь и есть геморрой. Но я вдруг взял себя в руки. Если подсознание подсказывает тебе нужный путь, нужно прислушаться. Нельзя идти против собственной природы. Если эта природа больна, нужно составить программу перевоспитания природы. Никаких других путей нет. A.S. Antysoft был Сэнсей. Но подсознание не спасло его. Оно требовало новых испытаний. Следовательно, его тюрьма — это новый путь, в ходе которого он может воспитать дух. Я понимаю, что победитель имеет все. Но победить невозможно. А там — пиво, маринованная змея, замечательные девушки, концептуалист и создатель стоячего лохотрона «Женя Сёмин-1» Женя Сёмин. Это — еще один поворот моей свободы. Здесь — революция, Петр, Зе, Саша Сэй, Юрий, Демьян, а также — шлейф сомнительных перспектив. Я не мог просто так бросить дело революции.

Так, я, было заснул. Но мысли роились. Вика чистила зубы, хотя ей было хорошо. Видимо, она чистила зубы в полюсах настроений. Не сумев заснуть, я схватил бумажник, кредитки, документы и выскочил на улицу. Я не знал, что я хотел. Чтобы избавиться от Вики, я выключил один из мобильников. Два других номера она не знала.

— Ты где? — спросил у меня по телефону Зе.

— Иду.

— Идешь?

— Да.

— Куда?

— Не знаю.

— А я сплю. Хер заснешь! У меня намечено интервью, но я сейчас не в состоянии! Я не в состоянии. Если меня покажут по телевизору…..

— Не покажут, — успокоил его я.

— С чего ты взял?

— Все схвачено, Зе.

* * *

Толстые облака, едва не касавшиеся крыш домов, сопровождали меня. Антенн-то, они, видно, уж точно касались. То и дело срывался мелкий дождь, пытающийся перейти в крупу. Улицы наполнялись влажным туманом, который бывает всякий раз, когда холода сдались перед уверенностью здешней погоды. Фары машин расплывались. Звуки — приглушались. Подростки, играющие в хоккей на улице, казались призраками. Когда я поравнялся с ними, оказалось, что вместо шайбы у них было яблоко.

— Бей! — кричал один.

— Тьфу ты, ебаный мазила! — кричал другой.

— Гришь, Гришь, покажи Роналдо!

— Да ты слышь, это ж хоккей!

— Ты, да пофиг!

— Ой, не могу….

— Ты, да ништяк!

Я миновал поле игры, и тогда позвонила Вика:

— Ты идешь домой? Ты куда убежал?

— Да. Сейчас, в офис зайду.

— Так поздно?

— Восемь часов только.

— Там кто-то есть?

Я хотел ответить, что нет, что я просто зайду, от нефиг делать, но передумал и сказал:

— Я документы забыл. Заберу и приду.

— Ты потом — сразу домой?

— Ну да.

Сразу после этого звонка я зашел в пивбар и выпил кружечку.

Пиво мелено расползлось по крови, по душе, добавляя жару. Я хотел заглянуть сам в себя, как прежде, когда делал это, пользуясь зрачками Верочки. Что, собственно, изменилось? Ничего не изменилось. Я как будто продолжаю охотиться. Просто не видно цели. Оно, с одной стороны, хорошо. С другой стороны, охотник, отправляясь в лес, обязательно берет с собой ружье. Но зачем мне теперь ружье? Двери открыты. Дальше нужно становиться жадным и прелым, подслушивать чужие разговоры, ходить по головам. И это — обязательно. Мир слишком грязен, чтобы жить просто так. Возьмем обезьян…. Но нет, фиг с ними, с обезьянами. Сейчас или никогда. Завтра — это другое существо. Если не думать о нем, то оно может и не знать, что ты существуешь. Я еще не знаю — оно может быть каким угодно. У него может быть больше конечностей, чем нужно, или же оно будет круглым, как колобок. Если я не решу сам, каким оно будет, мне уже никто не поможет.

Потому — сейчас или никогда.

Сила игрока — в умении вовремя забрать бабки и свалить.

Дураки ж пусть продолжают.

Я взял еще кружечку и сдул пену. Пиво, однозначно, было бодяженным. Оно и без того не фонтан-то было. По вывозу его с пивзавода в него налили воды, так как тем, кто его отпускает, нужно хорошо жить, да и дети у них есть. Впрочем, и директор, выпуская отстойный продукт, должен, все ж, ездить на «Мерседесе», а детей отправлять учиться в Лондоны. Но об этом уже много раз кричал Петр. Не знаю, что бы сделал я, оказавшись в роли директора пивзавода.

Погода же по выходу моему из пивбара окончательно расклеилась. Дождь усилился, ветер дул теплый, будто в начале его находился тепловентилятор. Это был настоящий декабрьский дождь, который не отличишь ни от какого другого дождя Кубани. Только в декабре дожди идут зимние, уверенные, теплые. В другие месяцы календарной зимы сырая погода больше напоминает осень, ну а ближе к концу зимы, зимы уже нет. Традиционный вылет зеленых мух, например, происходит двадцатого февраля. Тогда ж цветут первые цветы на газонах. Но бывает, что зимний дождь переходит потом в мороз, и все покрывается суровой сверкающей коркой, и мир превращается парк снежной королевы.

Вновь запиликал мобильник. Высветился незнакомый номер:

— Здравствуйте, — уверенно и бодро, но — отчасти по слогам, поздоровался со мной мужской голос.

— Здравствуйте, — ответил я так же бодро.

— Меня зовут Иван Степанович Приходько.

— Я очень рад, — ответил я, поднимая воротник.

— Я работаю в газете «Ветеран Края». Может быть, вы даже меня знаете.

— Может быть.

— Не помните?

— Честно говоря, нет, — ответил без всякого интереса, — мне семьдесят раз на день звонят. Я вообще хочу номер поменять.

— А-а-а, — он от моего ответа замялся, но тут же пришел в себя, — Валерий Сергеевич.

— Да, я слушаю.

— Мы тут продолжили исследование. Устное. Так. Мы ничего не писали. Не вычисляли. На компьютерах. Никак. Просто…

Он стал мне рассказывать какую-то фигню. Слушая, я понимал, что судьба ветеранов печальна: они уже давно выжили из ума. Я был словно заколдованный. Когда слушаешь истины, которых больше нет, на душу надвигается усталость. Хочется быть трезвенников. Хочется сбросить кожу и быть спортивным.

— И вот, — продолжал он, — все надежды наши рухнули. Я почему вам звоню. Вы же — опытный эксперт. Скажите мне, почему кандидатура Льва Ивановича Терентьева не прошла? Он же — ветеран войны! Вы понимаете, так мало осталось ветеранов! Кто будет говорить о них?

— Я не знаю, господин Приходько, — ответил я, — ей богу, не знаю. Я не занимался анализом поражения господина… как его… Терентьева, да?

— Да, совершенно верно. Валерий Сергеевич…

— Слушайте, Иван Степанович, а чем я могу теперь помочь? Остается только констатировать. Ну…. Ну, напишите статью, книгу, в конце концов. Какой-то же выход есть?

— Ну а причины?

— Платил мало! — воскликнул я. — Извините. До свиданья. У меня — важный визит.

Я чувствовал, что мне нужно куда-то вырваться. Остановить Землю и сойти. Потушить солнце. Проснуться и понять, что ты — липкое тело в матрице. Чтобы не сгнить от объема, ты берешь коньяк, ты вливаешь его в вены через клапан. Долой Вачовских! Долой все на свете!

Запиликало. Высветился телефон Верочки. Я знал, что она позвонит. Я мог рассказать ей все, что угодно. Это не имело никакого значения. Ровным счетом, никакого значения. Человек живет для того, чтобы стать мастером. Что это будет за мастерство, не имеет значения. Для чего же живет женщина, не понятно. Но за последние месяцы я научился забалтывать. Я понимал, что многое теряю. Но перезагрузка, она навсегда сладка.

— Шампанское.

— Я хочу выпить с тобой.

— Да. Я тоже хочу.

— Приедешь?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю.

— Ты уже давно, как не можешь приехать.

— Нет. Всего лишь два дня.

— Разве этого мало?

— Не знаю. Пить шампанское можно и тюрьме.

— Что это значит?

— Это вообще. Я употребляю художественные методы, понимаешь?

— Мы завтра встретимся?

— Да, конечно. Пойдем куда-нибудь в ночной клуб.

— Это обязательно?

— Что.

— Ночной клуб.

— Нет. Как хочешь. Мы можем пойти куда угодно. Нас никто не держит. Мы можем делать все, что захотим.

— Странно ты как-то говоришь.

— Не странно. Просто дома — ремонт, ко мне поехать не очень удобно.

— Можем поехать ко мне.

— Отлично. Едем к тебе.

— У тебя все нормально? — спросила она, наконец.

— Да. Но ты правильно угадала. Понимаешь, я за время выборов слишком много выпил кофе. Я хочу спать, а не могу. Представляешь, какое у меня состояние. Кофеин — ужасная штука. Я не на высоте. Я бы проспался, но спать не могу. Думать я тоже не могу. У меня голова болит от мыслей.

— Выпей валерьянки.

— Выпью. Обязательно выпью.

— Помнишь кафе?

— Какое кафе?

— Там, на микрорайоне, куда мы поехали?

— Да. Помнишь такси?

— Да. А гостиницу.

— Да, — вздохнул я, — я помню, но сейчас воспоминания у меня как-то помутнели.

— Ты точно переработался.

— Да.

Потом я представил себе благополучный развод с Викой, и…

«…они были счастливы до конца дней».

Был быт. Были кастрюли. Были пеленки. Были скандалы. Были примирения. А потом наступила тьма. И, все ж, они были счастливы, вступая в эту тьму. Но тьма — это здорово. Это настоящий наркотик, а котором можно бесконечно мечтать.

Встретив еще один бар, я вошел, взял пива. Закурил. В голове стремительно наступали сумерки. Люди уже начинали понемногу двоиться. Мечты усиливались. Они походили на мячики, которые можно было подбрасывать в воздух и жонглировать. Я начинал разговаривать сам с собой.

— Ты здесь, — сказал Antysoft моим воображением, — чувствуешь ли ты, что во мне есть сила и основательность?

— Да, — ответил я.

— Ты продолжаешь наше дело?

— Я потерял линию. Ты говорил, что человек должен быть продуман и оцифрован. Я отдал себя в руки страха. Когда же мне надоело бояться, я просто поплыл по течению, отключив все защитные механизмы. Но так интереснее.

— Что интереснее?

— Не знаю. Но мне кажется, нам рано выходить за грань. Мы копаемся в собственном ограниченном мирке. Если мы выйдем наружу, мы не сможем жить так, как раньше. Что такое наше дело? Мы и сами не знаем, что это такое? Мы живем для того, чтобы кормить собой огромную машину. Кажется, что между нами нет различия. Она — это мы, и каждый из нас — это она. Но все это туфта. Это родитель, который жрет своих детей. В этом — все наши мысли и страдания. А я не хочу страдать. Я куплю билет. Все остальное отпадет. Мало ли, что тут будет без меня. Это не имеет значения. Я просто не буду думать о том, что они будут думать обо мне.

Я пью пиво. Пена шелестит, хорошо шелестит. Она словно разговаривает сама с собой. Так же, как и я. Хорошо мне или плохо — я сам не знаю. Я не пялюсь в комп день и ночь, вот что. Это трудно было предположить раньше, но это — так. А ты — в тюрьме, Antysoft. Гниют твои мозги и, некому тебя оттуда забрать. Некому тебе машину с выходом в сеть привезти, чтобы потом ты снова ожил. Умри, Антисофт. Никто тебе не поможет.

Повторять пиво я не стал. Вышел. За угол по нужде зашел. Двинулся дальше. Любителей повторить часто находят лежащими. Я не говорю, что — именно менты. Хотя чаще всего — именно они. Конечно, это хорошо, когда понимает пространство. Падая, вставая, ты, все-таки, идешь. Хорошо идти без ментов.

Вскоре я оказался у дома Club.

У каждой женщины — свой запах. Если говорить только о диапазоне чувств, то это будет хоть и правдиво, но ограниченно. Запах — это правило, которое существует на уровне функций. Встроенная функция. Это так же, как менеджер очереди, без которого не работает ни одна ОС. Запах, который улавливает подсознание — это что-то другое, которое, однако, выражено не менее ярко, стоит лишь зацепиться за него. Например, подсознательный запах Вовы Автояна, был очень ярок в своей серости. Он выражал отчетливое болото. Если долго общаться с Володей, то Володя обязательно накопится у тебя в подкорке. Это тоже самое, что регулярно гладить кошку, у которой есть глисты. Рано или поздно, ты и сам подхватишь этих глистов. Например, это будет кошачья двуустка. Не смертельно, по позорно. Но хуже этого, когда потенциальный глист перебрасывает свои заслуги на кого-то еще. Но я отбросил все это. Невозможно прокомментировать весь мир. Для этого не хватит и сотни жизней. Когда будет коллапс, никто уже ничего не скажет.

Я закурил и посмотрел в ее окно. Пахнет ли Club дорогой? И вообще, что она там делает? Одна ли она? Есть ли у нее кто-то? Я ведь даже маломальских подробностей из ее жизни не знаю. Мне известно лишь о ее собаке, о коте, о том, что с нами она никогда не откажется пить вино. Я даже задумался над тем, стоить ли ломать свое незнание.

Добыча.

Добыча?

Разумный охотник питается познанием предметов. Познанная вещь — побежденная вещь. Но можно ли жить иначе? Иногда, когда ты спешишь, есть шанс совершить настоящий поступок. Все зависит от того, из какого дерева ты сделан. То, что ты приманил своим притяжением, и есть добыча. Люди, считающие себя охотниками, всего лишь плывут в быстрой воде. В этом нет никакой их заслуги. Генератор случайных чисел не был высосан из пальца. Randomize. Ты думаешь, что кто-то виноват в том, что в твоей жизни не все гладко, и есть судьба, подверженная осмыслению, но, на самом деле, все это не имеет смысла. Генератор. Случайная карта. Только смелым покоряются моря.

Лена встретила меня своими бигуди. Я бездумно смотрел на нее. Я не знал, что сказать. Но ей, казалось, все понятно. Может быть, она ждала именно меня? Разве так не бывает?

— Привет.

Казалось, она была мне рада.

— Я почти что пьян, Лен, — сказал я, — вот что.

— Вижу.

— Просто, мы выиграли.

— Поздравляю, — улыбнулась она.

— Вот, — я пожал плечами.

— Победа — это хорошо, — она как будто по-доброму надо мной смеялась.

Должно быть, я и правда смешно выглядел.

Мы прошли на кухню. Я закурил, клубы дыма заполнили все пространство равномерной пеленой. Желтый кот соскочил с дивана и удалился, это походило на жест. Декабрьский дождь за окном усилился, зашумел, заговорил. Я невольно прислушался — может, и понял бы, что это значит — шум, вылитый из миллионов стуков, но думать не хотелось.

— Любишь поезда? — спросил я.

— Конечно.

Она достала из шкафа вино, поставила на стол. Тихо звякнули бокалы.

Ага, сказал я сам себе. Значит, я не настолько пьян, раз меня не отправляют спать и не предлагают руку помощи. Я еще кажусь ликвидным для дальнейшего пития. Да что там говорить, я отлично держусь. Я крепок. Воля у меня есть. Машины воспитали во мне стойкость, и теперь я могу держаться до тех пор, пока автоматическая защита не сработает, и я не упаду.

Я втянул в себя воздух.

Чем все-таки пахнет Club. Наверняка, это — особенный запах. С таким запахом можно ехать в никуда и не бояться, что у тебя сдадут нервы.

Я посмотрел в ее зрачки, желая увидеть свое улыбающееся лицо, но она отвела взгляд.

Club знает. Сила охотника — в глазах его. Украв чужой взгляд, он сумеет покорить и душу.

— Ты бы поехала в никуда? — спросил я.

— Конечно. Я и собиралась.

Я всмотрелся. В черных кружочках, в которых, должно быть, проступал бесконечный космос, мелькнула моя улыбка. Вот. Я еще способен отражаться в лицах! В мире еще существуют люди, которые способны читать мысли.

— Неужели?

— Да. Хочу плюнуть на все.

— Ты знаешь, я прямо сейчас хочу поехать в Таиланд! — заявил я решительно.

— Да?

— Конечно. Вот поднимусь сейчас, посмотрю на себя в зеркало. Попрощаюсь с видом себя на фоне этого города. Скажу — да. Революция — да. Да, да, да. Победа! Эта партия осталась за нами! Но пусть теперь она теперь зреет без меня. И т. д. Я ей помог. Вы выдернул ее из лона пустоты. Возможно, что именно я стал для нее отправной точкой. Это замечательно. Но на этом и все. Едем дальше. Нельзя задерживаться на одном месте. Без движения все прокисает. Все зависит от того, с какой машиной можно тебя сравнить. Если ты трактор — то ты пашешь, поля, ферма, коровы. Му! Если ты грузовик — то ты упорно возишь грузы. Ноши. Ты — добытчик. Твоя судьба — возить! Если ты каток-то катай. Если ты автобус — в тебя вмещается много людей. Ты везешь! Ты — полезный. Это хорошо, хотя множество людей живет, мечтая о лишних вещах. Они не понимают своей пользы. Им кажется, что им дано что-то еще, нежели быть полезными. А если ты спортивка — то на маленькой скорости у тебя двигатель перегревается. Дорога нужна. Ритм, понимаешь? Вот выйду сейчас, возьму такси. Да, начну с такси. Такси — это всегда первый шаг к новой жизни. Ты не знала? Приеду на вокзал, лягу в СВ и буду спать до Москвы, иногда открывая глаза, чтобы зимние поля хохотали мне в лицо. Привет, поля! Привет, деревни! Все такое, да? Люди. Мол, вы за революцию, да? А они — а они все против. Им она не нужна, их имеют, они кого-то еще имеют, и на этом спасибо, что есть кого иметь. А потом-потом уже другой ветер. Таиланд. Джи форс 4. Деньги закончатся. Я пойду работать. Женя Сёмин предложит мне новую должность. Мы будем сидеть в баре и пить пиво, закусывая его змеей.

— Меня с собой возьмешь? — спросила Club.

— Я именно за этим и пришел. Но тебе не слабо?

— Нет.

— Нет, я знаю. Любое решение — это сложно. К нему нужно готовится. Ждать чего-то. У самого себя спрашивать, дозволено ли мне это или не дозволено. А спрашиваешь ты на самом деле у себя самого. И никто ничего тебе не запрещает. Потом приходят сомнения. Потом ты ими обрастаешь, словно дно морское — кораллами. Так они и заплетают! Потом — родители, да? Куда? В Таиланд? Ё мое! Офигеть! Да тебя распнут! Обычно к таким шагам готовятся пол года. С духом собираются. Прыщи на носу три месяца давят. Советуются с родными. Все такое, ты понимаешь. Пойми, Club. Такое делается раз в жизни. Если ты испугаешься один раз, планка поднимается. Испугаешься еще раз, это будет еще нереальнее, чем рекорд мира для Сергея Бубки. Я видел много глобальных обломов. Десятый. Двадцатый раз, когда ты испугался. Планка уже в космосе. Ты залошил сам себя, и тебе уже не вырваться из чрева собственного страха! Тебе нужен вертолет. Самолет! Космический корабль!

— Есть бабки?

— Золото партии!

— Нет, правда.

— Я же говорю, золото партии. Ну что, спорим на слабо.

— Хочешь сказать, что мне не слабо вот сейчас, прямо сейчас одеться и поехать на вокзал?

Я посмотрел в упор. Да, я в ней наконец-то отразился. Но здесь было что-то другое. Может быть, все, как раз, было наоборот, и не я в ней отражался, а она — во мне. Даже совершенно разные субстанции могут находить точки для взаимопроникновения. Диффузия. Броуновское движение. Что-нибудь еще. Я в этом не разбираюсь, а потому и не могу перебрать все возможные метафоры. Но чувствительный человек меня поймет. Если вы когда-нибудь в жизни мечтали сбежать….. Если только вы еще не покрылись кораллами….

— Не знаю. Не знаю, — проговорил я, — нет, так не бывает. Еще никто не сумел. Ни один человек на Земле. Ни один, понимаешь? Все проиграли.

— Почему? — спросила она, явно борясь с моими словами.

— Просто так. Человек создан, чтобы есть. Все идеи просто поддерживают это. Больше ничего и никогда. Или ты не веришь, что — я всерьез? Впрочем, кто мы друг другу?

— Хм… Валера, какие проблемы. Ты мало меня знаешь. А я то думала, что ты меня знаешь.

— Слабо?

— Мне? Мне не слабо.

— Так что, будем одеваться?

— Да. Вызывай такси.

— Очень хорошо.

Я вновь посмотрел в самую глубину. Дано ли было мне заглядывать куда-нибудь глубже собственной субъективности? До этого я не сомневался, что жизнь — банальнейшая штука, и выигрывает в ней лишь тот, кто живет по закону потребления. Я не брал себя в расчет, так как вряд ли считал себя победителем. Жизнь против течения? Подобный образ выгоден пиарщикам, но может ли он прижиться в условиях повсеместной колбасы. Мне нужно было новое подтверждение. Я хотел крикнуть, чтобы в глубине своей темницы меня услышал A. S. Antysoft. Мир бы сузился до размеров молекулы, и в нем бы больше никого не осталось. Да, мы бы предполагали, что, помимо нас, в нем были люди, но это были бы тени стробоскопа. Они б служили бэкграундом.

Я остался на кухне и налил себе вина. Вернулся желтый кот и уселся мне на колени, свернулся в клубок. Он был усат, и за усами обитало живое тепло. Коты, они такие. Коты, возможно, лучше, чем люди. Главное — не думать. Выкинуть все из головы. Ни одного сомнения. Документы у меня с собой. Кредитки — с собой. Деньги на билет — вот они, деньги.

— Интересно, — сказал я сам себе, закуривая, — чем все это закончится?

Ехать, конечно, я был не очень-то в состоянии, но кровь кипела и звала в бой.

Content

Сергей Рок
Панкомат

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19