Г.В. Бородина

История джаза: основные стили и выдающиеся исполнители

Предисловие

Более 10 лет спустя после появления удивительно дерзкого по своей некомпетентности учебного пособия Георгия Зайцева по истории джаза Издательство Уральского университета вновь обратилось к этой теме, которая в ортодоксальном смысле давно не содержит никаких секретов, спорных вопросов и завуалированных проблем. В таком случае задача автора заключается, прежде всего, в добросовестном отношении к известному историческому материалу, более или менее подробном знакомстве с самим предметом и, наконец, понимании сущности джазового процесса.

Предлагаемая работа в основном верно описывает эволюцию и особенности джазовых стилей и наиболее представительных музыкантов каждого из них. Подлинно джазовые портреты этих «хранителей» и «искателей» (Луи Армстронга, Дюка Эллингтона, Лестера Янга, Чарли Паркера, Сони Роллинса, Джона Колтрэйна и др.) представляются мне наиболее удачными не только по причине точного соответствия биографическим фактам, но и благодаря многочисленным «историям из жизни», которые составляют, пожалуй, главный импульс и основное содержание их музыки. В этом смысле заслуживает внимания явно преобладающее в книге заинтересованное, даже эмоциональное отношение автора к некоторым историческим событиям и персонажем джазового искусства (Армстронгу, Колтрэйну, Элле Фитцджеральд). Еще одним достоинством предлагаемой работы я бы назвал использование автором «нетрадиционных» литературных источников, к сожалению, немногочисленных. Я имею в виду работы выдающегося русско-английского джазового исследователя Е. Барбана. Его аналитически точные и беспристрастные характеристики музыкантов довольно удачно «уравновешивают» порой экспрессивно-субъективное повествование.

К сожалению, в книге отсутствует информация о современном состоянии европейского джаза — вполне самобытного и оригинального явления в музыкальной культуре XX в. — очевидное следствие американоцентризма и традиционной рутины в российско-советском джазовом музыкознании (в отличие от явно опережающей джазовой практики).

В целом книгу можно отнести к разряду популярной литературы о музыке XX в. Что же касается собственно джазовой информации, то она, на мой взгляд, содержит вполне подходящий материал для первичного знакомства с историей и эволюцией классического периода этого искусства (нечто вроде офф-бита в джазе).

Предлагаемая «История джаза», не полемизируя и не идя вразрез с более авторитетными публикациями на эту тему, автоматически сохранила их формальную историческую ретроспективу с очевидным преобладанием мэйнстрим-джаза над современными и экспериментальными направлениями. Впрочем, упорядочение или изменение подобной ретроспективы — это уже предмет исследования, что, безусловно, не входило в задачу автора данной работы.

Если уподобить историческую монографию строительству жилого дома, то, применительно к данному случаю, мы имеем, прежде всего, типовую модель, каких в истории любого искусства вполне достаточно. Основательный фундамент, прочная ровная коробка без трещин и перекосов и, наконец, удобные и безопасные лестницы. А что дальше? Дальше следует достроить эту коробку для заселения верхних этажей, например, музыкантами пост-авангарда, модального стиля, лофт-андерграунда (на самом верху), фри-джазовыми биг-бэндами, вокалистами и прочими разновидностями и категориями. В этом гипотетическом доме найдется место и для европейского джаза (эпигонского и самобытного), не менее самобытного японского и, наконец, российско-советского (в более широком и разнообразном диапазоне, чем это представлено в данной работе). Что касается интерьеров и обустройства внутренних помещений — это уже заключительный этап, который потребует от автора аналитического подхода. Речь идет о всевозможных спариваниях, синтезах, гибридах и модификациях, пограничных с джазом либо возникающих внутри него: современные танцевальные формы, электроника, опера, симфония, оратория, а также различные «околоджазовые» и экспериментальные направления: новая импровизационная музыка, свободная (неидиоматическая) импровизация, компровизация и т.д., и, наконец, джазовый контекст, который включает также джазовую среду и различные формы бытования этой музыки. Разумеется, воплощение такой «строительной» аллегории составляет гигантский труд, который по силам лишь объединенной группе единомышленников. А потому, будучи реалистом и прагматиком, автор настоящего предисловия просто предлагает читателю «Истории джаза» заглянуть в безбрежный океан этого искусства и… сделать глубокий вдох.

Геннадий Сахаров, джазовый критик

1. Краткое введение в джаз

Трудно представить, что музыка, способная выразить весь спектр человеческих чувств — от безудержной радости и ощущения чуда до проявления праведного гнева, — когда-то вызывала ожесточенные споры и претерпевала гонения. Что же такое джаз? Ответить на этот вопрос непросто, как непросто было бы описать музыку, имеющую более чем столетнюю историю. Джаз — это музыка всего мира, многообразная и многоликая, хотя во всех своих проявлениях имеющая характерные структурные признаки и генетические основы.

В бурном музыкальном потоке почитатели и знатоки джаза безошибочно распознают любимую музыку, но едва ли дадут исчерпывающую характеристику джазу. Потому что до сих пор не существует точного и объективного определения понятия «джаз». Чрезвычайно жизнеспособная, джазовая музыка никогда не была замкнутой автономной системой, она постоянно изменялась, динамично развивалась и обогащалась, «вступая в контакты» с различными музыкальными течениями и стилями, поэтому вчерашние характеристики в полной мере не могут соответствовать современному развитию джаза.

Что такое джаз для самих музыкантов? Это возможность самовыражения, проявления творческого начала, внутреннего состояния, настроения, отражение собственного жизненного опыта и своего времени. Джаз — искренняя музыка, которая позволяет одно и то же произведение, созданное каким-либо автором, исполнять по-своему, своим голосом, в своем стиле. Поэтому между джазовыми музыкантами есть огромная разница. Разница между музыкой трубачей Луиса Армстронга, Майлса Дэвиса или Диззи Гиллеспи, оркестров Дюка Эллингтона, Бенни Гудмена или Каунта Бэйси, саксофонистов Лестера Янга, Чарли Паркера, Декстера Гордона или Джона Колтрейна, пианистов Телониуса Монка, Оскара Питерсона и Чика Кориа, гитаристов Джанго Рейнхарда, Джо Пасса или Джона МакЛафлина. Даже сами джазовые музыканты дают различные и зачастую расплывчатые определения этой музыки. А некоторые джазмены на вопросы критиков о стиле, в котором музыканты играют, отвечают, что они играют просто музыку, способную выразить то радость, то печаль, то, что сами джазмены чувствуют!

Билли Тейлор (1921—2010) — пианист-виртуоз, педагог и продюсер, почетный доктор школы Беркли в Бостоне, — определял джаз как «американскую классическую музыку». А мэтр современного джаза Дэйв Брубек (1920—2012), признанный в мире музыки пианист и композитор, описывает джаз так: «Что такое джаз? Когда у солиста нет полной свободы, эта музыка перестает быть джазом. Джаз — это единственная из всех существующих форм искусства, в которой мы находим эту свободу личности без потери группового контакта»[1]. Нужно здесь сразу отметить, что о свободе нам придется (или посчастливится) еще не раз говорить, путешествуя по стране, именуемой ДЖАЗ.

Писатель и критик Барри Уланов в своей книге «История джаза в Америке» (1952) приводит эмоциональные высказывания знаменитых джазменов о важнейшем элементе джазового музицирования — свинге:

Бенни Гудмен: «Свинг — это ощущение ускорения темпа, хотя вы по-прежнему играете в том же темпе»;

Гленн Миллер: «Свинг нужно чувствовать, это ощущение, которое может быть передано другим»;

Чик Уэбб: «Неизменный темп, вызывающий ощущение легкости и расслабления, так что кажется, что ты плывешь»;

Элла Фитцджеральд: «Нечто неопределенное, излучаемое в виде пульса, имеющегося только у хорошего оркестра. При этом вы просто свингуете — и все!»[2].

Великий трубач и певец Луис Армстронг, например, безапелляционно утверждал: «Братец, если ты спрашиваешь, что такое джаз, ты никогда не узнаешь, что это, собственно, такое!»[3]. Армстронг был олицетворением джаза, ему было легко так говорить, потому что всю свою жизнь «Мистер джаз», как называл Армстронга Дюк Эллингтон, посвятил именно этому искусству.

И все-таки мы не будем столь категоричны в жанровом определении джазовой музыки, а обратимся к исследованиям всемирно известного музыковеда, президента и директора Нью-Йоркского института по изучению джаза Маршалла Стернса (1908—1966). В его книге «История джаза» (1956) дается такое определение:

«Прежде всего, где бы вы ни услышали джаз, его всегда гораздо легче узнать, чем описать словами. Но в самом первом приближении мы можем определить джаз как полуимпровизационную музыку, возникшую в результате 300-летнего смешивания на североамериканской земле двух великих музыкальных традиций — западноевропейской и западноафриканской, т.е. фактического слияния белой и черной культуры. И хотя в музыкальном отношении преобладающую роль здесь сыграла европейская традиция, но те ритмические качества, которые сделали джаз столь характерной, необычной и легко распознаваемой музыкой, несомненно, ведут свое происхождение из Африки. Поэтому главными составляющими этой музыки являются европейская гармония, евроафриканская мелодия и африканский ритм»[4]. Справедливости ради следует сказать, что это определение, как и большинство других «джазовых параметров», появилось на середине исторической дистанции джазового искусства и, следовательно, в значительной мере носит исторический характер.

У джазовой музыки, прошедшей длительный эволюционный процесс и родившейся на теперешней территории США, одна из самых сложных историй развития. Освоение Америки шло постепенно. Северную часть континента в XVIII-XIX вв. заселяли, в основном, протестанты (выходцы из Англии, Германии, Голландии), среди которых было много религиозных миссионеров, стремящихся разрушить родовые и семейные ценности африканцев, обратить в христианскую веру, приобщить к своей культуре негров-рабов. А южную и центральную части материка выбрали католики (французы, испанцы и португальцы), которые не вникали в духовную и социальную жизнь черных невольников. Более того, белые хозяева пытались использовать традиционную племенную иерархию и семейную организацию африканцев как контролируемую общность. Поэтому там не могло быть глубокого взаимопроникновения двух культур. Такая политика колонизаторов позволила африканским рабам сохранить родную, богатую ритмами музыку. В современной американской музыке ритмическая составляющая — это музыкальная культура, в основном, представителей южной части Америки. Север Америки обогатил сокровищницу современного музыкального искусства мелодически, привнеся в джаз спиричуэл и блюз.

В своем исследовании Маршалл Стернс указывает на следующие принципиальные источники, повлиявшие (в историческом аспекте) на рождение в конце XIX — начале XX в. новой музыки, которую впоследствии назовут джазом. К ним относятся:

— ритмы Западной Африки;

— рабочие песни и «полевые крики» на плантациях (англ. work songs, field hollers);

— негритянские религиозные песни (англ. spirituals);

— негритянские бытовые песни: блюз (англ. blues) и баллада (англ. ballad);

— американская народная музыка белых переселенцев (англ. country and western);

— музыка менестрелей (особый вид музыкального театра). Минстрел-шоу (англ. minstrel show) отличались от представлений средневековых менестрелей;

— музыка уличных духовых оркестров.

Что же собой представляют эти источники?

Говоря о ритмах Западной Африки, необходимо отметить, что западноафриканские рабы никогда не исполняли джаз как таковой. Но африканский ритм, принципиально отличавшийся от ритма европейской музыки, сопровождавший негритянские обычаи и ритуалы, общественные события и повседневный быт, впоследствии был привнесен в джаз.

Самым первым музыкальным инструментом на Земле был, конечно, человеческий голос. И позднее, когда осваивались новые пространства и зарождались города, когда требовалась координация и ритмическая организация усилий работающих людей, рождались рабочие (или трудовые) песни, которые по своему типу более всего приближены к африканскому аналогу. Тяжелый труд на хлопковых и рисовых плантациях, в каменоломнях и на рудниках, на прокладке дорог и железнодорожных путей, на лесоповале или в порту легче было одолеть, если действия рабочих были слаженными. Городское ремесленное и торговое население тоже использовало характерные уличные крики — стрит-край (англ. street cry), помогавшие людям в их работе. В таком своеобразном хоре лидер запевал главную смысловую строфу, а его товарищи по совместному труду давали ответ. Это была типичная структура оклика и ответа — антифона (англ. antiphon). Ритмичные и согласованные действия увеличивали производительность изнурительного труда, мешали рабочим вести крамольные разговоры и лишали возможности сговора или бунта, поэтому белые хозяева не запрещали рабочие песни, а иногда даже приказывали рабам петь. Трудовые песни можно было услышать повсюду, где встречался ручной труд и групповая работа.

Следует отметить, что часто главными фигурами рабочих песен были фольклорные герои, легендарные личности, честные и справедливые, полные неистребимого мужества и воли к свободе: Джон Генри, Буйвол Билл, Длинный Джон и т.д. Пожалуй, у каждого народа есть свои национальные герои, защитники и правдолюбцы и песни, прославляющие народных любимцев. С песней любая, даже самая тяжелая работа одолевается легче (например, русская трудовая песня «Дубинушка» помогала в работе бурлакам на Волге).

Для освоения новых территорий требовались рабочие руки, поэтому к концу XVIII в. чернокожее население Америки доходило уже до миллиона и новые черные невольники доставлялись из Африки вплоть до Гражданской войны Севера и Юга (1861—1865). Негры-рабы, жившие теперь в нечеловеческих условиях, были вынуждены приспосабливаться к новому окружению оптимальным образом, ведь их хозяева-христиане исповедовали другую веру, у них были свои обычаи, своя культура. Негритянские религиозные песни (спиричуэлы), иногда их называют духовные песнопения североамериканских негров, исполнявшиеся во время богослужения и имевшие импровизационный характер, базировались на христианских гимнах и псалмах. Однако негры не могли точно воспроизводить протестантские мелодии. Африканские языки являются многотональными, они интонационно чрезвычайно гибки, что не могло не отразиться и на вокальной музыке, поэтому уже в XIX в. афроамериканцы исполняли спиричуэлы в более свойственной им блюзовой тональности, которая могла более полно передавать самые различные чувства негритянской общины. Религиозные песни, как и рабочие песни, были основаны на системе оклика-ответа (антифона). И хотя содержание текстов спиричуэлов (англ. spiritual) составляли библейские сюжеты, афроамериканцам удавалось трансформировать религиозную тематику применительно к конкретным условиям повседневной жизни. Религиозная музыка американских негров включала разные виды песен:

— ринг-шаут (англ. ring shout) — песня исполнялась во время танца всех участников по кругу против часовой стрелки;

— сонг-сермон (англ. song sermon) — песни-проповеди;

— госпел и джубили-сонг (англ. gospel, jubilee song) — многоголосные евангельские песни-прославления с ритмичной мелодией; госпелы получили распространение с развитием городов в Америке, т.е. имеют более позднее происхождение. Госпел — это урбанизированный спиричуэл, а также его сольный концертный вариант;

— собственно спиричуэл — песня с продолжительной, плавной, непрерывной мелодией.

Спиричуэлы, которые выражали общее чувство братства и стремление к свободе, создавались коллективно, и, как в любых произведениях народной музыки, авторы подобных песнопений анонимны. Спиричуэлы значительно повлияли на зарождение, формирование и развитие джаза. Эти мелодии, которые на протяжении многих лет пользуются популярностью у любителей музыки и музыкантов, нередко используются интерпретаторами джаза в качестве тем для импровизаций и составляют основу репертуара джазменов независимо от их стиля, направления и цвета кожи. Наиболее популярные темы спиричуэлов: «Go Down, Moses», «Down by the Riverside», а тема «When the Saints Go Marching in» («Когда святые маршируют») является своего рода гимном традиционного джаза (диксиленда). Концертный спиричуэл и госпел, обработанный композиторами и аранжировщиками, продолжает жить на сцене благодаря профессиональным исполнителям (солистам, многочисленным хорам и вокальным ансамблям) и в XXI в.

Для возникновения джаза огромное значение играла народная бытовая форма пения — блюз. Блюз никогда не был джазовым стилем, а лишь богатейшим источником происхождения джаза, и вся история блюза прошла красной нитью в том или ином виде через историю джаза. Современный король блюза гитарист и певец Би Би Кинг однажды сказал, что «джаз — это блюз, получивший высшее образование». В фольклоре американских негров покоятся корни блюза, и хотя гармонию блюзмены позаимствовали из религиозной музыки, воздействие на формирование блюзов оказал тяжелый жизненный опыт негров. Поэзия и тематика блюзов по-народному проста и разнообразна. Блюз означает «грусть», «меланхолия», «печаль». В блюзе поется о безответной любви, об унижениях и несправедливости, о непосильном труде и неволе, о тоске по родине, о нищете и безысходности, об одиночестве в огромном мире.

Блюз — это когда болит душа, но блюз — это не песня-жалоба, а музыкальное выражение чувств исполнителя. В блюзе можно петь обо всем, изгоняя невзгоды, здесь соединились печаль и протест, надежды и ожидание радости в жизни. Великий трубач Луис Армстронг говорил, что «блюз — это когда хорошему человеку плохо».

С музыкальной точки зрения форма блюза своеобразна и необычна. Она состоит из трех фраз (ААБ) по четыре такта в каждой, образуя, таким образом, двенадцатитактовый период (корус, квадрат), основанный на принципе антифона. Это проявляется как в мелодии, так и в тексте. Трехчастная структура блюза встречается только у американских негров. Первые две строки создают определенную атмосферу и привлекают внимание своим повторением, а третья как бы наносит завершающий удар, передает заключительную мысль, подводит итог сказанному. Блюзу присуще особое звучание, которое ему придает понижение третьей и седьмой ступени мажорной гаммы, образующие типичные для блюза интервалы — малую терцию и малую септиму. Отсюда и «блюзовые ноты». Блюз может быть исполнен в любом темпе, в отличие от баллады, которая всегда исполняется в медленном темпе.

До конца XIX в. блюз оставался народной музыкой, американским фольклором, и авторы этой музыки были анонимны, но в начале XX в., когда стали появляться грамотные музыканты в этом жанре, блюз стали записывать и издавать ноты. Самым известным собирателем блюзов стал негритянский композитор Уильям Кристофер Хэнди (1873—1958). Он был руководителем оркестра, трубачом, но прославился как документатор традиционного блюза и оригинальный автор, получивший прозвище «Отец блюза». Конечно же, Хэнди не являлся тем, кто «родил» блюз. Впервые Уильям услышал уличного музыканта, играющего в блюзовом стиле, в 1903 г. в штате Миссисипи. И записал на ноты понравившуюся мелодию. В 1912 г. Хэнди издал первый нотный сборник блюзов, а в 1914 г. сочинил свой самый знаменитый «Сент-Луи блюз»; в 1926 г. в Нью-Йорке была выпущена «Антология блюзов» — наиболее авторитетный труд У.К. Хэнди. В 1941 г. вышла автобиографическая книга Хэнди «Father of the Blues». Жизни и творчеству первого собирателя блюзов посвящен фильм «St. Louis Blues» (1957), в котором главного героя сыграл афроамериканский певец и пианист Нат «Кинг» Коул. В Мемфисе поставлен памятник У.К. Хэнди.

Блюз можно узнать во многих стилях современной вокальной и инструментальной музыки, свои гены он передал року и соулу, ритм-энд-блюзу, фанки и, конечно, джазу, сердцевиной которого он всегда был. Но у музыкантов есть выражение, которое указывает на некоторую разницу в исполнении: «играть блюз» и «играть по блюзу».

Некоторые историки джаза исключают стиль кантри-энд-уэстерн (т.е. народную музыку белого населения Америки) из процесса музыкального синтеза, в результате которого родился джаз. Тем самым они как бы отрицают вклад белых в джазовую музыку. Возможно, этот стиль в меньшей степени повлиял на развитие джаза, но так или иначе он присутствует в канве самой американской музыки. Стиль кантри (англ. country «сельский») возник из англо-американских народных песен, танцев белых переселенцев. Музыка уэстерн (англ. western «западный») была распространена к западу от реки Миссисипи и создана ковбоями, лесорубами, охотниками, сезонными рабочими, шахтерами. Можно считать, что кантри — это альтернатива блюзу черных, стиль которых, несомненно, влиял на кантри. Вся эта музыка признавалась обществом субкультурой (т.е. частью культуры общества, отличающейся от преобладающей) и вплоть до 1920-х гг. презрительно именовалась «хиллбилли», что соответствует русскому слову «деревенщина». Однако стиль «кантри» впоследствии доказал свою живучесть, завоевав в XX в. концертные залы, на сцене которых выступали профессиональные исполнители. Король рок-энд-ролла Элвис Пресли, например, начинал свою карьеру с исполнения кантри. Джон Леннон — лидер британской группы «The Beatles» — в самом начале своего творческого пути играл в стиле скиффл (разновидность кантри) в созданной им ливерпульской группе «The Quarrymen». Стиль кантри заслуженно считается народной музыкой белой части американского народа и любим многими по сей день.

Одним из важнейших источников происхождения джаза является музыкальный театр менестрелей, называемый впоследствии «minstrel show». Это был комедийный балаганный театр. Особую популярность такая форма кафешантанного искусства и увеселительного театра получила с 30-х гг. XIX столетия. Поначалу труппы минстрел-шоу состояли из белых артистов, загримированных под негров. Репертуар таких театров составляли комедийные пьесы, носившие откровенно расистский характер: белые артисты пародировали фольклор чернокожих американцев, изображая карикатурно жизнь и нравы черного населения Америки. Центральным персонажем таких представлений был «кун» — плутоватый афроамериканец, крайне похотливый и вороватый. С музыкальной точки зрения, минстрел-шоу состояли из обычных эстрадных песенок европейского происхождения, фортепианной музыки (прообраза рэгтайма), украшенных острыми ритмами, под которые исполнялись гротескные и карикатурные танцы.

Во второй половине XIX в. появились труппы минстрел-шоу, в которых выступали афроамериканцы, загримированные «под белых» — «Negro Minstrelsy», но сатира черных артистов не была откровенно грубой, а лишь высмеивала самодовольство белых хозяев жизни. Позднее стали появляться смешанные составы артистов. Многим зрителям представления менестрелей могли показаться уродливым воплощением расизма. В «minstrel show» все персонажи изображались карикатурно. Но осмеянное со сцены рабство, унизительное для человека, здесь переносилось гораздо легче. Когда люди смеются вместе, они в этот момент не испытывают никакой вражды друг к другу. В минстрел-шоу, как в водевиле, уживалась живая музыка, танец и действо, состоявшее из подзатыльников (вспоминаются традиции итальянского театра дель арте). Историческая роль менестрелей чрезвычайно велика. Они привлекали общественное внимание к негритянскому народному искусству, создали целый ряд песенных и танцевальных жанров в духе негритянской музыки, более доступных и понятных широкой публике. Труппы менестрелей колесили по всей Америке, выступали везде, где были площадки, пригодные для представлений — в городах и небольших поселках. Существовали даже плавучие театры. Позднее композиторы создавали мюзиклы, посвященные жизни и творчеству актеров такого рода театров.

В XIX в. минстрел-шоу были первой форма развлечений, знакомой каждому американцу, потому что все слушали одни и те же песни, шутки и анекдоты, породившие сатиру и национальный американский юмор. Менестрельный театр способствовал впоследствии возникновению и распространению рэгтайма, оказал значительное влияние на развитие раннего инструментального джаза и развлекательной музыки первой четверти XX в. На его основе зародились современные формы американского музыкального, театрального и эстрадного искусства — мюзикл, мюзик-холл, музыкальные шоу и ревю, варьете и т.д.

Первый «хит» менестрелей записал белый артист, которого зрители запомнили под именем «Папаша Райс». Но Томас Райс (1808—1860) — так на самом деле звали английского актера — утверждал, что настоящим «автором» был чернокожий конюх по имени Джим Кроу, чьим именем Райс и назвал свое шоу. Томас Райс представил в пародийном номере «Джамп Джим Кроу» пение и походку негра-слуги по имени Джим Кроу, которого заметил на конюшне перед вечерним представлением. Куплеты о глуповатом негре-простаке стали невероятно популярны, а имя Джим Кроу стало нарицательным и позднее превратилось в символ расовой дискриминации. Райс использовал в своих постановках не только европейскую музыку, он собирал и обрабатывал для своего театра негритянские мелодии. Песни, танцы, пародии на оперу или классический балет у Томаса Райса составляли целостное представление. Позднее пришли другие певцы, танцоры и актеры менестрельной сцены — Уильям Генри Лэйн (1825—1862), Дэниэль Декатур Эммет (1815—1904).

Основой шоу менестрелей вначале была европейская и американская популярная музыка, но впоследствии, когда появились смешанные труппы, она стала трансформироваться и видоизменяться благодаря американским неграм, в которых, несмотря на расовые притеснения и тяжелое экономическое положение, была неистребимая радость жизни, солнечность их родины — далекой Африки. Минстрел-шоу, представлявшие собой фарс, комедию, буффонаду, воспринимались зрителями как жизнерадостное и неповторимое зрелище. На протяжении 80 лет, начиная с 1840-х гг., шоу менестрелей были в Америке самым популярным видом театра. Слияние музыки и танцев в подобном театре стало, по существу, новым жанром. Именно этот комедийный полупрофессиональный-полународный театр был призван подготовить эстетику молодого джазового искусства. Минстрел-шоу были хорошей школой для многих ранних джазменов. Уильям Кристофер Хэнди, Джелли Ролл Мортон, Джеймс П. Джонсон, Кларенс Уильямс и многие впоследствии очень известные музыканты играли в оркестрах, сопровождавших выступления менестрелей, а песни и музыку Стивена Фостера, Джима Блэнда и других авторов, сочинявших для шоу, помнят в стране до сих пор.

Джаз явился для американцев тем искусством, которое позволило несвободному человеку (на определенном историческом отрезке) хотя бы в музыке на какое-то время быть внутренне свободным. Новаторство джаза заключено в небольшой группе людей, которые впитали все музыкальное богатство народа и сумели возродить в своей музыке искусство импровизации, в которой реализовали свои потенциальные возможности и явили внутреннюю самореализацию. Импровизация, конечно, была известна в европейской академической традиции, но к началу XIX в., т.е. задолго до появления джаза, совершенно атрофировалась. Историки классической музыки предполагают, что еще великий немецкий композитор Иоганн Себастьян Бах (1685—1750) импровизировал, но он не мог предложить своим музыкантам импровизировать во время концерта. Тогда это было невозможно, потому что все произведения от начала и до конца исполнялись по нотам. А в джазе? Любой джазмен, если он оказался в кругу даже незнакомых «братьев по крови», с одним-двумя музыкантами может сыграть какую-нибудь «вечнозеленую» мелодию или джазовый стандарт. Только надо договориться о «трех Т»: тема, тональность, темп. Так общаются музыканты на языке джазовой музыки.

Известный российский музыковед Владимир Фейертаг — автор многочисленных исследований о джазе — в своей книге «Диалог со свингом. Давид Голощекин о джазе и о себе» описывает подобный случай с выдающимся российским музыкантом.

Как-то во время гастролей в Гамбурге (Германия) у руководителя ансамбля и джазового мультиинструменталиста Давида Голощекина (род. 1944) выдался свободный вечер. Музыкант забрел в джаз-клуб, где выступал знаменитый трубач Вуди Шоу (1944—1989). Место за роялем пустовало, и Голощекин решил составить компанию американскому исполнителю, который часто гастролировал в Европе. Российский джазмен сразу же «вписался» в новый ансамбль: он и аккомпанировал, и солировал, будто годами работал с этими музыкантами в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Директор клуба потом долго уговаривал российского виртуоза поработать у них… Язык джаза воистину интернационален!

Музыка джаза родилась в молодой Америке, где встретились выходцы из старой Африки и старой Европы. И только в молодом государстве, не обремененном вековыми музыкальными традициями, было возможно появление новой музыки, некоего синтеза, переплавившего множество музыкальных составляющих. Джаз — это искусство импровизации, искусство солиста, но оно требует сотрудничества всех участников. Джаз постоянно меняется, развивается. За сотню лет джаз обогатился многими традициями и создал свои законы, один из которых неизменен: каждый раз музыка создается заново. Джаз — это воплощение свободы, индивидуализма и уникальности. «Неважно, как эту музыку играли другие, важно, как ее сыграю я!» — вот, пожалуй, так думает каждый джазмен, ощущая себя первопроходцем и экспериментатором.

Джаз говорит о многом: о нищете и богатстве, о потерянной и обретенной любви, о нежности и ненависти. Джаз может рассказать о штормовой погоде и тихой вечерней летней поре, когда мать качает свое дитя и поет ему колыбельную. Джаз может рассказать о девушке по прозвищу «Сатиновая кукла» и об искушенной леди. Тело и душа — это джаз. «Это весь я!» — восклицает джаз. И тут же огорчается: «Так почему же звезды и удача не для меня?». Каким бывает время около полуночи, и как прекрасны солнечная сторона улицы или апрель в Париже, знает джаз! Джаз навевает нежную грусть под аккомпанемент осенних листьев. Джаз даже может рассказать о том, как добраться до Гарлема на метро, только надо сесть в поезд «А». Слушая джазовую мелодию, можно себе представить, как в пустыне движется караван. И как прекрасна глубокая ночь в Тунисе!

«Джаз смывает с тебя пыль повседневности», — утверждал создатель знаменитой группы «Jazz Messengers» («Посланники джаза»), виртуозный барабанщик Арт Блэйки[5]. А джазовый комментатор, ведущий программы о музыке XX в. на радиостанции «Голос Америки» Уиллис Коновер недаром говорил: «Джаз дает каждому то, что тот может от него взять»[6].

Талантливые музыканты, создавшие джаз, были потомками людей, приехавших (или насильно доставленных) в Америку из разных уголков мира. Они были представителями разных слоев общества, у них была разного цвета кожа. Судьбы этих людей были тоже разными. Но было у джазменов, наделенных индивидуальными исполнительскими чертами, одно общее свойство: умение творить искусство прямо на глазах у зрителей. Кем же были эти гениальные люди?

Бадди Болден — корнетист и руководитель одного из первых негритянских оркестров новоорлеанского джаза. Личность Болдена была окружена легендами и мифами. Многие музыкальные критики считают, что именно с Болдена началась история профессионального джаза.

Джелли Ролл Мортон — пианист, певец, композитор и руководитель оркестра, бывший сутенер и забияка из Нового Орлеана, — любил повторять, что именно он «изобрел» джаз. Это, конечно, не так. Но именно Джелли Ролл впервые записал на нотные страницы сочиненные им самим джазовые мелодии, которые позволили ему стать одним из наиболее значительных представителей традиционного джаза.

Сын обеспеченных родителей Дюк Эллингтон — истинный бэнд-лидер — сумел превратить целый оркестр первоклассных музыкантов в свой личный музыкальный инструмент. Эллингтон написал почти две тысячи пьес и был признан величайшим композитором Америки.

Выросший в неблагополучных районах Чикаго сын эмигрантов из России — Бенни Гудмен, которого обучали игре на кларнете только для того, чтобы дать возможность зарабатывать на жизнь, — стал выдающимся музыкантом и бэнд-лидером свингового оркестра, кумиром для любителей джаза.

Саксофонист Чарли Паркер — сын чечеточника из Канзас-Сити, виртуоз, одаренный уникальным талантом, сделавший революцию в музыке, — стал ее знаменем, но погубил себя в 34 года…

Саксофонист Джон Колтрейн — истинный новатор джаза новой волны — смог достичь в своем творчестве синтеза почти религиозного пафоса, эмоциональной силы и гипнотического воздействия на слушателей.

И, конечно же, рано осиротевшая девочка с гарлемских улиц, обладавшая непревзойденным чувством свинга, впоследствии ставшая «Первой леди песни» — Элла Фитцджеральд. Ее чарующему голосу было подвластно все! Несмотря на всемирную славу, гениальная певица была застенчива и невероятно трудолюбива. А когда Элла Фитцджеральд выходила к микрофону — зрительный зал принадлежал только ей!

Сын зубного врача из Сент-Луиса — трубач Майлз Дэвис — всю свою жизнь культивировал новые музыкальные стили и стал самым влиятельным музыкантом нескольких поколений.

Луис Армстронг — новоорлеанский чернокожий мальчишка — превратил джаз в искусство солиста, повлиял на каждого певца и каждого инструменталиста, каждого музыканта последующих поколений! Заражая слушателей любовью к джазу и жизни, великий «развлекатель», как называл себя Армстронг, более полувека дарил людям незабываемую музыку.

2. Новый Орлеан — родина джаза

И все же. Что такое джаз и где он появился впервые?

Джаз не появился в одночасье, его не придумал какой-то один гений. Это продукт коллективного и продолжительного творчества многих поколений людей, поиска новых идей и заимствований из множества культур. Джаз рос и развивался во множестве разных мест США. Черное население, исполнявшее такую музыку, проживало во многих городах Америки: в Атланте и Балтиморе, в Канзас-Сити и Сент-Луисе, который был центром рэгтайма, а в Мемфисе проживал Уильям Кристофер Хэнди — «отец блюза».

Некоторые историки полагают, что именно Новый Орлеан стал колыбелью джаза, город был идеальным местом для рождения джазовой музыки, потому что здесь была уникальная, открытая и свободная социальная атмосфера.

Еще в начале XIX в. порт Новый Орлеан (штат Луизиана), расположенный в дельте реки Миссисипи, до 1803 г. принадлежавший наполеоновской Франции и славившийся своими демократичными традициями, собирал выходцев из разных стран и слоев общества. В Новый Орлеан стекался народ в поисках лучшей доли и безбедной жизни. Новые земли также привлекали неугомонных искателей приключений, авантюристов и шулеров, ссыльных и преступников, скрывавшихся от правосудия. Это были люди разных национальностей: французы, испанцы, немцы, англичане, ирландцы, индийцы, китайцы, греки, итальянцы, африканцы. Новый Орлеан был самым многонациональным и самым музыкальным городом в Новом Свете. Это был портовый город, в который прибывали корабли с рабами, привезенными с западного и северного побережий Африки. Новый Орлеан был главным центром работорговли, здесь были самые крупные в США работорговые рынки. Именно потомки людей, считавшихся «живым товаром», создадут самое американское из всех искусств — джаз. Один из страстных почитателей джаза, известный актер и кинорежиссер Клинт Иствуд как-то заметил, что по-настоящему американцы обогатили мировую культуру двумя вещами — вестерном и джазом.

Вся идея импровизации, которая и является сутью джаза, неразрывно связана с жизнью американских рабов, которым приходилось учиться выживать в тяжелых условиях. Но главной мечтой чернокожих американцев всегда была свобода! Американский писатель Эрли говорил о том, что суть джаза — свобода! Эта музыка говорит об освобождении. Конечно, в Соединенных Штатах Америки хватало и других народов, тех, с кем обращались очень жестоко и несправедливо. Но только чернокожие американцы были рабами, только у них есть историческое сознание, что значит быть несвободным в свободной стране.

Белые рабовладельцы не поощряли самодеятельное музыкальное творчество рабов, но понимали, что если «живому товару» не давать хотя бы глотка свежего воздуха, он может погибнуть или восстать. В 1817 г. новоорлеанским рабам разрешили один раз в неделю, по воскресеньям, собираться на Конго-Сквере, петь и танцевать. Белые новоорлеанцы иногда приходили туда посмотреть, как под звуки барабанов поют и танцуют чернокожие американцы. В творчестве афроамериканцев-невольников прослеживались черты их национальных культур. Заразительные ритмы карибских напевов слышались в музыке рабов, привезенных с островов Вест-Индии. Рабочие песни хлопковых плантаций, рисовых и табачных полей исполняли рабы, которых привезли из глубинки американского Юга, а рабы из северной части Америки распевали спиричуэлы с респорной формой, характерной для проповедей баптистских церквей.

В Новом Орлеане, вопреки «Черному кодексу» (1724), запрещавшему смешанные браки между белыми и цветными, постепенно произошло национальное и расовое смешение. В городе проживало сообщество свободных людей, которые называли себя цветными креолами. Это были более светлокожие, чем африканские негры, потомки европейских колонистов и их темнокожих жен и любовниц. Креолы, среди которых были даже рабовладельцы и просто состоятельные люди, считали себя наследниками европейской музыкальной культуры и гордились этим. В культурной жизни Нового Орлеана креолы играли положительную роль. Французами и креолами были созданы в городе оперный театр, несколько симфонических оркестров, общественные клубы. Репертуар оперного театра составляли произведения французских и итальянских композиторов. В новоорлеанских театрах звучала и музыка менестрелей. Шоу колесили по всей Америке и заглядывали, конечно, в Новый Орлеан.

Во второй половине XIX в. в Новом Орлеане горожане всех цветов кожи обожали слушать многочисленные полусимфонические оркестры и оркестры для игры на открытом воздухе. Особой популярностью пользовались маршевые духовые оркестры. А поводов на улицах Нового Орлеана было в избытке: свадьбы, похороны, церковные праздники. И каждую весну — Марди Грас (т.е. «жирный Вторник»), веселый праздник, который проводился перед Великим постом как грандиозный разноцветный карнавал с парадами, демонстрациями, пикниками, концертами. Все это действо сопровождалось музыкой маршевых духовых оркестров.

Кларенс Уильямс (1898—1965), пианист, певец, композитор, нотный издатель вспоминал: «Да, Новый Орлеан был всегда очень музыкальным городом. Во время больших праздников Марди Грас и на Рождество все дома были открыты, и повсюду танцевали. Для вас был открыт каждый дом, и вы могли войти в любую дверь, поесть, выпить и присоединиться к тамошней компании»[7].

Уже в XVIII в. в Новом Орлеане возникли монастыри орденов капуцинов и иезуитов. Римско-католическая церковь создала условия для некоторого сближения рас, постепенного взаимопроникновения их культурных традиций. Город, отличавшийся этническим разнообразием, был в некотором смысле романтическим и музыкальным городом. Жизнь была здесь открытая, как часто бывает в южных городах. В одном квартале по соседству могли жить самые разные люди, со своими привычками и национальными особенностями. Музыка для жителей города была окружающей средой, сопровождавшей все события, всю жизнь, представляя собой сплав итальянской, французской, испанской, английской и африканской музыкальных культур.

Не обходился город и без другой новоорлеанской традиции — азарта и порока. Шулеры и любители продажной любви, обитавшие в Сторивилле, способствовали процветанию игорных и публичных домов, рассчитанных на любой вкус и кошелек. Круглосуточно работали кабаре, салуны, танцевальные залы, баррелхаусы и «хонки-тонкс» — небольшие кабачки и трактиры. Клиентами таких увеселительных заведений низкого пошиба и сомнительной репутации были, в основном, бедные афроамериканцы, деклассированные элементы и прочая разношерстная публика. И в каждом заведении звучала музыка.

А рядом — исступленная набожность и культ вуду с его ритуалами: почитанием духов предков, жертвоприношениями, «порошком зомби», магией и обрядовыми танцами, привезенными чернокожими рабами с Гаити. Ритуальные танцы вуду исполнялись на легендарном Конго-Сквере и перед городскими воротами вплоть до 1900 г. Новый Орлеан можно было считать центром колдовства и магии. Здесь проживала во второй половине XIX в. и самая знаменитая королева вуду — Мари Лаво. И все это было перемешано в таком многослойном городе, где люди вынуждены были понимать друг друга и взаимодействовать друг с другом, если они соседи.

26 января 1861 г. штат Луизиана, в котором находился Новый Орлеан, вследствие войны Севера и Юга, откололся от Союза. Гражданская война в Америке не принесла ничего хорошего южанам. Однако спустя пятнадцать месяцев союзный флот вошел в гавань Нового Орлеана, и город вынужден был капитулировать. Чернокожим жителям южного города, где рабство принимало в те годы самые жестокие и изощренные формы, эта оккупация принесла долгожданную свободу, о которой грезили рабы. Появление джаза было своеобразным всплеском творческой энергии угнетенных людей и стало возможным только после отмены рабства (1863). Эта музыка рождалась в сознании людей, которых общество ранее не воспринимало как полноправных американцев, хотя они не становились менее американцами, поскольку жили в этой стране.

В течение двенадцати лет после окончания Гражданской войны Севера и Юга США (1861—1865), в эпоху Реконструкции, северяне обеспечивали выполнение порядка на Юге страны. Но в 1877 г., после закулисной сделки республиканцев Севера с демократами Юга, федеральные войска были выведены с южных территорий Америки. Без поддержки армии эпоха Реконструкции была завершена. И хотя рабство официально было отменено, «белые хозяева жизни» повсеместно насаждали власть «железной рукой». (Следует отметить, что главенство белых в США будет распространено еще на протяжении последующих ста лет.) Стремительно ширились ряды Ку-клукс-клана (организации ультраправых террористических националистических организаций белых, экстремистскими методами отстаивающих идеи превосходства белых над черными и иммигрантами), суды Линча (убийство человека, подозреваемого в преступлении или нарушении общественных обычаев, без суда и без следствия) стали привычным делом. Сегрегация (разделение населения по цвету кожи, вид расизма) стала законом жизни; и какой-то острослов назвал эту систему «законом Джима Кроу» (по названию первого представления менестрелей «Папаши Райса»), Новый Орлеан, гордившийся своим космополитизмом и демократией, какое-то время сопротивлялся этой системе, но затем вынужден был сдаться, хотя музыкальная жизнь в городе не угасла.

В конце XIX в. Новый Орлеан познакомился с двумя новыми музыкальными жанрами, без которых джаза просто бы не было. Это были рэгтайм и блюз. Рэгтайм, включающий фольклорные африканские и европейские музыкальные элементы, был первым фортепианным жанром афроамериканской музыки, воплотившейся в концертную форму, с которого и начинается история джаза. Его исполняли пианисты в городах Среднего Запада Америки приблизительно с 1870-х гг., где проживало большинство творцов этой музыки. Широкое распространение рэгтайм получил в городах Канзас-Сити, Чикаго, Буффало, Нью-Йорке, Омаху и, конечно, в Новом Орлеане. Музыка рэгтайма объединяла все, что было раньше:

— спиричуэл;

— танец плантаций — кейкуок (эволюция этого танца завершилась популярными впоследствии тустепом и фокстротом);

— песни менестрелей;

— европейские народные напевы;

— военные марши.

Трансформированной музыкой кадрилей, гавотов, вальсов, полек управлял свежий, настойчивый, синкопированный, «рваный ритм». Происхождение слова рэгтайм до сих пор неясно; возможно, оно происходит от англ. ragged time «разорванное время». Фактически почти вся синкопированная музыка XIX — начала XX в. до появления термина джаз именовалась рэгтаймом.

Следующие двадцать пять лет рэгтайм, распространенный по всей Америке, будет самой популярной музыкой, имевшей в каждой местности свою специфическую окраску, свои региональные стили. Исполнители этой бойкой, напористой и бесшабашной музыки познакомили с ней всю страну. Молодежь обожала танцы под рэгтайм, однако старшее поколение такой стиль музыки не жаловало. Пуритане, излишне строгие в правилах поведения, сравнивали увлечение рэгтаймом с очередной стадией разложения общества. Ответ дало само время. Примерно к 1917 г. рэгтайм стал угасать, не выдержав своей собственной популярности, в том числе из-за сложности самой музыки и трудности ее исполнения: без хорошей музыкальной подготовки рэгтайм не сыграть. Исполняемый в конце XIX — начале XX в. афроамериканскими брасс-бэндами и рэгтайм-данс-бэндами рэгтайм впоследствии нашел себе достойное место в оркестровом джазе, а название служило музыкальной характеристикой таких оркестров, например: «Buddy Bolden’s Ragtime Band».

Одним из самых ярких представителей рэгтайма был негритянский пианист и композитор Скотт Джоплин (1868—1917). Он сочинил около шестисот рэгтаймов, среди которых самые известные — «Maple Leaf Rag», «The Entertainer», «Original Rags», опубликованные в 1899 г. издательством Джона Старка. Расцвет рэгтайма пришелся на 1890—1910-е гг. Распространению этой музыки способствовали, кроме живого исполнения и печатных изданий рэгтайма, используемые в механических фортепиано картонные перфорированные цилиндры — плейер-роллс (англ. player rolls). До нас дошли бесценные свидетельства музыки того периода. В середине XX в. цилиндры были отреставрированы, а зафиксированные на них рэгтаймы были переписаны на долгоиграющие виниловые пластинки, так что музыку Джоплина можно послушать и сегодня. В Европе с рэгтаймом публика познакомилась в начале XX в. благодаря духовым оркестрам. Позднее рэгтайм нашел отражение даже в творчестве композиторов академической музыки — К. Дебюси, И. Стравинского, П. Хиндемита, Д. Мийо и др.

В конце XIX в. новоорлеанцы впервые услышали блюз. В Новый Орлеан из сельской местности неиссякаемым потоком хлынули беженцы, бывшие рабы с плантаций. Они бежали из дельты реки Миссисипи от судов Линча, Ку-клукс-клана и тяжкого труда на хлопковых и тростниковых плантациях. Блюз был частью их багажа, музыкальным выражением особого миропонимания, связанного с проявлением самосознания негров, их свободолюбия и протеста против социальной несправедливости. Чернокожие американцы уже с конца 1860-х гг. в своем творчестве желали освободиться от пут эстетики менестрелей, в шоу которых афроамериканцы представали перед зрителями людьми, наделенными отрицательными человеческими качествами. В результате этого своеобразного музыкального протеста-поиска возникла народная светская форма пения, очень гибкая, пластичная, податливая и простая — блюз. Корни блюза залегают глубоко в негритянском фольклоре. Слово блюз происходит от англ. blue devils «тоскливые дьяволы», а в переносном смысле — «когда на душе кошки скребут». Чтобы блеснуть в блюзе, недостаточно лишь техники исполнения, нужно подкрепить технику настроением, чувством. Блюз был светской музыкой афроамериканцев, но его можно считать «нечестивым братом» духовной музыки христианской церкви. Он строился на тех же приемах антифона (вопросах проповедника и ответах паствы). Но если в церковной музыке человек обращался к Богу, то в блюзе отчаявшийся человек обращался к угнетателю на земле. Исполнитель блюза как будто изгоняет из себя печаль-тоску. Стихи блюза, отражающие какой-то жизненный конфликт, могут быть трагичными, реалистичными и обличающими, но музыка в блюзе всегда очищающая. Блюз является наиболее самобытным явлением негритянской музыкальной культуры.

В Новом Орлеане чернокожие музыканты переложили мелодии блюзов на духовые инструменты, которые встречались в магазинчиках и лавках старьевщиков на каждом шагу. Трубы, корнеты, тромбоны остались еще от духовых оркестров со времен Гражданской войны Севера и Юга. Раньше, в военных маршевых оркестрах (брасс-бэндах), состоявших из белых музыкантов, инструменты звучали пронзительно: звук был прямой, резкий, отрывистый, мощный, способный сопровождать какие-либо шествия. А у новоорлеанских цветных музыкантов, в силу недостаточной техники и минимума профессионального образования, инструменты зазвучали по-другому: звук стал вибрировать в конце ноты, имитируя хоровое пение в церкви или пение блюзовых исполнителей. А такая музыка выражала уже совсем другие чувства, у нее была другая власть над слушателем! И хотя музыка была достаточно примитивной, но в ней было обыгрывание мелодии, украшательство (своеобразный прообраз импровизации). Она соединяла в себе духовное, возвышенное и, в то же время, светское звучание музыки. Оживленная жизнь новоорлеанцев давала возможность негритянским духовым оркестрам выступать ежедневно, т.к. все общественные мероприятия в городе сопровождались музыкой.

Ведущим инструментом в новоорлеанском духовом оркестре конца XIX в. была труба или корнет. В состав входили также тромбон и кларнет. Ритм-группу составляли банджо или гитара, туба, барабаны и тарелки, а всего музыкантов было шесть-семь человек. Именно в таких оркестрах и рождался джаз. Как звучал новоорлеанский оркестр? Музыканты передней линии оркестра проигрывали определенную тему, затем импровизировали по очереди или в группе, возникала своеобразная полифония (многоголосие), которая имитировала трехголосый контрапункт, характерный для традиционного новоорлеанского стиля. Он и явился основополагающим, первым стилем классического (или архаического) периода истории джаза.

3. Первые герои джаза

Первые герои джаза появились здесь же, в Новом Орлеане. Пионерами новоорлеанского джазового стиля были афроамериканские и креольские музыканты. Родоначальником этой музыки считается чернокожий корнетист Бадди Болден.

Чарльз Бадди Болден родился в 1877 г. (по другим сведениям в 1868 г.). Он рос среди повального увлечения духовыми оркестрами, хотя вначале работал парикмахером, затем был издателем бульварного листка «The Cricket», а между делом играл на корнете в составе многих новоорлеанских бэндов. Музыканты раннего периода развития джаза имели какие-то «крепкие» профессии, а музыка была для них приработком. С 1895 г. Болден полностью посвятил себя музыке и организовал свой первый оркестр. Некоторые исследователи джаза утверждают, что именно 1895 г. можно считать годом рождения профессионального джаза.

Восторженные поклонники джаза часто присваивали своим любимцам высокие титулы: король, герцог, граф. Бадди Болден первым получил заслуженный титул «короля», т.к. с самого начала выделялся среди трубачей и корнетистов невероятно сильным, красивым звуком и богатством музыкальных идей. «Ragtime Band» Бадди Болдена, который послужил впоследствии прообразом для многих негритянских ансамблей, представлял собой типичный состав новоорлеанского джаза и играл в танцевальных залах, салунах, на уличных парадах, пикниках, в парках на открытом воздухе. Музыканты исполняли кадрили и польки, рэгтаймы и блюзы, причем сами известные мелодии служили только отправной точкой для многочисленных импровизаций, подкрепленных особым ритмом. Этот ритм называется большая четверка (квадрат), когда акцентируется каждая вторая и четвертая доли такта. И изобрел этот новый ритм Бадди Болден!

К 1906 г. Бадди Болден стал самым известным музыкантом Нового Орлеана. Королем Болденом! Музыканты разных поколений, которым посчастливилось слышать джазмена (Банк Джонсон, Луис Армстронг), отмечали красивый и сильный звук его трубы. Игра Болдена отличалась необычайным динамизмом, звуковой мощью, агрессивной манерой звукоизвлечения, подлинным блюзовым колоритом. Музыкант был невероятно популярной личностью. Его всегда окружали игроки, дельцы, матросы, креолы, белые и черные, женщины. Больше всего поклонников у Болдена было в увеселительном квартале Сторивилле, организованном в 1897 г. на границе Верхнего и Нижнего города, — в районе «красных фонарей». Подобные кварталы имеются во всех портовых городах мира, будь то Амстердам в Нидерландах, Гамбург в Германии или Марсель во Франции, даже в античных Помпеях (Италия) был подобный квартал.

Новый Орлеан заслуженно считался вертепом разврата. Новоорлеанцы в большинстве своем не были пуританами. Вдоль всей «улицы наслаждений» были ночные заведения, бесчисленные танцевальные залы и кафе, кабачки, трактиры и закусочные. В каждом таком заведении была своя музыка: небольшой оркестр, состоявший из афроамериканцев, а то и единственный исполнитель на фортепиано или механическое пианино. Джаз, который звучал в подобных заведениях с особым настроением, имел дело с реалиями жизни. Именно это и привлекало весь мир к джазовой музыке, т.к. она не скрывала и земных плотских радостей. Сторивилль, наполненный радостной и чувственной атмосферой, был символом жизни, полной риска и азарта, он притягивал всех, как магнит. Улицы этого района были круглосуточно заполнены людьми, в основном мужчинами.

Апогей карьеры корнетиста Бадди Болдена и его «Buddy Bolden’s Ragtime Band» совпал с лучшими годами Сторивилля. Среда, конечно, была вульгарной. И наступает время, когда за все приходится платить! Разгульная жизнь приносит свои плоды. Болден начал прикладываться к спиртному, ссориться с музыкантами, пропускать выступления. Он всегда много пил, поскольку часто в «веселых» заведениях с музыкантами расплачивались выпивкой. Но после 1906 г. у музыканта началось расстройство психики, появились головные боли, он разговаривал сам с собой. И всего боялся, даже своего корнета. Окружающие опасались, что агрессивный Болден может кого-нибудь убить, тем более что такие попытки были. В 1907 г. музыкант был помещен в лечебницу для умалишенных, где провел в безвестности двадцать четыре года. Стриг таких же, как он, несчастных обитателей скорбного дома и уже никогда не притрагивался к своему корнету, из которого когда-то звучал неописуемо прекрасный джаз. Умер Бадди Болден — создатель первого в мире джазового оркестра — в 1931 г., в полной неизвестности, всеми забытый, да и сам не помнивший ничего, хотя именно он пытался привести джаз в форму настоящего искусства.

В Новом Орлеане проживали цветные креолы, в жилах которых текла французская, испанская и африканская кровь. В их достаточно обеспеченной и благополучной среде, хотя роль креолов в строгой тогдашней кастовой системе была несколько неопределенной, родители имели возможность давать детям приличное образование и обучали музыке. Креолы считали себя наследниками европейской культуры.

Джелли Ролл Мортон, о котором далее пойдет речь, был выходцем из такой среды. По одним сведениям, Мортон родился в 1885 г., а в некоторых источниках сообщается, что он родился в 1890 г. Мортон утверждал, что был потомком французов, но его темнокожая мать была привезена в Новый Орлеан с острова Гаити. С десяти лет Фердинанд Джозеф Лемотт — так по-настоящему звали Мортона — учился играть на фортепиано. Большинство креолов было пуританами, т.е. людьми строгих правил. Не таким был Мортон! Его влекла ночная жизнь, он был «ночным человеком». Уже в семнадцать лет, в 1902 г., Джелли Ролл появился в Сторивилле и вскоре стал знаменитым музыкантом, играя в салунах и публичных домах. Он был свидетелем, а затем и участником всего, что происходило вокруг. Темпераментный и несдержанный юноша любил по поводу и без повода выхватывать нож, был хвастуном и задирой. Но главное — Мортон был талантливейшим музыкантом, исполнителем рэгтайма, первым в истории джаза композитором, переплавляющим с помощью импровизации все модные в ту пору мелодии в невиданный музыкальный сплав. Мортон сам был первым ценителем своей музыки, утверждая, что все, что играют другие музыканты, сочинил именно он. Это, конечно, было не так. Но одно было справедливо: Мортон первым записал на нотный стан те мелодии, которые сочинял и которые впоследствии стали классикой джаза. Часто эти мелодии имели «испанский аромат», они были основаны на ритмах «Хабанеры» — испанского танго. Сам Мортон считал, что без этой «приправы» джаз получается пресным, а он был человеком острых ощущений. Музыкант требовал, чтобы его называли Джелли Ролл, что было довольно легкомысленным прозвищем, т.к. это жаргонное словосочетание означало «сладкая трубочка» и имело эротический смысл.

Мортон стал артистом-универсалом: играл на фортепиано, пел, танцевал. Однако местные рамки работы в «веселых домах» оказались для него тесными, и вскоре пианист покинул Новый Орлеан, тем более что строгая бабушка Джелли Ролла, узнав об истинной работе внука, выгнала его из дома. В 1904 г. джазмен совершил несколько гастрольных поездок по США с музыкантами: Б. Джонсоном, Т. Джексоном и У.К. Хэнди. Мортон стал скитальцем и оставался им всю жизнь. Музыканта узнали в Мемфисе, Сент-Луисе, Нью-Йорке, Канзас-Сити и Лос-Анджелесе. Чтобы прокормиться, ведь музыка не всегда приносила средства к существованию, Мортону приходилось играть в водевилях, быть шулером и играть на бильярде, продавать сомнительную по составу микстуру от чахотки, организовывать боксерские поединки, быть владельцем портняжных мастерских, нотным издателем. Но везде он чувствовал себя чужим, и ему следовало доказывать, что он первоклассный музыкант. С 1917 по 1922 г. у Мортона была сравнительно устроенная жизнь в теплой Калифорнии. Они с женой купили отель, да и репутация Джелли Ролла как музыканта была на высоте. Но неугомонный характер джазмена давал о себе знать. В 1923 г. музыкант переехал в Чикаго, где организовал свой бэнд из десяти человек — «Red Hot Peppers», в составе которого в разное время играли исполнители классического джазового стиля: Барни Бигард, Кид Ори, братья Доддс. С 1926 г. Мортон и его бэнд стали записываться на пластинки. Самые знаменитые композиции — «King Porter Stomp», «Kansas City Stomp», «Wolverine Blues». Музыка Мортона-композитора включала в себя элементы рэгтайма, блюза, народных песен (креольского фольклора), музыку духовых оркестров, ирландскую и французскую музыку, т.е. все истоки новоорлеанского джаза, но в конечном итоге это была оригинальная музыка — джаз самого Джелли Ролл Мортона.

После 1930-х гг., в период свинга, удача отвернулась от Мортона, он вернулся в Калифорнию, предварительно записав свои рассказы и музыку для истории в 1938 г. в Библиотеке Конгресса США. В последующие два года Мортон выступал с ривайвл-оркестром «New Orleans Jazzmen» и сольными программами. Умер Джелли Ролл Мортон в Лос-Анджелесе в 1941 г.

О жизни и творчестве Мортона написаны книги, об этом человеке, представляющем собой странную смесь гениального джазмена и хвастуна-задиры, сказано, вероятно, больше, чем о любом другом музыканте в истории джаза. Бесспорным остается тот факт, что творчество Джелли Ролл Мортона оказало большое влияние на развитие раннего джаза.

Джазовая музыка за свою столетнюю историю переживала разные периоды. Вначале ее обвиняли в низости вкуса, в уродстве и не желали пускать в приличное общество, считая порочной, «крысиной», посконной, т.е. музыкой для оборванцев, ведь ее придумали не в музыкальных салонах для белых… Затем пришло признание и любовь не только в Америке, но и во всем мире. Откуда все-таки пошло название этой музыки?

Происхождение термина джаз до конца не выяснено. Современное его написание — jazz — утвердилось в 1920-е гг. Существует немало версий происхождения слова джаз. Сначала кто-то нарек его словом жасс, по названию, якобы, жасминовых духов, которые предпочитали сторивилльские «жрицы любви» в Новом Орлеане. Со временем слово жасс превратилось в джаз. Некоторые исследователи полагают, что поскольку штат Луизиана был территорией, где тон первоначально задавали французы, то джаз происходил от фр. jaser «иметь эмоциональный разговор». Некоторые утверждают, что корни слова джаз — африканские, что оно означает «пришпорить коня». Это толкование термина джаз имеет право на существование, т.к. первоначально слушателям эта музыка и впрямь казалась «пришпоренной», невероятно быстрой. На протяжении более чем столетней истории джаза различные справочники и словари то и дело «открывали» многочисленные версии о происхождении этого слова.

К 1910 г. в Новом Орлеане появились оркестры не только негритянские, но и белые. «Отцом белого джаза» и первого оркестра, созданного еще в 1888 г., состоявшего только из белых музыкантов, считается барабанщик Джек Папа Лэйн (1873—1966). Свой следующий оркестр, которому была уготована долгая сорокалетняя жизнь, Лэйн назвал «Reliance Brass Band» (белые музыканты избегали в своих названиях слова джаз, считая его унизительным, ведь джаз играли чернокожие!). Некоторые исследователи джаза считают, что оркестр Лэйна имитировал черный новоорлеанский джазовый стиль. Да и сам Джек Лэйн называл свою музыку рэгтаймом. Музыканты оркестра пользовались большой популярностью у белого населения на танцевальных площадках Нового Орлеана, но записей этого бэнда, к сожалению, не сохранилось.

Музыкальная жизнь Нового Орлеана не стояла на месте. Стали появляться новые музыканты, пионеры новоорлеанского джаза, ставшие со временем звездами: Фредди Кеппард (труба, корнет), Кид Ори (тромбон), Джо Оливер (корнет). И кларнетист Сидней Беше, чья восхитительная музыка будет поражать слушателей почти пятьдесят лет.

Сидней Джозеф Беше (1897—1959) родился в креольской семье. Родители рассчитывали, что музыка для маленького Сиднея будет только легким увлечением, а не профессией. Но мальчугана ничто, кроме музыки, не интересовало. Он рано осознал свою музыкальную гениальность. Учителя поражались, как этот ребенок играл, будто он был охвачен огнем, вырывавшимся из его кларнета! Не желая долго учиться музыке, Сидней Беше в нежном восьмилетием возрасте стал играть в бэндах знаменитых трубачей Фредди Кеппарда и Бадди Болдена. К шестнадцати годам Сидней завершил школьное образование и целиком посвятил себя музыке. Вскоре Беше считался самым уникальным музыкантом Нового Орлеана. Когда мы говорим о джазменах, оставивших значительный след в музыке, мы прежде всего говорим о личностях и о том, как им удалось выразить свою личность через музыкальный инструмент. Постепенно Беше развил свой индивидуальный, неподражаемый стиль с мощным вибрато и плавной мелодической линией. Каждая нота у джазмена трепетала, дрожала, сотрясалась, но у юного музыканта была и самая резкая, «кусачая атака». Сидней Беше любил блюз, и кларнет музыканта стонал и плакал, как живой, содрогаясь от рыданий.

Право говорить в джазовой музыке «своим» голосом было в ту пору главной новацией. Ведь до появления джаза композитор указывал музыканту, что и как играть. А юный Сидней Беше, которого считали в Новом Орлеане «чудом природы», извлекал из инструмента такие звуки, которые этот инструмент, казалось бы, не мог воспроизводить. В 1914 г. музыкант покинул отчий дом, стал колесить с концертами по Техасу и другим южным штатам, выступал на карнавалах, путешествовал с водевилями на пароходах и в 1918 г. оказался в Чикаго, позднее — в Нью-Йорке. В 1919 г. с оркестром Уилла Кука Сидней Беше первый раз попал в Европу. Концертная поездка оркестра была весьма успешной, а выступления Беше оценивались критиками и музыкантами-профессионалами как игра выдающегося кларнетиста-виртуоза и гениального артиста. С гастролей таких выдающихся новоорлеанских музыкантов, как Сидней Беше, и начнется настоящая эпидемия джаза в Европе. В Лондоне музыкант в одном из магазинов приобрел сопрановый саксофон, который на долгие годы станет любимым инструментом джазмена. Сопрано-саксофон позволял виртуозу доминировать в любом оркестре. В 1920-е гг. Сидней Беше сотрудничал с пианистом, композитором, руководителем оркестра Кларенсом Уильямсом (1898—1965), делал записи с Луисом Армстронгом и аккомпанировал блюзовым певицам. В 1924 г. Сидней три месяца играл в раннем танцевальном оркестре Дюка Эллингтона, привнеся в звучание бэнда блюзовые интонации и неповторимое глубокое вибрато своего кларнета. Затем снова гастроли во Франции, Бельгии, Германии, Венгрии, Польше. В 1926 г. Сидней Беше концертировал в СССР с ансамблем Фрэнка Уитерса. В течение трех месяцев музыканты побывали в Москве, Харькове, Киеве и Одессе. Вероятно, Европа, более терпимая в расовом отношении, очень полюбилась музыканту, т.к. позднее, с 1928 г. по 1938 г., джазмен работал в Париже.

После начала Второй мировой войны (1939—1945), когда Франция была оккупирована фашистами, Беше возвратился в Америку, работал в клубе у гитариста Эдди Кондона (1904—1973), прославившегося как автор необычных музыкальных проектов, в которых принимали участие многие музыканты традиционного джаза. Жизнь музыкантов не всегда бывает ровной и обеспеченной. Сидней Беше в 1930-е гг., в период экономического кризиса, вынужден был прервать свою активную музыкальную деятельность. Сиднею даже пришлось открыть портняжную лавку, но доход от нее оказался невелик, да и джазмен там больше занимался музыкой, а не портняжным делом. За всю музыкальную карьеру Беше приглашали во многие оркестры, но неуживчивый и колючий характер темпераментного музыканта, который не всегда владел своими страстями, часто вредил гению сопрано-саксофона. Сиднея высылали из Англии и Франции за драки, почти год джазмен провел в парижской тюрьме. Изгоем музыкант себя чувствовал и на родине, в США, где джазовая музыка звучала лишь в ресторанах, дансингах или негритянских ревю. А Сидней Беше, который не был лишен звездного самолюбования, желал мирового признания и достойных залов.

Беше был всегда приверженцем новоорлеанского джаза. В 1940-е гг., когда на смену свингу пришел бибоп, музыкант был инициатором возрождения традиционного джаза, принял участие в движении «ривайвл» — записался на пластинки вместе с такими ветеранами джаза, как Джелли Ролл Мортон, Луис Армстронг, Уилли Банк Джонсон, Эдди Кондон и др.

В 1947 г. Сидней Беше снова возвратился в милый его сердцу Париж. Играя с французскими музыкантами, выступая на фестивалях, гастролируя во многих странах, Беше способствовал становлению традиционного джаза в Европе. Музыкант стал знаменитым, а его песенная тема «Le Petite Fleure» была невероятно популярной и любимой во всем музыкальном мире, своеобразной визитной карточкой пионера джаза. Сидней Беше был «приемным сыном» Франции и умер на французской земле в 1959 г. В 1960 г., уже после смерти выдающегося музыканта, вышла в свет его автобиографическая книга «Treat It Gently». Франция не забыла своего любимца. В Париже есть улица имени Сиднея Беше и установлен памятник джазмену, а один из лучших французских оркестров традиционного джаза носит его имя — «Sidney Bechet Memorial Jazz Band».

Из Нового Орлеана джазовая музыка распространялась по всей Америке, а затем и по всему миру, неспешно, но неотвратимо. Этому способствовало и то, что появилась индустрия грамзаписи. С 1901 г. компания «говорящих» машин «Victor» выпустила первую граммофонную пластинку. Самыми большими тиражами издавались пластинки с записями классической музыки и великого итальянского певца Энрико Карузо. Записывать на пластинки джаз в начале XX в. никому пока не приходило в голову. Для того чтобы послушать джаз, надо было пойти в те места, где джаз звучал: на танцы, в увеселительные заведения и т.д. Джазовая грамзапись появилась только в 1917 г., примерно в это же время американская пресса начала писать о джазе. Поэтому мы никогда не услышим, как играл на корнете легендарный Бадди Болден, как звучали в самом начале века пианист Джелли Ролл Мортон или корнетист Кинг Оливер. Мортон и Оливер стали записываться позже, уже после 1920 г. А вызвавший сенсацию в 1910-е гг. корнетист Фредди Кеппард отказывался записываться на пластинки из опасения, что другие музыканты будут «воровать его стиль и музыку».

Фредди Кеппард (1890—1933) — корнетист, трубач, один из руководителей новоорлеанского бэнда, родился в креольской семье. Вслед за Бадди Болденом Кеппард считается самой значительной личностью раннего джаза. В детстве Фредди учился играть на многих инструментах, но уже подростком, освоив корнет, стал выступать с новоорлеанскими оркестрами. В 1914 г. Кеппард уехал из Нового Орлеана в Чикаго, в 1915—1916 гг. выступал в Нью-Йорке. В 1918 г. корнетист снова вернулся в Чикаго, играл с Джо Кингом Оливером, Сиднеем Беше, поражая слушателей своим «фирменным» звуком трубы, который был настольно сильным, что его силу сравнивали со звучанием военного брасс-бэнда. Такой звук придавала инструменту «квакающая» сурдина. Но Кеппард, как вспоминают очевидцы, умел играть не только бравурно, звук его трубы, когда этого требовала композиция, был мягок или громок, лиричен или груб. Трубач владел всем спектром тонов.

В Лос-Анджелесе Кеппард и еще шесть музыкантов организовали «The Original Creole Orchestra». Они выступали в Нью-Йорке и Чикаго, где Фредди всегда принимали как «Короля Кеппарда». Говорят, что музыкант брал на своей трубе такие высокие ноты, что люди в передних рядах старались пересесть подальше. Кеппард был высоким и сильным человеком, и звук его трубы был под стать музыканту. Однажды джазмен издал такой мощный звук, что сурдина его трубы улетела на соседнюю танцевальную площадку. Об этом невиданном случае написали все чикагские газеты. Кеппард был музыкантом-самоучкой, не знавшим музыкальной грамоты, но он обладал феноменальной памятью. Когда надо было выучить что-то новое, Фредди сначала внимательно слушал, как сыграет новую мелодию кто-нибудь из музыкантов, а потом сам уже проигрывал услышанное. Новоорлеанские музыканты часто не знали нот, но при этом были виртуозными исполнителями. При всем артистизме и мощи своей игры, Фредди Кеппард так боялся подражателей, что играл на трубе, закрыв пальцы носовым платком, чтобы никто не смог повторить его музыку и запомнить его импровизации.

В декабре 1915 г. фирма «Victor» предложила Кеппарду и его оркестру записаться на грампластинку, хотя джаз еще никогда не записывался, и записывающие компании не представляли, будут ли эти пластинки продаваться. Конечно, для музыканта это был уникальный шанс быть первопроходцем в этом деле. Поразительно, но Фредди отказался, испугавшись, что другие музыканты купят его пластинку и смогут скопировать его манеру, украдут его славу. Кеппард упустил свой шанс быть первым джазовым музыкантом, записанным на пластинку.

Следует отметить, что вся история джаза, которая пришлась на XX в., на поверку оказывается неполной, т.к. главные свидетельства этой истории — грамзаписи — не являются всеобъемлющим доказательством. Ведь джаз — это недокументированная, в отличие от классической, музыка. Импровизационная природа джаза стала причиной обширнейших пробелов в его истории. Многие джазовые музыканты, у которых не было шансов записаться, так и остались для истории джаза навсегда неизвестными. А еще влияла на издание грамзаписей мода, коммерческая привлекательность музыкального продукта и даже личные вкусы представителей этого бизнеса. Однако без людей музыкальной индустрии, надо отдать им должное, создание джазовой музыки и донесение ее до слушателей были бы невозможны.

Но вернемся в исторический 1917 г., когда джаз наконец-то попал на граммофонную пластинку. Первой оказалась группа «Original Dixieland Jazz Band», участниками которой были пять белых музыкантов из Нового Орлеана, которые перебрались из родного города в Нью-Йорк. Возглавлял эту команду Ник ЛаРокка (1889—1961), ранее игравший в оркестре Джека «Папы» Лэйна на корнете. Другие музыканты квинтета играли на кларнете, тромбоне, фортепиано и ударных. И хотя в своей игре музыканты применяли приемы чернокожих новоорлеанских джазменов, даже в названии своего ансамбля Ник и его товарищи использовали термин «диксиленд» (от англ. Dixieland «земля Дикси» — происходит от бытовавшего в США наименования южных штатов страны), желая подчеркнуть некоторое отличие от афроамериканцев.

Лидер диксиленда — Ник ЛаРокка — был сыном итальянского сапожника. Человек напористый и честолюбивый, Ник самостоятельно научился играть на корнете, запираясь в сарае, подальше от скептически настроенного отца. (Надо отметить, что на этом этапе развития джаза многие белые семьи были категорически против увлечения своих отпрысков непонятной для них, «вульгарной и безнравственной» музыкой). Внимательное изучение Ником исполнительских приемов новоорлеанских музыкантов Лэйна и Оливера принесло свои плоды.

Записи бэнда — «Livery Stable Blues», «Tiger Rag», «Dixie Jass One Step» — имели огромный успех. (Следует обратить внимание на написание слова jass, в те времена оно именно так и писалось.) Пластинка, вышедшая в свет 7 марта 1917 г., сразу же стала хитом. Скорее всего, потому что музыка была танцевальной, веселой, «горячей» и живой. Музыканты играли так быстро, как только могли. Этого требовал звукооператор: на одну сторону надо было поместить две пьесы. Особенно смешной была пьеса «Livery Stable Blues» («Блюз конюшни»). Джазмены на своих инструментах подражали животным: корнет «ржал», как лошадь, кларнет «кукарекал» петухом. Тираж этой пластинки превысил сто тысяч экземпляров, что было в несколько раз больше, чем тиражи пластинок великого итальянского тенора Энрико Карузо!

Так в жизнь американцев вошел джаз. Этой пластинкой впоследствии заслушивались многие известные музыканты, учились по ней играть новые ритмы. «Музыкальные анархисты», как сам ЛаРокка называл своих товарищей, оставили след в истории раннего джаза. В 1919 г. музыканты ансамбля Ника ЛаРокка гастролировали в Англии, где имели ошеломляющий успех. Свою музыку джаз-бэнд записал на английской фирме «Columbia». Из Европы музыканты привезли множество популярных в то время тем, вошедших в репертуар ансамбля. Но вскоре бэнд распался (вмешалась война и смерть одного из музыкантов). Сам Ник в 1925 г. зачехлил свою трубу и вернулся в Новый Орлеан, в семейный строительный бизнес.

Однако до конца своей жизни ЛаРокка продолжал настаивать, что это он изобрел джаз, а негритянские музыканты украли у него это изобретение. Одно несомненно: заслуга в популяризации джаза принадлежит Нику ЛаРокка и его коллективу. Хотя мы теперь знаем, как рождалась эта замечательная музыка, которая неизбежно связана со всей американской историей и мифологией, черной расой и цветом кожи.

4. Луис Армстронг — гений джаза

Двадцатое столетие подарило всему миру джаз. Но начало века не всегда было спокойным и радостным для человечества. На рубеже веков всегда происходят потрясения. Европу сотрясали войны, революции и пандемии, унося человеческие жизни. Америка тем временем бурно развивалась, т.к. этот период развития общества был щедр на открытия в области науки, техники и медицины.

Искусство во все времена отражает те явления, которые происходят в мире с человеком, обществом. И джазовая музыка первых двух десятилетий XX в. ярче всего передавала время и ритм нового, стремительно развивающегося мира. Мир перестраивался и как будто двигался под рэгтайм. Музыка была напористая, преобладали духовые инструменты; о том, как джаз будет развиваться далее, какие открытия в искусстве сулит новый век, никто пока не догадывался. После 1920 г., когда закончилась Первая мировая война, музыка стала меняться благодаря новым гениям джаза, таким как Луис Армстронг.

В Новом Орлеане — этом благодатном и щедром на величайших музыкантов крае — мальчишка играл на дешевом корнете, собирая возле себя восхищенную толпу. Многие считали необыкновенный талант Луиса Армстронга даром Божьим, как будто мальчуган был послан на землю с особой миссией — дать людям счастье. Ведь музыка лечит, ее звуки могут вызывать любовь и восторг, она может быть весельем и утешением в жизни. Музыка отражает разноцветный мир человеческих чувств! Армстронг-музыкант был призван дарить людям радость. И этому он посвятил всю свою жизнь. Армстронг — это веха в истории джаза. Конечно, не джазмен придумал этот стиль музыки. Джаз существовал уже не один десяток лет до него, но благодаря этому музыканту джаз стал настоящим искусством. Армстронг объединил все, что было до него в джазе, и придал ему профессиональный статус, соединив эмоциональное высказывание с высочайшей инструментальной техникой. Многие выдающиеся музыканты сходятся во мнении, что без Луиса Армстронга американская музыка не была бы такой, какая она есть. Луис — главная причина триумфа джаза, который стал питательной средой для многих последующих стилей в музыке.

Труба — это один из самых сложных духовых инструментов, который требует от музыканта великолепного слуха и физических усилий. А Луис Армстронг, наделенный ослепительным талантом, играл на трубе с невиданной мощью, никто не мог повторить то, что он играл. Нет ни одного трубача, который бы не признавал влияния джазмена на свое творчество. Армстронга закономерно считают самой популярной личностью в музыкальном искусстве XX в. Во всем мире джазмена звали Луи, но сам музыкант утверждал, что это французов зовут Луи, а он — американец! И любил, когда его называли полным именем — Луис.

Сам Луис Армстронг не знал точной даты своего рождения. Он родился в неблагополучной негритянской семье, проживавшей в беднейшем районе Нового Орлеана. Часто жители этого района не оформляли истинные даты рождения своих детей, а позже ставили те даты, которые считали престижными. Особенно почетным считалось родиться 4 июля — в День независимости США. Так и записали будущего гения: 4 июля 1900 г.; позднее дотошные историки джаза по метрической книге выяснили, что Луис Армстронг родился 4 августа 1901 г.

Матери Луиса было всего шестнадцать лет, когда он родился. Отца дети видели редко — он бросил семью. Иногда матери приходилось подрабатывать проституцией для того, чтобы накормить своих детей. Нищета была ужасающей. Дети временами просто голодали. Мальчуган рос в такой среде, где царили жестокие нравы. Алкоголизм, наркомания, проституция, поножовщина, стрельба и драки были обычным делом в районе, прозванном жителями «полем битвы». Эту неблагополучную жизнь он знал не понаслышке! В семь лет Луис стал зарабатывать на хлеб, работая на фирме Карновски. Она принадлежала еврейской семье, эмигрировавшей из России, и занималась поставкой угля в публичные дома небезызвестного Сторивилля. А в этом районе всегда звучала музыка, которая как магнитом притягивала мальчишку. Уже в детстве Армстронг начал осознавать, что в жизни что-то неправильно и обидно, когда с чернокожими людьми обращались без уважения или даже с презрением. Но только в семье Карновски Армстронг понял, что белые тоже бывают разными. Миссис Карновски вечерами кормила маленького Луиса, а мистер Карновски ссудил будущему гению джаза пять долларов на покупку старенького корнета из ломбарда.

По-настоящему Армстронг научился играть на трубе в исправительном доме. В заведение для малолетних преступников Луис попал за то, что во время фейерверка выстрелил из найденного пистолета. Разбираться в деталях этого происшествия особенно не стали, и подросток в четырнадцать лет угодил в исправительный дом. Кто знает, кем бы стал одаренный мальчик, если бы остался на сторивилльских улицах. История, к счастью, не имеет сослагательного наклонения…

В исправительном доме Луис Армстронг освоил игру на корнете благодаря начальнику колонии, который прежде был учителем музыки. Юный музыкант участвовал в местном духовом оркестре, подбирал на слух мелодии, услышанные в детстве на новоорлеанских улицах. Луис был из тех людей, у которых есть врожденное чутье и понимание музыки. Но главным открытием для самого юного музыканта было то, что впервые в жизни он почувствовал себя человеком, играя в приютском оркестре. По-видимому, с тех пор в парнишке зародилось твердое желание — стать настоящим музыкантом. Армстронг и сам осознавал, что играет великолепно, впоследствии он шутил, что если окажется на небесах и встретит там архангела Гавриила, то сдует его с облаков.

Еще в раннем возрасте Луис Армстронг любил слушать музыку, которую исполняли новоорлеанские музыканты: тромбонист Кид Ори (1886—1973), трубач и корнетист Уилли Банк Джонсон (1879—1949), кларнетист и сопрано-саксофонист Сидней Беше (1897—1959). Но из всех ансамблей, которые слышал Луис, больше всего он восхищался оркестром корнетиста Джо Кинга Оливера (1885—1938), с которым в дальнейшем свяжет юного музыканта судьба.

Джо Оливер родился в бедной семье. Еще в детстве, в результате несчастного случая, Джо ослеп на один глаз. Но он был талантливым и упорным человеком, научился играть на корнете, и с 1900 г. стал зарабатывать на жизнь музыкой: играл в оркестрах увеселительных заведений Сторивилля. Армстронг потом вспоминал, как он заслушивался музыкой Оливера, когда развозил на тележке уголь по сторивилльским улицам, и, заслышав знакомый джаз, оставался как можно дольше у заведения, где играл его кумир.

Джо Кинг Оливер был крупным, даже тучным, импозантным мужчиной. Звук его корнета был бесподобен. Это был мастер «горячих» ритмов. Оливер был суровым и властолюбивым человеком, прирожденным лидером, который предъявлял своим музыкантам высокие требования, но из-за своей прижимистости старался платить оркестрантам как можно меньше. Видя особый потенциал в Луисе, Джо Оливер с особой симпатией относился к юному джазмену, обучая правильной технике игры на трубе. Всячески опекая (что было не свойственно подозрительному и строгому лидеру), Оливер просто взял Армстронга «под крылышко», разглядев в нем великий талант. Луис вспоминал впоследствии, что, лишенный в детстве мужской заботы и отцовской ласки, тянулся к этому человеку и очень любил своего наставника. Психологическая потребность во внимании и покровительстве более влиятельных, чем сам Луис, людей сохранится у Армстронга на всю жизнь. Джо Оливер никогда не скрывал своих музыкальных находок от Армстронга, бэнд-лидера можно было встретить прямо на улице и тут же получить бесценный урок игры на корнете (инструмент всегда был у Оливера с собой, куда бы он ни шел). И как бы ни был занят этот человек, он всегда щедро делился с Луисом своими находками, секретами, своим богатством.

В 1917 г. округ «красных фонарей» — Сторивилль — в Новом Орлеане был закрыт военно-морскими властями. Не стало увеселительных заведений, в которых когда-то работали многие музыканты. Лишившись заработков, многие новоорлеанцы вынуждены были мигрировать на север и восток США. В поисках лучшей доли Джо Оливер отправился в Чикаго, а Луис Армстронг, еще не готовый выйти на большую сцену, остался в Новом Орлеане. Джазмен играл и на танцах в городе, и путешествовал на пароходах (англ. riverboats). Ривербоуты плавали вверх-вниз по Миссисипи, останавливались на попутных станциях, где оркестры устраивали концерты для местной публики. А конечным пунктом был Новый Орлеан. Все дни недели музыканты бэнда играли для белой публики, а в ночь понедельника экскурсии на пароходе и танцы устраивались для «цветных». Музыканты в эти дни ощущали себя свободными, вели себя непринужденно, потому что могли общаться со своими соплеменниками. Важным для Армстронга было и то, что музыканты пароходных оркестров знали ноты, исполняли самые модные мелодии, а Луис всегда хотел играть разнообразную музыку. Работа Армстронга в ривербоутс-бэнде продолжалась с 1918 по 1920 гг. Джазмен обрел известность и стал получать множество предложений поработать в других городах. Но Армстронгу даже не приходила в голову мысль покинуть родные места. К 1918 г. он уже был женатым человеком, правда, брак с проституткой Дейзи не был счастливым, да и примеры других неудачливых музыкантов, уехавших из Нового Орлеана, его не вдохновляли. Единственным человеком, который мог заставить Луиса сдвинуться с насиженных мест, был «папа» Джо Оливер.

Воистину, нет худа без добра! В 1920 г. правительство Америки приняло самый необдуманный в своей истории «сухой закон», который поспособствовал развитию джаза. В этот период распространилась мода на негритянскую эстраду и подпольную торговлю спиртным. До этого времени в США было не так уж много питейных заведений, а после 1920 г. подпольные салуны росли, как на дрожжах, особенно в больших городах. Только на Манхеттене в Нью-Йорке было около пяти тысяч таких пивнушек, приносящих хозяевам баснословные барыши. Эти заведения скрывались под невыразительными вывесками, которые никак не соответствовали подпольной деятельности пивнушек. (Вспомните кинофильм с участием знаменитой Мэрилин Монро «Кто-то любит погорячей», в российском прокате он назывался «В джазе только девушки»). Для музыкантов наступило золотое время, когда появилось много работы, ведь в питейное заведение клиентов привлекала не только выпивка, но и музыка. «Сухой закон» не изменил сознания американцев. Вопреки здравому смыслу, он имел совершенно противоположное от предполагаемых целей воздействие на людей. Теперь пили все! Народ просто «купался» в самогоне. Выпивку приносили с собой в плоских фляжках, подливая спиртное в лимонад. Так люди проявляли свое недовольство «сухим законом» и выражали сопротивление властям.

И джаз в это время вписывался в общий водоворот жизни. Известный английский джазовый критик Дерек Джоэлл писал о джазе времен повышенной активности и жажды деятельности: «Его заразительные ритмы, эмоциональная привлекательность и сумасшедшая энергия, казалось, в точности соответствовали тому времени, хотя в ретроспективе удивляет, насколько быстро он завоевал Америку, ибо на заре 1920-х гг. в умах степенных белых граждан он идентифицировался с низкой и явно более бедной черной культурой Соединенных Штатов»[8]. Джаз все еще оставался музыкальной новинкой — необузданной и смешной, выражающей общую вакханалию. Это все еще была музыка для танцев, для веселого и беззаботного времяпрепровождения. Джаз родился в Новом Орлеане, но дальнейшее его развитие в XX в. будет проходить в крупнейших городах Америки — Чикаго и Нью-Йорке.

Примерно в это же время, в 1920-е гг., начался исход темнокожих американцев из южных штатов страны в другие, интенсивно развивающиеся и более благополучные в расовом отношении северные и восточные районы, в города Вашингтон, Нью-Йорк, Чикаго. «Законы Джима Кроу» держали Юг Америки в тисках, поэтому люди спасались бегством от нищеты и бесправия в поисках работы и лучшей доли. К этому исходу присоединился и Луис Армстронг, которого позвал к себе в оркестр Джо Оливер. Луис впоследствии вспоминал, что был ужасно рад возможности снова поработать с Оливером, потому что работы в Новом Орлеане становилось все меньше и меньше. 8 августа 1922 г. Армстронг сел в поезд до Чикаго, взяв свой залатанный концертный смокинг и бутерброд с треской, приготовленный матерью. Луис отправлялся навстречу своему счастью и славе!

Когда Армстронг августовским вечером появился в Чикаго, его никто не встречал, т.к. Джо Оливер был уже на работе в это позднее время. Луис был безнадежным провинциалом и, по сравнению с местными жителями, выглядел очень необычно. На музыканте было длиннополое черное пальто (это в августе-то!), огромные полицейские ботинки, а из-под брюк выглядывали кальсоны. (Мать велела сыну одеться тепло, ведь Чикаго — это не южный Новый Орлеан!) Джазмен был похож на гробовщика и совсем не представлял, как себя вести в незнакомом огромном городе. Правда, когда Луис Армстронг присоединился к оркестру Джо Оливера, молодому музыканту хватило одного выступления, чтобы сразу вызвать восторг публики. С ним джаз-бэнд Оливера стал звучать как нельзя лучше.

Оливер и Армстронг создали особый, «разговорный», стиль игры, в котором Луис инстинктивно предчувствовал все, что будет играть его учитель, который еще в Новом Орлеане делился своими музыкальными секретами с будущим гением джаза. В Чикаго до них еще никто так не играл, поэтому популярность ансамбля невероятно быстро росла. Зрители стремились послушать импровизирующих на корнетах замечательных музыкантов. Джо Оливер только поражался тому, что Луис помнил все его пассажи и удивлялся тем новым находкам, которые звучали в исполнении талантливого ученика. Армстронг играл в дуэте с Оливером любые импровизации. Музыканты бэнда пытались повторить то, что «выдавали» корнетисты, но у них ничего не получалось. А Оливер и Армстронг ничего не записывали на ноты, да и ноты они толком не знали. Музыка создавалась по устной договоренности, аранжировкой из головы, «мысленной аранжировкой» (англ. head arrangement), характерной для новоорлеанского стиля. Оливер и Армстронг были классными импровизаторами, истинными джазменами.

Весть о том, что в кабаре «Lincoln Gardens» появились великолепные музыканты, молниеносно распространилась по всему Чикаго. Теперь даже белые зрители устремились в заведение послушать виртуозов. Когда играл оркестр Кинга Оливера, в танцевальном зале, казалось; все ходило ходуном, и все было пропитано звуками музыки, а две трубы почти гипнотически воздействовали на публику. Именно в «Lincoln Gardens» звучал настоящий джаз, который привлекал множество любителей этой музыки и профессиональных музыкантов, желавших поучиться у негров, исполняющих «Royal Gardens Blues», «Someday Sweetheart», «Panama», «High Society» и другие популярные темы. В состав комбо входили музыканты: Джо Оливер (труба), Луис Армстронг (корнет), Джонни Доддс (кларнет), Оноре Дютри (тромбон), Бэби Доддс (ударные), Билли Джонсон (бас) и Лил Хардин (фортепиано).

Не прошло и года со времени приезда Луиса Армстронга в Чикаго, а популярность оркестра «Creole Jazz Band», в котором работал новый корнетист, достигла апогея. И уже в 1923 г. музыкантов пригласили в студию грамзаписи «Gennett Records» города Ричмонд (штат Индиана). Это была веха в истории джаза! Армстронгу с оркестром Оливера предстояло сделать первую в своей жизни запись. Справедливости ради следует отметить, что записанные Кингом Оливером и его бэндом грампластинки представляют собой высшие образцы классического джазового стиля.

Обычно при записи музыкантов располагали вокруг звукоприемника, а потом звук нарезался на восковой диск. Но с Армстронгом так работать не получалось, потому что звук его трубы был настолько силен, что перекрывал всех остальных музыкантов. Поэтому Луиса поставили позади всех оркестрантов метров на пять, почти в коридоре, чтобы сильный звук его инструмента был сопоставим со звуками всего бэнда. Так была сделана запись «Chimes Blues», в которой Луис Армстронг исполнял свое первое соло, хотя его никто не просил импровизировать, да еще вдобавок с таким бравурным настроением, ритмической свободой и раскрепощенностью, какой не обладал ни один музыкант в то время. Было такое впечатление, что у одного этого музыканта энергии было больше, чем у всего ансамбля. В эту же сессию была сделана запись пьесы новоорлеанского пианиста и композитора Джелли Ролл Мортона «Froggie Moor», в которой Армстронг, не изменив ни одной ноты, ритмически своеобразно интерпретировал мелодию, привнеся в исполнение своего соло свинг. Самое главное, по мнению джазмена, заключалось в том, чтобы сделать мелодию красивой. Это правило Луис усвоил еще в приютском оркестре и развил его в бэнде Оливера. Армстронг обладал феноменальной изобретательностью в исполнении своих импровизаций и в первые годы своей карьеры редко когда повторялся, это можно было услышать на записях оркестра Кинга Оливера, которые стали настоящей школой для поколений джазменов 1930-х гг. — времени окончательного становления джаза как зрелого музыкального жанра и его последующего развития. Оркестранты многих бэндов внимательно изучали записи, подражая Оливеру и Армстронгу. Так, трубач Баббер Майли (1903—1932), копируя игру Оливера, использовал граул-эффекты, изменив тем самым характер звучания оркестра Дюка Эллингтона.

Последующие записи Луис Армстронг сделал два года спустя с другими музыкантами, в 1925 г. К этому моменту Армстронг был уже женат во второй раз, и его вторая жена — Лил Хардин, считавшая, что у Джо Оливера, который все более ревностно относился к невероятному успеху своего ученика, Луис долго еще будет на вторых ролях, — уговорила мужа заняться собственной карьерой. Армстронг по характеру был довольно робким, застенчивым и наивным человеком. А супруга джазмена, обладавшая твердым и несколько деспотичным характером, старалась повлиять на талантливого музыканта, начиная с изменения его одежды и заканчивая снижением лишнего веса, с которым Армстронг боролся всю жизнь. Лил Хардин, «чародейка фортепиано», как ее называли, сыграла огромную роль в становлении Армстронга-музыканта. Некоторые историки джаза и музыкальные критики считали, что если бы не Лил Хардин, то Армстронг едва ли был бы тем, кем он стал. Она все время вдохновляла и поощряла Луиса делать в музыке больше и лучше. Большинство мелодий и импровизаций, сочиненных Армстронгом, были записаны именно Лил. И что важно, пианистка верила в великий талант джазмена, которому очень нужна была моральная поддержка. Самое главное, Хардин поняла, что со своей застенчивостью Луис навсегда может остаться в тени своего старшего товарища, а это было бы несправедливо по отношению к одаренному джазмену.

Луис еще никогда не встречал в своей жизни таких талантливых, образованных, проницательных и в то же время тщеславных женщин. Лил Хардин (1898—1971) была замечательной пианисткой и одной из самых уважаемых женщин-интрументалистов в истории джаза.

В то время известный бэнд-лидер Флетчер Хендерсон, работавший в Нью-Йорке, как раз подыскивал, как он говорил, «джазового специалиста». Хендерсону хотелось создать свой собственный стиль в оркестре: сочетать элегантную строгость своих аранжировок с чем-то напористым, «горячим», увлекательным и более спонтанным. Ему требовался хороший импровизатор. И Флетчер начал искать солиста. Он знал, что в Чикаго, у Кинга Оливера, есть молодой трубач, о таланте которого говорили уже многие. Но Армстронг долго не соглашался на предложение Хендерсона перейти в его оркестр. Луис не мог оставить человека, которого всегда уважал и почтительно называл мистер Джо, да и срываться с насиженных мест музыкант не очень-то любил. Но Лил настаивала на переходе в тот оркестр, где Луис будет первым солистом, веря в него и не желая быть супругой второго корнетиста, а только первого. И Армстронг сдался…

В Нью-Йорке осенью 1924 г. Армстронг появился не триумфатором, т.к. по-прежнему выглядел совершеннейшей деревенщиной. Луис, выросший в нищете, резко отличался от своего руководителя — Флетчера Хендерсона — образованного и элегантного человека из интеллигентной семьи. Как вспоминал впоследствии сам Армстронг, он просто «окостенел», когда ему вручили ноты партии, которую он должен был исполнять в оркестре. В Чикаго, у Оливера, все было просто: дуй в трубу, что есть мочи, а тут — партия. Недели две Армстронг приходил в себя, но все изменилось, когда джазмену поручили исполнить соло в «Tiger Rag». Луис, обладавший великолепной техникой игры на трубе, был на голову выше музыкантов Хендерсона и впоследствии оказал влияние на всех музыкантов оркестра. Когда во время выступления дело доходило до соло Армстронга, джазмен вскакивал со своего места и играл так, что публика начинала бесноваться. Свое выступление Луис строил как искусный драматург: постепенно нагнетая напряженность музыкального отрывка, в котором, в отличие от основной темы, было много импровизационного, так что можно было сказать, что музыкант в какой-то мере здесь проявлялся как композитор. Восторженная публика однажды заставила музыканта сыграть его квадрат в «Шанхайском шаффле» десять раз.

Импровизации Армстронга преобразили оркестр, изменили стиль игры всех музыкантов, потому что Луис уже тогда исполнял настоящий джаз. Блестящий альт-саксофонист и аранжировщик оркестра Дон Рэдмен, которого в детстве считали вундеркиндом, изучавший в свое время теорию музыки и композицию в консерваториях Бостона и Детройта, начал писать новые композиции, которые великолепно подчеркивали пронзительный звук трубы Армстронга и его поразительное чувство ритма — то, что Хендерсон называл «толчок и раскачка». Внутреннее ритмическое строение музыкальной фразы джазмен строил именно так. Армстронг играл в своем соло не много нот, но каждая нота Луиса много значила: он привнес в музыку блюз. Джазмен исполнял свои соло с такой преданностью, с таким азартом, с такой силой и неподражаемым чувством, что всем хотелось это услышать. Армстронг просто потряс город своей игрой! Впоследствии многие джазовые музыканты признавались, что до Луиса Армстронга они не понимали, чего не хватает их оркестрам! Пластинки с записями бэнда Флетчера Хендерсона музыканты покупали только затем, чтобы послушать и восхититься сильным и чистым звуком трубы Луиса Армстронга. Всего джазмен записал около пятнадцати сольных партий с оркестром Хендерсона, особенного внимания заслуживают соло Армстронга в пьесах «Bye and Bye», «Money Blues», «Shanghai Shuffle», «Sugarfoot Stomp». Записи были настолько популярны, что фирма «Columbia» еще на протяжении десяти лет продолжала их тиражировать.

Главное новшество, привнесенное Армстронгом в музыку, нельзя было передать нотами, это и был свинг. Есть много определений свинга. В джазе, где очень важную роль играет ритм, надо иметь чувство времени и чувство пульса. Это как сердцебиение: публика чувствует этот ритм, сливается с ним и двигается в такт с музыкой. Но сущность свинга не ограничивается только техническими приемами, это также явление психофизическое, которое передается слушателю. Что такое свинг, до Луиса Армстронга никто не знал. И вот появился в Нью-Йорке музыкант-новатор и показал всем, как надо свинговать. Важнейшим приемом свингообразования в импровизациях гения джазовой трубы стало отклонение ритма от основного бита исполняемой музыки. Но не только смещение ритмического акцента наделяло музыку Армстронга свингом. Этому способствовало деление такта на несимметричные длительности нот и вибрато.

Одним из фундаментальных новаторств Луиса Армстронга можно назвать привнесенный им в джаз культ солиста. Отныне в оркестре центральной фигурой становился солирующий музыкант. Ранее джаз был продуктом коллективной импровизации. Армстронг отказался от нее, потому что она была характерна для новоорлеанского джаза. Он представлял теперь так называемую чикагскую школу, в которой большое внимание уделялось сольным эпизодам.

Чикагский джаз (англ. Chicago jazz) — промежуточный стиль между классическим новоорлеанским джазом и свингом. Характерные черты чикагского джаза: отказ от коллективной импровизации и использование сольных импровизаций с аранжированной оркестровой поддержкой в аккомпанементе, частичный отказ от респонсорной техники, выдержанных гармонических квадратов (корусов), опора на слабые (2-ю и 4-ю) доли в размере 4/4. В составе музыкантов, играющих в чикагском джазовом стиле, более интенсивно происходило расширение. Например, корнет часто заменялся трубой, тубу заменял контрабас, банджо — гитара.

Солирование обеспечило невиданное в традиционном джазе развитие инструментальной техники и музыкальной индивидуальности исполнителя. Конечно, такие тенденции в джазе уже существовали, но Луис Армстронг стал здесь точкой отсчета в силу своего звездного статуса и значительности своей технически совершенной музыки. Джазмен солировал на трубе так, как будто он говорил своим голосом, искренне рассказывал о себе и жизни какую-то захватывающую историю. В этом и была суть его гениальности.

Луис Армстронг всегда очень серьезно относился к своему делу, именно в искусстве джазмен мог реализовать свои выдающиеся качества музыканта-новатора и осознать свою значимость как человек. Поэтому ему не нравилась расхлябанность и необязательность музыкантов биг-бэнда Флетчера Хендерсона, которые могли «закатиться» на выступление «под мухой», что сказывалось на качестве их игры, или совсем не явиться на работу. Хендерсон был талантливым, но очень пассивным человеком. Безволие очень вредило Флетчеру как руководителю. Луис чувствовал, что у Хендерсона ему не дают раскрыться в музыке так, как бы он хотел. К тому же, Армстронгу теперь нравилось петь, но Хендерсон, руководитель оркестра (сам — афроамериканец), считал стиль пения трубача слишком «черным» для «Roseland Ballroom», где они выступали для белой публики. В обычной жизни Луис был покладистым добряком, стеснительным и робким. Но на сцене, особенно если кто-то бросал джазмену вызов, приглашая на соревнование, победить трубача не представлялось возможным, потому что музыка была его территорией. Армстронг никогда не позволял себя «срезать». Джазмен больше всего не любил, когда ему диктовали, как играть, как петь и как вести себя на эстраде. Он сам решал, каким будет его выступление! Хендерсон, идя на некоторые уступки, все-таки разрешал Армстронгу иногда петь, хотя и недоумевал сначала, как можно петь таким голосом, прокуренным и хриплым. Но когда публика услышала на одном из выступлений Армстронга-певца, все «как с ума посходили», и музыканты, и зрители, которые аплодировали джазмену громче всего именно после его пения. Армстронгу всегда было важно, как принимает его публика, аплодисменты и одобрение имели большое значение для джазмена. А зрители одобрили его пение, после чего музыкант в дальнейшем, спустя лет пять после первой вокальной пробы, воспринимал себя не как импровизатора-джазмена, а как певца, подыгрывающего себе на трубе. Нью-йоркский период творчества Армстронга был обогащен новыми встречами и открытиями. Именно в этот период Луис услышал игру двух замечательных трубачей-солистов, работавших в лучших танцевальных ансамблях города — Вика Д’Ипполито и Б.А. Ролфа, которые использовали в своем творчестве эффектные приемы и обладали виртуозной техникой игры. Ролф, например, некоторые соло исполнял на октаву выше, чем задумывалось авторами музыки. Армстронгу это показалось настолько эффектным, что он впоследствии очень часто использовал верхний регистр своего инструмента. И все-таки другие музыканты больше заимствовали исполнительские секреты у прославленного музыканта, нежели он у кого-то.

В ноябре 1925 г. Луис снова возвратился в Чикаго, потому что в Нью-Йорке, у Хендерсона, Луис чувствовал себя все неуютнее, в оркестре появился новый великолепный трубач Джо Смит, которому Флетчер стал часто поручать те соло, которые раньше исполнял Луис. Армстронга все больше раздражали музыканты оркестра, которые вели себя как «капризные примадонны», пение музыканта Флетчер не одобрял, и творческой свободы Армстронг не ощущал. Все это подталкивало Луиса вернуться в Чикаго, да и Лил Хардин настаивала на возвращении мужа, предварительно заключив с владельцем чикагского кафе «Дримленд» очень выгодный контракт для Луиса, по которому владелец обещал выплачивать музыканту гонорар — 75 долларов в неделю. По тем временам это для джазмена была баснословная сумма.

Армстронг собрал в Чикаго свои составы музыкантов. Сначала «Hot Five», а затем — «Hot Seven», которые стали вехой в истории джаза и изменили представление о нем. Надо отдать должное талантливой и образованной Лил Хардин, писавшей аранжировки и музыку для ансамблей своего мужа. Армстронг был многим ей обязан, но все-таки им не суждено было дальше оставаться вместе. В конце концов, они расстались, хотя какое-то время работали в одном ансамбле. Причин для расставания было много, в том числе свою неблаговидную роль в разрыве Луиса и Лил сыграл Джо Глейзер, который долгие годы был импресарио Армстронга.

Некоторые исследователи джаза считают, что именно те произведения, которые были записаны «Hot Five» и «Hot Seven» Луиса Армстронга в 1925—1928 гг., были лучшими записями выдающегося музыканта. Эти музыкальные группы позволяли Армстронгу демонстрировать свою виртуозную игру на корнете и своеобразное пение. Пожалуй, еще один ансамбль — «All Stars», собранный в конце 1940-х гг., напоминал о музыкальном прорыве. В первый состав секстета входили настоящие «звезды» джаза: кларнетист Барни Бигард, тромбонист Джек Тигарден, барабанщик Биг Сид Катлетт, пианист Дик Кэри, контрабасист Арвел Шоу. В дальнейшем состав «All Stars» менялся, появлялись новые «звезды», расширялся состав ансамбля. Так, в 1950-е гг. записи делались со струнными группами, с вокалисткой Эллой Фитцджеральд, пианистами Оскаром Питерсоном и Дэйвом Брубеком и многими другими джазменами.

Вокал Луиса Армстронга всегда считался эталоном джазового пения. Предание гласит, что во время записи с «Hot Five» номера под названием «Heebie Jeebies», ноты музыканта соскользнули на пол, президент записывающей компании подал знак рукой, чтобы музыканты продолжали. В ту пору записи почти никогда не дублировали, записывали все сразу. Армстронга осенило, что здесь вместо слов можно пропеть скэтом, т.е. таким приемом в джазовом пении, при котором используются слоговое пение, звукосочетания и имитируется инструментальное исполнение голосом. Т.е. скэт — это фонетическая импровизация. В том, как пел Армстронг, импровизируя голосом, была новизна. До него в джазе пели слащаво, мечтательно, растягивая ноты, без острого ритма, но после Луиса петь джаз по-старому уже было нельзя. Армстронг и раньше, в Новом Орлеане, использовал такой прием пения. Но на пластинки такого никто не записывал. Пластинка, вышедшая в 1926 г., стала хитом в негритянских кварталах по всей Америке. Даже спустя годы можно было слышать, как джазмены приветствуют друг друга фразами из «Heebie Jeebies» (названием этой пьесы является идиома, непереводимая игра слов, приблизительно соответствующая русскому «фокус-покус»). Поклонники музыканта имитировали его походку, улыбку, жесты, даже одевались, как джазмен. Луис Армстронг был кумиром многих поколений! Джазмену подражали не только трубачи, но и саксофонисты, тромбонисты, пианисты, певцы. Книга Лесли Гоэрса об американских джазовых певцах так и называется «Louis’ Children» — «Дети Луиса».

Армстронг и его комбо стали записывать популярные песни: «Звездная пыль», «Блюз жестяных сковородок», «Вверх по ленивой реке».

С Луисом Армстронгом в 1920-е гг. сотрудничали популярные музыканты и певцы: кларнетист и сопрано-саксофонист Сидней Беше, самая известная исполнительница блюзов — Бесси Смит, которую называли «императрицей блюза». Так был записан «St. Louis Blues» (автор — Уильям Хэнди), вокальная партия — Бесси Смит, корнет — Луис Армстронг, партия органа — Фрэд Лонгшоу. Это произведение Хэнди можно считать эталоном американской блюзовой музыки. А другая мелодия «West End Blues» Кинга Оливера — закрепила за Армстронгом звание ярчайшего солиста в мире джаза. Луис Армстронг использовал в пьесе «West End Blues» рулады, какие-то немыслимые звуковые кружева, блюзовое звучание, арпеджио. Там было все! Даже классические музыканты с восторгом отзывались об этой записи. В 1925—1928 гг. великий музыкант сделал серию из 65 записей. После этого джазовая музыка неузнаваемо преобразилась. Ансамбли Армстронга «Hot Five» и «Hot Seven» были, в основном, студийными. В студии с Луисом работали талантливейшие музыканты: тромбонист Кид Ори, кларнетист Джонни Доддс, пианистка Лил Хардин. Эти пластинки позволяли слушать джаз не только там, где его исполняли. Если люди не ходили в кафе и танцевальные залы, где выступал Луис Армстронг, то теперь музыку джазмена можно было послушать на пластинках дома.

Значительным событием в музыкальной жизни Луиса Армстронга была встреча с Эрлом Хайнзом (1905—1983), величайшим пианистом в истории джаза. Эрл родился в городке Дюквесн (штат Пенсильвания) в музыкальной семье: отец играл на трубе, мать была пианисткой. С девяти лет мальчик, которому прочили карьеру классического концертирующего пианиста, занимался на фортепиано в Питтсбурге. Но еще в школьном ансамбле начал играть джазовую музыку, выработав свой стиль — сложный, богатый и сочный. В 1922 г. Хайнз переехал в Чикаго, где завоевал репутацию одного из лучших молодых пианистов. Знаменательная встреча Армстронга с Хайнзом произошла случайно, в помещении негритянского профсоюза. Эрл музицировал, когда в помещение вошел Луис. Музыканты сыграли вместе какую-то известную мелодию (вот вам пример микро-джем-сешн) и поняли, что как музыканты очень подходят друг другу. Хайнз и Армстронг выступали бок о бок на эстраде почти три года, хотя в сессиях звукозаписи встречались нечасто. Но совместная творческая работа этих двух выдающихся музыкантов обоих значительно обогатила. Большой популярностью пользовались выступления джазменов в составе оркестра Кэрола Диккерсона в чикагском «Sunset Cafe». Армстронг здесь попробовал себя в качестве эстрадного «развлекателя». Он не только играл на трубе, но и пел, и гримасничал, отпуская всевозможные шутки, паясничал, даже исполнял пародии на самого себя. Иногда музыканты исполняли комические танцы (вспоминаются сразу же традиции негритянских минстрел-шоу) и шуточные песенки. Публике такие представления безумно нравились. Кафе, в котором можно было посмотреть ревю и потанцевать, располагалось в негритянском квартале и притягивало не только афроамериканцев, но и белых посетителей, среди которых были и будущие звезды джаза: Бенни Гудмен, Томми и Джимми Дорси, Бикс Байдербек и мн. др. Выступление Луиса Армстронга было для публики в этих представлениях главным притягательным номером. Особенно хорошо пошли дела в заведении, когда был уволен из-за пьянства Диккерсон, а на место руководителя поставили Эрла Хайнза. Теперь оркестр назывался «Louis Armstrong and His Stompers», а его главным солистом стал Армстронг, получив возможность выпускать записи под своим собственным именем. В начале 1928 г. Армстронг получил приглашение играть во вновь открывшемся шикарном кабаре «Savoy». Программы из этого кабаре регулярно транслировались по радио, что только добавляло известности и популярности артистам. Армстронг пользовался признанием не только у тех любителей музыки, кто покупал его пластинки, но и у тех, кто слушал радио. Музыканта все чаще просили выступить в других городах Америки. Чикагский период творчества Луиса Армстронга считается одним из самых плодотворных в творчестве великого джазмена. Однако Чикаго в конце 1920-х гг. становился для музыкантов все более неприветливым и негостеприимным. Обстановка резко изменилась после отставки мэра города, при котором процветала подпольная торговля спиртным. Закрылись многочисленные ночные клубы, кабаре, дансинги, игорные и публичные дома, где работали музыканты. Почти вся индустрия развлечений в ту пору контролировалась всесильной чикагской мафией, от которой, порой, доставалось и музыкантам, но для джазменов наступили тяжелые времена. Многие знаменитости вынуждены были добывать средства для пропитания, работая таксистами, портными, иногда даже разводили кур. Центром индустрии развлечений во второй половине 1920-х гг. становится Нью-Йорк, притягивающий, как магнит, лучшие «джазовые силы» Америки.

Весной 1929 г. Луис Армстронг, к этому времени зрелый, сложившийся артист, в совершенстве владеющий инструментом, почитаемый и обожаемый негритянской публикой, появляется в Нью-Йорке. В глазах негритянского населения Луис был настоящим героем, вышедшим из самых низов сегрегированного общества и добившийся почти легендарной славы. Заправилы шоу-бизнеса (в основном, белые) понимали, что на Армстронге можно хорошо заработать, да и сам музыкант понимал, что он потенциальная звезда, способная привлечь внимание большого количества и белой, и цветной публики. Джазмен понимал, что у индустрии развлечений есть свои законы, которые следует выполнять: зарабатывать самому и позволять другим зарабатывать на себе. И когда на Армстронга посыпались предложения выступить в том или ином клубе, отправиться на гастроли во многие города, сделать записи в студиях, джазмену трудно было отказаться от многих предложений, потому что, кроме желания заработать большие деньги, в нем жила огромная потребность слышать аплодисменты публики. Именно сцена придавала Луису уверенности в себе, которой часто не доставало в обычной жизни. И Армстронг инстинктивно тянулся к сильным личностям, с жестким, агрессивным и пробивным характером, которые были способны при любых обстоятельствах отстоять свои интересы, а заодно и интересы музыканта. Именно такими дельцами, которые увивались за Армстронгом, были влиятельные антрепренеры — Томми Рокуэлл и Джо Глейзер.

Поворотным моментом в карьере Армстронга можно считать его участие в шоу «Hot Chocolates», поставленное на Бродвее, где показывались все музыкальные новинки. Шоу, которое предложил для постановки Томми Рокуэлл, было написано пианистом и органистом Фэтсом Уоллером и поэтом Эндрю Разафом. За многолетнюю совместную работу эти талантливые авторы создали множество прекрасных песен. Шоу «Hot Chocolates», выдержавшее 219 вечеров, пользовалось огромным успехом и имело замечательную прессу благодаря выступлению Луиса Армстронга, который играл на трубе и пел «Ain't Misbehavin». Пресса, восхвалявшая Армстронга, появилась не только в негритянских изданиях, но и в изданиях для белых. Признание джазмен получил и у белых музыкантов, которые на одной вечеринке преподнесли Луису памятные часы с гравировкой: «Луису Армстронгу, лучшему корнетисту мира от музыкантов Нью-Йорка». После завершения выступлений на Бродвее для музыкантов, работавших с Луисом, не нашлось места в бэнде, и с ними Армстронг никогда больше не играл. Так распорядились его антрепренеры. Для джазмена это был довольно драматичный момент, когда следовало выбирать между теми, с кем он привык работать, и тем, что предлагали дельцы от музыкального бизнеса. Луис сам не любил заниматься организационными делами, поэтому часто за Армстронга решали его судьбу люди, обладавшие сильным характером и более влиятельные в деловом мире. Музыкант хотел работать на сцене, нравиться публике, «срывать аплодисменты» и ладить с теми, кто представлял его в индустрии развлечений. Часто эти люди были связаны с мафиозными структурами. Сам Армстронг не был связан ни с одной гангстерской группировкой, хотя работал в рассадниках гангстеризма — Чикаго и Нью-Йорке. Но хозяева джазмена часто спорили за право «обирать» лучшего музыканта, тогда Луис оказывался между двумя враждующими шайками. Как потом вспоминал Армстронг, «опасность все время танцевала за его спиной».

Томми Рокуэлл считал, что после успешного выступления на известной бродвейской сцене Армстронгу следует работать с группой Луиса Рассела. Луис Рассел (1902—1963), родившийся в Панаме, рос в музыкальной семье: отец играл на органе в церкви и был руководителем хора. В детстве Луис учился музыке на нескольких инструментах — гитаре, фортепиано, скрипке. В 1919 г. Расселу «улыбнулась удача» (в лотерею он выиграл 3000 долларов), и юный музыкант переехал в Новый Орлеан, где работал в местных клубах. В 1920-е гг. Рассел играл в Чикаго с Фредди Кеппардом, Джимми Нуном, Кингом Оливером. В декабре 1929 г. оркестр Рассела и Армстронг стали работать в Нью-Йорке, гастролировать по северо-восточным штатам Америки, выступая, в основном, для афроамериканцев, которые уже в то время считали трубача своим подлинным героем. Кроме «живых» концертов, Армстронг много записывался на студиях грамзаписей, сотрудничал со многими биг-бэндами. Но джазмена преследовали в эту пору не только слава, но и множество проблем. Самая главная проблема Армстронга-музыканта состояла в плачевном состоянии его губ, которые для трубачей являются очень важной составляющей их амбушюра, т.е. способа извлечения звука. Отсутствие школы игры на духовом инструменте, неправильные навыки игры на трубе (да и где беспризорному музыканту было особенно учиться!) приводили к образованию на губах джазмена рубцовой ткани, от которой он время от времени избавлялся варварским способом — удалял бритвой. Это приводило к плачевным результатам: мастерство Луиса снижалось, губа разрушалась. Приходилось подолгу залечивать шрамы, выступать в это время было невозможно. В периоды ремиссии приходилось ездить на гастроли, выполнять контракты, поскольку за невыполнение следовали экономические санкции. Много денег потребовал окончательный развод с Лил Хардин-Армстронг, да и вечно угрожающие своими пистолетами и преследовавшие музыкантов гангстеры порядком надоели. Поездка Армстронга в Европу была единственным верным спасением от свалившихся проблем.

В начале июля 1932 г. Луис Армстронг вместе со своим новым предприимчивым, горластым и нахальным менеджером Джонни Коллинзом отплыл на теплоходе «Маджестик» в Англию, где с искусством музыканта почитатели джаза были знакомы по грамзаписям. Слава Армстронга в Европе шла впереди самого джазмена. Эти гастроли лишний раз подтвердили, что «Сэчмо» (это означало «рот-кошелек» так окрестили английские журналисты великого музыканта) является истинной звездой американского джаза. После европейского триумфа аудитория слушателей Армстронга в Америке значительно увеличилась: теперь и белые поклонники джаза стремились услышать выдающегося негритянского музыканта.

Позднее, в эпоху свинга, с 1935 г., Луис Армстронг в течение десяти лет возглавлял биг-бэнд, состоявший из музыкантов прежнего оркестра Луиса Рассела, оставаясь при этом ведущим джазовым солистом и певцом. В 1946 г. Армстронг организовал для концертных выступлений секстет «All Stars», вернувшись уже навсегда к прежнему чикагскому стилю исполнения джаза. Луис всегда много работал, боясь скатиться в нищету, пережитую в детстве. Да и примеры несчастливых судеб многих музыкантов, оставшихся не у дел, подсказывали джазмену, что надо напряженно трудиться. Благодаря своему импресарио Джо Глейзеру, который с 1935 г. стал единственным менеджером джазмена, Армстронг не испытывал никаких проблем ни с работой, ни с бытом. Глейзер превратил новоорлеанского люмпена — наивного и необразованного — в состоятельного человека, но сам импресарио при этом присваивал большую часть гонораров великого музыканта. Во всяком случае, после смерти Глейзера осталось несколько миллионов, а у Армстронга — всего пятьсот тридцать тысяч. Джо, связанный с чикагским гангстерским синдикатом, всегда больше заботился не о джазе, а о деньгах, о своем бизнесе.

Армстронг часто снимался в кино (36 художественных фильмов), выступал в клубах, много записывался с известнейшими артистами: певцом, шоуменом и киноартистом Бингом Кросби, певцом и киноартистом Фрэнком Синатрой, тромбонистом Джеком Тигарденом и певицей Эллой Фитцджеральд. Луис Армстронг побывал в десятках стран «как полномочный посол джаза», был торжественно принят в Африке и Азии, Австралии и в странах Восточной Европы (Чехословакия и ГДР) и Западной Европы. И хотя некоторые критики и музыканты впоследствии осуждали Армстронга за «скатывание» в сторону коммерческой музыки, Луис по-прежнему оставался триумфатором джаза. Его хиты «Mack the Knife» (1955), «Hello Dolly!» (1963) знал каждый любитель джаза. Музыкант называл себя «развлекателем», всегда готовым доставить радость и удовольствие своим зрителям, но мало кто из них знал, что именно ему, Луису Армстронгу, принадлежит решающее влияние на дальнейшее развитие джазовой музыки. «Для исполнения Армстронга характерны особая мелодичность, яркий лиризм, рельефность, “плакатность” фразировки при большой ритмической свободе и часто как бы растягивании мелодической линии относительно основного бита. Такая трактовка офф-бита сочетается с мастерским владением техникой игры на трубе, в том числе и сложных мелких пассажей», — так характеризует стиль великого музыканта российский исследователь джаза Е. Овчинников[9].

В 1960-е гг. здоровье Армстронга ухудшилось, он стал выступать все реже. 6 июля 1971 г. музыканта не стало, он умер в Нью-Йорке. В Новом Орлеане Луису Армстронгу — величайшему сыну Америки — был установлен памятник. О Луисе Армстронге написаны книги. Одна из лучших автобиографических книг самого Армстронга — «Swing That Music». В нью-йоркском Куинс-колледже хранится Архив Луиса Армстронга, содержащий огромное количество источников и биографических материалов о великом джазмене. Не сосчитать, сколько пластинок и CD-дисков существует в мире с записями великого трубача. В 2001 г. на русском языке вышла книга ведущего американского джазового критика Джеймса Линкольна Коллиера «Луи Армстронг. Американский гений», а в последнее время стали доступны видеозаписи концертов Армстронга.

Луис Армстронг — один их самых узнаваемых во всем мире джазовых музыкантов!

5. Благословенный Дюк Эллингтон

Если мы говорим о гениях джаза, то без рассказа о Дюке Эллингтоне немыслима история американской музыки. Жизнь Эллингтона охватывает почти всю историю джаза. Впрочем, сам великий маэстро называл свою музыку не джазовой, а негритянской или афроамериканской, считая, что искусство негритянских музыкантов должно способствовать прогрессу самосознания цветного народа США. Недаром борец за права афроамериканцев пастор Мартин Лютер Кинг в 1966 г. говорил о джазе: «Эта музыка прибавила много сил нашему движению за освобождение негров в США. Она укрепляла нас своими мощными ритмами, когда наша воля начинала иссякать. Своими богатыми гармониями она успокаивала нас, если мы начинали выбиваться из сил»[10].

В джазовой иерархии Дюк Эллингтон занимает такое же место, как, например, Иоганн Себастьян Бах занимает в классической музыке. Эллингтон был пианистом, аранжировщиком, композитором, написавшим свыше двух тысяч музыкальных произведений, бэнд-лидером оркестра, величайшим представителем свинга, к которому его обычно причисляют с чисто формальной точки зрения. На самом деле творческий диапазон маэстро настолько широк, что выходит за любые жанровые и стилевые границы. Маэстро были созданы танцевальные шлягеры, инструментальные миниатюры и скетчи, жанровые зарисовки, музыкальные портреты «с натуры», сюиты, оратории, духовные концерты, оперная, балетная и киномузыка, не говоря уже о двух выдающихся записях с джазовыми авангардистами Чарли Мингусом и Джоном Колтрейном.

Эдвард Кеннеди Эллингтон — таково полное имя величайшего джазового музыканта — родился 29 апреля 1899 г., в Вашингтоне, в обеспеченной негритянской семье. Отец Эдварда работал дворецким в Белом доме, иногда обслуживал правительственные приемы. Семья ни в чем не нуждалась. Как впоследствии вспоминал Эллингтон, они с матерью были окружены заботой и жили в достатке. Дейзи, так звали мать маленького Эдварда, хорошо играла на фортепиано и учила сына музыке. Она очень любила малыша, заботилась о нем с большой нежностью. По воскресеньям Дейзи водила будущего композитора в баптистскую церковь, где маленький Эдвард слушал пение. Наверное, мать сразу смогла разглядеть в сыне что-то особенное, поняла, что рядом музыкально одаренный человек, потому что музыка умиляла Эдварда до слез. Мать часто говорила маленькому сыну, что он благословлен свыше. Эллингтон был талантливым человеком, он хорошо рисовал, одно время даже хотел стать художником, но решил целиком посвятить себя музыке, ведь в сегрегированном американском обществе музыка позволяла афроамериканцам добиться в жизни значительных успехов и материального достатка.

Мать Эллингтона была очень мудрой женщиной. Она очень поддерживала сына, говорила, что ничто не должно останавливать Эдварда: неприятные факты, возможные барьеры нужно просто игнорировать, надо добиваться всего того, чего может добиться любой человек. Эллингтон учился в благополучной школе для негритянских мальчиков, где детям прививался хороший вкус, правильная речь, изысканные манеры. Молодые люди должны были, по мнению учителей, внушать окружающим уважение к представителям черной расы. Сознание того, на что ты способен, помогало юному Эдварду пройти сквозь обиды и оскорбления и быть выше расовых предрассудков.

В подростковом возрасте Эллингтон получил и другое образование. В четырнадцать лет Эдвард пристрастился к бильярдной игре, а после школы бегал в местный театр. Кумирами Эллингтона стали исполнители рэгтайма, пианисты, которых он часами слушал, склонившись над клавиатурой, запоминая импровизации, и, как он вспоминал об этом периоде ученичества, «ушки у него были всегда на макушке». Чтобы иметь собственные средства, молодой человек работал одно время барменом, рисовал рекламные плакаты и афиши, выступал в барах как исполнитель рэгтаймов. Эллингтон очень любил играть на пианино, потому что пианисты нравились девушкам. А девушки очень нравились юному Эдварду, который в эту пору стал одеваться не по возрасту элегантно, за что его и прозвали «Дюк» — герцог. Кроме того, он попробовал сочинять собственную музыку. Первое произведение Эллингтона называлось «Рэгтайм содового фонтанчика».

Так и не доучившись в средней школе, Эллингтон поступает в другое учебное заведение — школу прикладных искусств. В 1917 г. он получил диплом художника (отсюда, вероятно, весь импрессионистский характер произведений великого маэстро). Но музыка влекла Эдварда сильнее всего. В 1918 г. Эллингтон собрал с ближайшими друзьями свой первый ансамбль. Хорошие деловые качества, элегантный вид позволяли Дюку и его друзьям выступать в кантри-клубах, в танцевальных залах, в посольствах, словом, на самых изысканных белых вечеринках Вашингтона.

Квартет Дюка Эллингтона состоял из барабанщика Сонни Грира (1903—1982), саксофониста Отто Хардвика (1904—1970), трубача Артура Уэтсола. За фортепиано царил сам «герцог». Но Эллингтона угнетало, что музыкантам приходилось играть то, что желает слушать высшее (белое) общество. А после того как Дюк послушал новоорлеанского кларнетиста Сиднея Беше, выступавшего с концертами в их городе, Эллингтон заразился этим совершенно новым звуком, новой концепцией музыки. У Эллингтона еще ярче проявлялось стремление завоевывать новые музыкальные пространства.

Когда началось «великое переселение» чернокожих американцев в более благополучные в расовом отношении северные и восточные районы Америки, в больших городах вырастали районы с цветным населением. Уже к 1920 г. в Нью-Йорке проживало больше чернокожих американцев, чем в любом другом городе США. Район Нью-Йорка Гарлем считался черным районом, потому что почти все население этого района были негры. Здесь обосновались «Национальная ассоциация содействия цветному населению» и «Всемирная ассоциация улучшения жизни темнокожих». В Гарлеме собирались люди творческих профессий, ученые, деятели культуры, которых волновал вопрос: «Что значит быть чернокожим американцем?». Позднее это движение назовут Гарлемским Возрождением.

Джазовых музыкантов тоже влекло в Гарлем. Здесь было много работы в театрах, ночных клубах, на танцевальных площадках, а звукозаписывающие компании находились от гарлемских кварталов всего в нескольких остановках на метро. Музыкальными героями Гарлема в ту пору были мастера виртуозной техники игры на фортепиано — страйда (англ. stride piano). Музыканты еще называли страйд «шагающее фортепиано». Такой способ фортепианного исполнения пришел из рэгтайма и был типичным для пианистов гарлемского джаза 1920—1930-х гг. Стиль страйд предполагает достаточно высокий технический уровень владения фортепиано и требует искусства игры левой рукой. Исполнители страйда устраивали музыкальные дуэли, называли себя «шалунами», «профессорами», «доками», «щекотальщиками клавиш», давали разные прозвища друг другу: «Медведь», «Жук», «Чудовище», «Жестокий», «Губастый», «Грязный», «Животное». Один из создателей стиля страйд-пиано — Джеймс Пи Джонсон (1891—1955), который усложнил технику фортепианного исполнения и довел ее до совершенства, был в свое время удостоен звания «отец страйда» (англ. «Father of the Stride Piano»). Дюк Эллингтон считал Джонсона своим учителем.

В начале 1923 г. Эллингтон вместе со своими друзьями-музыкантами появился в Гарлеме. Им хотелось попробовать свои силы в городе, где было много джазовых музыкантов. Вначале молодым джазменам не очень-то везло, Нью-Йорк было трудно покорить сразу. Были неудачные попытки работы с певцом из водевиля, иногда музыканты подрабатывали в бильярдных, чтобы раздобыть хоть какие-то средства на пропитание, однако не упускали случая поучиться, послушать мастеров страйда, и Дюк Эллингтон однажды попробовал себя в дуэлях с местными страйд-пианистами.

Музыканты все время были в поисках работы, теперь в состав «Washingtonians» («Вашингтонцы» — так музыканты себя назвали) входило шесть человек, и руководил ими Дюк Эллингтон. Именно в эту пору игра ансамбля начинает приобретать новые черты и оттенки. В музыке Эллингтона отразилось все: рэгтайм, услышанный еще в столице, более сложный гарлемский страйд и пропитанный блюзом новоорлеанский стиль Сиднея Беше и Луиса Армстронга. После того, как Эллингтон услышал оркестр Кинга Оливера, с «грязным» (dirty tones) звучанием духовых инструментов, перенесенными в инструментальный джаз из негритянского фольклорного («речевого») пения, он понял, как должен звучать его оркестр: кларнет, труба должны были звучать ярче, ритм исполнения произведения должен быть более четким. Успех не заставил себя долго ждать. К 1924 г. Дюка Эллингтона уже знали в Нью-Йорке. Его ансамбль записывали на пластинки, а музыкальные издательства покупали сочиненные композитором произведения. Но Эллингтон все равно был недоволен: несколько сезонов в «Kentucky Club» были не совсем успешными. Свое недовольство он как-то высказал другу — бродвейскому дирижеру, который советовал Дюку поучиться в консерватории. Но Эллингтон отказался, т.к. посчитал, что это будет пустая трата времени: в консерваториях в ту пору не учили тому, что он хотел исполнять. Тогда мудрый друг Эллингтона, а также один из выдающихся гарлемских страйд-пианистов по имени Уилли «Лев» Смит посоветовали следовать своей интуиции. И Дюк Эллингтон после этого разговора был всегда только самим собой.

Маэстро не терял оптимизма, подстрекаемый своим менеджером Ирвингом Миллсом, который понимал, какое сокровище в его руках. Дюк строил планы на будущее, реализовать которые вскоре стало возможно. В 1927 г. прошел слух, что самому престижному клубу в Гарлеме «Cotton Club» требуется совершенно новый оркестр. Это было большое заведение с залом на пятьсот мест для гангстеров и белых, у которых водились деньги.

Хозяином заведения был известный нью-йоркский мафиози. Однако в историю это заведение вошло не гангстерскими разборками, а множеством музыкально-популярных ревю. Два десятка «герлз» участвовали в шоу, музыку для которых писали знаменитые авторы: Джимми МакХью Дороти Филдс, Гарольд Арлен. По воскресеньям в клуб приходили бродвейские звезды и другие знаменитые артисты. И хотя клуб посещали в основном белые, выступали в клубе черные артисты. Об этом заведении мечтали все черные музыканты. Заманчивым для них было и то, что представления из «Cotton Club» транслировались по радио, а это, несомненно, способствовало широкой известности и популярности оркестров. (В конце XX в. режиссер Фрэнсис Форд Коппола снимет фильм «Клуб Коттон», который будет состоять из смеси жанров, популярных в американском кино: гангстерской тематики, мелодрамы и мюзикла. Фильм Копполы — о временах «сухого закона» и эпохе джаза, сопровождаемый чудесной музыкой Дюка Эллингтона.)

Начав работать в клубе, Эллингтон сразу же почувствовал, что это именно то место, которое он искал. Экзотическая атмосфера заведения потребовала от Дюка формирования собственного стиля, который получит название «стиль джунглей» (англ. jungle style). Имитация звуков джунглей создавалась в первую очередь исполнителями на медных духовых инструментах (трубач Баббер Майли и тромбонист Джо «Трики Сэм» Нэнтон) с помощью сурдинных граул- и уа-уа-эффектов. Затем в оркестр Дюка Эллингтона пришли те люди, которым позднее будет суждено стать великими солистами, импровизаторами: саксофонист Джонни Ходжес (1906—1970), кларнетист Барни Бигард (1906—1980), трубач Кути Уильямс (1908—1985), тромбонист пуэрториканец Хуан Тизол (1900—1984), барабанщик Сонни Грир (1885—1982).

Что бы ни говорили про «музыку джунглей», как бы ее ни называли, она была горячей, экзотической, возбуждающей и новой! Музыканты часто применяли игру с засурдиненными инструментами, звучание было необычным, резким, квакающим, рычащим и клокочущим. Это придавало музыке особый колорит и своеобразие. Столь необычное звучание рождалось первоначально на репетициях оркестра. Музыканты предлагали свои исполнительские приемы, сольные импровизации. Но окончательное решение принимал всегда Дюк, только потом запись переносилась на ноты. Так появлялся у оркестра свой «саунд» — звучание, которое характерно только для него, по нему легко узнать этот оркестр. «Эллингтоновское звучание» оркестра было свежо и оригинально еще потому, что Дюк Эллингтон всегда учитывал индивидуальные возможности своих музыкантов, даже на партитурах он писал не название инструментов, а имена своих оркестрантов. (Так, например, концерт для трубы Эллингтон назвал «Концерт для Кути».) Конечно, не Дюк Эллингтон первым создал джазовый оркестр и оркестровку, но он создал оркестровый стиль. Он впервые делал оркестровки блюзов для больших оркестров и разработал такую систему полифонии, гармонии, которая была доступна только ему. У Эллингтона было какое-то эпическое видение музыки, одновременно этническое и универсальное. Все его помыслы были о том, как создать условия для полного раскрытия индивидуальности каждого музыканта и затем объединить всех солистов в своих пьесах.

В «Cotton Club» Эллингтон работал без передышки, сочинял песню за песней для программ, которые менялись каждые полгода. В 1927 г. радиокомпания CBS транслировала из клуба на всю Америку программу с участием оркестра под руководством негритянского пианиста Дюка Эллингтона. Теперь Дюка услышали не только рафинированные любители джаза, но и средние американцы. Эту музыку можно было называть «музыка джунглей», но все, что композитор сочинял, вдохновлялось именно жизнью американских негров. И произведения Эллингтона назывались «Черное — это прекрасно», «Гарлемский блюз», в которых выражалось то, что чувствовал его народ. Уже в самых ранних пьесах композитор улавливал настроение афроамериканцев, их порывы, радости и горе («Фантазия о черных и смуглых»). Гарлем всегда был для композитора источником вдохновения, что отразилось в названиях произведений Дюка Эллингтона: «Harlem River Quiver» (1927), «Harlemania» (1929), «Harlem Flat Blues» (1929). Именно в эту пору оформился его композиторский стиль, эстетике которого великий маэстро будет всегда верен. Радиотрансляции на всю Америку из клуба, где работал бэнд Дюка Эллингтона, принесли музыкантам заслуженную популярность, но после 1933 г. известность Эллингтона была настолько велика, что рамки «Cotton Club» для оркестра стали тесными. Маэстро разрывает контракт с клубом, которому требовалась музыка для жующей и танцующей публики, а джазмену хотелось экспериментировать с крупными музыкальными формами. Гениальные люди всегда ломают каноны! Всю жизнь Дюк Эллингтон противился тому, что его творчество пытались подвести под определенный шаблон, а он открывал множество новых тональных, гармонических, ритмических возможностей в музыке. Для великого маэстро она была средством сокрушения барьеров между людьми. Говоря об Эллингтоне, нельзя забывать, что он, по существу, был гениальным самоучкой, доходил до всего сам по ходу дела. Маэстро писал прекрасные аранжировки для своего оркестра, состоявшего из солистов, ярких индивидуальностей.

В 1910—1920-е гг. в Америке белое население относилось к джазовой музыке довольно снисходительно, считая ее музыкой черных, развлекательной музыкой злачных мест и притонов. Но записанный на пластинки, джаз пользовался огромной популярностью, распространялся не только по американскому континенту, но и далеко за его пределами, в Европе. Визит Дюка Эллингтона и его оркестра в Лондон в 1933 г. перевернул все представление маэстро о собственном творчестве. Это был триумф! Оказалось, что здесь, в Европе, Эллингтона ценят как серьезного и крупного композитора, лидера джазовой музыки. Дюку Эллингтону устраивали торжественные приемы многие главы государств, включая английскую королеву. В США бэнд Эллингтона нередко заслоняли оркестры коммерческого плана. В основном, белые оркестры. Но в Европе Эллингтон царил безраздельно. Музыкант был потрясен таким приемом.

Забегая вперед, можно отметить, что Эллингтон и его музыканты побывали и в СССР, в 1971 г. За пять недель гастролей оркестр выступил в Ленинграде, Минске, Ростове-на-Дону и Москве. Приезд прославленного американского оркестра в Советский Союз был, конечно, грандиозным и незабываемым событием для российских почитателей джаза!

Несмотря на свирепствовавший в Америке экономический кризис 30-х гг. XX в., биг-бэнд Эллингтона гастролировал в разных странах. В 1934 г. состоялись большие гастроли бэнда и на родине, в США. Большие оркестры были невероятно популярны, потому что играли первоклассную, знакомую по радиопередачам и пластинкам музыку, популярные песни. Провинциалы слушали знакомые пьесы, восхищаясь всем, что сделано в самом Нью-Йорке. Но этот восторг не распространялся на законы несправедливого сегрегированного общества. Афроамериканцев по-прежнему не селили в гостиницы «только для белых». Эллингтон был гордым человеком: он просто купил целый вагон, в котором путешествовал оркестр и в котором жили во время гастролей все музыканты. Как-то в интервью у Дюка Эллингтона спросили, как он относится к тому, что ему не разрешается жить в тех отелях, где проживают белые. Эллингтон ушел от прямого ответа, сказав, что не тратит силы на обиды, а пишет музыку. Конечно, ему не нравилось, что делалось вокруг, но не в привычке великого маэстро было высказываться на этот счет публично. Дюк был выше этого! Эллингтон считал свою музыку и музыку своего народа огромным вкладом в мировую музыкальную культуру. Благодаря серьезной поддержке со стороны европейских почитателей, Дюк Эллингтон понял, что может позволить себе чаще экспериментировать в своих композициях, в их форме и длительности, быть менее зависимым от коммерческих требований музыкального бизнеса.

Иногда музыка Эллингтона рождалась как реакция на те, или иные события в жизни музыканта. В 1935 г. не стало горячо любимой матери Эллингтона. Все, кто знал Дюка, утверждали, что он был просто раздавлен этим печальным событием, хотя ранее делал все, чтобы тяжело больная мать поправилась: приглашал самых знаменитых докторов, не жалел средств на лечение. Но смерть оказалась безжалостной… Тысячи роз украшали Церковь, в которой отпевали усопшую.

Спустя год, все еще оплакивая мать, Эллингтон пишет меланхолическую двенадцатиминутную музыкальную поэму «Reminiscing in Tempo» — в ритме воспоминаний. Это была самая монументальная композиция на тот период творчества маэстро. Она вышла на двух пластинках. Ничего подобного еще никто не записывал. Дюка очень огорчило, что его произведение не оценили по достоинству, обвинили в потере живого стиля. Критики предлагали маэстро вернуться к прежней танцевальной трехминутной музыке. Эллингтон не отвечал «умникам», он продолжал экспериментировать, искать новые темы. Маэстро в это время интересовался классической музыкой, слушал ее, начинал понимать, в каком направлении он будет двигаться, создавая впоследствии такой оркестр, который сможет пережить все остальные коллективы, когда в середине 1940-х гг. сцена биг-бэндов будет распадаться. Репертуар оркестра теперь составляли только произведения Дюка Эллингтона: «It Don’t Mean a Thing», «In a Sentimental Mood», «Prelude to a Kiss», «Cotton Tail» (совместно с Беном Уэбстером), «I’m Beginning to See the Light» (совместно с Гарри Джеймсом и Джонни Ходжесом), «Don’t Get around Much Anymore».

Однажды у Дюка Эллингтона спросили о том, откуда он черпает свои музыкальные идеи. Великий маэстро ответил, что идей у него миллион, музыкант все время живет в грезах, когда играет на своем фортепиано — это не инструмент, а его грезы. Произведения Эллингтона — это негритянские чувства, положенные на музыку и ритм. Большинство мелодий маэстро впоследствии стали джазовыми стандартами, музыкальной сокровищницей, откуда черпают темы для своих импровизаций джазмены всего мира. На славу оркестра работали и музыканты Эллингтона, обладавшие композиторскими способностями. Трубач Хуан Тизол, например, предложил темы «Caravan» и «Perdido», любимые впоследствии всеми почитателями джаза и музыкантами-импровизаторами.

Когда началась Вторая мировая война, Дюку Эллингтону было уже сорок лет, он не подлежал призыву в армию. И всю войну оркестр гастролировал, играл свой неповторимый свинг. Сам Эллингтон сочинял беспрерывно: в поездах, в автобусах, в машинах, везущих маэстро и его музыкантов на концерты. Записывал ноты на салфетках в ресторанах, мог даже сочинить что-нибудь, лежа в ванне. Такой шедевр джазовой музыки, как «Одиночество», Дюк сочинил в студии грамзаписи, ожидая свою очередь. «Фантазию на тему Black and Tan» — во время поездки в такси, а «Настроение цвета индиго» всего за пятнадцать минут, ожидая, когда ему приготовят завтрак. Джазмен очень любил движение, поэтому именно поезда считал идеальным местом для своего творчества. Звук паровозного свистка, ритмичный стук колес в ночной мгле — все вдохновляло маэстро и позволяло сочинять шедевры всю ночь напролет.

Почти за полувековую историю биг-бэнда Дюка Эллингтона у него переиграло множество музыкантов. Некоторые джазмены работали в оркестре по десять, двадцать и более лет. Эллингтон был образцовым лидером — авторитетным и деликатным, хотя он был не из тех, с кем можно было близко сойтись. Вокруг него было какое-то запретное пространство. Но в то же время это был человек широчайшего диапазона. Маэстро обладал великим талантом слушать и понимать людей. Любил, например, наблюдать за любой мелочью в человеке, за походкой, за манерой говорить и одеваться. Известно, что Дюк был дамским угодником, и дамы обожали «герцога», потому что он умел красиво флиртовать.

Эллингтон был прекрасным психологом, каким и должен быть руководитель восемнадцати музыкальных «маньяков», как Дюк однажды выразился. Он всегда помнил, что в его оркестре каждый музыкант — личность, виртуоз, каждый имеет свои сильные стороны, но есть и слабости. Свои аранжировки Эллингтон выстраивал так, как режиссер выстраивает спектакль. И в таком подходе к музыке была принципиальная новизна. Он знал музыкантов, их возможности, их качества и выстраивал свою музыку по единственно понятной ему схеме. Но прекрасная музыка была результатом групповых усилий. За долгие годы в оркестре Дюка Эллингтона каких только не было личностей! Были среди них трезвенники и алкоголики, наркоманы, тихони и буяны, был даже один клептоман. Кто-то опаздывал на концерты, кого-то Дюк выкупал из тюрьмы, некоторые годами не разговаривали друг с другом, а иногда и с великим маэстро. Эллингтон не обращал на это внимания. Для него главным было то, чтобы музыканты хорошо играли! Это был основной критерий оценки человека.

Сами негры говорят о такой своей национальной черте, как нежелание кому-то подчиняться — это еще со времен рабства сидит в неграх дух сопротивления. А Эллингтону удавалось объединить этих упрямцев, сталкивая их лбами. Для каждой из враждующих сторон Дюк писал соло, а музыканты «из кожи лезли вон», репетировали «до посинения», чтобы доказать, кто из них классный музыкант. В итоге звучание выходило идеальным. Вопрос «кто лучше» был исчерпан.

В оркестре был замечательный музыкант, но и большой смутьян, тенор-саксофонист Бен Уэбстер (1909—1973). Стоило ему выпить — и он превращался в настоящего зверя. У него даже было прозвище — «скотина». Дома, в Канзас-Сити, у своей мамы школьной учительницы — он вел себя как маленький лорд. Но стоило Уэбстеру пойти в пивную и выпить там, как сразу же затевалась драка, и саксофонист не успокаивался до тех пор, пока четверых не уложит. Однако как музыкант Уэбстер был бесподобен, его сольные партии были сочные, шикарные, полные настоящей мужской энергии. Эллингтон специально для него написал пьесу под названием «Cotton Tail». Это был настоящий свинг, полный энергии и свободы.

В 1940-е гг. Эллингтон сочинял шедевры и стремился разрушать музыкальные каноны. Одним из канонов, жертвой которого были многие музыканты, была запись на пластинки продолжительностью не более трех минут. Танцевальная музыка воспринималась именно в рамках этого стандарта. Вскоре Эллингтон нашел новую форму произведения, в котором отразились настроения композитора, его воображение и жизненный опыт. Это был негритянский мюзикл под названием «Jump for Joy» — «Прыгай от радости». Представление было показано на Западном побережье, в Голливуде, в июле 1941 г. В спектакле были задействованы знаменитые артисты, шоу все время дополнялось новыми номерами, но одно условие соблюдалось неукоснительно: никаких вульгарных черных анекдотов, никакой чечетки, никакого негритянского диалекта. Цель мюзикла была в том, чтобы воздать должное вкладу чернокожих американцев в культуру Америки.

Премьеру мюзикла «Прыгай от радости» приняли восторженно. В лос-анджелесских газетах писали, что эллингтоновский прогрессивный спектакль — похороны «дядюшки Тома». Но мюзикл продержался на сцене всего одиннадцать недель, так и не попав в Нью-Йорк, на Бродвей, где показывались все музыкальные новинки. И дело было даже не в том, что уже шла война в Европе и артистов призывали в армию, а в том, что Америка была в ту пору еще не готова к произведению о неграх.

Эллингтон сочинял музыку, которая выходила за рамки стандартов. 23 января 1943 г., когда советские войска громили фашистов под Сталинградом, в «Carnegie Hall», в Нью-Йорке, Дюк Эллингтон и его оркестр выступили с четырехчастной композицией на 44 минуты. Это была сюита «Black, Brown and Beige» («Черные, коричневые и бежевые»). Сюита была кульминацией всего, что создавалось о чернокожих людях в то время. Эллингтон музыкальным языком рассказал об этапах жизни целого народа во времени и пространстве. Тиски, в которых последнее время жили негры, были уже невыносимы, и своей музыкой Эллингтон кричал о бесправии, унижениях и грядущей свободе. Не подвели своего лидера и музыканты: великолепно солировали на своих инструментах тромбонист Хуан Тизол (1900—1894), скрипач и трубач Рэй Нэнс (1913—1976), альт-саксофонист Джонни Ходжес (1906—1970).

В тот вечер на концерте присутствовало много именитых гостей и первая леди США — Элеонора Рузвельт. Сюита прошла «на ура», тысячи долларов от этого благотворительного концерта были отправлены на лечение раненых советских воинов. Дюк Эллингтон много делал для блага союзников. Он вел еженедельную программу по продаже облигаций, которая называлась «Субботнее свидание с Дюком». Все средства от продажи облигаций шли на поддержку воинов, сражающихся против «фашистской чумы». Популярность Эллингтона в это время была просто безграничной. Музыка маэстро как никогда стала яркой и богатой. Этому способствовало и то, что в оркестре появился новый музыкант — Билли Стрейхорн. Несравненное художественное сотрудничество двух таких разных, но в то же время дополняющих друг друга личностей продлится почти тридцать лет.

Билли Стрейхорн (1915—1967) был на шестнадцать лет моложе своего кумира — Дюка Эллингтона. Музыке будущий соратник великого маэстро учился у частного педагога, затем в музыкальном колледже и совсем не собирался становиться джазовым музыкантом. До того самого времени (1934 г.), пока в одном фильме не услышал бэнд самого Эллингтона и не влюбился в эту чарующую музыку! А перед войной, в 1938 г., оркестр Дюка побывал в Питтсбурге, где в ту пору проживал Стрейхорн. Музыка маэстро так поразила юное дарование, что Билли стал сам сочинять волнующие, изысканные баллады на собственные стихи, а затем показал Эллингтону свое произведение под названием «Lush Life» («Разгульная жизнь»). Эта песня-баллада произвела на маститого композитора неизгладимое впечатление. И Эллингтон взял Билли Стрейхорна к себе в оркестр. Так возникло это поистине уникальное в истории музыки содружество. За время существования творческого тандема Билли Стрейхорном было написано около двухсот произведений. Иногда пьесы сочинялись совместно с Эллингтоном. Сейчас практически невозможно определить, что в композициях написано самим Стрейхорном, а что Дюком Эллингтоном, особенно в работах крупной формы — сюитах и концертах.

Многие композиции Билли Стрейхорна стали джазовыми стандартами и приписывались великому Эллингтону. Достаточно назвать такие пьесы, как «Satin Doll», «Day Dream», «Passion Flower», «Chelsea Bridge», «Lotus Blossom», «Take the A Train». Но эти музыкальные шедевры были написаны именно Стрейхорном. Музыкальное произведение «Садись в поезд “А”», например, было навеяно инструкциями Дюка Эллингтона Стрейхорну, как проехать в район Гарлем в Нью-Йорке. С музыкальной точки зрения эта пьеса была ритмически упругой, экспрессивной. С тех пор этот джазовый стандарт на долгие годы стал визитной карточкой, «опознавательной мелодией», по которой поклонники могли сразу же узнать оркестр Дюка Эллингтона.

Музыкальные и композиторские стили Эллингтона и Стрейхорна были настолько схожи, что у них никогда не возникало творческих разногласий. Дюк даже называл своего младшего коллегу «мое второе я», «моя левая рука и моя правая рука». Стрейхорн послужил интеллектуальным и личным стимулом для Эллингтона. Музыкальные и психологические контакты между этими людьми были настолько глубоки, что они порой и сами не могли точно сказать, какие части совместных композиций кому именно принадлежат. Эллингтон иногда говорил, что его мозги вибрируют в голове Билли, а мозги Стрейхорна — в голове у маэстро.

Билли Стрейхорн был замечательным аранжировщиком, выдающимся композитором, интеллектуалом. Он был увлечен музыкой французских импрессионистов Дебюсси, Равеля. Сын Эллингтона Мерсер рассказывал о том, что отцу, т.е. Дюку Эллингтону, очень хотелось показать Билли, на что он способен. И это заставляло великого маэстро работать еще интенсивней, ведь младший соавтор был музыкально образованней и обладал огромным дарованием: был плодотворным и изысканным мелодистом, незаурядным поэтом-песенником, хорошим пианистом, с которым Дюк любил играть фортепианные дуэты. Билли Стрейхорн был абсолютно, безоговорочно предан Дюку и боготворил его. Именно Стрейхорну принадлежат слова: «Эллингтон играет на рояле, но его подлинным инструментом является оркестр!»[11].

Маэстро, в свою очередь, очень высоко ценил музыку и советы своего младшего друга, обладавшего безупречным музыкальным вкусом. Эллингтон говорил о том, что какими бы ни были замечания Стрейхорна, он всегда соглашался с Билли, касалось ли это аранжировок или выбора дублей при новой записи оркестра. Внучка Эллингтона Мерседес вспоминала, что было всего два человека на свете, которых Эллингтон ценил выше всего: его мать Дейзи и Билли Стрейхорн. Музыканты радовались тому, что сумели найти и дополнить в совместном творчестве друг друга. До знакомства с Билли Стрейхорном Эллингтон был очень одинок в музыкальном смысле. Не было никого, с кем великий маэстро мог общаться в музыке на равных. И если без Стрейхорна искусство Эллингтона было бы намного беднее, то без Дюка Билли Стрейхорн вряд ли состоялся как выдающийся композитор и аранжировщик.

Когда Билли Стрейхорна не стало, он умер в 1967 г., прожив всего 52 года, для Эллингтона это был конец целой эры, а для музыки завершение одного из наиболее плодотворных союзов во всей истории. Эллингтон посвятил один их прекраснейших своих альбомов «самому любимому человеческому существу» — Билли Стрейхорну. Альбом назывался «…and His Mother Called Him Bill» («…и мать нарекла его Биллом»).

Эллингтон, конечно, горевал о смерти своего соратника. Но не изменился, за исключением того, что стал еще более рьяно заниматься своими композициями и концертами, осознавая, что время уходит и его остается не так уж много. Факт остается фактом. К середине 1967 г. Эллингтон вступил в новый период жизни. Бэнд старел, да и самому Эллингтону было уже 68 лет. Стрейхорн умер. Но несомненно, что религиозная вера, которая с течением времени в маэстро все более укреплялась, помогла Дюку справиться с горем. А в 1968 г. в нью-йоркском соборе святого Иоанна состоялась премьера второго «Священного концерта», который почти полностью состоял из новых композиций Дюка Эллингтона. Маэстро писал музыку к спектаклям и кинофильмам, создал несколько балетных сюит и оперное либретто, но едва ли не самой важной вещью, которую он когда-либо делал, он считал свои концерты священной музыки, задуманные как коллективные молебны, исполнявшиеся и в Америке, и в европейских городах: Праге, Париже, Барселоне и Стокгольме. «Третий концерт священной музыки» был исполнен в Вестминстерском аббатстве, в Лондоне. В 1969 г. по случаю семидесятилетия Дюка Эллингтона был организован прием в Белом доме, где президент США Никсон вручил юбиляру Орден Свободы.

О Дюке Эллингтоне написано много книг, да и сам маэстро написал о себе книгу под всеобъемлющим названием «Музыка — моя возлюбленная». На русский язык переведена книга Дерека Джоэлла «Герцог: Портрет Дюка Эллингтона» и монография Джеймса Коллиера. Эллингтон был великим тружеником, он считал, что лучше износиться, чем заржаветь от безделья. Не сосчитать, сколько пластинок было записано в разных странах, со сколькими выдающимися артистами сводила музыкальная судьба Эллингтона: он аккомпанировал таким звездам, как  Элла Фитцджеральд и Фрэнк Синатра, играл с симфоническими оркестрами и с биг-бэндом Каунта Бэйси, устраивал джем-сешн с ансамблем Луиса Армстронга «Все звезды» и записал с ним совместный альбом. Музыка Эллингтона звучала с киноэкранов («Черно-смуглая фантазия», «Анатомия убийства», «Парижский блюз») и сопровождала театральные постановки («Прыгай от радости», «Опера нищего», «Мой народ», «Кафе Пуссе»).

Дюк Эллингтон заслуженно считается джазовым реформатором. Именно он ввел в джаз крупные концертные формы, синтезировал джаз и симфоническую музыку, создал оркестр особого типа — коллектив импровизирующих солистов, расширил и модернизировал выразительные ресурсы джазового оркестра — вот далеко не полный перечень заслуг Эллингтона. Он был эстетом и художником. Красота во всех видах и существах окружающего мира всегда восхищала великого маэстро. Но более всего он любил хорошую музыку. А для многих композиторов и пианистов Дюк Эллингтон был образцом для подражания и источником вдохновения. Пророческими оказались слова джазового критика Ральфа Глисона, который еще в 1950_е гг. предсказывал, что спустя десятилетия музыку Дюка Эллингтона будут изучать в школах, а критики найдут для него подобающее место среди самых великих композиторов XX столетия.

Эллингтон умер 24 мая 1974 г., в возрасте 75 лет. Весенний день выдался холодным и дождливым, но во время похоронного обряда на какое-то время землю озарило солнце. И это было символично…

29 апреля 2009 г. Америка отмечала 110 лет со дня рождения Дюка Эллингтона — величайшего джазмена XX в. Впервые в американской истории была выпущена в обращение памятная монета с портретом афроамериканца — Дюка Эллингтона.

6. Эра свинга: его предтечи и развитие

Одним из ярких периодов во всей истории джаза является период, получивший название эры свинга (иногда критики называют этот период эпохой свинга). Это были 30-е гг. XX в.: время Великой экономической депрессии в США и период повального увлечения большими оркестрами — биг-бэндами. Большие оркестры были в то время объектами культа. Ритмичная танцевальная музыка стала в Америке поистине всеобщей, популярной, всенародной, завладевала умами людей с разным цветом кожи, разных поколений, разного социального и экономического положения. Европа тоже была очарована свингом. В джазе того времени преобладала танцевальная музыка, и оркестров было великое множество. В книге музыкального критика Джорджа Саймона «Большие оркестры эпохи свинга», вышедшей на русском языке в 2008 г., рассказано об истории развития и становления 71 (!) джазового и танцевального оркестра этого периода. Это были профессиональные бэнды, а любительские оркестры по всей Америке исчислялись сотнями.

Однако следует заметить, что биг-бэнды в 1930-е гг. «вырастали» не на пустом месте. Прежние оркестры и комбо 1920-х гг. подготовили рождение стиля свинг. Эволюция джаза всегда была основана не на принципе поступательной лестницы, когда один стиль приходит на смену предыдущему и навсегда смещает его в прошлое, а на принципе генеалогического дерева, когда все предыдущее сохраняется, но к нему добавляются все новые и новые ветви.

Эре свинга предшествовал период, датированный приблизительно 1917—1929 гг., т.е. с конца Первой мировой войны и до начала экономического кризиса в США. Хронологически этот период развития джаза совпадает с периодом традиционного джаза. Американский писатель Фрэнсис Скотт Фитцджеральд назвал этот период эрой джаза. Иногда критики называют этот период золотым веком джаза.

Бесспорно, что развитию и распространению джаза способствовали набирающие силу студии грамзаписи. Но известно, что кто платит, тот и заказывает музыку. Владельцы танцзалов, кафе, ресторанов и кабачков требовали энергичной и мелодичной музыки, длительная импровизация не приветствовалась, т.к. под такую музыку танцевать было неудобно. Открытие клубов, танцевальных и концертных залов, где люди могут повеселиться и провести время, сыграло свою роль в появлении сначала небольших ансамблей комбо (англ. combo, сокр. от combination) — до девяти музыкантов, и затем больших танцевальных оркестров — биг-бэндов (англ. big band), состоявших из десяти или более исполнителей. В Гарлеме (Нью-Йорк) были популярны такие танцзалы: «Roseland Ballroom», «Savoy», «Cotton Club», где блистал оркестр Дюка Эллингтона.

И хотя оркестров и ансамблей в эру джаза было множество, одним из лучших считался нью-йоркский оркестр Флетчера Хендерсона. В историю джаза Флетчер Хендерсон вошел не только как один из первых руководителей биг-бэнда, но и как музыкант, заложивший оркестровые основы стиля свинг, будучи ведущим представителем нью-йоркской школы этого джазового стиля.

Флетчер Хендерсон (1897—1952) родился в негритянской семье среднего класса. Родители Флетчера были образованными людьми. Отец будущего джазмена был директором технической школы, мать — пианисткой и учительницей музыки. Именно она учила сына игре на фортепиано. В юности Хендерсон изучал химию и математику в университете в Атланте и даже получил степень магистра. Но в сегрегированном обществе юноше с черным цветом кожи было сложно продвинуться в научном мире. Поэтому, приехав в 1920 г. в Нью-Йорк, Флетчер забросил занятия химией и стал работать на музыкальном поприще: сначала аккомпанировал с небольшим ансамблем выдающимся блюзовым певицам Бесси Смит (1894—1937) и Этель Уотерс (1896—1977), много записывался почти на всех нью-йоркских фирмах грамзаписей, затем стал музыкальным директором издательства Уильяма Хэнди.

С 1922 г. Флетчер Хендерсон возглавлял один из лучших в ту пору бэндов, состоявший из первоклассных джазменов Нью-Йорка. Музыканты исполняли простые, но неизменно свингующие инструментовки, которые писал для оркестра альт-саксофонист и прекрасный аранжировщик Дон Рэдмен (1900—1964). Хендерсон и Рэдмен установили классические образцы аранжировок для джаз-оркестров, противопоставляя медную группу саксофонам для получения эффекта антифона (оклика-ответа). В ранних аранжировках Флетчера Хендерсона духовые инструменты буквально «разговаривают» друг с другом.

В больших оркестрах несколько секций:

— секция язычковых (саксофоны, кларнеты);

— секция медных духовых инструментов (трубы и тромбоны);

— ритм-секция (фортепиано, контрабас, ударные, бас-гитара).

Эти секции должны взаимодействовать слаженно, как часовой механизм. Творческая задача Флетчера Хендерсона и Дона Рэдмена состояла в поиске сочетания этих инструментов, в создании новой музыки. В исполнении пьес делался акцент на чувстве свинга, где нарушение регулярности ритма путем перемещения акцента на долю такта, обычно не акцентируемую, играло главную роль.

В 1920-е гг. слава оркестра Флетчера Хендерсона была неслыханной, когда к оркестру присоединились выдающиеся музыканты: трубач Луис Армстронг (1901—1971), тенор-саксофонист Коулмен Хокинс (1904—1969), мультиинструменталист Бенни Картер (1907—2003), пианист, органист, композитор, вокалист и шоумен, один из основоположников гарлемского стиля страйд-пиано Фэтс Уоллер (1904—1943), который оказал огромное влияние на Арта Тэйтума, Каунта Бэйси, Эррола Гарнера, Оскара Питерсона.

Танцевать в «Roseland Ballroom», где выступали музыканты Флетчера Хендерсона, приходили только белые посетители, чернокожие в этот танцзал не допускались. В Гарлеме было только одно место, танцзал «Savoy», где могли поиграть и потанцевать люди любого цвета кожи. И музыканты оркестра Хендерсона с большим удовольствием после своего выступления играли еще и в танцзале для людей с разным цветом кожи, поскольку определяющим фактором в этом зале было умение танцевать. «Roseland Ballroom», который стал для Флетчера Хендерсона своеобразным «домашним» клубом, еще двадцать лет радовал своих посетителей великолепной музыкой, сопровождаемой неизменным кличем маэстро: «Ну что? В атаку!» — музыкой, позволяющей забыть все невзгоды.

Американская публика, как и всякая публика в мире, любит громкие прозвища и звания. И в джазе были свои «короли», «герцоги», «графы». Не оставались в стороне от джаза и белые музыканты. Особенно популярным был оркестр Пола Уайтмена (1890—1967), которого пресса нарекла «королем джаза». Но вначале у будущего «короля» были занятия по классу скрипки, работа в симфоническом оркестре и — внезапное увлечение джазом. Однажды Пол Уайтмен услышал джазовый ансамбль в Сан-Франциско. Это было так захватывающе! И он понял, что играть надо не так, как раньше. Уайтмен решил сделать из джаза «настоящую леди» и собрал свой симфоджазовый оркестр, в котором попытался соединить негроидные джазовые элементы с европейскими музыкальными традициями. Его первым хитом стала композиция «Whispering», записанная на пластинке тиражом в два с половиной миллиона экземпляров. Это было в двести пятьдесят раз больше, чем тираж «Блюза колоколов» Кинга Оливера и Луиса Армстронга.

Оркестр Пола Уайтмена стал вскоре самым знаменитым в Америке и Европе, которую музыканты посетили в 1923 г. С гастролей оркестр вернулся в ореоле славы. Популярность оркестра была просто сумасшедшей! Биг-бэнду все подражали. Но Уайтмен не останавливался на достигнутом. Он заказал новое произведение для симфонического джаза выдающемуся американскому композитору Джорджу Гершвину (1898—1937).

12 февраля 1924 г. огромная толпа зрителей ринулась в нью-йоркский зал «Aeolian Hall», где состоялась премьера «Rhapsody in Blue» («Рапсодия в стиле блюз») Джорджа Гершвина. Гершвин, как и Дюк Эллингтон, любил часами слушать негритянских джазовых пианистов. «Рапсодия», построенная как классическое произведение, была пронизана духом джаза, где с огромным мастерством были соединены собственный стиль композитора, блюз и фортепианный концертный стиль. Впоследствии она станет одной из значительных композиций в истории музыки XX в. Концерт оркестра Пола Уайтмена прошел с огромным успехом. Это были четыре часа элегантной музыки без намека на импровизацию. В 1930 г. Уайтмен со своим оркестром снялся в музыкальном фильме «King of Jazz», после чего и получил прозвище «король джаза». Естественно, что у многих чернокожих музыкантов это вызвало негодование и гнев. Уайтмен — «белый человек» — так переводится его фамилия, и на тебе — «король джаза»! Сам Пол Уайтмен никогда не претендовал на такое звание и заявлял, что он в долгу у темнокожих американцев. Ведь Уайтмена в свое время так поразил джаз, что он полюбил эту музыку всем сердцем, но хотел играть ее по-своему, привнести в это искусство что-то новое. У маэстро даже была идея пригласить в свой бэнд темнокожих музыкантов, но хотя на дворе был «век джаза», американское общество было пока жестко сегрегированным. В биг-бэнде Пола Уайтмена играли впоследствии настоящие джазовые звезды — кларнетист, альт-саксофонист и бэнд-лидер Джимми Дорси (1904—1957), тромбонист и руководитель биг-бэнда Томми Дорси (1905—1956), тромбонист Джек Тигарден (1905—1964), вокалист Бинг Кросби (1904—1977), корнетист Бикс Байдербек (1903—1931) — истинный самородок, которому пытались подражать даже негритянские музыканты. Жаль, что этот выдающийся музыкант так рано ушел из жизни: он прожил всего 28 лет — алкоголизм никого не щадит. Но в истории джаза осталась великолепная запись Бикса Байдербека и его друга, альт-саксофониста Фрэнка Трамбауэра (1901—1956). В 1927 г. они записали вдвоем свой хит «Singing the Blues». Мелодия звучала как разговор двух музыкантов, поверявших друг другу нечто очень важное, сокровенное. Эта запись стала любимой для целого поколения и черных, и белых музыкантов.

7. Времена Великой депрессии и свинг

В 1929 г. для Америки наступили тяжелые времена экономической депрессии: фондовый рынок рухнул, людям приходилось потуже затягивать пояса, заводы и фабрики закрывались, каждый четвертый работоспособный американец остался не у дел, народ нищал. Люди, скитаясь в поисках хоть какой-нибудь работы, покидали обжитые места.

Музыкальный бизнес был на грани краха. Американские компании, которые до экономического кризиса процветали и продавали сотни миллионов пластинок в год, теперь снизили свои продажи до шести миллионов. Большинство студий грамзаписи разорилось. Компания «Viktor» продавала теперь радиоприемники, а заодно и радиопрограммы.

Казалось, народу было не до веселья… Но именно в период кризиса в Америке на танцплощадках зарождался новый биг-бэндовый стиль под названием свинг (от англ. swing «качание, размах»), В 1930-е гг. само слово свинг произвело революцию. И эта музыка стала самой популярной в Америке. На самом деле, джаз — более широкое, общее понятие, а свинг — его важнейшее ритмическое свойство, но джаз теперь называли иначе — свинг!

Словари музыкальных терминов дают два определения слова свинг:

1. Специфическая чувственная поливременная ритм-исполнительская манера джаза, включающая в одновременности два взаимодополняющих конфликтующих элемента: строгий метр долей (граунд-бит) и отклоняющийся от него (зонный) микроритм с тенденцией к опережению или запаздыванию. Создается психоэнергетическое, импульсивное состояние у исполнителя — устремление движения вперед (эффект ускорения темпа, но этого не происходит).

2. Стиль больших джазовых оркестров (биг-бэндов), сложившийся в США на рубеже 20-30-х гг. XX в. в результате синтеза афроамериканских и европеизированных стилевых форм джазовой музыки. Отличительные признаки свинга: характерная свинг-пульсация («раскачивание»), специфическое сочетание секционной техники игры с сольной импровизацией, особый тембровый колорит, возросшее значение аранжировки и композиции. Исторически свинг — стиль больших оркестров — занимает промежуточное положение между традиционным джазом и современным джазом.

Итак, почва для блестящего шествия свинга была подготовлена еще в конце 1920-х гг. Джаз, всегда расцветавший в эпоху испытаний, теперь стал символом свободы, призванный поднять дух деморализованного общества. При этом именно джаз начинал ломать расовые барьеры, разделявшие американское общество на черных и белых. Свинг, взращенный в танцевальных залах негритянского Гарлема, определил музыкальные вкусы целого поколения и белых, и темнокожих американцев. Танцевальная музыка была нужна людям для спасения от повседневных проблем, забот и уныния. Биг-бэнды были своеобразным «музыкальным лекарством», помогали пережить депрессию.

«Свинговая эра» спасла в Америке индустрию звукозаписи. В 1932 г. в США было продано всего десять миллионов грампластинок, а к 1939 г. — уже пятьдесят миллионов. Три компании — «Columbia», «Decca» и «Victor» — записывали и выпускали почти весь биг-бэндовый джаз. Бурно развивались средства массовой информации. Дополнительные сведения о музыкантах и биг-бэндах печатались на страницах ежемесячных журналов — «Metronome» и «Down Beat». Радиотрансляции тоже помогали расширению джазовой аудитории. Свинг звучал из каждого радиоприемника, из каждого музыкального автомата. Не зря 30-е гг. XX в. называли «танцующими». Свинг сопровождал новомодные танцы: бигепл, сьюзи-кью, линди-хоп, джиттербаг. По стране колесили сотни оркестров. Миллионы американцев, никогда не слушавшие джаз, стали поклонниками свинга, завсегдатаями таких танцзалов, как «Алькасар» в Балтиморе, «Али-Баба» в Окленде, «Аркадия» в Детройте, «Паламар» в Лос-Анджелесе, «Парамаунт» в Нью-Йорке. Свинг царил повсеместно и безраздельно!

Как всегда бывает в новые времена, появляются его герои идолы и «короли». Лидеры, знаменитых биг-бэндов превратились в национальных кумиров, не уступавших в популярности голливудским «звездам» или героям бейсбола, были известны почти каждому, кто танцевал, слушал радио, ходил в кино покупал пластинки и читал газеты. Поклонники джазменов всюду следовали за бэндами, знали их лидеров, мелодии, которые исполняли оркестры. На вершине всего этого сумасшествия стояли «Король свинга» — Бенни Гудмен — и его белый оркестр, сыгравший видную роль в деле популяризации свинговой музыки.

Бенн (Бенджамин Дэвид) Гудмен (1909—1986) родился в бедной еврейской семье. Отец Бенни бежал из России от еврейских погромов еще в начале 1890-х гг. Обосновалась семья Гудмена в Чикаго, в густонаселенном районе Вест-Сайд, где проживали такие же бедняки, как и семейство эмигрантов. Чикаго начала XX в. в районе Вест-Сайд представляло собой такую неприглядную картину, что люди просто мечтали выбраться из этой «помойной ямы». Многочисленное семейство Гудменов — у родителей было одиннадцать детей — ютилось в подвальных помещениях, часто переезжало с одного места на другое, т.к. платить за жилье было нечем. Случались дни, когда еды не только не хватало, ее просто не было… Ситуация была отчаянная, хотя Гудмен-старший не чурался никакой работы. Одно время он работал на чикагских скотобойнях, и от него всегда разило свиным жиром, запах которого, как позднее вспоминал Бенни, он помнил всю свою жизнь. Отец семейства делал все, чтобы его дети устроились в этой жизни лучше, чем он сам, поэтому старшие два брата Бенни учились музыке. Узнав, что соседские мальчишки подрабатывают на танцах, пополняя тем самым семейный бюджет, отец нанял и для Бенни за пятьдесят центов в неделю учителя музыки. Это был кларнетист Чикагского симфонического оркестра Франц Шепп, немец по национальности, с прекрасной выучкой. Кроме того, он был преподавателем музыкального колледжа и, требуя от своих учеников строгой дисциплины, стремился дать им серьезную базу правильной техники игры. Уроки своего учителя Гудмен будет помнить всю жизнь. Бенни был не только талантлив, но и на редкость упорен при обучении музыке. Он упражнялся ежедневно, с неистовой, почти религиозной серьезностью. И так было всю жизнь! Результаты этих упражнений не замедлили сказаться. Сначала Бенни играл в юношеском оркестре чикагского «сеттльмента» (самоуправляемого жилищного комплекса) «Hull House», руководителем которого был Джеймс Сильвестр. Уже в двенадцать лет Бенни Гудмен был настоящим артистом: было слышно, что он лучше всех играет на кларнете, он всегда был уверен в себе. Он мог встать и сыграть соло, извлекая из своего инструмента бесподобные звуки, будто это была его любимая волшебная дудочка. Бенни Гудмен, не лишенный честолюбия, желал быть лучшим, и неустанно совершенствовал свое мастерство. В начале своей карьеры Бенни изучал стили знаменитых в то время кларнетистов — Джонни Додса (1892—1940), Джимми Нуна (1895—1944), Барни Бигарда (1906—1980). Особенно Гудмену нравился Джимми Нун, которого будущий «Король свинга» называл своим кумиром.

Чикаго 1920-х гг. был центром не только бандитизма в Америке, но и джазовой активности, квинтэссенцией которой был так называемый чикагский стиль, в котором преобладала сольная импровизация. Здесь можно было поучиться джазу. В свои четырнадцать лет Бенни уже играл во взрослом оркестре и получал за вечер пятнадцать долларов — это было втрое больше того, что зарабатывал его отец за смену на скотобойне. В августе 1925 г., когда Гудмену было всего шестнадцать лет, джазовый вундеркинд стал работать в профессиональном оркестре под управлением Бена Поллака (1903—1971). В 1920—1930-е гг. это был один из лучших танцевальных биг-бэндов, в котором начинали свою карьеру музыканты, ставшие впоследствии знаменитыми джазменами: тромбонист Джек Тигарден, руководитель оркестра Гленн Миллер, трубач Гарри Джеймс, певец Мел Торме. Когда музыканты Поллака собрались на гастроли, шестнадцатилетнему Гудмену пришлось уговаривать родителей отпустить его в путешествие с оркестром. Немаловажным аргументом здесь было то, что юный музыкант мог своим заработком прокормить теперь все многочисленное семейство Гудменов.

К концу 1920-х гг. Бенни Гудмен оказался в Нью-Йорке. Музыкант накапливает необходимый опыт: играет со многими известными джазменами, аккомпанирует певцам, записывается на радио, выступает на Бродвее в эстрадном ревю «Strike Up the Band» и «Girl Crazy» Джорджа Гершвина. Работы у музыкантов в эту пору было достаточно, т.к. после отмены в 1933 г. «сухого закона» открылось множество ночных клубов, сиявших призывными огнями. А чтобы привлечь клиентов, нужны были танцевальные оркестры, игравшие коммерческий джаз (англ. commercial jazz), умевший приспосабливаться к канонам развлекательной индустрии.

Несмотря на успех, Гудмену все менее нравилась та музыка, которую он исполнял в ночных клубах. У Бенни были другие планы, он тянулся ко всему новому, слушал многих джазменов, впитывая все услышанное. Музыкальный критик и открыватель талантов Джон Хэммонд (1910—1987) подсказал Бенни мысль о создании своего оркестра. В 1934 г. музыкант осуществил честолюбивое желание стать лидером биг-бэнда. В этом Гудмену помогло радио.

У руководителей радиостанции NBC в том же году возникла идея новой развлекательной программы «Let’s Dance» — «Давайте потанцуем». Для осуществления этой идеи были приглашены три оркестра. Бэнд Хавьера Кугата играл латиноамериканские румбу и самбу, оркестр Кела Мюррея — «сладкую» танцевальную музыку. Бэнд Гудмена должен был играть «горячую» свинговую музыку, именно то, что Бенни мечтал играть всегда. Музыку транслировали сначала в офисы студии, и молоденьким секретаршам и клеркам предлагали под эту музыку танцевать. А затем спрашивали, какой ансамбль им больше всего понравился. В итоге все кончилось голосованием. Победил оркестр Бенни Гудмена. Так Бенни в разгар экономического кризиса получил работу! Это был час прекрасной танцевальной музыки, которую каждую субботу слушала Америка. Впоследствии Гудмен говорил о том времени: «Радио тогда только еще начинало распространяться, и мне казалось, что будущее музыканта должно быть связано именно с ним»[12].

Бенни Гудмен был всегда не только выдающимся музыкантом, бэнд-лидером, безапелляционным в речи и авторитарным в поступках, но и проницательным бизнесменом. Единственная проблема, которая в это время заботила Гудмена, — это отсутствие «пухлой тетради». Так называли музыканты папку с нотами для оркестрантов с аранжировками, чтобы хватило на долгие часы работы на радио. Своими проблемами Бенни поделился с певицей Милдред Бэйли (1907—1951) — опытной вокалисткой, работавшей со многими оркестрами и прозванной критиками «Миссис свинг». Она посоветовала Гудмену выработать свой собственный саунд (звук), чтобы оркестр не звучал «как все». Бенни Гудмену снова помог большой поклонник джаза Джон Хэммонд. Он предложил Бенни воспользоваться аранжировками Флетчера Хендерсона, который в то время переживал не самый лучший период своей жизни. Бэнд Флетчера просуществовал десять лет, но к 1934 г. практически развалился, потому что слабохарактерный, хотя талантливейший композитор и аранжировщик, Хендерсон не умел управлять музыкантами. Так Флетчер Хендерсон стал штатным оркестровщиком биг-бэнда Гудмена и согласился не только продать свои аранжировки, но и писал новые. Будучи дисциплинированным, Бенни и от своих музыкантов требовал того же. Бэнд-лидер был диктатором, он муштровал своих музыкантов: его оркестр должен был «быть совершенством». Хендерсону нравилось работать с педантичным, строгим Гудменом и его оркестрантами, потому что все партитуры аранжировщика исполнялись музыкантами исключительно точно. Гудмен работал со многими джазменами — и белыми, и черными, но более всех он ценил Флетчера Хендерсона, который помог своим талантом создать новый репертуар и стиль оркестра Гудмена. Это был не просто «приличный оркестр», а выдающийся оркестр, эталонный образец классического свинга. Роль аранжировщика в искусстве джазового биг-бэнда огромна. Конечно, очень важен лидер оркестра, крайне важны солисты-импровизаторы и слаженность всех секций оркестра, но музыкантам нечего будет играть, если партии для них не придумает и не распишет аранжировщик. Вот таким великолепным аранжировщиком и был Флетчер Хендерсон.

В период расцвета биг-бэндов существовали и небольшие ансамбли, в том числе из участников оркестров. Идею создания такого ансамбля подсказал Бенни Гудмен. Джазмен любил играть с малым составом музыкантов, считая, что именно такая группа призвана исполнять джаз, с ней можно было чаще записываться на пластинки, да и заманчиво было поиграть вместе с негритянскими джазменами, хотя бы в студии. На концерте перед публикой, Гудмен пока не решался сыграть смешанным составом, требовалось гражданское мужество для того, чтобы выйти на сцену вместе с афроамериканцами. Сегрегацию никто не отменял, а терять работу и успех в период депрессии было бы неразумно. Музыканты таких ансамблей, конечно, знали друг друга, они часто играли на джем-сешнах в ночных клубах.

Джем-сешн (от англ. jam session «случайная встреча») — это традиционные творческие встречи джазовых музыкантов, собирающихся в свободное время, чаще всего ночью, для совместного музицирования, обмена идеями или соревнования друг с другом в исполнительском мастерстве и в искусстве импровизации.

Состав участников не определяется заранее, программа таких встреч тоже неизвестна, что исключает возможность предварительной подготовки музыкантов, репетиций, использования аранжировок. Традиция джем-сешн зародилась еще в начале XX в. в Новом Орлеане, когда на улицах встречались два бэнда, и между ними начиналась музыкальная «битва», или «сражение», кто кого переиграет. Все это происходило при большом скоплении зевак и «болельщиков». Это были джем-сешны времен архаического джаза. Традиция проведения музыкальных «сражений», сохраняя свои основные параметры, дошла и до нашего времени. Джем-сешны сыграли огромную роль в разработке и развитии многих джазовых стилей, на таких встречах часто возникали новые творческие коллективы.

В 1935 г. Бенни Гудмен организовал трио. На кларнете играл сам Бенни, на ударных инструментах — Джин Крупа (1909—1973), участник бэнда Гудмена, третий участник был негритянский пианист эпохи свинга, впоследствии ставший классиком джазового фортепиано, — Тэдди Уилсон (1912—1986). Спокойный, даже замкнутый, Тэдди вырос в культурной семье профессора английской литературы. С детства Тэдди занимался на скрипке, затем учился в колледже по классу фортепиано и изучал теорию музыки. Это был образованный пианист. Еще в юности, слушая пластинки с записями корнетиста Кинга Оливера и трубача Бикса Байдербека, Тэдди влюбился в джаз. Легкая и внешне спокойная манера игры на фортепиано Тэдди Уилсона как нельзя лучше сочеталась с манерой игры самого Гудмена. Многие пианисты той поры играли в стиле страйд-пиано. Тэдди касался клавиш по-другому: мягко и лирично. Каждая клавиша у него звучала, как колокольчик. При этом пианист мог играть очень быстро. Это был виртуоз с оригинальной манерой фортепианной игры.

Принципиально новым в таких небольших временных ансамблях было равноправие участников, без разделения на солистов и аккомпанирующую группу. Впоследствии Гудмен вспоминал, что все участники трио чувствовали себя братьями, они были как семья и играли так, будто родились специально для совместной игры. Это была студийная работа, лучшей из которой Гудмен считал пьесу Джона Грина «Body and Soul» («Тело и душа»).

Когда Хелен Окли, занимавшаяся организацией концертов, предложила Гудмену включить Тэдди Уилсона в программу оркестра, маэстро вначале не решался идти на такой экстравагантный шаг, но Хелен Окли не сдавалась. Она все-таки уговорила «Короля свинга» бросить вызов расистам. Успех совместного выступления был вдохновляющим. Тогда Бенни Гудмен добавил к трио еще одного чернокожего музыканта — вибрафониста Лайонела Хэмптона (1908—2002). Они играли каждый вечер и творили на сцене такое чудо, что публика не верила своим ушам — в импровизационной музыке не было ни одной фальшивой ноты! Это были выдающиеся музыканты, это был настоящий джаз, они вдохновляли друг друга. Это был яркий пример, как люди должны были совместно работать. Именно Бенни Гудмен начал ломку расовых барьеров, вводя в свои малые составы негритянских музыкантов. Несмотря на успех квартета Бенни Гудмена, другие белые музыканты не рискнули последовать примеру маэстро. И хотя музыка не различает цвета кожи, Америка очень его различала…

А по радио в исполнении белого оркестра звучала та музыка, которую когда-то исполняли черные музыканты в танцзале «Savoy». Бенни Гудмен понял суть этой истинной джазовой музыки. Новый биг-бэнд стал чрезвычайно популярен в Америке. Многие американцы даже стали планировать свой досуг так, чтобы не пропустить трансляцию субботней передачи «Давайте потанцуем». Эти музыкальные передачи позволяли людям отдохнуть после работы, учебы, отвлечься от непростых повседневных проблем.

Гудмен понимал, что популярность его бэнду может принести уже знакомая слушателям музыка, но аранжированная по-новому, для большого оркестра. И Флетчер Хендерсон писал новые аранжировки к уже знакомым мелодиям, которых было предостаточно: это было время расцвета мюзиклов, шедших на Бродвее, прекрасных музыкальных фильмов. Целая плеяда талантливейших американских композиторов создавала музыкальные шедевры — мелодически богатые и гармонически очень красивые. Это были композиторы: Ирвинг Берлин (1888—1989), Коул Портер (1891—1964), Джимми МакХью (1894—1969), Вернон Дюк (1903—1969), Рэй Нобл (1903—1978), Джером Керн (1885—1945), Ричард Роджерс (1902—1979), Винсент Юманс (1898—1946), Чарли Чаплин (1889—1977), который был не только великим комиком, но и писал замечательную музыку к своим фильмам, Уолтер Доналдсон (1893—1947), Хоги Кармайкл (1899—1981), Гарри Уоррен (1893—1981). Отдельные мелодии из бродвейских мюзиклов впоследствии стали эвергринами (англ. evergreen «вечнозеленый») — темами, которые используют музыканты для импровизации, наряду с джазовыми стандартами. В понятии «стандарт» нет ничего предосудительного, его можно сравнить с аналогом филармонического понятия «репертуарная классика».

Теперь это была популярная музыка, да еще вдобавок великолепно исполненная в новых аранжировках. Программа «Давайте потанцуем» длилась на радио 26 недель, но потом спонсоры программы — «National Biscuit Company» — забастовали. Музыкантам надо было искать другой ангажемент. Оркестр стал готовиться к турне по Америке. Денег на гастрольный автобус не было, и музыканты отправились в путешествие на своих машинах. Во время гастролей дела шли скверно. В Денвере, например, люди стали требовать возврата денег, а менеджер танцзала попросил играть только традиционную танцевальную музыку: вальсы, фокстроты, польки и т.п. В штате Колорадо музыканты и вовсе были «обстреляны» пустыми бутылками пива, которыми в оркестрантов пуляли разочарованные посетители. В этих краях народ еще не готов был слушать чарующую музыку биг-бэндов, потому что люди не знали про них из джазовых радиотрансляций. По мере того, как кавалькада машин с грустно настроенными музыкантами приближалась к Лос-Анджелесу, Гудмен понимал, что если удача им не улыбнется, то сохранить оркестр едва ли удастся. Перспектива была мрачной. В августе 1935 г. Гудмен с оркестром добрались до Лос-Анджелеса. Бенни думал, что здесь закончится их путешествие: они доиграют гастроли, сядут в поезд и вернутся в Нью-Йорк. И на этом все кончится…

Когда музыканты подъехали к танцзалу «Palomar», то увидели длиннющую очередь вдоль всего квартала. Неужели все эти люди пришли послушать музыку в исполнении биг-бэнда Гудмена? Бенни, наученный горьким опытом, не предполагая, как будет встречен бэнд, составил программу выступления с учетом тех пожеланий, которые были высказаны оркестру в предыдущих городах. Биг-бэнд играл вальсы, польки, а публика как-то бестолково топталась по залу, и музыканты стали понимать, что что-то не так. Один из музыкантов биг-бэнда предложил распрощаться со всеми под ту музыку, которую они сами любят. И оркестр заиграл «Стомп» Портера. А публика только такой музыки и жаждала! Похоже, здесь, в Лос-Анджелесе публика хорошо знала музыку биг-бэнда Бенни Гудмена. Люди столпились вокруг сцены, стали кричать и прыгать. Им, оказывается, нужен был настоящий джаз, свинг! Музыканты просто не могли поверить своим глазам, они были ошарашены происходящим. На следующее утро Бенни проснулся знаменитым. Американский писатель и музыковед Дональд Кларк писал, что «эра свинга давно уже готова была начаться, но детонатором для нее послужили Гудмен и его оркестр». Ведь Дюк Эллингтон еще за три года до появления биг-бэнда Бенни Гудмена написал свою знаменитую пьесу под названием «It Don’t Mean a Thing if It Ain’t Got That Swing» («Эта вещь ничего не значит, если в ней нет свинга»). Но именно выступление оркестра Гудмена в дансинге «Palomar» Лос-Анджелеса открывало период победоносного шествия свинга, который продлится до середины 1940-х гг.

В 1930-е гг. годы экономической депрессии — стиль свинг стал частью повседневной жизни американцев. Теперь музыка биг-бэнда Гудмена, записанная на миллионы пластинок, звучала на каждом углу, занимала в музыкальных чартах первые места. Музыканты оркестра стали любимцами Америки. И Бенни Гудмена, двадцатишестилетнего тихого отпрыска еврейских эмигрантов, именовали «королем свинга». Джазмен оказался в центре внимания всей Америки, в него были влюблены тысячи американок, появлялись фан-клубы любимого музыканта.

Бенни казался им красавцем, хотя он был типичным очкариком, рассеянным и иногда крайне забывчивым в обычной жизни. Он был довольно скромным парнем и старался на сцене не особенно выделяться. Но стоило джазмену заиграть на своем кларнете, все менялось: Бенни принимался скакать на одной ноге или раскачиваться на стуле, едва не падая, отдаваясь музыке без остатка. В те моменты он был очень колоритен. Игра Гудмена завораживала зал, и все видели, что это настоящий лидер великолепного оркестра!

Взлет Бенни Гудмена и его биг-бэнда был подобен взрыву! Когда Гудмен появился на джазовой сцене, никто его не знал. В ту пору были известны оркестры Дюка Эллингтона, Флетчера Хендерсона, Пола Уайтмена, Каунта Бэйси, Чика Уэбба, многочисленные ансамбли во всех городах Америки. Оркестров было сотни — всех не перечесть! И чуть ли не за одну ночь имя Гудмена оказалось на устах у всех. И теперь культовая музыка для большинства черных американцев — джаз — становилась популярной. Оглушительный успех биг-бэнда Гудмена привлек миллионы новых поклонников в танцевальные залы и кинотеатры.

3 марта 1937 г. Бенни Гудмен и его оркестр получил ангажемент в зале «Paramount» на Таймс-сквер в Нью-Йорке. До этого биг-бэнд выступал в заведениях, где подавали спиртное, поэтому публика была только взрослой. В зал на Таймс-сквер пускали всех, даже школьников. А это были главные покупатели пластинок Бенни Гудмена. Наконец-то они могли посмотреть и послушать своего кумира живьем! В день выступления биг-бэнда к назначенному месту хлынули потоки народа, что несколько озадачило полицию. Когда начался концерт, то усидеть на местах было просто невозможно. В этой музыке был невероятный бит! Молодежь вскакивала со своих мест и танцевала в проходах. Танцевали модный в ту пору танец джиттербаг. После концерта Бенни Гудмен, который и раньше был невероятно популярен, стал просто идолом, великим героем популярной музыки. Подростки, которые наводнили зал, всегда интересовались модной музыкой, но теперь это стало манией; продажа пластинок и музыкальных инструментов увеличилась в несколько раз. Мода распространялась и на одежду: парни теперь одевались как музыканты оркестров, а юные девушки заваливали красивых оркестрантов письмами и номерами своих телефонов.

Когда речь заходит о стиле свинг и больших оркестрах, то начинаются споры, джаз это или нет. Ведь большая часть этой музыки была вполне коммерческой. Дюк Эллингтон, выдающийся джазмен, ни разу не посетовал на то, что корону «короля свинга» отдали Бенни Гудмену, и колоссальная популярность была у белых оркестров. Эллингтон говорил, что джаз — это музыка, а стиль свинг — это бизнес. Звукозаписывающие компании в ту пору, как правило, принадлежали белым владельцам, пластинки с музыкой больших оркестров покупали прежде всего белые. О джазе писали белые журналисты и джазовые критики.

Оглушительный успех биг-бэнда Бенни Гудмена открыл дорогу на концертную эстраду и на радио десяткам оркестров. Правда, некоторые из них имели мало общего с джазом. Кое-кто из критиков презрительно называл этот джаз коммерческим, «сладким», паразитирующим на открытиях подлинных джазовых музыкантов. Эти биг-бэнды исполняли популярные песенки, которые «напевали» приглашенные как приманка для зрителей красивые певцы и певицы, порой лишенные певческого дара. Но, пожалуй, все оркестры сделали главное в период экономической депрессии — спасли Америку от уныния.

Вуди Герман был одним из немногих, кто получил «звезду» на бульваре славы в Голливуде.

Оригинальным был оркестр Боба Кросби (1913—1993), который исполнял аранжированный диксиленд. Был оркестр Эрла Хайнза (1905—1988), по сути, подлинно джазового пианиста, кумиром которого был Луис Армстронг. Хайнз даже на фортепиано играл в «стиле трубы» (англ. trumpet piano style) и был идеальной фортепианной опорой для Армстронга. Способ Хайнза, который характеризовался переносом мелодических линий и фразировки духового инструмента на фортепиано, нельзя было назвать подражательством, это было творческое расширение джазового исполнительства в свинговом стиле. Позднее, в 1940-е гг., Хайнз играл с Армстронгом в ансамбле «All Stars», но Луис видел в пианисте только сайдмена (т.е. рядового оркестранта), а не равноправного партнера, как признавался впоследствии сам Эрл Хайнз. Поэтому в дальнейшем прославленный пианист выступал уже с другими музыкантами. Позднее оркестр Хайнза назовут «инкубатором бибопа», т.к. в нем играли Чарли Паркер, Диззи Гиллеспи. Хайнз был долгожителем на джазовой сцене. Он даже в 1970-е гг. принимал участие в джазовых фестивалях и заслуженно был выбран в символический «Зал славы».

А еще был женский оркестр «Милашки». (Вспомните фильм «В джазе только девушки».) На Среднем Западе, где уклад жизни был достаточно консервативным, публикой охотнее принимались бэнды, исполнявшие «микки-маус-мьюзик» — непритязательную, развлекательную, доступную для восприятия неискушенного слушателя музыку.

Одним из самых популярных оркестров того времени, наряду с бэндами Дюка Эллингтона и Каунта Бэйси, был оркестр Джимми Лансфорда (1902—1947). Известный джазовый критик Джордж Саймон писал: «Это был такой оркестр, что ни один человек, обладавший хотя бы малейшим чувством свинга, не мог устоять перед ним и слушать спокойно»[13]. Джимми Лансфорд был кларнетистом, саксофонистом, гитаристом и бэнд-лидером. Но главное — он был великолепным шоуменом. Лансфорд считал, что если оркестр не только хорошо играет, но и замечательно выглядит, его обязательно будут приглашать выступать снова и снова. И его музыканты были просто красавцами! Ни у кого в оркестрах не было таких безупречных элегантных костюмов, никто не играл с такими счастливыми улыбками, как музыканты Лансфорда. Оркестранты не только играли, но и пели, били чечетку, а коронным номером было то, что музыканты подбрасывали свои инструменты и ловили их в воздухе. Безупречным было и звучание оркестра, для которого трубачом и вокалистом Саем Оливером (1910—1988), трубачом и композитором Джеральдом Уилсоном (род. 1918), пианисткой и композитором Мэри Лу Уильямс (1910—1981), альт-саксофонистом Доном Рэдменом были сделаны великолепные аранжировки. «Сентиментальный джентльмен свинга» так прозвали бэнд-лидера одного из замечательных оркестров эпохи свинга — Томми Дорси. Хотя сам Дорси, задиристый, умный, с едким языком и чувством собственного достоинства, был скорее боевым, чем сентиментальным человеком. Томми соперничал и не раз ссорился со своим братом, тоже музыкантом — Джимми Дорси, но доказал, что был в состоянии создать лучший оркестр, потому что знал, что многие вещи был способен делать лучше других. Яркие джазмены работали в оркестре Томми Дорси, но нетерпимость к ошибкам других часто мешала бэнд-лидеру. Некоторые музыканты не желали терпеть бестактность босса и уходили из оркестра. Но тем джазменам, кто хотел перенять большой опыт лидера и прощал его вспышки гнева, Дорси передавал весь свой бесценный музыкальный багаж. Томми был блестящим тромбонистом, исполнителем баллад. В его руках тромбон перестал «рявкать», казалось, будто он «запел» человеческим голосом. Именно после исполнения баллады «I’m Getting Sentimental over You» Джорджа Бассмана, еще в 1933 г., Томми Дорси был назван «сентиментальным джентльменом свинга». Критики часто говорили, что бэнд Дорси держится на прекрасных аранжировках, сайдменах и певцах. Действительно, Томми Дорси умел открывать и привлекать таланты. Однако за двадцать лет, что существовал оркестр, особая привлекательность сохранялась именно благодаря теплому, мягкому и действительно сентиментальному звучанию тромбона его лидера. В исполнении оркестра стала невероятно популярна песня Ирвинга Берлина «Marie» в исполнении певца Джека Леонарда. Другой великий хит назывался «Song of India». Большую популярность принесли оркестру и певцы, самым известным из которых был Фрэнк Синатра (1915—1998). Дорси впервые услышал Синатру, который работал в оркестре Гарри Джеймса. «Тощий паренек», как назвал певца Томми, — таким и был в ту пору Синатра — так понравился бэнд-лидеру, что сразу же был приглашен в оркестр. Дорси собирался сделать из Фрэнка «звезду». И это у него получилось, потому что Томми с большим вниманием относился к певцам (что бывает редкостью у музыкантов-инструменталистов), а Фрэнк был невероятно талантлив. Синатра впоследствии вспоминал: «Я учился динамике, фразировке и стилю по его игре на тромбоне, и мне было очень приятно с ним работать, так как он считал, что вокалист всегда должен иметь совершенный аккомпанемент»[14].

Еще большей популярностью, благодаря красивым мелодиям, которые исполнял оркестр и его солисты, хорошей рекламе и историческим обстоятельствам, пользовался другой тромбонист — Гленн Миллер (1904—1944). Миллер стал олицетворением американского джаза для нескольких поколений в мире. В СССР имя Гленна Миллера связано с появлением на экранах в начале 1944 г. фильма «Серенада Солнечной долины» — первым прорывом к советскому зрителю американского джаза. Романтические музыкальные темы из этого фильма и в наше время любимы поклонниками джаза.

Главная заслуга Гленна Миллера была в том, что джаз стал популярен среди миллионов людей, которым изысканный Дюк Эллингтон и его «горячие ребята» были просто «не по зубам». Как музыкант, Миллер получил хорошую школу, играя на тромбоне в оркестрах Бена Поллака, Реда Николса, братьев Дорси и Рэя Нобла. В конце 1920-х Гленн был в основном студийным джазменом. В те годы он получил прекрасное образование, которое впоследствии ему пригодилось как аранжировщику и лидеру бэнда. Еще в оркестре Нобла Миллер пришел к мысли, что способен создать собственный оркестр. Для этого были знания, опыт и честолюбивые планы. Но признание пришло не сразу. С 1937 г. Гленн Миллер упорно трудился над созданием оркестра, работал с молодыми музыкантами, выказывая безграничное терпение в деле. Первая запись оркестра была сделана в марте 1937 г. на фирме «Decca». Для поддержки молодых джазменов Миллер пригласил нескольких «крепких» музыкантов. Были записаны несколько пьес, лучшими из которых были «Moonlight Вау», «Peg о’ My Heart », «I’m Sittin’ on Top of the World». Только в 1938 г., когда Гленн Миллер нашел свое «Миллеровское» звучание, свой саунд, свой «кристалл-корус», пришел и успех. Корус, или квадрат (англ. chorus) — составная часть формы джазовой композиции; гармоническая последовательность, уложенная в определенное количество тактов. В джазе особенно распространены 12-тактовый блюзовый и 32-тактовый квадрат стандарта. Корус служит основой для импровизации.

Характерная особенность звучания оркестра Миллера была связана с главенствующей ролью язычковой группы инструментов (квартет саксофонов и кларнет). Большим успехом у публики пользовались певцы — К. Старр, Р. Эберл, Т. Бенеке, М. Хаттон. Популярность бэнду принесли два художественных фильма, в которых снялись музыканты, — «Orchestra Wives» («Жены оркестрантов», 1942) и «Sun Valley Serenade» (в советском прокате под названием «Серенада Солнечной Долины», 1941).

Джазмен был исключительным руководителем оркестра: с огромным воображением и художественным чувством. И в то же время он обладал сильной волей, принимал решения очень быстро и рационально, всегда преследуя ясную цель. Но свинг у Миллера оставался всегда очень романтичным. Гленн Миллер был единственным джазовым музыкантом, получившим «золотой диск» за свою пластинку «Chattanooga, Choo-Choo». Самые известные мелодии оркестра Гленна Миллера — «Little Brown Jug», «In the Mood», а прекрасная и романтичная «Moonlight Serenade» стала гимном всей эпохи свинга.

Во второй половине 1930-х гг. в Нью-Йорке было множество оркестров. Почти во всех крупных отелях, ресторанах и танцзалах работали превосходные биг-бэнды. Это были и белые оркестры, и черные. В Гарлеме, где большинство населения было темнокожим, в танцевальном зале «Savoy» тон задавал оркестр легендарного Чика Уэбба (1902—1939), одного из пионеров свинга. Это был необычный музыкант. Уэбб был горбатым карликом и при этом гениальным барабанщиком. Еще в детстве Чик повредил позвоночник, но чтобы укрепить руки, все время бил палочками по банкам, кастрюлям и горшкам, мечтая стать музыкантом. Повзрослев, в семнадцать лет Уэбб отправился в Нью-Йорк, где работал с разными музыкантами, а затем его пригласили в «Savoy», который стал джазмену родным домом. После победы над бэндами Флетчера Хендерсона и Кинга Оливера в 1928 г. оркестр Уэбба стал работать в популярном танцзале. В состав оркестра из тринадцати человек входили прекрасные музыканты: трубачи Бобби Старк и Тафт Джорден, который умел имитировать игру Луиса Армстронга, вокалист и тенор-саксофонист Луис Джордан, блестящий саксофонист Эдгар Сэмпсон, который аранжировал большую часть репертуара биг-бэнда. Лидер оркестра — Чик Уэбб — своей игрой умел создать такой драйв, что атмосфера зала в тот момент казалась наэлектризованной. Физическая ущербность никак не влияла на качество музыки: Чик с такой силой отбивал ритм на своих барабанах, что инструменты приходилось приколачивать к полу! Особенно лихо исполнял оркестр динамичную тему самого Чика Уэбба — «Stomping at the Savoy».

11 мая 1937 г. четыре тысячи любителей свинга были свидетелями «битвы оркестров» Бенни Гудмена и Чика Уэбба в танцевальном зале «Savoy» на Ленокс-авеню в Гарлеме. Еще пять тысяч человек оставались снаружи и не желали расходиться, несмотря на то, что «битва» продолжалась несколько часов. Полиции пришлось оцепить обе сцены. Возбужденная толпа ревела, свистела и была в полном исступлении, а пожарная команда была наготове, потому что часто во время таких «сражений оркестров» джазмены доводили зрителей до состояния истерии. Уличное движение в квартале, где располагался танцзал, было перекрыто.

Перед выступлением Чик Уэбб сказал своим музыкантам, что настал его «звездный час», и если кто-нибудь из оркестрантов его подведет, то им уже не быть в одной команде. Музыкант понимал, что его ребятам придется сразиться с самим «королем свинга». «Король» играл первым. Мало кто знал, что Гудмен и Уэбб играли по одним и тем же аранжировкам. Одни и те же мелодии оркестры играли по очереди. Но биг-бэнд Уэбба играл «горячее», вдохновляемый неистовым желанием своего лидера победить соперников. А когда барабанщик Бенни Гудмена — Джин Крупа — склонился в глубоком поклоне перед Уэббом, всем стало ясно, что великолепный «королевский» бэнд разбит в пух и прах. Позднее Крупа признался, что Чик Уэбб сделал из него «отбивную котлету».

При всей оглушительной популярности свинга далеко не все музыканты, да и ценители джаза, числили себя поклонниками свинга. Одним музыка больших оркестров казалась слишком «негибкой»: исчезала непосредственность музицирования, присущая джазу, бэнды часто копировали друг друга, играя по одним и тем же аранжировкам. Свинг становился все более коммерческим. Сам Бенни Гудмен утверждал это, жалуясь на записывающие фирмы, которые диктовали условия записи: на пластинке две пьесы должны быть джазовые, две — коммерческие, более легкие для восприятия публикой. Слава оркестра Бенни Гудмена распространялась по всей стране благодаря многочисленным пластинкам, радиопередачам, популярным шоу, которые вели известные люди артистического и литературного мира. Однажды известный публицист Уин Натансон задал Гудмену вопрос, хотел бы джазмен выступить в «Carnegie Hall»? Бенни медлил с ответом, а вот продюсер оркестра принял предложение с энтузиазмом. Журнал «Metronome» поместил объявление о предстоящем концерте.

События, которые произошли 16 января 1938 г., вошли в историю джаза, т.к. до этого дня ни один биг-бэнд не выступал на прославленной сцене. В «Carnegie Hall» устраивались концерты классической музыки. Изысканная публика, присутствовавшая на таких представлениях, сверкала бриллиантами и была облачена в вечерние платья и смокинги. Перед выступлением Бенни Гудмен заметно волновался. Волновались и музыканты биг-бэнда, а трубач Гарри Джеймс (1916—1983), потихоньку посмотрев в переполненный зал, сказал, что он чувствует себя «как блудница в храме». Начался концерт, но дело поначалу не заладилось. Джордж Саймон писал в журнале «Metronome» следующее: «Начало было весьма осторожным. Бенни нервничал и сыграл свою знаменитую версию темы “Don’t Be That Way” слишком медленно, да и музыканты чувствовали себя не в своей тарелке. Затем, наконец, “возник” Джин Крупа, исполнив потрясающее соло на ударных. Публика взревела, стала кричать и яростно аплодировать. После этого оркестр вошел в колею и исполнил прекрасный опус Эдгара Сэмпсона уже под овацию зала. Да, это был настоящий успех»[15].

По ходу этого исторического концерта музыканты устроили джем-сешн. В нем приняли участие музыканты других оркестров: Дюка Эллингтона (Кути Уильямс, Джонни Ходжес и Гарри Карни) и Каунта Бэйси (Лестер Янг, Бак Клэйтон). Заметим, что это были музыканты черных оркестров. Но подлинным апогеем вечера стало соло барабанщика Джина Крупы в пьесе Луиса Примы «Sing, Sing, Sing». После нескольких минут игры оркестр достиг кульминации, в это время молодые ребята из публики выскочили в проходы и стали танцевать. Да, такого «Carnegie Hall» никогда не видывал! Зал долго еще не мог успокоиться. Пожалуй, такого грандиозного успеха биг-бэнд Бенни Гудмена никогда больше не добивался. В биг-бэнде часто менялись музыканты, не выдерживая высоких требований, которые лидер предъявлял сайдменам. Они часто не терпели критики руководителя, добивавшегося от джазменов идеального звучания оркестра. Кого-то не устраивала финансовая прижимистость Бенни, который часто торговался по поводу зарплаты с музыкантами, хотя к тому времени он уже был довольно состоятельным человеком, имел прекрасный дом в Коннектикуте и роскошные апартаменты в Нью-Йорке. Но ведь Гудмен, выросший в беднейшей еврейской семье и «сотворивший сам себя», не мог поступать иначе. Многие музыканты, добившись успеха в оркестре Гудмена (например, Джин Крупа), становились руководителями своих собственных оркестров. Но то, что джазовая музыка из танцевальных залов была выведена на концертную эстраду, было главной заслугой Бенни Гудмена и его биг-бэнда.

8. Каунт Бэйси и Канзас-сити-джаз

В истории джазовой музыки есть такие ключевые фигуры, без которых джаз был бы беднее. Таким открывателем талантов был джазовый критик, продюсер, журналист и писатель Джон Хэммонд, которого в 1975 г. за его многолетнюю плодотворную деятельность назовут «Человеком века джаза».

Джон Хэммонд (1910—1987) был отпрыском семьи железнодорожного магната. Познакомившись с джазом, юный Джон решил, что вся его дальнейшая судьба так или иначе будет связана с милой его сердцу музыкой, хотя богатое белое семейство Хэммондов не было в восторге от такого увлечения. Без Джона Хэммонда джаз, конечно, существовал бы, но многое бы и потерял. Таланты, открытые продюсером, обязаны ему своим успехом на джазовом поприще: Бенни Гудмен, Билли Холидей, Чарли Крисчиен, Фредди Грин, позднее — Арита Франклин, Джордж Бенсон, Дон Эллис, Боб Дилан. И, конечно же, Каунт Бэйси, оркестр которого великий открыватель талантов впервые услышал по радио, настроившись на экспериментальную станцию, поздним декабрьским вечером 1936 г., когда возвращался на своей машине домой. Звучала пьеса «Джамп в час ночи», которая впоследствии станет фирменным номером свингового оркестра Каунта Бэйси. (Понятие джамп упрощенно можно определить как более экспрессивную разновидность стиля свинг с резкой атакой звука, динамическим напором, обилием мелодических изломов и скачков.) Хэммонда поразила музыка, транслируемая по радио из клуба «Рино» города Канзас-Сити. В Канзас-Сити в ту пору можно было послушать музыку двадцать четыре часа в сутки. Этот город впоследствии будет знаменит своими выдающимися джазменами и свинговой школой Канзас-Сити.

Канзас-Сити-джаз — стилевая разновидность раннего негритянского свинга, возникшая в конце 1920-х гг. Этот стиль отличается характерным типом свинговой пульсации в умеренном темпе (баунс), выдержанным фоур-битом (равномерное акцентирование инструментами ритм-группы всех четырех долей такта), разнообразным использованием техники риффов (повторение музыкальных фраз) и бит-фразировкой. Стиль Канзас-Сити впитал в себя традиционный джаз, т.е. новоорлеанский, рэгтайм и музыкальный фольклор Среднего Запада Америки. В каком-то отношении стиль Канзас-Сити предвосхитил некоторые стили современного джаза: бибоп и кул.

В Канзас-Сити было много мест для развлечений, где можно было почувствовать радость жизни: скачки, огромный парк, плавательный бассейн, зоосад, танцевальные клубы. Союз музыкантов города ежегодно устраивал соревнования между местными биг-бэндами, которых насчитывалось в городе более десятка. Среди горожан особой популярностью пользовались джазовые заведения, где можно было потанцевать и послушать, как «сражаются» на джем-сешн местные знаменитости. Джаз звучал в «Reno Club», театрах «Main Street» и «Tower», в танцевальных залах «Fairland Park», «Plamor». В хот-клубах и танцевальных залах для чернокожих, придорожных закусочных зарождалось нечто новое. У этой музыки был пульсирующий танцевальный ритм, и вся она была пропитана блюзом — негритянской народной музыкой. И хотя часто у музыкантов не было хороших инструментов и отсутствовало настоящее музыкальное образование, эта музыка допускала и поощряла самую разную техническую изобретательность и предприимчивость исполнителей. Джазмены играли то, что им самим нравилось, а потом ночи напролет оттачивали свое мастерство в отчаянных дуэлях на джем-сешнах. Человеком, который стал воплощением этой новой музыки, был Каунт Бэйси. Называлась эта музыка — стомп.

Стомп (от англ. stomp «топтать») — это пьеса, исполняемая в быстром темпе, берущая начало от негритянского фольклорного танца. Такие мелодии были популярны еще в 1920-е гг. Стомп был популярен в Канзас-Сити, Оклахоме, Техасе. Исполнители такой музыки брали высокий темп, выкрикивали во время исполнения что-то. Получался особый стиль, с безудержно праздничным настроением — это был новый стиль, стиль Каунта Бэйси. Именно с Канзас-Сити началось триумфальное шествие биг-бэнда Бэйси. Уиллис Коновер, известный радиокомментатор по прозвищу «Мистер Джаз», знакомый любителям джаза множества стран мира, рассказывавший о музыке на протяжении сорока лет, что само по себе феноменально, однажды проницательно заметил: «Луис Армстронг — это сердце джаза, Дюк Эллингтон — это душа джаза, а Каунт Бэйси — это ноги, на которых стоит джаз»[16].

Биография Каунта Бэйси типична для джазмена. Он родился в 1904 г. в негритянской семье в небольшом городке Рэд-Бэнк штата Нью-Джерси. С детства Уильям, так звали будущего бэнд-лидера, учился игре на фортепиано у своей матери. Бэйси всегда хотел быть артистом. Каунтом (графом) его назовут позже. Повзрослев, Бэйси отправился в Нью-Йорк, в Гарлем, где освоил, подобно другим музыкантам, стиль страйд-пиано. Бэйси учился у выдающихся страйд-пианистов: Фэтса Уоллера (1904—1943), Джеймса Пи Джонсона (1891—1955), Уилли Лайона Смита (1897—1973), который исполнял джаз и салонную музыку, рэгтайм и блюз, романтические баллады и буги-вуги, а всем молодым пианистам советовал играть Баха для того, чтобы развить левую руку. Но именно Фэтс Уоллер, который был еще и превосходным композитором (его мелодии — «Honeysuckle Rose», «Ain’t Misbehavin’», «Jitterbug Waltz» — стали джазовыми стандартами), оказал принципиальное влияние на Каунта Бэйси.

Прежде чем стать лидером биг-бэнда, Бэйси работал тапером в кинотеатрах, сопровождая немые фильмы своей музыкой, играл в водевилях. Затем были гастроли по многим городам Среднего Запада США, но неожиданно гастроли прекратились в Канзас-Сити. Ансамбль распался, а Каунт Бэйси устроился сначала пианистом в группу «Blue Devils», а затем стал руководителем этого коллектива. Это был первый бэнд Каунта Бэйси, в те годы, возможно, не самый совершенный, но о котором, спустя годы, джазмен вспоминал как о «самом счастливом оркестре», в котором он когда-либо играл. Вот этот состав и услышал в 1936 г. энтузиаст джаза Джон Хэммонд. Открыватель талантов сразу же почувствовал в своеобразно звучащей музыке Бэйси свинг, блюз и импровизацию — этих трех «китов», на которых и стоит джаз! И уже в 1937 г. биг-бэнд Каунта Бэйси становится сенсацией в джазовом Нью-Йорке. В оркестре всегда работали неплохие музыканты, но в конце 1930-х гг. почти все музыканты в бэнде были выдающимися джазменами-солистами: саксофонисты — Лестер Янг, Хершел Эванс, Эрл Уоррен, трубачи — Бак Клэйтон, Гарри «Суит» Эдисон, тромбонисты — Бенни Мортон и Дикки Уэллс.

Весной 1938 г. в Нью-Йорке на стадионе «Randall’s Island», при скоплении почти 25 тысяч человек, проходил первый в истории джаза фестиваль, который был объявлен как «карнавал свинга» под открытым небом. Шел девятый год экономической депрессии, но американцы продолжали покупать по 700 тысяч пластинок ежемесячно, интерес к свингу не ослабевал. (Можно отметить, что Первый международный джазовый фестиваль будет проведен гораздо позднее, в 1948 г. в Европе.)

На нью-йоркский фестиваль съехалось двадцать четыре первоклассных оркестра. Однако ни один из них не произвел такого фурора, как биг-бэнд Каунта Бэйси. Все предыдущие месяцы музыканты выдавали один хит за другим: «Стомпы в Вудсайде», «Буги-вуги», «Будь умницей», «Из окошка», «Как побитая собака». Оркестр Бэйси был открыт Джоном Хэммондом в 1936 г., а весь следующий год почитатели джаза говорили только про бэнд Каунта Бэйси. На фестивале маэстро доказал, что оркестр может играть слаженно, не принося в жертву спонтанность, составляющую душу джаза. Успех оркестра был невероятен! Биг-бэнд играл такой джаз, который был понятен широкой публике, в нем была простота и повышенная эмоциональность. Ведь большинство людей не были искушенными знатоками музыки, а Бэйси всегда стремился быть понятным. Но при этом оркестр играл с таким мастерством, что даже джазовые эксперты восхищались бэндом.

Оркестр Бэйси выступал в зале «Roseland», записывался на пластинки, с ним пели знаменитые певцы: исполнитель «городских блюзов» и многолетний солист бэнда Джимми Рашинг (1903—1972), Билли Холидей (1915—1959), Элла Фитцджеральд (1918—1996). У биг-бэнда была слава самого лучшего аккомпанирующего оркестра. А битву оркестров в 1938 г. в «Savoy» выиграл биг-бэнд Каунта Бэйси, превзойдя на сей раз мастера джазовых шоу и лидера таких поединков Чика Уэбба.

Каунт Бэйси был на пять лет моложе своего титулованного соперника Дюка Эллингтона. К середине 1930-х гг. Эллингтон был уже мэтром, а о Бэйси знали немногие. Когда Бэйси стал знаменит, именно творческое соперничество двух джазовых гигантов продвинуло развитие джазового искусства, дало импульс многим достижениям в музыке. Дюк Эллингтон в одном интервью признавался, что на протяжении многих лет восхищался Каунтом Бэйси. Дюк никогда не переставал хвалить работы других людей, занимавшихся музыкой любого рода, если она звучала хорошо. А Каунт Бэйси всегда считал Эллингтона своим кумиром. Однако за обменом комплиментами скрывалось, возможно, ревнивое чувство и дух острой конкуренции. Это были два великолепных бэнда, но они были великолепны каждый по-своему. Оркестр Дюка Эллингтона был «композиторским», т.е. играл по аранжировкам самого маэстро и Билли Стрейхорна. Оркестр Каунта Бэйси можно назвать «экспромтным». Вплоть до 1950-х гг. Бэйси не приглашал аранжировщиков в оркестр, а музыканты не имели написанных партитур (ревнители истинного джаза могут сказать, что это и есть настоящий джаз!). Некоторые джазмены оркестра впоследствии вспоминали, что играли темы, «расписанные» в голове. На репетициях маэстро проигрывал несколько музыкальных фраз, задавал темп, каждой из музыкальных секций демонстрировал ритм. Особое значение бэнд-лидер придавал игре ритм-группы: ударным, контрабасу, гитаре, фортепиано. В их игре должно было присутствовать максимальное музыкальное напряжение. Для себя Каунт записывал части партитуры, которые соответствовали фирменному стилю бэнда. У великого мастера была удивительная способность с помощью коротких фортепианных фраз дирижировать оркестром, который ухитрялся сохранять свободу и гибкость малого инструментального состава. Бэйси не играл виртуозно, как его коллеги-пианисты — Дж.П. Джонсон или Ф. Уоллер, но Каунт был очень экономным пианистом, играя иногда только несколько точных нот, даже одной рукой. И эта «экономность» и простота, новый фортепианный стиль, как нельзя лучше соответствовали ритму Канзас-Сити-джаза. Заметим, что все лидеры биг-бэндов эпохи свинга были играющими музыкантами, причем блестящими сайдменами. Но даже самый прекрасный музыкант не в силах в одиночку составить славу бэнда. Первоклассные солисты были не менее важны в оркестре. У Каунта Бэйси работали: величайший тенор-саксофонист эпохи свинга и бибопа Лестер Янг (1909—1959), один из родоначальников современной игры на тенор-саксофоне Чу Бэрри (1910—1941), пожалуй, самый востребованный тенор-саксофонист эпохи свинга (после Колмана Хокинса) и блестящий исполнитель баллад Дон Байес (1912—1972), а также тенор-саксофонист Бадди Тэйт (1915—2001). В разные годы в бэнде поработали почти все хорошие саксофонисты джаза того времени.

Музыканты, работавшие с Каунтом Бэйси, отзывались о своем лидере только в превосходной степени, как о человеке, лишенном пороков. Это был требовательный, но добродушный и благожелательный человек, с уважением относящийся к способностям и особенностям музыкантов, фанатично преданный джазу и своему оркестру. Это не значит, что Каунту было свойственно поступаться моральными принципами. Стоило какому-либо музыканту перейти дозволенные рамки или уж совсем «зарваться» — босс был непреклонен. Так, Лестера Янга Бэйси уволил из оркестра за то, что знаменитый тенор- саксофонист не явился на важную сессию записи, да и с дисциплиной у музыканта было неважно: наркотики никого до добра не доводят. Бэйси был эстетом и огорчался, когда люди не придерживались хороших манер. После 1950-х гг. Бэйси часто выступал за границей, где его концерты проходили с неизменным успехом в переполненных залах. Оркестр был украшением многих джазовых фестивалей, за 35 лет было выпущено около 150 альбомов, пользовавшихся огромным успехом. В сокровищницу джаза навсегда вошли оркестровые композиции: «April in Paris», «Atomik Mr. Basie», «Just the Blues», «Beatles Bag», «Prime Time» и мн. др.

Каунт Бэйси за период своего творчества смог достичь и коммерческого, и художественного успеха. Бывали, конечно, и непростые времена, когда по экономическим причинам приходилось сокращать состав музыкантов до шести человек. А когда дела шли лучше, то появлялась возможность восстановить биг-бэнд. С помощью знаменитого певца Фрэнка Синатры в 1960-е гг. оркестр получил ангажемент в Лас-Вегасе и пользовался огромным успехом у публики. В 1970-е гг., несмотря на повальное увлечение молодежи рок-музыкой, оркестр продолжал жить, постепенно обновляясь: в бэнд были приглашены белые музыканты. Одно оставалось неизменным — мощный и броский стиль бэнда, в котором основу составляли теноровые саксофоны и ритм-секция. Оркестр Каунта Бэйси еще долго играл главную роль на джазовой сцене, привлекая почитателей джаза прекрасной музыкой и невероятной искренностью. Последние годы Каунт Бэйси выезжал на сцену на коляске (давал о себе знать артрит). В 1984 г. джазового музыканта, отдавшего полвека любимой музыке, не стало. С 1987 г. биг-бэнд возглавлял известный тенор-саксофонист, композитор и аранжировщик Фрэнк Фостер (1928—2011), который продолжил традиции оркестра Каунта Бэйси, единственного графа (англ. count «граф») на джазовом Олимпе. В 1995 г. мемориальный «Оркестр Каунта Бэйси» можно было услышать на джазовом фестивале «Черное море» в Сочи. Посчастливилось и любителям джаза Краснодара и Москвы, где знаменитый биг-бэнд выступил после сочинского фестиваля.

9. Исполнительское творчество и эволюция джаза

Джаз — это то, что исполняет истинный музыкант-импровизатор, а каждый такой джазмен обладает своим индивидуальным голосом, манерой игры и звуком. Исполнители на одних и тех же инструментах, если их сравнивать, играли по-разному, у них был свой индивидуальный неповторимый стиль, свой звук (саунд). Например, кларнетист Сидней Беше играл блюз в новоорлеанском стиле, а Бенни Гудмен являлся технически самым блестящим белым свинговым кларнетистом. Элла Фитцджеральд была образцом безупречного джазового пения и обладала непревзойденным скэт-вокалом, а Сара Воэн владела «инструментальным» пением и огромным диапазоном «знойного» голоса.

«В истории джаза имеется гораздо больше блестящих трубачей, чем звезд любых других инструментов. Однако все размышления о джазовой трубе начинаются и заканчиваются Луисом Армстронгом, величайшим джазменом всех времен, в искусстве которого новоорлеанская музыка достигла своего расцвета и кульминации. Луис Армстронг — это не просто трубач, он стал голосом своего народа, говорящего с помощью своей трубы», — писал в 1958 г. в своей книге о джазе английский критик Фрэнсис Ньютон[17].

Хороших трубачей в истории джаза было и есть столько, что едва ли возможно всех перечислить. Поэтому речь может идти только о выдающихся музыкантах: Биксе Байдербеке (1903—1931), Клиффорде Брауне (1930—1956), Кути Уильямсе (1908—1985), Рое Элдридже (1911—1989), Гарри Джеймсе (1916—1983), Майлсе Дэвисе (1926—1991), Диззи Гиллеспи (1917—1993), Мейнарде Фергюсоне (1928—2006), Фредди Хаббарде (1938—2008).

Эволюция джазовых инструментов является частью эволюции джазовых стилей. Так, тромбон едва ли смог блеснуть своими инструментальными возможностями в новоорлеанском джазе. И только позже, в эпоху свинга, этот инструмент был блестяще продемонстрирован Дики Уэллсом (1909—1985), Томми Дорси (1905—1956) и непревзойденным Джеком Тигарденом (1905—1964). Из тромбонистов классического джаза стоит отметить эллингтоновских тромбонистов — Трики Сэма Нэнтона (1904—1946), Лоренса Брауна (1907—1988), Квентина Джексона (1909—1976). Родоначальником современного исполнительства на тромбоне считается Джей Джей Джонсон (1924—2001), который был одним из первых исполнителей бибопа.

Значительно позже пришел в джаз саксофон. В конце 1930-х гг., в эпоху свинга, главным инструментом становится именно саксофон. Притягательность саксофона как джазового инструмента связана с тем, что по тембру этот инструмент более всего похож на мужской голос. Это необыкновенно выразительный инструмент! Саксофон был в ходу достаточно давно, с 40-х гг. XIX в. И более пятидесяти лет саксофон оставался инструментом марширующих оркестров. Когда Адольф Сакс придумал свой инструмент, он и не предполагал, какое значение приобретет его детище в XX в. Однако стоило саксофону попасть в руки джазовых музыкантов, он сразу преобразился. Саксофон стал звучать пьяняще, чувственно, соблазнительно и сексуально. Саксофоны обладают неограниченными возможностями. Диапазон их звучания простирается от самого грубого, низкого вибрато до мягкости флейты. В них есть и гибкость, столь необходимая для джазовой выразительности, и сила с напором — драйв, т.е. энергичная манера исполнения.

Никто не сделал для этой трансформации так много, как выдающийся солист-импровизатор, тенор-саксофонист Коулмен Хокинс (1904—1969). До Хокинса к саксофону относились как к экзотическому и малоподвижному инструменту. Но Коулмен Хокинс создал целую эпоху в джазе, надолго предопределив исполнительскую манеру нескольких поколений тенористов. У него было самое мощное, мужественное, эротичное и свингующее звучание саксофона среди цветных тенор-саксофонистов. Оно оставляло ощущение полноты и мощи, но без лишнего напора и вибрато. Его сольные партии разворачивались как безупречное музыкальное полотно.

Коулмен Хокинс, получив первоначальное музыкальное образование в семье, продолжил учебу по композиции и теории музыки в Топике (штат Канзас). Свою музыкальную карьеру Хокинс начинал в местных оркестрах, в небольших шапито, ездил с концертами по Америке, работал в провинциальных театрах, прежде чем в 1923 г. попал к Флетчеру Хендерсону, где и провел полезные десять лет, т.к. у Хендерсона было чему поучиться. Подобно трубачу Луису Армстронгу, Коулмен Хокинс превратил свой тенор-саксофон в солирующий инструмент. Хокинс, конечно, сознавал свою исключительную роль в джазе, но и уточнял эту роль так: «Нет, я не был первым, но можно сказать, что я поставил тенор на его место в джазе»[18]. Свою исключительность Хок (сокращенно от Хокинса, а также «ястреба»), или Bean («башка, голова»), как прозвали его музыканты, Коулмен демонстрировал в захватывающих поединках на джем-сешнах. Поток музыкальных идей, которыми «фонтанировал» саксофонист, могли уместиться только в такой голове. Его мозг казался неистощимым на музыкальные выдумки. Коулмен Хокинс всегда был «готов срезать», как говорили музыканты, любого. Он оставлял в джаз-клубах свои визитные карточки и приговаривал, что если кто-нибудь согласится с ним поиграть, то уж Хокинс ему устроит экзамен «на голову».

Главным соперником-дуэлянтом Коулмена Хокинса был Лестер Янг (1909—1959). Янг родился в негритянской музыкальной семье в штате Миссисипи. Какое-то время семья жила в Новом Орлеане, и Лестер гастролировал по просторам Юга и Среднего Запада Америки с семейным оркестром. В детстве Лестер играл на многих инструментах, но затем выбрал саксофон. В 18 лет музыкант, устав от рукоприкладства несдержанного отца, бесконечных поездок и опасности быть побитым белыми расистами, приезжает в Чикаго, затем — в Канзас-Сити. Настоящую славу Лестеру Янгу принесли годы работы с Каунтом Бэйси, который не требовал от Янга «быть похожим на знаменитых тенористов того времени». Джазмен старался выработать свой собственный неповторимый стиль. Но Лестер Янг восхищался игрой альт-саксофониста Фрэнки Трамбауэра, друга Бикса Байдербека, которые еще в 1920-е гг. играли у «короля джаза» — Пола Уайтмена — в его знаменитом оркестре. Манеру Трамбауэра, которая была знакома Янгу по пластинкам, можно было сравнить с чем-то легким, воздушным, недаром Фрэнки Трамбауэр всю свою жизнь мечтал об авиации, стал впоследствии пилотом, а затем — инструктором полетов.

Звучание тенор-саксофона Лестера Янга было своеобразным: слабый, осторожный звук, обтекаемый и приглаженный, но при этом — удивительно красивый, а его музыкальные фразы представляли собой форму разговора. Многие музыканты впоследствии заучивали партии Лестера Янга, учились по ним, как по прописям. Манера игры Лестера Янга была отражением его мягкого, доброго, нежного характера. Янг был незаурядным и оригинальным человеком. В обычной жизни музыкант был немногословен, но во время выступлений джазмен на своем инструменте как будто рассказывал слушателям удивительные музыкальные истории. Манера держать свой тенор-саксофон под углом у него была еще с тех самых времен, когда он работал на небольших сценах, и ему приходилось, из деликатности, поворачивать свой инструмент так, чтобы не задеть коллегу-музыканта, сидящего перед ним. Возможно, эта привычка выработалась из желания музыканта делать все вопреки правилам. Музыкант считал, что джазмен должен показать всем, что обладает индивидуальностью. Впрочем, воображение музыкантов будоражила не только музыка Лестера Янга и его необычная манера держать саксофон. Лестер придумал себе странноватую походку, причудливый наряд — долгополое пальто и фасонистую шляпу-канотье в форме пирога со свининой, поля которой были загнуты вверх. В манере говорить у Янга тоже были любимые переиначенные слова и термины собственного изобретения (например, «кул»). К коллегам он обращался «Леди», к шефам — «През». Белых он называл «серыми», и если чувствовал в отношениях людей расистский душок, то говорил, что «пахнет помойкой». Когда Лестер Янг попал в Канзас-Сити, этот город был подобен Новому Орлеану начала XX в.: сутками работали многочисленные клубы и развлекательные заведения, процветали порок и выпивка. И в самом центре — музыканты, которые играют свинг! Канзас-Сити-джаз отличался от коммерческого тем, что строился он не на аранжировках, а музыканты все свои партии держали в головах. Эта музыка не могла быть перенесена на нотную бумагу, это была импровизация, это был джаз! Музыкантов, которые приезжали в Канзас-Сити, объединяла любовь к блюзу. Оркестр «Бароны ритма» Каунта Бэйси был фаворитом на этом «празднике жизни»!

«Сердцем» оркестра Каунта Бэйси была горячая свинговая ритм-секция. За ударной установкой сидел Джо Джонс (1911—1985), игравший в манере фоур-бит (англ. four beat), т.е. равномерно акцентируя тарелками своей установки все четыре доли такта. Джонс говорил о такой манере игры: «Легче свинговать, когда каждой ноте ударник придает полный бит. В каждом такте — четыре удара, которые должны быть равномерны как дыхание, в противном случае свинга уже не будет»[19].

На контрабасе в бэнде Бэйси играл участник лучшей ритм-группы Америки 1930—1940-х гг. — Уолтер Пэйдж (1900—1957), на акустической гитаре — Фредди Грин (1911—1987), который добился известности, не будучи солистом. В оркестре Каунта Бэйси Грин работал 46 лет и, как вспоминают многие музыканты, он ни разу не сбился с ритма. На фортепиано играл сам Бэйси. Это была отличная школа свинга для многих музыкантов!

В эпоху свинга джазмены устраивали джем-сешны, которые позволяли полнее и ярче раскрыться талантам, играя «до зарезу», как выражались сами дуэлянты. На таких встречах музыканты оттачивали свое мастерство, обменивались опытом и играли именно ту импровизационную музыку, которая и составляет истинный джаз. А каким наслаждением были эти дуэли для слушателей, несмотря на то, что схватки продолжались с ночи до рассвета следующего дня! Особенно популярным был клуб «Minton’s» в Нью-Йорке, куда спешили после своей основной работы в больших оркестрах знаменитые музыканты. Причиной такой популярности была особая атмосфера на сессиях, побуждавшая музыкантов играть так, как они не смогли бы сыграть в обычной обстановке. Здесь можно было услышать, как «дерутся на своих саксофонах» Бен Уэбстер (солист бэнда Дюка Эллингтона) и Лестер Янг (солист оркестра Каунта Бэйси). Захаживал в клуб и выдающийся трубач и вокалист Рой Элдридж, один из влиятельнейших музыкантов 30-40-х гг. XX в., предвосхитивший своей игрой появление нового стиля в джазе — бибопа. Диззи Гиллеспи, один из основоположников бибопа, впоследствии называл именно Роя Элдриджа своим учителем. В 1940-е гг. боперы сделали клуб «Minton’s» своей штаб-квартирой.

Рой Элдридж (1911—1989) родился в Питтсбурге. Рос в музыкальной семье и рано начал учиться играть на многих инструментах, но к двенадцати годам окончательно выбрал трубу. В начале своей карьеры Рой играл с малоизвестными оркестрами, но затем, в 1930-е гг., работал с такими корифеями джаза, как Флетчер Хендерсон, Джин Крупа, Тедди Хилл, Сесил Скотт. Рой Элдридж, как и многие музыканты биг-бэндов, любил «схлестнуться» в музыкальном поединке с коллегами. Он обладал своим особым звуком, который был полной противоположностью игры другого знаменитого трубача — Луиса Армстронга. У Луиса звук трубы был шикарный, «золотой», имел полный и вызывающий тон, замечательный диапазон. В звуках верхнего регистра трубы, который часто использовался Армстронгом, отражался восторг, полнота жизни и гимн свету. У Роя Элдриджа труба звучала, как голос живого существа — это был крик пламенной души и необузданность темпераментного человека. Но Рою Элдриджу все-таки предстояло в будущем потерпеть поражение от своего восторженного почитателя — великого бопера Диззи Гиллеспи.

Рой Элдридж всегда работал в содружестве с выдающимися джазменами: Бенни Гудменом, Арти Шоу, Зутом Симсом, Билли Тэйлором, Коулменом Хокинсом, Беном Уэбстером, Артом Тэйтумом, Эллой Фитцджеральд. Карьера трубача была долгой и успешной. Джазмен работал в антрепризе Нормана Грэнца «Джаз в филармонии», записывая на его фирмах «Verve» и «Pablo». Рой Элдридж сумел расширить диапазон джазовой трубы, наделив инструмент новой окраской и живостью. Музыкант явился связующим звеном в эволюции джазовой трубы от Луиса Армстронга до Диззи Гиллеспи.

10. Джаз, Вторая Мировая воина и демократия для черной Америки

История джаза — это история XX в., с его войнами и созиданием, гонениями и освобождением.

За всю историю своего развития джазовая музыка претерпевала многое: ее не выпускали из цветных гетто больших городов Америки, не пускали в «белые» концертные залы, но джаз находил в себе такие силы для жизни и развития, что приобрел со временем полное признание в мире. Свинг, который поддерживал американцев в 1930-е гг., никуда не исчез. Довоенная музыкальная индустрия в Америке работала на полную мощность: сотни джазовых оркестров звучали в танцевальных залах, на Бродвее одно шоу сменяло другое, снимались музыкальные фильмы. Пластинки с музыкой свинга издавались миллионными тиражами и в США, и в довоенной Европе.

С сентября 1939 г., когда зарево Второй мировой войны уже полыхало в Европе, Америка еще не воевала, однако молодых людей, в том числе и музыкантов, стали готовить к призыву в армию. И джаз взял на себя новую роль. Он стал символом демократии в мире, который оказался перед угрозой порабощения.

К осени 1941 г. гитлеровцы захватили почти всю Европу: Польшу, Чехословакию, Бельгию, Данию, Голландию, Норвегию, Францию. Нацисты раздавили Европу, но им не удалось раздавить джаз — музыку, которую немецкий министр пропаганды Геббельс называл «музыкой недочеловеков — негров и евреев». Пропитанный духом свободы, джаз не отвечал идеологии нацизма. Запрещенный джаз слушали в подполье, он стал своеобразным символом сопротивления в Европе. Даже в самой Германии «дети свинга» собирались тайно, прячась от гестапо, слушали пластинки с джазом, ловили сообщения союзников по радио. К 1942 г. нацисты сменили тактику своей воины против джазовой музыки. Геббельс приказал создать свинговый оркестр и передавать по радио для союзников антигитлеровской коалиции популярные американские мелодии снабженные новыми «ядовитыми» расистскими текстами.

С началом войны джаз в Америке не погиб. Хотя число оркестров значительно поубавилось: ведь молодых музыкантов призывали в армию. Военному времени теперь было подчинено все: железнодорожный транспорт перевозил мобилизованных солдат, были введены карточки на бензин, и музыканты не могли ездить на гастроли, как раньше, на автобусах; был введен комендантский час, да и посещать рестораны и ночные заведения было теперь делом недешевым, поэтому многие клиенты оставались дома. Шеллак, из которого до войны делали грампластинки, теперь был стратегическим сырьем, поэтому выпуск пластинок был весьма ограничен. Американская федерация музыкантов запретила своим членам делать записи до тех пор, пока фирмы грамзаписи не согласятся платить федерации всякий раз, когда записанная музыка будет звучать из музыкальных автоматов или на радио. Фирмы грамзаписи отказались впоследствии от такой практики, только через два года конфликт был улажен, и музыканты смогли вернуться в студии. Поэтому многие достижения в джазе остались навсегда в том времени.

Но свинг не сдавался! Он по-прежнему оставался самой популярной музыкой Америки. Журнал «Dawn Beat» писал, что сегодня джазмены не только музыканты, а солдаты музыки. Слушая свинг, люди вспоминали то время, когда американцы гордились своей демократией. Именно джаз напоминал людям, в чем заключаются общие ценности. Ведь война, в каком-то смысле, — этническая чистка. А джаз играли люди разных национальностей и цвета кожи. Руководители популярных оркестров Бенни Гудмен и Арти Шоу были евреями, а Каунт Бэйси, Дюк Эллингтон и Джимми Лансфорд, да и большинство джазовых музыкантов, были неграми. Но именно таким людям был присущ дух свободы. В США и в военное время джаз можно было послушать на концертах, в клубах и дансингах. А для поддержания боевого духа американцев были организованы военные оркестры. Во время войны тридцать девять руководителей биг-бэндов ушли добровольцами в армию, семнадцать — на торговый и военный флот, двое — в береговую охрану. Гленн Миллер, чьи зажигательные хиты стали символом военных лет распустил свой бэнд, затем возглавил оркестр ВВС, выступал в Западной Европе. Впоследствии, в 1944 г., Миллер погиб над Ла-Маншем, перелетая на самолете из Англии во Францию. Бенни Гудмен из-за травмы спины и болезни ног не попал в армию, но вместе с оркестром выпускал пластинки «во имя победы», помогая армии.

Арти Шоу (1910—2004), биг-бэнд которого стал особенно популярен перед войной, возглавил оркестр военно-морского флота на Тихом океане. Это был исключительно хороший оркестр, который выступал в джунглях, самолетных ангарах, на палубах военных кораблей. Музыкантам приходилось играть в таких условиях жары и влаги, что не выдерживали инструменты. Как вспоминал впоследствии Арти Шоу, иногда его кларнет рассыпался прямо на глазах во время соло. Но люди держались стойко. Оркестр семнадцать раз попадал под бомбежки японцев, но большой наградой для музыкантов были незабываемые встречи с благодарными зрителями. Джазмен спустя многие годы вспоминал, как его пробирали до самого сердца такие концерты, хотя Шоу не был сентиментальным человеком. Ребята в армии хорошо знали репертуар оркестра. Музыкантам стоило сыграть только начало мелодии и публика, узнав знакомую музыку, начинала ликовать, подпевать. И музыканты в этот миг понимали, что людей просто накрывала волна воспоминаний о чем-то по-настоящему близком, родном и дорогом. Особенно запомнился Арти Шоу концерт на «Саратоге» — гигантском авианосце. Музыкантов высадили на огромную палубу, потом спустили куда-то в недра авианосца, где собралось три тысячи человек в военной форме. Когда зазвучала популярная мелодия Коула Портера «Begin the Beguine» (была записана еще в 1938 г. и стала хитом бэнда) поднялся невероятный радостный рев. Такого сильного чувства джазмен давно не испытывал! К тому времени, как вспоминал Арти Шоу, он как-то попривык к успеху, к аплодисментам, одно время музыкальный бизнес тяготил «короля кларнета», как его величали. Со временем ко всему человек привыкает… Но тут было совсем другое. Эти люди истосковались по всему тому, что было в их мирной жизни, а музыка помогла им все это вспомнить. Так джаз оставался в строю и помогал воевать.

Когда началась война, великие джазмены Луис Армстронг и Дюк Эллингтон не попали в армию по возрасту — им было за сорок. Но они делали все возможное для поддержки фронта. Эллингтон давал концерты, участвовал в радиопередачах, сборы от которых шли на лечение раненых союзников — советских солдат. Луис Армстронг играл в армейских лагерях, во флотских центрах, принимал участие в передачах радиовещания вооруженных сил США, навещал раненых в госпиталях, где черные и белые почитатели его таланта просили оставить автограф где угодно, даже на гипсе раненых. Музыкант все еще оставался легендой американского джаза, несмотря на падение рейтингов и проблемы с больными губами. Армстронг, как и прежде, почти все время гастролировал по Америке, но теперь у него был дом, куда он мог вернуться. Они с супругой купили дом, которого так не хватало в детстве беспризорному мальчугану в Новом Орлеане. И когда Армстронг пел свою песню «Дом, милый дом», он вкладывал в нее всю душу, все свои чувства. Джазмен пел так проникновенно, что у слушателей всякий раз наворачивались на глаза слезы от воспоминаний о своем доме. Это был не только великий музыкант, певец, зрители чувствовали его громадную щедрую душу и любящее сердце!

В 1940-е гг. Америка все еще была пропитана уродливыми проявлениями расизма и сегрегации. Но в обществе было все больше людей, желающих покончить с главенством белых. Американским неграм предстояло решить непростую задачу: помочь победить в войне за торжество демократии во всем мире и завоевать демократию для себя. Именно в годы войны афроамериканцы остро почувствовали себя изгоями в собственной стране. Профсоюзы в Америке всегда представляли собой значительную силу, и их лидеры часто добивались справедливых решений в свою пользу. Так, в 1941 г. негры добились того, что им разрешили работать на оборонных заводах. Это требование поддержал и президент США Рузвельт. Но никто, даже президент, не смог сделать американскую армию времен Второй мировой войны интегрированной. Около одного миллиона афроамериканцев служили в армии, из них пятьсот тысяч — в Европе, но на основе сегрегации. Борьба с нацизмом, с атмосферой гитлеровской Германии, которая проповедовала расовую ненависть, была для США особенно актуальной, если вспомнить, что джаз родился в недрах афроамериканского народа.

К 1943 г. на оккупированных европейских территориях нацисты запретили само слово «джаз». Бросив вызов этому запрету, парижские музыканты просто поменяли названия хорошо известных мелодий, но продолжали их исполнять там, где любили эту музыку. Париж еще с 1920-х гг. был влюблен в джаз. Страстные фанаты джаза именовали себя «зазу», по названию некогда популярной джазовой пьесы, которую исполнял американский вокалист, танцор, шоумен и руководитель оркестра Кэб Кэллауэй (1907—1994). Конечно, французы не видели всех своих кумиров, за исключением тех, кто еще до войны гастролировал в Европе: Дюк Эллингтон, Луис Армстронг, Сидней Беше. Джаз, в основном, был знаком Европе по пластинкам. Но у французов были и свои герои джаза, например, виртуоз-гитарист Жан Батист Рейнхард, известный как Джанго Рейнхард (1910—1953).

Джанго Рейнхард родился в Бельгии, в цыганском таборе. До двадцати лет он понятия не имел, что такое джаз. Он был ярким представителем народа, кочующего по всем странам мира и не признающего границ. Джанго не то что не знал нот, он был совсем безграмотным человеком. Еще в юности Джанго повредил руку на пожаре, поэтому два пальца на левой руке у него были парализованы. Но это не помешало гитаристу стать выдающимся джазменом. Джанго разработал собственный стиль «одной струны», который позволял компенсировать отсутствие двух неподвижных пальцев. А с джазом Рейнхард познакомился в 1930-е гг., послушав пластинку Луиса Армстронга «Далласский блюз». Красота музыки поразила цыгана-гитариста до слез, и он поклялся, что обязательно научится играть эту поразительную музыку. Джанго так быстро научился играть джаз, что в 1934 г. вместе со скрипачом Стефаном Граппелли (1908—1997) они создали квинтет «Hot Club de France», состоящий из скрипки, контрабаса и трех гитар. Иногда к оригинальному квартету присоединялись и жившие тогда в Европе замечательные американские музыканты — саксофонисты Коулмен Хокинс и Бенни Картер.

Несмотря на то, что левая рука у Джанго Рейнхарда была повреждена, он играл с таким напором, такой изобретательностью, что услышавший однажды его игру классический гитарист Андреас Сеговия попросил ноты замечательной музыки. Каково же было удивление маэстро, когда Рейнхард сказал, что нот нет, это все он придумал сам. Джаз — это та музыка, которая позволяет включать в себя музыкальные богатства народов мира. И Джанго соединял в своих произведениях элементы цыганской музыки, популярного во Франции ансамбля мюзет и стиля свинг. Идея соединить скрипку с гитарой была в то время абсолютно новой, но джазмены играли так, что и музыка звучала свежо, оригинально. Джанго был также талантливым композитором, самая известная его мечтательная пьеса — «Облака». Во время войны Джанго Рейнхард стал любимцем, лучшим джазменом Парижа, который жаждал свободы. Возможно, Джанго Рейнхард был единственным европейским джазменом, повлиявшим на американских гитаристов, которые впоследствии признавались, что во многом обязаны музыке Джанго Рейнхарда, его джипси-джазу (англ. gypsy jazz), этот стиль еще называют мануш, вобравшему в себя свинг и цыганскую музыку. Рейнхард и Граппелли были первыми музыкантами, внесшими свой вклад в европейский джаз.

Когда Америка вступила в войну, Дэйв Брубек (1920—2012), впоследствии известный пианист и руководитель джазового квартета, учился в колледже. Брубек родился в Калифорнии, в обеспеченной семье. Отец Дэйва владел большим ранчо и разводил скот, надеясь, что сын выучится на ветеринара и будет помогать в семейном бизнесе. Мать будущего джазмена была классической пианисткой. Дэйв всегда удивлялся тому, как встретились и создали прекрасную семью такие разные люди: пианистка и ковбой. В доме Брубеков было три рояля, так что детям было на чем учиться музыке. Два старших брата Дэйва впоследствии станут профессиональными музыкантами. И хотя Брубек-старший надеялся, что Дэйв продолжит дело отца, Брубек-младший (в ту пору студент колледжа, ветеринарного отделения) мечтал выступать с бэндом Бенни Гудмена — кумира всех американцев.

Желание стать музыкантом было настолько велико, что Дэйв Брубек поступил в Тихоокеанский колледж, в класс композиции Дариуса Мийо. В 1943 г. Дэйв закончил учебу в колледже и пошел добровольцем в пехоту, во время очередного увольнения он женился на знакомой студентке, а в 1944 г. был отправлен в Европу участвовать в боевых действиях. Однажды к ним приехал фронтовой ансамбль, который состоял из девушек Красного Креста. Прямо в грузовике они привезли пианино, но пианистки у них не было. Тогда Брубек признался, что он когда-то учился на фортепиано, играл в оркестрах на танцах в школьные и студенческие годы и, имея кое-какой опыт, сможет помочь. Услышав, как играет Брубек, полковник сказал, что Дэйву нечего делать в окопах и предложил собрать свой ансамбль. В интегрированном ансамбле у Дэйва Брубека, в «Волчьей стае», так они назывались, играли музыканты с разным цветом кожи: и черные, и белые. Музыканты вместе ели, спали и делили поровну тяготы войны. Вот где была подлинная демократия! Значительно позднее, в 2004 г., военные воспоминания Брубека будут записаны в уникальном двойном альбоме «Private Brubeck Remembers». Первый альбом — соло на рояле джазмена, а второй альбом — часовое воспоминание о прожитом рядового Брубека — ветерана Второй мировой войны.

Участники ансамбля не только поднимали боевой дух в армии, но и сами были бойцами. Однажды оркестр играл близко от линии фронта, когда налетела вражеская авиация, и всем пришлось отстреливаться. «Волчья стая» оставалась в строю до самого окончания Второй мировой войны в Европе, до 8 мая 1945 г. Какое же это было счастье — всем живыми в 1946 г. вернуться домой, в Америку! Но когда Дэйв Брубек и его «волчата» высадились в Техасе, оказалось, что здесь все осталось по-прежнему: в придорожном ресторанчике одного из музыкантов ансамбля, афроамериканца, отказались обслуживать. Американское общество в 1940-е гг. было все еще сегрегированным. Брубеку тяжело было сознавать, что не для всех американцев в его стране открыты двери. Дэйв Брубек как-то рассказывал, что еще в далеком детстве отец преподнес ему урок демократии. У Брубека-старшего был друг — негр. Однажды отец попросил этого человека расстегнуть рубашку, и Дэйв увидел клеймо на теле этого человека. Отец хотел, чтобы Дэйв непременно увидел этот позор белой Америки. Когда Брубек рассказывал об этом мучительном для него эпизоде, у музыканта на глазах появлялись слезы, он замолкал после рассказанного в каком-то невероятном волнении. Человечность была яркой чертой прославленного джазмена. Вот за демократию и сражались на фронте Дэйв Брубек и его музыканты. Он никогда не понимал, как могли христианские страны, утверждавшие, что следуют заповедям Христа, делать друг с другом такие чудовищные вещи. Еще во время войны Брубек дал себе слово, что если останется в живых, то будет писать музыку, которая поможет распространению подлинного учения Христа. И сдержал свое слово: как ревностный католик, Брубек стал автором католической мессы «То Hope! A Celebration». Борьбу за гражданские права афроамериканцев Брубек продолжал и в 1940-е, и в 1950-е гг.

Еще в 1920—1930-е гг., перед Второй мировой войной, романисты, поэты, газетчики описывали Гарлем в Нью-Йорке как «негритянский рай», хотя это было самообманом. Но теперь, в годы войны, особенно обострились социально-экономические и расовые проблемы Гарлема.

Летом 1943 г. по всей Америке начались волнения: у людей не было работы, было много проблем с жильем. Стихийные волнения охватили и неспокойный Гарлем: были столкновения бунтующих с полицией, люди гибли, получали увечья, более полутора тысяч магазинов, в основном белых хозяев, были разгромлены, закрывались многие заведения, где раньше звучала музыка. Давняя мечта о Гарлемском Возрождении была перечеркнута, и у белых ньюйоркцев этот район получил репутацию настолько опасного места, что любители джаза перестали ездить сюда из других районов. В начале 1940-х гг. джазмены и их поклонники собирались уже в другом месте, в квартале старых домов на 52-й улице. Музыканты прозвали этот квартал просто Улица. Джазмены всего мира всегда стремились попасть в этот «джазовый рай», потому что в многочисленных клубах («Дверь», «Даун Бит», «Джимми Райнс», «Прожектор», «Три двойки» и т.д.) играли разные музыканты, разных стилей и направлений джаза. Пройдясь по 52-й улице, можно было услышать новоорлеанский и чикагский джаз, и свинг, и даже те новые джазовые эксперименты, которые ставили Диззи Гиллеспи, Чарли Паркер и их новые друзья-музыканты.

11. Бибоп и его герои

Почти каждое новое явление в развитии искусства в свое время признавалось консерваторами мятежным и провоцировало столкновение враждующих сторон. Бибоп был создан молодыми, талантливыми и воинственными негритянскими музыкантами нового поколения, которые совершили в 1940-е гг. переворот в музыке. Они не устраивали демонстраций, не сражались на баррикадах, но всем своим видом утверждали в обществе свою значимость. В одном интервью, спустя годы, Диззи Гиллеспи отмечал, что в них (музыкантах) было инстинктивное желание перемен, из них била молодая энергия, и это был вызов окружавшей их музыке и жизни.

Джазмены той поры одевались подчеркнуто экстравагантно, говорили на только им понятном языке и обращались друг к другу «мэн», что означало не только «мужчина», но и «человек». Боперы желали отгородиться от белых расистов и создать свою самобытную негритянскую культуру. Само неспокойное военное время и обстоятельства жизни молодых джазменов подталкивали к созданию нового стиля в музыке.

В 1940 г. в Гарлеме открылся довольно тесный и обшарпанный клуб «Minton’s Playhouse», управляющим которого был джазмен, тенор-саксофонист Тэдди Хилл. Раз в неделю он бесплатно кормил и поил любого музыканта, готового поучаствовать в джем-сешн и свободного от свинговой дисциплины больших оркестров. Этот клуб был своеобразной экспериментальной музыкальной площадкой. Многие музыканты, обладавшие достаточно высоким исполнительским уровнем, готовы были «оторваться» и играть не надоевшую музыку биг-бэндов (которая их кормила, но находилась в застойной фазе), но ту музыку, которой полнилась их душа. В новой музыке отражался тревожный и бешеный темп военного времени Скоро «Minton’s» приобрел репутацию самого модного джазового заведения, являясь своеобразной творческой лабораторией молодого поколения джазменов. Это были негритянские музыканты из Нью-Йорка и Канзас-Сити. Здесь играли многие блестящие музыканты: трубач Диззи Гиллеспи, пианист Телониус Монк, барабанщик Кенни Кларк, саксофонисты Чу Бэрри и Коулмен Хокинс, гитарист Чарли Крисчиен, который совершил переворот в игре на гитаре, сделав свой инструмент равноправным в джазовом ансамбле. Одаренный Чарли Крисчиен (1916—1942) рос в музыкальной, но очень бедной семье. Денег на музыкальный инструмент у родителей не было, поэтому первую свою гитару он смастерил в пятнадцать лет из ящиков из-под сигар, затем приобрел акустическую гитару и усовершенствовал ее, подключив к самодельному усилителю с примитивным динамиком. Талантливого юношу «открыл» продюсер Джон Хэммонд, по рекомендации которого Чарли Крисчиен сначала играл в секстете Бенни Гудмена (они делали совместные записи), а затем стал постоянным участником джем-сешнов. Стиль игры гитариста восходил к блюзовой традиции, тон звуков его гитары, снабженный небольшим вибрато, был округл и мягок. За свою короткую жизнь Крисчиен успел принять участие в становлении бибопа, стать основоположником игры на электрогитаре. Жизнь музыканта оборвалась, когда ему было всего 26 лет! Умер он от туберкулеза.

Однажды на «джеме» в «Minton’s» знаменитый трубач Рой Элдридж потерпел поражение от самого яркого своего приверженца — Диззи Гиллеспи. Гиллеспи к этому времени стал уже сенсацией в джазовом сообществе.

Джон Биркc (Диззи) Гиллеспи (1917—1993) родился в Чироу (штат Южная Каролина) в многодетной семье каменщика.

Отец многочисленного семейства больше всего на свете любил музыку и дисциплину. По выходным дням Гиллеспи-старший играл на танцах в местном ансамбле, а потом устраивал «благочестивую» порку своей детворе. Поскольку будущий «жрец бибопа» с детства был невероятно шустрым, то ему доставалось за дело и просто так, для профилактики. Интерес к музыке у Джона проявился рано: учился вначале у отца, затем посещал местный кантри-клуб, в котором зарабатывал два-три доллара тем, что забавлял белую публику своими танцами. Свой путь в джаз Гиллеспи начинал как самоучка, играя с большим увлечением в школьном оркестре, пытаясь в 14 лет овладеть игрой на тромбоне. Увлечение трубой пришло позднее. В Лоринбургском университете (штат Северная Каролина) талантливый юноша, получив специальную стипендию, изучал теорию музыки и композицию, полюбившиеся на всю жизнь, играл на фортепиано и трубе. Но после 1935 г. Гиллеспи вынужден был оставить учебу и заняться музыкой на практике, отец к тому времени давно умер, и забота о пропитании легла на плечи юного музыканта. Первый ангажемент джазмен получил в оркестре Френки Фейрфакса. Именно в этом бэнде Гиллеспи и получил от пианиста и аранжировщика Джона Доггета прозвище Диззи — «головокружительный». В бэнде работал великолепный трубач — Чарли Шейверс, который тогда многому научил будущего бопера. Вскоре Гиллеспи становится одним из лучших трубачей Филадельфии. Прославленный бэнд-лидер Каунт Бэйси впоследствии скажет, что Диззи создал 75% современного джаза. А другой выдающийся джазмен, мультиинструменталист Бенни Картер, оценивая виртуозность Гиллеспи, добавит: «Изобретатель трубы знал, что есть вещи, которые на этом инструменте реализовать нельзя, но он забыл об этом сказать Диззи»[20].

С середины 1930-х гг. началась работа Гиллеспи в больших оркестрах Филадельфии, и вскоре музыкант был принят в бэнд Тэдди Хилла на место ушедшего из оркестра Роя Элдриджа — кумира самого Диззи. Гиллеспи позднее вспоминал, что всегда хотел играть как Элдридж, но поскольку так играть не получалось, пришлось выработать свой собственный стиль, названный позднее «бибоп». В 1937 г. музыкант побывал с бэндом на гастролях во Франции и Англии. Диззи впоследствии очень тепло отзывался о своей первой значительной работе в оркестре Хилла, с которым была сделана первая запись и первое заокеанское путешествие, о значении для молодых музыкантов школы больших бэндов, где работают многие классные музыканты, способные передать новичкам свое мастерство/ Уже тогда соло на трубе Гиллеспи были настолько быстрыми и виртуозными, что музыканты сравнивали его игру с «несущимся по холмам кроликом», а один из друзей Диззи сравнивал его с «бешеной лисой». Повторить все, что «выписывал» Диззи, было невозможно, он просто расширил диапазон трубы. И темп его игры был в два раза быстрее обычного. Критики называли его «пулеметным». Джазмен часто экспериментировал со звуком: подменял аккорды, вставлял какие-то новые звуки в известные произведения. Звучание порой получалось довольно парадоксальным. На сцене Гиллеспи всегда был возбужден и вел себя непредсказуемо. Иногда даже начинал танцевать под чужое соло. Коллеги не знали, что этот гений бибопа выкинет в следующий момент. Не зря за виртуозное владение трубой, за дерзкое и внешне легкомысленное поведение Гиллеспи прозвали «головокружительный». В прозвище крылась большая ирония, хотя в музыкальном смысле в том поколении музыкантов не было большего интеллектуала, чем Диззи Гиллеспи. Он всегда очень серьезно относился к музыке и к тем, кто с ним играет. Огромное значение джазмен придавал музыкальному образованию. Недаром он изучал теорию музыки и композицию, что помогало джазмену создавать впоследствии оригинальные боповые произведения. Гиллеспи был, кроме того, прекрасным педагогом. Стоило что-то спросить у Диззи, он тут же шел к инструменту и все растолковывал.

В 1938 г., появившись в Нью-Йорке, джазмен работал в оркестрах Вуди Германа, Джимми Дорси, Эрла Хайнза. Через год Диззи был приглашен в замечательный биг-бэнд Кэба Кэллауэйя. В оркестре играли выдающиеся джазмены — тенор-саксофонисты Чу Бэрри и Бен Уэбстер, трубач Джон Джонс, альтист Хилтон Джефферсон. Настроение в оркестре всегда было на высоте, потому что руководитель бэнда платил музыкантам приличные деньги, что было счастливым исключением для цветных оркестров. Когда Диззи Гиллеспи появился в биг-бэнде, руководитель сразу понял, кого он заполучил… Кэллауэй просто «шалел» от выходок Диззи. Бэнд-лидер не только дирижировал оркестром, но еще и пел. (Впоследствии Кэб Кэллауэй будет даже приглашен на роль Спортинга Лайфа в знаменитой опере «Порги и Бэсс» Джорджа Гершвина.) Когда звучала какая-нибудь сентиментальная баллада, которые так обожал Кэб, Диззи вдруг вставал со своего места и устраивал клоунаду, делая вид, что видит кого-то знакомого, махал рукой. Публика покатывалась со смеху, а ведь Кэб пел лирическую песню! Он считал, что музыканты именно в этот момент должны быть серьезными, как в церкви. Кэллауэйя раздражали не только выходки Гиллеспи, но и те музыкальные «вольности», которые тот себе позволял. Кэб называл их «китайской музыкой» и категорически запрещал такое играть. А Гиллеспи и не возражал, потому что вдали от коммерческой музыки, в «Minton’s», он мог экспериментировать сколько угодно с бешеным темпом, со свежими гармониями, необычными тональностями. Это был мир безграничных музыкальных возможностей, которые не могли предоставить молодым афроамериканцам коммерчески успешные биг-бэнды. И угнаться за «головокружительным» могли только те, кто думал так, как сам Диззи Гиллеспи.

Эти музыканты-новаторы понимали, что новая ступень развития джаза не связана с прежней танцевальной музыкой. Джаз, считали они, должен стать концертной музыкой, которую надо будет слушать предельно внимательно, потому что она основана на виртуозных импровизациях, сложных музыкальных темах. В композициях и аранжировках упор был сделан на игру солистов-импровизаторов. Единомышленники у Диззи Гиллеспи нашлись: Телониус Монк (фортепиано), Кенни Кларк и Макс Роуч (ударные), Оскар Петтифорд (контрабас), Тэд Дэмерон и Бад Пауэлл (фортепиано) и, прежде всего, альт-саксофонист Чарли Паркер. В историю музыки все они войдут как выдающиеся представители бибопа, который открывает период современного джаза (англ. modern jazz), охватывающий период с начала 1940-х и до конца 1950-х гг. Переходным периодом между традиционным и современным джазом была эра стиля свинг. Современный джаз, модерн-джаз — это общее название третьего периода истории джаза, основополагающими стилями которого являются бибоп, кул-джаз, хард-боп и модальный джаз. Название бибоп (англ. bebop) имеет звукоподражательное происхождение и связано с практикой скэт-вокала. Бибоп — экспериментальное направление негритянского джаза малых ансамблей (комбо). Важнейшие тенденции, характеризующие бибоп, основаны на гармонической импровизации, т.е. использовании аккордовых последовательностей популярных пьес 1920—1930-х гг. или современных тем, на которые наслаивались новые мелодии. Многие композиции были созданы самими представителями этого стиля. В бибопе присутствует культ сложной сольной импровизации и новаторство в области мелодики, ритмики, гармонии, формы исполняемой музыки. Создателями бибопа были негритянские музыканты, воспитанные на традициях свинга, — альт-саксофонист Чарли Паркер, трубач Диззи Гиллеспи, пианист и композитор Телониус Монк.

Когда в ансамбле Диззи появился Чарли Паркер, все зазвучало именно так, как представлял себе Гиллеспи. Фразировка игры Паркера стала тем связующим звеном, которого прежде не хватало боперам. В таком стиле Чарли Паркер играл в родном Канзас-Сити, городе с замечательными музыкантами и богатыми музыкальными традициями.

Чарльз Паркер родился в 1920 г. в семье танцора-чечеточника, любителя выпить и погулять. Чарли не было и одиннадцати, когда отец бросил семью, примерно в это же время подросток начал учиться игре на саксофоне, который ему подарила мать. Будущий гений бибопа сначала играл в школьном оркестре, а в пятнадцать лет бросил школу и стал заниматься музыкой профессионально. Он играл с местными музыкантами в питейных заведениях ночи напролет. Чтобы не уснуть и взбодриться, Чарли добавлял в кофе лекарства наркотического действия и играл почти без отдыха. В шестнадцать лет Паркер уже женился, в семнадцать — стал отцом. Основным делом его жизни по-прежнему была музыка. Он слушал много записей тогдашних корифеев джаза — тенор-саксофонистов Коулмана Хокинса и Лестера Янга.

В 1936 г. Чарли Паркер и его друг попали в автомобильную катастрофу. Друг погиб, а Чарли на два месяца угодил в больницу с тяжелыми травмами позвоночника и ребер. Чтобы заглушить душевную и физическую боль, Чарли принимал морфий. Из больницы Паркер вышел законченным наркоманом. Героин стал его «верным спутником» до конца дней. Но музыка по-прежнему оставалась для Паркера смыслом жизни. Музыканту не нужна была семья, поэтому он попросил свою молодую жену отпустить его в Нью-Йорк. Попав в Гарлем, в каком-то баре мыл посуду, слушал своего кумира — Арта Тэйтума (1909—1956).

Тэйтум был почти слепым пианистом, обладавшим феноменальной техникой игры на фортепиано. Джазовый критик Джеймс Коллиер считает, что именно его эксперименты предвосхитили появление гармонического языка исполнителей бибопа. Многие пианисты испытали влияние этого «бога фортепиано», как называл Тэйтума другой великий пианист — Фэтс Уоллер.

Паркер при каждом удобном случае играл с новыми музыкантами, где угодно и с кем угодно, впитывал все, как губка. И, конечно, мечтал покорить джазовый мир. Уже в 1937 г. Паркер открыл новый способ сольной импровизации, то, что боперы затем возьмут на вооружение в своем стиле.

«Трудно отыскать в истории джазового музыканта, чье творчество оказало бы столь революционное влияние на развитие этого вида искусства. Слово “гений” в применении к великому альт-саксофонисту давно стало общим местом. В джазовой мифологии Паркер превратился в олицетворение романтического представления о гениальности — в символ великого музыканта, переступившего порог человеческой нормы и раздвинувшего горизонты искусства. Да и расхожие представления о гении более чем кому-либо подходят именно Паркеру с его художественной бескомпромиссностью, высокомерием, наркоманией и алкоголизмом, с его феноменальной невиданной прежде импровизационной способностью, его мрачным отчаянием и психическим расстройством», — такую исчерпывающую характеристику Чарли Паркеру дает в своей книге «Джазовые портреты» известный критик и теоретик джаза Ефим Барбан[21].

Но гения понять всегда трудно. Это — магия, волшебство, которое не поддается объяснению. Невозможно понять Моцарта, Шуберта, Баха, Чайковского. Гениальность Армстронга и Паркера тоже не объяснить. В истории музыки редко случалось так, чтобы один человек буквально преображал музыку. Однако Чарли Паркер был именно таким. Он избавился от всех клише эры свинга и предложил сложно интонируемые, виртуозные инструментальные темы. В новом стиле, стихийном и искреннем, Паркер исполнил пьесу «Cherokee» английского композитора и дирижера Рэя Нобла (1903—1978) который в 1930—1940-е гг. был популярен в Америке.

Не добившись большого успеха в Нью-Йорке в 1937 г. Паркер возвратился в Канзас-Сити, где играл два года в оркестре Джея МакШейна (род. 1909), видного пианиста и вокалиста, работавшего впоследствии с небольшими составами и поющего преимущественно блюз. Уже тогда, работая в одном из лучших местных бэндов, Паркер поражал музыкантов своими нью-йоркскими находками. В технике игры Чарли не было равных, оркестр не поспевал за ним, потому что скорость его игры была сравнима со скоростью гоночного автомобиля. Саксофонисты биг-бэнда МакШейна извлекали из своих инструментов сочные звуки, но альт-саксофон Паркера звучал жестко, звук был каким-то ломким и даже безжалостным, отражавшим характер музыканта. Чарли Паркер был человеком крайностей: в нем уживались любовь и ненависть, он мог быть заботливым и бессердечным, он мог быть снисходительным, но мог и уничтожить своим презрением. Мог подвести своих коллег в оркестре, а мог продемонстрировать железную дисциплину. В оркестре Джея МакШейна, когда какой-нибудь музыкант играл соло, остальные обычно подбадривали его возгласами: «Тянись, тянись!». Если во время соло так «завести» Берда (прозвище Берд, т.е. «птица», дали Паркеру в оркестре за любовь к жареным цыплятам), джазмен демонстрировал такой «запас ресурсов», который, казалось, никогда не истощится. Чарли вызывал неописуемый восторг у всех, кто его слышал.

В 1942 г. Паркер перешел в нью-йоркский оркестр Эрла Хайнза, затем — к Билли Экстайну. К этому времени Чарли уже крепко сидел на наркотиках. Свои привычки он принес в оркестр, и сидящим рядом с ним музыкантам часто приходилось (по его же просьбе) будить задремавшего Чарли, укалывая булавкой в ногу. Паркеру впоследствии подражали многие музыканты не только манерой игры, но и употреблением наркотиков. Они думали, что его умопомрачительная игра навеяна наркотическим дурманом. Но Паркер так играл вопреки, а не благодаря наркотикам. В книге Ната Шапиро и Ната Хентоффа «Послушай, что я тебе расскажу… Джазмены об истории джаза» приводятся слова самого Паркера, который оценивает иллюзорность таких измышлений: «Каждый музыкант, утверждающий, что играет лучше с той самой минуты, как принял марихуану, сделал укол героина или крепко напился, попросту лжец. Когда я бывал под градусом, у меня даже пальцы не слушались, и я не мог сыграть простых вещей. Правда, в те времена, когда я сам был наркоманом, я тоже думал, что играю лучше. Однако когда я теперь слушаю свои старые записи, то понимаю, что в целом я фактически от этого лучше не играл. Те ребята, которые считают, что вы должны полностью чокнуться от марафета, чтобы стать хорошим джазменом, вероятно, просто сумасшедшие люди… Вступив на этот трагический путь, вы теряете самое важное — вы теряете лучшие годы вашей жизни, годы настоящего творчества»[22].

Самым знаменательным в эту пору было то, что Паркер обрел единомышленников, и прежде всего — Диззи Гиллеспи. В 1944 г., на гастролях оркестра Билли Экстайна Паркер и Гиллеспи были все время вместе. Они репетировали в гостиничных номерах, в каких-то помещениях за кулисами, импровизировали, развивали какие-то музыкальные идеи, которые противостояли коммерческому белому джазу, возможно, это было своеобразной формой расового самоутверждения. Джазмены были одержимы идеей обновления музыки. Им хотелось играть так, как не играли музыканты старшего поколения. Гиллеспи и Паркер обладали какой-то невероятной энергией, которая во время исполнения буквально вырывалась из их инструментов. Однако услышать их новаторские идеи удалось лишь тем кто побывал на их концертах, потому что в начале 1940-х гг. во время войны, существовал запрет на звукозапись. Джазовая революция оказалась под секретом. В прибежище молодых новаторов джаза — «Minton’s Playhouse» — музыканты хотели реализовать свои потенциальные возможности, искали новые ритмы, свежие гармонии, стремительные по темпу импровизации, новый репертуар, новую эстетику и понимание джазового ансамбля. Паркеру и Гиллеспи хотелось не просто работать на потребу публике, а быть художниками. Музыкальные новаторы решили, что настало время очистить джаз от засилья популярной музыки. Только высокое мастерство и талант музыканта, выражение свободной внутренней самореализации будут важны в этом новом музыкальном мире!

После Второй мировой войны в Америке мало что изменилось для черного населения: демократия была не для всех, сегрегацию никто не отменял. Вдобавок на мир обрушилась новая чума — наркотики. Жизнь в этом мире становилась особенно рискованной и опасной! Все, что происходило в обществе не могло не отразиться и в искусстве. Джаз всегда предполагал риск. Ведь творить искусство в реальном времени, импровизировать в момент выступления, выражать себя на сцене — это всегда риск! Музыка бибопа, родившаяся в военные годы, насквозь была пропитана риском, чувством опасности; она отражала тот противоречивый мир, который ее породил. Паркер и Гиллеспи ломали все каноны, утверждая новый стиль. Молодые музыканты стремились избавить джаз от прикладного (танцевального и развлекательного) назначения и сделать новую музыку привлекательным видом сценического искусства. Поиски новаторов поддерживали замечательные музыканты: трубач Фэтс Наварро, пианисты Телониус Монк и Джон Льюис, гитарист Чарли Крисчиен, барабанщики Макс Роуч и Кенни Кларк.

Бибоп, который был потребностью самих музыкантов, отвергал прежний джаз во имя анархичной, взрывной, диссонансной и технически сложной для исполнения музыки. Например, известные мелодии («Шепот», «Леди, будьте добры» и др.) музыканты исполняли не так, как было задумано авторами, а в два раза быстрее. И от этого мелодии казались стремительными, неузнаваемыми, резкими и новыми. Дух захватывало от тех возможностей, которые давал этот эволюционный и революционный стиль. На первый взгляд, эта музыка казалась безумной, но ведь она была порождением безумного времени. Как бы то ни было, за все приходится платить… Ряды поклонников джаза стали неумолимо сокращаться, а те, кто относился к джазу только как к танцевальной музыке, и вовсе отвернулись. Попробуй-ка, потанцуй под бибоп! Ноги сломаешь, не угонишься за темпом!

Эра свинга подходила к концу. Биг-бэнды боролись за выживание. К 1946 г. многие ранее популярные оркестры объявили о роспуске музыкантов. Даже «король свинга» Бенни Гудмен вынужден был расстаться со своим бэндом и стал исполнять с симфоническими оркестрами классическую музыку таких композиторов, как Бела Барток, Брамс, Вебер, Мийо, Хиндемит, Бернстайн и Пуленк. Но свинг не умер совсем. Остались «на плаву» оркестры Каунта Бэйси и Дюка Эллингтона. Великие солисты джаза уже не мечтали о больших бэндах, они стали объединяться в небольшие ансамбли — комбо. И у старого доброго джаза были свои защитники и слушатели. В джазе так было и будет всегда: одновременное сосуществование самых разных стилей и направлений.

Музыканты, старавшиеся подражать боперам, подражали и их пагубным привычкам, также употребляли алкоголь и наркотики. Они думали, что Чарли Паркер черпал из наркотиков вдохновение, но он просто губил свой бесценный дар. Он никак не мог избавиться от своих пристрастий, которые управляли джазменом.

Диззи Гиллеспи, которому в декабре 1945 г. предложили поработать со своим оркестром в Калифорнии, в лос-анджелесском клубе «Билли Берк», предвидя все сложности, не хотел брать на гастроли Чарли Паркера — человека ненадежного, который мог сорвать гастроли. Да и с самого начала поездка как-то не заладилась: поезд долго двигался по пустынной местности, с частыми остановками на заправку водой. В дороге Чарли Паркеру стало не по себе. Запас наркотиков у него иссяк началась ломка, и он, ничего не соображая, побрел в пустыню искать героин. Барабанщику ансамбля Стэну Леви пришлось ловить незадачливого путешественника. Когда приехали в Лос-Анджелес, Паркеру стало совсем плохо. Местные музыканты уже знали новую музыку по записям и сами уже экспериментировали с новым стилем, поэтому в клубе, где выступали боперы, сначала было не протолкнуться. Но среди посетителей были и такие, кто с недоумением слушал эту хаотичную, неистовую, нервную музыку. Она их шокировала. Через некоторое время посетителей в клубе стало значительно меньше. И как джазмены ни старались своей игрой приблизить слушателей к пониманию революционной музыки, многие еще не были готовы воспринимать бибоп.

Паркер, прожив в Лос-Анджелесе всего пару недель, нашел надежный источник героина и так был благодарен своему «благодетелю», что даже назвал в его честь одну свою пьесу — «Лось-попрошайка», такое прозвище было у поставщика наркотиков. (Парадоксальная связь искусства с «жизнью»!) Когда у Чарли кончились деньги и наркотики, он выменял свой обратный билет на дозу героина и исчез… Гиллеспи, который называл Чарли Паркера «половинкой своего сердца», был вынужден возвращаться домой без своего пропавшего и пропащего друга, какие же они были разные! Целеустремленный неистовый Гиллеспи и гениальный музыкант — наркоман и пропойца Паркер!

Чарли Паркер остался в Лос-Анджелесе без денег без наркотиков (его поставщика арестовали), без постоянной работы. Вскоре он стал бездомным, жил в каком-то заброшенном гараже, где постелью ему служил только плащ. Паркеру в этот нелегкий период его жизни каким-то невероятным образом удалось записываться на местной студии, но и на записи джазмен приходил в таком состоянии, что менеджеру приходилось поддерживать его под руки. Когда врач дал Чарли несколько таблеток фенобарбетала, Паркеру удалось кое-как сыграть композицию «Lover Man» (авторы — Джимми Дэвис, Роджер Рамирес, Джимми Шерман). Позже сам музыкант говорил, что эти записи следует зарыть глубоко в землю. Но продюсер их издал, а некоторые почитатели таланта Чарли Паркера учили эту музыку наизусть, со всеми фальшивыми нотами. Получив деньги за свои «шедевры», Паркер опять напился до бесчувствия, учинил пожар, а затем и драку в гостинице, попал в полицию и — как итог лос-анджелесской эпопеи — в психиатрическую лечебницу Камарилло. Там человек, совершивший революцию в джазе, в течение шести месяцев полол грядки с салатом, набирал лишний вес и играл в больничном ансамбле на саксофоне.

А неутомимый Диззи Гиллеспи тем временем создал новый большой оркестр из замечательных музыкантов. (Надо сказать, что за свою творческую жизнь Гиллеспи создаст несколько прекрасных комбо и биг-бэндов, откроет многочисленных будущих звезд джаза.) В композициях и аранжировках оркестра был сделан упор не на инструментальные секции, а на игру солистов-импровизаторов. Это были: выдающийся контрабасист Рэй Браун (1926—2002), пионер бибопа тромбонист Джей Джей Джонсон (192432001) и тенор-саксофонист, флейтист и гобоист Юзеф Латиф (род. 1920), который впоследствии расширил горизонты джаза, привнеся в него элементы восточного и африканского фольклора. Позже к оркестру присоединились саксофонисты Джон Колтрейн (1926—1967) и Пол Гонзалвес (1920—1974). В ритм-группу Гиллеспи добавил перкуссиониста, дабы подчеркнуть афроамериканское происхождение джаза.

Успех оркестра Диззи Гиллеспи доказал, что и бибоп может быть интересен широкой публике не только в Америке, но и в Европе, где музыканты гастролировали в 1946—1948 гг. В 1947 г. в знаменитом «Carnegie Hall» с большим успехом прошел исторический концерт, на котором прозвучали «Toccata for Trumpet and Orchestra» Джона Льюиса, сюиты Джорджа Рассела «Cubana Be» и «Cubana Bop», в которых соединились джаз и афрокубинская музыка. Диззи говорил о том, что знает все латиноамериканские ритмы, но не играет их в точности так, как это делают сами латиноамериканцы, он добавляет свои ощущения. Гиллеспи и в дальнейшем использовал в своих произведениях ритмы латиноамериканского джаза. 1946—1950-е гг. были наиболее успешными в карьере Диззи Гиллеспи и его ансамбля.

Диззи Гиллеспи был неистовым популяризатором бибопа, внес значительный вклад в разработку целого ряда джазовых стилей (бибоп, прогрессив, хард-боп, латин-джаз). Джазмен был не только трубачом-виртуозом, мастером скэт-вокала, аранжировщиком, композитором, но и открытым, доброжелательным музыкальным педагогом, который передавал свой опыт другим музыкантам и студентам джазовой школы в Ленноксе. Как-то в итальянской прессе Диззи даже назвали Padre del bop («отец бибопа»), Гиллеспи был исключительным интеллектуалом и при этом редким жизнелюбом, человеком с удивительным чувством юмора. Он казался никогда не унывающим весельчаком, постоянно шутил на сцене, любил розыгрыши клоунаду, какие-то «шуточки» и «примочки». Мог, например, выйти к низко опущенному микрофону на коленях, чем до слез смешил публику. Люди, не знавшие достаточно хорошо Гиллеспи, считали его легкомысленным человеком. И это, как ни странно, вредило ему: многие критики относились к Гиллеспи несерьезно, хотя Диззи оставался ключевой фигурой бибопа, его стержнем. Гиллеспи стал не только музыкальным воплощением стиля бибоп, но и его лицом. Диззи был очень колоритен: носил очки в темной оправе, берет, козлиную бородку. Его визитной карточкой во время игры были надутые, как футбольный мяч, щеки. Хотя он прекрасно мог играть и в самой обычной манере. Его труба была необычным образом загнута вверх. Ходили слухи, что кто-то помял трубу Гиллеспи во время вечеринки в честь дня рождения жены Гиллеспи — Лорейн. В конце концов, Диззи решил, что играть на такой трубе — это тоже фирменный знак. Диззи Гиллеспи ломал стереотипы не только в музыке, но и в сознании музыкантов. К примеру ни в одном мужском оркестре не играли женщины-музыканты, однако Диззи в 1948 г. принял в свой штат великолепную тромбонистку Мелбу Листон (1926—1999). Мелба была блестящей исполнительницей и яркой солисткой. Да и аранжировки, которые делала тромбонистка, выходили не хуже, чем у самого Гиллеспи. После работы у Гиллеспи Листон работала на ниве джазового образования и иногда присоединялась к оркестру Диззи в поездках по странам Ближнего Востока, Азии и Южной Америки (1956). Расширяя диапазон ритмического звучания бэнда, Гиллеспи пригласил в оркестр выдающегося перкуссиониста  Чано Позо (1915—1948), игравшего на конга-барабанах, тем самым восстановив связь между джазом и ритмом Карибских островов, которые так вдохновляли пионеров джаза еще в Новом Орлеане.

Большинство новаторов в музыке как-то не торопятся делиться своими фирменными секретами с коллегами. Гиллеспи, напротив, никогда ничего не скрывал и хотел, чтобы бибоп был доступен всем музыкантам. И все же, несмотря на захватывающее шоу, сердцем которого был неутомимый Гиллеспи, бибоп не мог снискать такой популярности, какую имел свинг, широкая публика не смогла его оценить. Постепенно бибоп переходил в ранг элитарного искусства. Даже музыканты далеко не все понимали боперов. И, конечно же, эта музыка, наделенная нервозностью, стремительными темпами и частой сменой гармоний, совсем не годилась для танцев…

После выписки из клиники (в апреле 1947 г.) Чарли Паркер обнаружил, что многие музыканты переняли его манеру игры. И не только саксофонисты, но и барабанщики, басисты, трубачи. Все пользовались стилистикой, «языком» Чарли Паркера, не заботясь о том, что их обвинят в подражательстве. Начинающие музыканты просто бредили игрой Берда, а молодые фанаты часто прогуливали уроки, чтобы послушать музыку любимого джазмена в кинотеатрах либо в клубе «Три двойки», где их кумир играл с прекрасными музыкантами: барабанщиком Максом Роучем, молодым трубачом Майлзом Дэвисом. Последнему, кстати, суждено стать впоследствии одним из величайших джазовых музыкантов XX в. Чарли Паркер, как истинный талант, часто был недоволен своей работой, кроме того, его раздражали поклонники, кочующие с одного концерта на другой и тайком записывающие на магнитофоны его потрясающие соло. Неистовые фанаты Чарли Паркера с презрением относились ко всякой музыке, кроме бибопа. А ведь в ту пору звучала музыка самых разных стилей и направлений: классическая, народная (кантри), свинг, ритм-энд-блюз, — не только бибоп. Кстати, сам Паркер не любил это название. Он говорил что просто исполняет музыку и ищет новые пути звучания. Чарли любил все виды музыки. Он даже иногда специально заходил в таверну «Чарли» на Манхеттене в Нью-Йорке, чтобы поставить пластинку с кантри в музыкальном автомате.

К концу 1940-х гг. джаз окончательно покорил сердца своих поклонников по всему миру. В мае 1949 г. делегация американских джазменов прилетела в Париж на международный джазовый фестиваль. Чарли Паркера тоже пригласили на фестиваль, ведь его записи давно слушала Европа, принимая джазового новатора как достойного преемника Сиднея Беше, Дюка Эллингтона и Луиса Армстронга. Паркер был ошеломлен приемом, ведь в Нью-Йорке и других американских городах у музыканта не было такой широкой популярности, да и музыкальная карьера Чарли была неровной. Он никогда не появлялся на обложках модных изданий, записывался в не самых престижных студиях, не снимался в кино. Лишь однажды, в 1948 г., по результатам опроса среди критиков, Паркер был назван музыкантом года. Он был известен скорее в узком кругу музыкантов. К слову сказать, многие негритянские джазмены были достойно приняты и получали признание именно в Европе, более терпимой в расовом отношении.

Паркер, вдохновленный успехом на европейском фестивале, записал несколько романтических мелодий со струнным оркестром. Это была божественная музыка. Но, с точки зрения представителей новаторского бибопа, это была коммерческая музыка. Пластинки с записью продавались лучше всех тех что когда-либо записывал Паркер. «Истинные боперы» злорадствовали, обвиняя Чарли в продажности, хотя их обвинения были абсолютно беспочвенными. Паркер в этих композициях и манере исполнения не наступал на горло собственному стилю. Он просто играл музыку, которая была хорошо известна слушателям.

После триумфа на фестивале в Европе популярность Чарли Паркера стала расти и на родине, в Америке. По соседству с «джазовой» 52-й улицей в декабре 1949 г. открылся новый клуб «Birdland», названный в честь великого саксофониста. Кроме того, почитатели джаза с легкостью вспомнят самый знаменитый стандарт «Lullaby of Birdland» выдающегося слепого пианиста и композитора Джорджа Ширинга (1919—2011), названный в честь клуба, где играл великий Bird — Чарли Паркер. Эта мелодия стала особенно популярной во всем мире после того, как ее записала Элла Фитцджеральд. У джазменов этот стандарт и в наше время остается наиболее любимым и чаще всего исполняемым на джем-сешн.

Казалось бы, и личная жизнь у Паркера налаживалась: он женился на Чен Ричардсон, у него появился свой дом, семья, дети — сын и дочь. Но жизнь человека, «пораженного» наркотиками, только внешне казалась благополучной. Чарли Паркер не страдал психическим расстройством, но в нем каким-то парадоксальным образом уживалось несколько личностей: профессиональный музыкант, профессиональный наркоман, рыскавший по невероятным закоулкам Нью-Йорка в поисках дозы, и отец семейства. На сцене Паркер был очень скуп. Он говорил, что если подряд играть более четырех квадратов, то выступление превратится в репетицию. А вот в жизни он проявлял себя как ненасытный человек. Паркер все время пребывал в каком-то бешеном круговороте. Сколько времени он тратил впустую! Если бы Паркер это время вложил в музыку, все это время сочинял! А так — пустая трата времени…

Многих музыкантов той поры погубила наркозависимость. Знаменитый руководитель оркестра и большой интеллектуал Арти Шоу говорил, что джаз появился из бутылки виски, вырос на марихуане и скоро испустит дух на героине. Героин и вправду был безумной напастью, проникавшей в черные кварталы стараниями преступников. Часто за хранение наркотиков музыканты попадали в тюрьму или лишались лицензии на работу. Многих эта пагубная страсть уничтожила. Когда музыканты играли джаз, они теряли чувство времени и пространства, границы реальности, в которой было столько ненависти и несправедливости. И мир в тот момент казался безупречным. Но музыка прекращалась, безупречность тоже исчезала, и музыканты, желая продлить это иллюзорное состояние, находили утешение в наркотиках. Многие хотели таким образом приобщиться к гению Паркера. Однако то, что дано гению, недоступно простому смертному. Многие умирали, не «дотянув» и до возраста зрелости. Выживали лишь те наркоманы, кого из убийственной ямы вовремя вытягивали семья жены, дети, многострадальное окружение. Наркоман — это эгоистичный, злой человек, лишенный сострадания и не способный дарить любовь людям. Но Чарли ничего не мог с собой поделать, даже Диззи Гиллеспи, который резко отрицательно относился к наркотикам, не мог повлиять на Паркера-наркомана. Это была боль Гиллеспи.

Бибоп был превосходной, но очень сложной музыкой. Его создали двадцатилетние джазмены, которые неистово боролись за возможность исполнять музыку по своему разумению, и на нем навсегда сохранилась печать беззаботности, страстности и оптимизма молодости. Здесь все держалось на вдохновении, на мастерстве исполнителей, на музыкальной искушенности, предназначенной не для массовой аудитории, а для ограниченной аудитории знатоков и ценителей. Некоторых слушателей, да и критиков, это откровенно бесило. Известный французский музыкальный критик-ретроград Юг Панасье бибоп джазом вообще не считал, утверждая, что джаз закончился с эпохой свинга. Музыканты старшего поколения тоже относились к боперам, как к клоунам. В свою очередь музыка, которую играли корифеи джаза, казалась новаторам безнадежно устаревшей. Диззи Гиллеспи даже однажды назвал великого Луиса Армстронга «обломком прошлого». «Старая джазовая гвардия» тоже умела огрызнуться. Армстронг во время одного концерта высмеял Гиллеспи, выскочив на сцену в дурацкой шляпе с помпоном, намекая на фирменный берет и музыку Диззи, намеренно исполнил сатирические куплеты в привычном своем (армстронговском) свинговом стиле. Та реакция, которую вызвал бибоп, обернулась нешуточным расколом в мире джаза и небывалой политизацией музыкальной жизни. Некоторые музыканты называли боперов «коммунистами в музыке». Известный кларнетист Сидней Беше считал, что бибоп — это мертворожденное детище. Но настоящий приговор вынес трубач Рой Элдридж, сказав, что боперы сами по себе хороши, но клубы, где они играют, неизменно прогорают.

Жизнь и карьера Чарли Паркера были очень неровными, виной чему были недисциплинированность, неуживчивый характер музыканта, наркомания, алкоголизм. За успешными выступлениями в Америке с разными ансамблями и в антрепризе Норманна Грэнца «Джаз в филармонии», за успехом в Париже, Лондоне и странах Скандинавии следовали срывы, приводящие к истощению моральных и физических сил. Паркер бросил наркотики, но начал выпивать непомерное количество алкоголя. Он долго не мог пережить потерю своей дочери, умершей от порока сердца. Это случилось весной 1954 г. Музыкант, скорее всего, винил себя в ранней смерти ребенка, потому что у наркоманов редко рождаются здоровые дети. Чарли пытался покончить жизнь самоубийством, выпив йод, но санитары его откачали. После этого он ушел в глубочайший запой и сутками напролет катался в метро. Чарли боялся встретить своих поклонников, желающих посмотреть «на самого известного в мире любителя наркоты». Друзья ему теперь не доверяли. Были случаи, когда Чарли продавал вещи музыкантов только для того, чтобы напиться. Жизнь давно стала ему в тягость. Его сердце просто надорвалось. 12 марта 1955 г., не успев доехать до места своего очередного выступления, Чарли Паркер скончался в гостинице, в номере баронессы Паноники фон Кенигсвартер, богатой и влиятельной женщины из рода Ротшильдов, большой любительницы джаза, которая часто помогала музыкантам. Судебный медик, составляя отчет о смерти великого музыканта, указал его примерный возраст — пятьдесят или пятьдесят шесть лет. На самом деле Чарли Паркеру было всего 34 года… После смерти Паркера во многих газетах были напечатаны статьи с известием о том, что джазовый мир оплакивает великого музыканта. Хоронили Паркера в родном Канзас-Сити, и мать Чарли запретила исполнять на траурной церемонии джазовую музыку. А поклонники и последователи Паркера тем временем писали на стенах домов, где выступал музыкант: «Берд — жив!»

О Чарли Паркере написаны книги, Хулио Кортасар сделал Паркера героем своей повести «Преследователь»; в 1988 г. Клинт Иствуд снял о Паркере фильм под названием «Берд». В России переведена книга Роберта Джорджа Рейзнера «Пташка: Легенда о Чарли Паркере», в которой автор собрал воспоминания о выдающемся музыканте друзей-джазменов, менеджеров, критиков, близких людей и просто тех, кому довелось быть рядом с Паркером.

А неутомимый Диззи Гиллеспи продолжал утверждать на сценах мира бибоп, с большим успехом гастролировал, расширяя круг слушателей, стремящихся послушать джазового виртуоза, которого считали в джазовом мире вторым трубачом после Луиса Армстронга. В 1955—1959 гг. Гиллеспи ездил на гастроли в Азию, Африку и на Ближний Восток, записывал пластинки с малыми и большими составами, экспериментировал с музыкантами разных стилей и направлений в джазе, был пионером латин-джаза, соединив впервые джазовую оркестровку бибоповую импровизацию и афрокубинские ритмы. И сочинял восхитительную музыку. Самые известные произведения Гиллеспи — «Night in Tunisia», «Manteca», «Con Alma», «Bebop», «Salt Peanuts», «Dizzy Atmosphere», «Groovin’ High», «Woody’n You», «Blue N’Boogie».

У Гиллеспи была активная жизнь, полная встреч, событий и любимой музыки. Музыкант побывал во многих странах как «посол джаза», принимал участие в джазовых фестивалях. Джазмену удалось два раза побывать в СССР. Впервые Гиллеспи побывал в Ленинграде в начале 1980-х гг., когда лайнер их музыкального круиза пришвартовался в порту города на Неве. Но выступления не были запланированы, поэтому Гиллеспи только познакомился с достопримечательностями нашей северной столицы. Выступление прославленного трубача состоялось позже, в 1990 г. в Москве.

Диззи Гиллеспи прожил невероятно насыщенную жизнь. За свои 75 лет он успел невероятно много. В самом начале своей «головокружительной» карьеры, в 1940-е гг., музыкант вместе с соратниками Чарли Паркером и Телониусом Монком произвели революцию в джазе, открыв его новую эпоху — бибоп. Гиллеспи записал десятки альбомов, вошедших в сокровищницу джазового наследия, создал несколько малых составов и больших бэндов, музыканты которых по праву считаются мировыми «звездами». Многие достижения джазмена можно считать рекордными. Гиллеспи 32 раза выступал в престижном концертном зале «Carnegie Hall» в Нью-Йорке, неоднократно приглашали джазмена и в Белый дом в Вашингтоне. Только в 1989 г. Диззи Гиллеспи и его оркестр дали 300 концертов в 27 странах мира и 31 штате США и получил премию «Grammy» за заслуги в течение всей жизни. Музыкант был прекрасным педагогом и был оценен по достоинству, степень почетного доктора университета джазмен получил в 14 американских учебных заведениях. Во Франции Гиллеспи была присвоена степень командора Ордена изящных искусств и словесности. В Лос-Анджелесе, на «Аллее Славы» есть звезда Диззи Гиллеспи.

С 1970 г. Гиллеспи принадлежал к неомусульманскому религиозному культу Вера Бахаи, который утверждает единство всех людей без различия рас и народов. Поэтому в 1993 г., когда великого джазмена не стало, согласно его завещанию, было две похоронные церемонии: одна по бахаистскому обряду для самых близких родственников, другая — открытая церемония для публики в принадлежавшем епископальной церкви соборе Святого апостола Иоанна Богослова, в котором проводятся не только церковные службы, но и регулярно выступают джазовые музыканты.

Однажды Гиллеспи спросили, что он думает о джазменах и музыке, возникшей после бибопа. Музыкант, в котором навсегда соединились чудачества и гениальность, простодушие и мудрость, ответил, что последующие поколения молоды и идут дальше своих предшественников. Диззи не хотел, чтобы это движение останавливалось.

12. Телониус Монк — «верховный жрец бопа»

Телониус Монк был одним из величайших новаторов современного джаза. Это был яркий джазовый композитор и пианист с оригинальной техникой игры. Оригинален и самобытен Телониус был во всем: начиная от музыкального мышления и заканчивая пристрастием к нелепым разнообразным шляпам и темным очкам. Монк, внешне угловатый и неотесанный, был мудр, как старик, и простодушен, как ребенок. Это был искренний человек, с потрясающим чувством юмора, как о нем отзывались музыканты, но и самый непредсказуемый бибопер. В музыке Монка была какая-то таинственность. Манера его игры на фортепиано была сродни колдовству. Можно было подумать, что он играл только для себя самого, когда музыкант низко склонялся над клавиатурой и улыбался своим ритмическим фокусам, то иронично, то одобрительно, в зависимости от того, какая музыка получалась.

Правда, существуют воспоминания ветеранов джаза (пианистки Мэри Лу Уильямс, музыкантов ансамбля саксофониста Брэнфорда Марсалиса), что Монк умел играть и по-другому. головокружительно и виртуозно, но сознательно этого не делал, желая оставаться оригинальным. Некоторые придирчивые знатоки классических пианистических школ считали, что маленький ребенок и то лучше сыграет. А музыка Монка была наполнена необычными гармониями и ритмами. Телониус считал, что хорошее ритмическое мышление — необходимое условие для успешного развития джазового музыканта. Среди исполнителей джаза не было более загадочной в музыкальном плане личности, чем Телониус Монк. И мало кому удавалось сочинять такую незабываемую музыку, наполненную странными акцентами и аккордовыми последовательностями. Всю свою жизнь Монк придерживался мысли, что гений — это тот, кто ни на кого не похож. И музыкант действительно ни на кого не был похож.

Известный японский писатель и большой поклонник джаза Харуки Мураками (его коллекция насчитывает более сорока тысяч пластинок) в своей книге «Джазовые портреты» пишет: «Музыка Телониуса Монка — тяжелая и мягкая одновременно, интеллектуально замкнутая и, не знаю почему, искренняя. Она действовала на меня очень убедительно. Представьте, что перед вами на столе вдруг ни с того ни с сего возникло нечто потрясающее, а потом так же внезапно исчезло. Монк — “человек-загадка”. Близкое знакомство с его творчеством позволяется прикоснуться к одной из тайн»[23].

Телониус Монк родился в 1917 г. в семье афроамериканцев, в Северной Каролине. Позже семья перебралась в Нью-Йорк. С одиннадцати лет Монк играл на фортепиано в церковном хоре, руководителем которого была его мать. Музыкальную пианистическую школу Телониус освоил еще в Гарлеме. Там он выступал в различных ансамблях, постепенно развивая свои эксцентричные идеи. Считается, что стиль игры Монка на рояле восходит к традиции гарлемского страйда, однако их связывает лишь перкуссионный характер звукоизвлечения. Музыкант относился к роялю как к ударному инструменту. Пальцы его рук во время игры были так растопырены, что казалось, будто они деревянные и совсем не сгибаются. Музыка лилась не сплошным потоком, а с паузами, как будто пианист долго выбирал, на какую клавишу нажать. Но попадание всегда было удивительно точным. Задолго до появления свободного джаза Монк проявил себя пионером в области «расщепления» аккордов в системе функциональной гармонии и расшатывании музыкальной фразы как единого целого, сопровождая эти новшества неизменным блюзовым чувством и добрым юмором. По существу, Монк не получил какого-то полного специального образования, хотя один год успешно учился в нью-йоркской «Stuyvesant High School», затем брал уроки у преподавателя фортепиано знаменитой «Julliard School». Однако Телониус остался примером человека, незнание которого оборачивается гениальным прозрением, окрашенным яркой индивидуальностью. С точки зрения традиционного джазового пианизма — вершиной которого является Арт Тэйтум и Оскар Питерсон, а в более современном варианте Херби Хенкок, Кит Джарретт и Чик Кориа — Монк-представляется неким маргиналом, пришедшим в джазовый монастырь со своим уставом. Но новаторское творчество Монка-композитора оказалось тем неиссякаемым источником, из которого черпали идеи многие музыканты последующих поколений, и не только пианисты — среди них саксофонисты Сонни Роллинз и Джонни Гриффин, а также трубач Майлз Дэвис.

В 1941 г. Монк и его единомышленники по бибопу (Диззи Гиллеспи и Чарли Паркер) выковывали новый стиль, ритмическим фундаментом которого и явился пианизм Телониуса Монка. Поначалу слушатели видели лишь внешние признаки эксцентричного джазмена. Он мог выйти на сцену во вьетнамской соломенной шляпе или в кепке, в ермолке или в шапочке с помпоном, в шлеме летчика. Иногда он извлекал звуки из музыкального инструмента локтями, иногда замолкал на какое-то время, приводя в замешательство коллег-джазменов, иной раз вскакивал с места и пускался в какой-то только ему ведомый танец. Музыкальные обозреватели и критики, видя в музыканте только чудака, а не оригинального джазмена, недоумевали и писали нелепые статьи в джазовые журналы с критикой в адрес непризнанного гения, а ведь это формирует негативное мнение об исполнителе, очень вредит музыкантам и мешает работать. Но джазмен продолжал творить. Телониус Монк был одним из выдающихся композиторов, написавшим более пятидесяти произведений, которые стали джазовой классикой. Даже если бы он написал только одну балладу «’Round Midnight», изобилующую сложными мелодическими и ритмическими линиями, он был бы известен в джазовом мире как автор одной из прекраснейших мелодий. Известный антрепренер и большой энтузиаст джаза Джордж Уэйн как-то сказал, что Монк и Эллингтон — два самых выдающихся композитора за всю историю джаза. И если бы Телониус Монк был другим человеком, если бы у него была такая же сила воли, как у Эллингтона, то слава Монка гремела бы гораздо громче, его музыку знали бы намного лучше.

Монк редко исполнял чужие сочинения, объясняя это тем, что надо быть всегда оригинальным и формировать спрос на свои собственные произведения. И джазмен был прав, потому что очень скоро его знаменитые пьесы «Пей, не разбавляя», «Тема 52-й улицы», «Мистериозо», «Мечты Монка», «Около полуночи» и многие другие произведения стали популярными, а затем навсегда вошли в золотой фонд джаза. Все, что написал Телониус Монк, было исключительно логично, чисто, красиво и всегда волновало слушателей. Его джазовые баллады, сложные мелодически и гармонически, уходили глубокими корнями в блюз и соул.

В 1951 г. нью-йоркская полиция, обыскав машину Монка, обнаружила наркотики, которые припрятал там другой пионер бибопа — Бад Пауэлл. Монк не стал выдавать товарища, который и без того попадал все время в неприятные истории. Поэтому Телониус поплатился своей лицензией на музыкальную деятельность: ему не разрешали выступать в тех клубах, где продавали спиртное. И Монк замолкает на долгие шесть лет. Он не уехал из города, не стал искать другую работу, его поддерживала семья и жена Нелли Смит, которая с философским терпением переносила невзгоды, выпадавшие на голову ее гениального мужа. Все эти годы Телониус проводил в небольшой квартирке, согнувшись над клавиатурой, целиком отдавшись своему наваждению — сочинению музыки. Правда, иногда удавалось делать записи или выступать на сцене; так, в 1954 г. Монк играл на джазовом фестивале в Париже.

Когда в 1957 г. Монку, наконец, вернули лицензию, он обосновался со своим ансамблем в кафе «Five Spot». Не всякий музыкант мог поиграть с Телониусом, в этом вопросе Монк был чрезвычайно избирателен. Поэтому в ансамбле играли только замечательные музыканты — саксофонист Джон Колтрейн, барабанщик Фили Джо Джонс и контрабасист Уилбур Уэсс. А до этого момента фирма «Riverside Records» выпустила пластинку Телониуса Монка с композициями в исполнении автора. Журнал «Down Beat» опубликовал хвалебную статью Ната Хентоффа о Монке. Так что аншлаг в кафе, где теперь играл опальный пианист, был обеспечен. Народ повалил туда толпами, чтобы слушать джазмена, которого критика еще совсем недавно честила. Все места в кафе были заняты, а музыканты плотными шеренгами стояли у бара. Такого не было со времен выступления «Hot Five» Луиса Армстронга. Возбуждение было невероятным, потому что все понимали: происходит что-то значительное, неповторимое! Телониус Монк говорил, что если ты играешь музыку, ты — один из избранных, ты счастливчик, так что если ты вышел — играй. В тот вечер Монк играл и был в своем репертуаре. Его стиль за шесть лет ничуть не изменился: джазмен то надолго умолкал, будто размышляя над сыгранными аккордами, то играл настолько замысловато, что сбивал своих партнеров с толку, то вдруг вскакивал с места и начинал пританцовывать во время соло одного из своих музыкантов. Это был все тот же Телониус Монк!

Но главное: после пятнадцати лет безвестности и шестилетнего молчания, отказа идти на компромиссы, Монку, как одному из гигантов джаза, наконец-то воздали должное.

Телониус Монк неоднократно был впоследствии победителем джазовых чартов и анкет популярности в журнале «Down Beat», писал музыку к фильмам, с триумфом гастролировал в 1960-е гг. со своим квартетом по Европе и Японии. В 1964 г. популярнейший американский журнал «Time» на своей обложке поместил портрет Монка, что было признанием джазмена выдающимся музыкантом у себя на родине. Мировому признанию способствовали известные композиции Монка: «’Round Midnight», «Straight No Chaser», «Blue Monk», «Monk’s Dream», «I Mean You» и др. Музыкант участвовал в концертах и фестивалях джазовой музыки в составе группы «Giants of Jazz». И последний раз это было в 1976 г. в Ньюпорте. После этого Монк ушел со сцены, жил затворником шесть лет в особняке известной почитательницы джаза баронессы Паноники фон Кенигсвартер, который она приобрела на берегу Гудзона для себя, Монка и его жены Нелли. В 1982 г., в возрасте 64 лет, Телониус Монк скончался.

Монка можно считать одним из самых исполняемых композиторов. Его музыка вдохновляет джазовых импровизаторов самых разных направлений и стилей. С 1986 г. существует некоммерческое образовательное учреждение — Джазовый институт им. Телониуса Монка. Многие молодые музыканты, принимавшие участие в международных джазовых конкурсах, проводимых названным институтом, впоследствии стали известными джазменами — пианист и композитор Маркус Робертс (род. 1963), саксофонист Джошуа Рэдмен (род. 1969), пианист Джекки Террассон (род. 1966), органист Джой Ди Франческо (род. 1971).

Фраза Гантера Шуллера (музыканта и крупнейшего исследователя джаза) из рецензии на один из альбомов Монка могла бы стать прекрасной эпитафией великому пианисту и композитору: «В наше время стандартизации и льстивого конформизма мы должны быть благодарны судьбе за появление талантов, подобных Телониусу Монку, который представляется некоторым из нас немного загадочной и удивительной фигурой»[24].

13. Стиль прогрессив (прогрессивный джаз)

В то самое время, когда на востоке Америки, в Нью-Йорке утверждался джазовый стиль бибоп, в западной части США появился экспериментальный стиль, получивший название прогрессивного джаза (стиль прогрессив). Хотя казалось бы, разве возможен в искусстве прогресс? Такое понятие применимо скорее, к сфере техники или к процессу развития общества. Мы ведь не можем сказать, что Чайковский был прогрессивней Баха или Бетховена. Поэтому стиль прогрессив можно было бы назвать расширением рамок джаза. Этот стиль (в отличие от бибопа) не делал революции в области мелодии, гармонии, ритма, звука, импровизации, хотя попытки были направлены на реанимирование угасающего стиля свинг. Новшества касались только расширения самого оркестра, аранжировок, форм. Прогрессив — это оркестровая музыка.

Прогрессив (англ. progressive) — стилевое направление в современном джазе, возникшее в 1940-х гг. и характеризующееся экспериментами в области синтеза джаза и европейской композиционной техники. Такой синтез нашел свое отражение в работах некоторых белых биг-бэндов. Один из главных представителей стиля прогрессив — пианист и композитор Стэн Кентон (1912—1979).

Кентон рос в Лос-Анджелесе, занимался у частных преподавателей музыки, позже играл в обычных танцевальных оркестрах. Параллельно продолжал самообразование: брал уроки теории музыки, гармонии, дирижирования и композиции. В 1939 г. собрал свой первый оркестр, который отличался исполнением сложно аранжированных пьес. Следующие оркестры, созданные Кентоном после 1941 г., привлекли внимание слушателей «симфонизированным» джазом. Стэн Кентон эыл увлечен Бартоком, Хиндемитом, Стравинским и особенно Вагнером. (Была даже записана пластинка «Кентон играет Вагнера».) Кентон вводил в состав оркестров инструменты, использующиеся в классических составах — валторны, гобои, тубы, фаготы, струнные инструменты. (Надо заметить, что спустя несколько десятилетий, некоторые джазовые музыканты, игравшие на традиционных классических инструментах, добились выдающихся успехов. Например, российский валторнист и флюгельгорнист Аркадий Шилклопер (род. 1956).)

С расширением состава оркестров Кентона происходило и расширение времени звучания исполняемых пьес. Инновации этого стиля заключались в попытке соединить джаз и классику, создать концертные формы джаза. Оценивая свой вклад в искусство, Стэн Кентон говорил: «Современное человечество проходит через такой музыкальный этап, которого раньше не было да и не могло быть. Современная музыка содержит все типы духовных разочарований и надежд, которых раньше традиционная музыка не могла не только удовлетворить, но даже представить. Она содержит радость творчества и дает вам удовлетворение, компенсируя, порой, даже внутреннюю неудовлетворенность, вызванную внешними причинами. Вот почему я считаю джаз новой музыкой, которая пришла к нам как раз вовремя. Наша музыка — это прогрессивный джаз»[25].

Популярности оркестра способствовала работа замечательных музыкантов и певцов, оригинальные аранжировки двух профессиональных мастеров высокого класса: Пита Руголо и Боба Греттингера. Было написано несколько пьес под общим названием — артистизм: «Артистизм в перкуссии», «Артистизм в буги», «Артистизм в танго», «Артистизм в гарлемском свинге», «Артистизм в басе». Прогрессив-джаз был амбициозным концертным стилем, наполненным образным содержанием, но произведения получались громоздкими, тяжеловесными, а сам оркестр сравнивался некоторыми музыкантами с «мускулистым штангистом». Резко об оркестре Кентона высказывался знаменитый создатель антрепризы «Джаз в филармонии» Норманн Грэнц: «Я следил за оркестром Кентона все эти годы, и единственные вещи в его репертуаре, которые мне нравились, были “Peanut Vendor”, “Lover”, “How High the Moon” и тому подобное. Это же стыд — собрать такой оркестр, который мог быть отличным свинговым бэндом, и играть бог знает что! Вероятно, Стэн начитался книг или что-нибудь в этом роде. Ведь у него был чудесный материал и великолепные молодые музыканты, насколько я знаю. Но Стэн слишком многословен — таким же стал и его оркестр. Этот бэнд — сплошной обман, он использует всякие ужимки и рекламные лозунги. Что означает этот “прогрессив”, скажите мне ради бога?.. В один год Стэн собирает оркестр для танцев из двадцати человек, а на следующий год у него уже оркестр из сорока человек для концертов. Я не удивлюсь, если теперь он соберет восемьдесят человек, а еще через год — и все сто шестьдесят. Если бы ему было что сказать, с таким успехом он мог бы это сделать и с шестнадцатью музыкантами»[26]. Это конечно, субъективное высказывание антрепренера, который не являлся профессиональным музыкальным критиком. А вот более компетентные исследователи джаза оценивали музыку Кентона благосклонно, как безусловно расширяющую границы этого искусства.

Были и такие лидеры биг-бэндов, которые язвительно говорили, что музыку в таком помпезном стиле нужно играть только для слонов, но не для поклонников джаза. При этом они отдавали Кентону должное, отмечая правильное звучание невероятно огромного оркестра, состоявшего из прекрасных музыкантов. Оркестр Кентона звучал «правильно» потому, что джазмены верили своему лидеру, любили и уважали его как личность. Такие отношения в оркестре были обоюдными. Иногда, после критики, Кентона посещали безрадостные мысли о негибкости его оркестра, плохом музыкальном вкусе, сомнения в правильности выбранного стиля. Тогда у лидера возникала мысль о том, чтобы оставить музыку и стать врачом-психиатром. Но основным делом его жизни была по-прежнему музыка. В конце войны, в 1944 г., в бэнд пришли: Анита О’Дэй (впоследствии очень знаменитая певица), тенор-саксофонисты Стэн Гетц и Дэйв Мэтьюз, который делал для оркестра прекрасные аранжировки. С окончанием войны многие музыканты-солисты вернулись в оркестр, который в этот период стал самым свинговым из всех детищ Стэна Кентона. Репертуар оркестра теперь составляли баллады и популярные мелодии. В конце 1947 г. биг-бэнды стали постепенно исчезать со сцены. Но Кентон не сдавался. Он собирал новые большие и необычные составы музыкантов, давал концерты в театрах. Страстная и неугомонная натура бэнд-лидера подвигала его на новые дела. В 1950 г. Кентон собрал оркестр, исполнявший авангардистские произведения крупной формы, такие как «City of Glas» Боба Греттингера. Однако спустя два года бэнд-лидер вернулся к музыке свинга. В этот период оркестр получает широкое признание, в нем работают солисты — Ли Кониц, Зут Симс, Фрэнк Росолино. В конце 1950-х гг. Стэн Кентон начинает преподавать джаз в университетах Америки. По существу, он стал пионером джазового образования в Штатах. Так называемые «Kenton clinics» собирали огромное количество студентов. Некоторые джазовые музыканты утверждали, что музыкально-педагогическая деятельность Кентона имела для джаза неизмеримо большее значение, чем его музыкальные достижения.

Стиль прогрессив не имел прямых последователей, хотя некоторые его приемы и методы в дальнейшем использовались в симфоджазах. В 1940-е гг. оркестр Стэна Кентона занимал первые места в конкурсах журналов «Down Beat» и «Metronome». В 1960-е гг. лучшие записи нового оркестра, состоявшего из 27 музыкантов, были отмечены премией «Grammy». В этом оркестре Кентон впервые использовал четыре меллофона, затем создал оркестр, исполняющий музыку «третьего течения», иногда называемую симфоническим джазом. А в 1970-е гг. музыкант выступал на джазовых фестивалях с бэндом, используя в аранжировках элементы фри-джаза и популярной в ту пору рок-музыки. Джазовые критики, навсегда избрав музыканта в «Пантеон славы» журнала «Down Beat», высоко ценили деятельность Стэна Кентона, стремящегося в своем творчестве к новым идеалам.

14. Кул — период «прохладного» джаза

Бибоп был жесткой, напористой, агрессивной музыкой, передающей сложные процессы внутреннего и внешнего напряжения личности, некий разлад человека с самим собой и недовольство окружающим миром. Чтобы сыграть такую музыку, требовалась виртуозная техника исполнения, необузданный темперамент. В прежних джазовых стилях публику привлекала музыка, наполненная лиричностью и нежностью, прозрачностью звуков и мелодичностью, романтизмом и созерцательностью, гармонией и счастьем бытия. С приходом бибопа все эти чувства в музыке были утрачены.

К середине XX в. в джазе возникает нечто совсем новое и противоположное бибопу — это стиль кул.

Кул (амер. cool «прохладный», «холодный») — стиль современного джаза, сформировавшийся на рубеже 1940—1950-х гг., на основе развития достижений стилей свинг и бибоп.

Но кул-джаз имеет существенные отличия от бибопа. Характерной особенностью стиля кул является отказ от чрезмерной экспрессивности и интонационной неустойчивости. Кулу присущи такие черты, как эмоциональная сдержанность, возросшая роль композиции, аранжировки, формы и гармонии, использование элементов политональности и атональности, полифонии. У музыкантов стиля кул-джаз прослеживалась тенденция к сближению с европейской академической музыкой. Предтечей стиля кул многие историки джаза считают свингового саксофониста Лестера Янга, который обладал «холодной» манерой звукоизвлечения (так называемым «Lester sound»). Впоследствии кул-джаз стали исполнять и многие боперы: Телониус Монк, Майлз Дэвис, Джон Льюис, Милт Джексон.

Территориально кул-джаз возник на западе Америки, в теплой Калифорнии, куда хлынули потоки народа в поисках «земли обетованной». Джазовый валторнист и композитор Джон Граас так рассказывал про те времена: «Условия жизни здесь также заметно отличались от всей остальной части страны. Для музыкантов жизнь здесь была свободнее, размереннее и не так напряжена, как в Нью-Йорке. За довольно небольшие деньги мы смогли приобрести себе дома, которые никто не мог бы отобрать у нас назад. Это большое дело, ибо музыкант, как и человек всякой другой профессии, начинает чувствовать себя увереннее, а это помогает ему в создании музыки. И даже если мы здесь оставались на какое-то время без работы, мы никогда не паниковали, как в Нью-Йорке… Конечно, Нью-Йорк, в своем роде, восхитителен, но музыкант быстро осознает тот факт, что действительно незаурядный талант там должен вести борьбу за существование, имея гораздо меньше возможностей для экспериментов»[27].

Для кула, как и для бибопа, типичным составом было комбо (до девяти музыкантов, обычно — от квартета до секстета), включающее самые разные инструменты. Поскольку все ансамбли работали на Западном побережье, то позднее стиль кул стали называть вест-коуст-джаз (или калифорнийский джаз).

Вест-коуст-джаз (англ. West Coast jazz «джаз Западного побережья») — направление современного джаза, получившее развитие в ряде городов Калифорнии в конце 1950-х гг. Это направление в джазе явилось симбиозом нескольких джазовых стилей (прогрессив, бибоп, симфоджаз, свинг, кул-джаз) и впитало многие элементы современной композиционной академической техники. Музыканты вест-коуст-джаза использовали приемы исполнительской техники больших оркестров, сольную импровизацию, включали в состав ансамблей редко используемые в джазовых составах инструменты, такие как гобой, фагот, английский рожок, бас-кларнет, бас-труба, бас-тромбон, валторна, арфа, смычковые инструменты.

Мелодичная музыка «прохладного» джаза, отличавшаяся ровным звучанием, отсутствием вибрато, избегавшая высоких нот и излишней громкости, была подходящим музыкальным фоном для природы Западного побережья Тихого океана. Как будто эта умиротворяющая музыка была предназначена для расслабления, релаксации. Впервые термин кул появился в 1949 г. после выхода пластинки «The Birth of the Cool» записанной Майлзом Дэвисом, с композициями и аранжировками Джона Льюиса, Гила Эванса, Джона Каризи и Джерри Маллигена.

Джерри Маллиген (1927—1996) — выдающийся саксофонист, композитор и аранжировщик. Он играл на довольно громоздком инструменте — баритон-саксофоне, ранее считавшемся малопригодным для использования в джазовых ансамблях. Но Маллиген сделал это инструмент солирующим при исполнении джазовых композиций. Именно благодаря Джерри Маллигену джаз приобрел новое звучание. Тембр баритон-саксофона Маллигена, бесстрастный, глуховатый, был наиболее характерным для «прохладного» джаза. Джазовая школа Западного побережья возникла как реакция музыкантов на технический авторитаризм бибопа, который выражался в чрезмерной ритмической экспрессивности, интонационной неустойчивости и мелодической сложности. Маллиген, добиваясь особого звучания кул-джаза, экспериментировал с составами музыкантов. Известность пришла к джазмену после создания им в 1952 г. необычного (отсутствовал рояль) квартета, в состав которого входили баритон-саксофон, контрабас, ударные и труба, на которой играл знаменитый певец и трубач Чет Бейкер (1929—1988). Маллиген за свою жизнь сменил множество коллективов, выступал даже в ансамблях пианиста Дэйва Брубека и тенор-саксофониста Стэна Гетца (1927—1991).

Стэн Гетц обладал неограниченными техническими возможностями, неповторимой интонацией, врожденным чувством симметрии и необузданной фантазией. Некоторые джазовые критики считают, что именно Гетц сформировал само понятие «прохладный» джаз. Обладая феноменальной техникой исполнения, Гетц был одним из выдающихся виртуозов тенор-саксофона, хотя прославился прежде всего как исполнитель баллад, особенно в контексте с «живой» публикой. Будучи прекрасным мелодистом, зная бесчисленное количество музыкальных тем (у музыканта была фотографическая память на музыку), Стэн хотел найти на теноровом саксофоне звук, подобный человеческому голосу. Стэн Гетц понимал, что джаз — это изначально негритянское искусство, но реально доказал, что и белые музыканты также являются его частью. Джаз помог музыканту увидеть весь мир, обрести мудрость и счастье. Целую страницу мог бы занять перечень тех джазменов, которые на протяжении всей творческой жизни Стэна Гетца и Джерри Маллигена были их партнерами в музыке. Маллиген играл с малыми составами и с большими симфоническими оркестрами, с собственным бэндом, написал десятки композиций, которые отличались чистотой, сдержанностью, вкусом и изощренными полифоническими диалогами солистов. Но с какими бы составами Маллиген ни играл, на протяжении всей жизни у него сохранилась тяга к формату больших оркестров, к эстетике свинга Многие темы маллигеновских композиций стали джазовыми стандартами: «Night at the Turntable», «Walkin’ Shoes», «Soft Shoe», «Off Minor», «Line for Lyons». А развитие игры джазменов на баритон-саксофоне целых тридцать лет шло под влиянием Джерри Маллигена.

Самыми известными комбо Западного побережья были квартет пианиста Дэйва Брубека (1920—2012) и квинтет трубача Шорти Роджерса (1924—1994). Во время Второй мировой войны Брубек возглавил военный ансамбль «Волчья стая». После войны Дэйв не расставался с музыкой,, его новый квартет, созданный в 1951 г., пользовался огромной популярностью. Первое же выступление квартета в «Surf Club» (Лос-Анджелес) увенчалось успехом, а продолжительные турне коллектива способствовали известности в мире. Кроме самого Брубека, в нем играли Пол Дезмонд (альт-саксофон), Юджин Райт (контрабас) и Джо Морелло (ударные).

Еще раньше, учась у композитора Дариуса Мийо, Брубек следовал советам маэстро внимательно смотреть на мир, прислушиваться к нему, осмысливать этот мир и делать достоянием человека все то, что музыкант может сделать частью джаза. Позднее Брубек вспоминал, как однажды, попав в Турцию, он услышал игру уличного оркестра. Музыканты играли мелодию в необычном ритме — 9/8. Причем это была импровизация, не хуже джазовой! Брубек был ошеломлен: целое скопище людей импровизирует в каком-то сложнейшем ритме. И почему бы этот ритм не использовать в джазовой музыке? Вот пример того, как многие культуры способны обогащать джазовую музыку. Брубек и его музыканты и в дальнейшем экспериментировали с музыкальной формой и нечетными размерами, которые в музыке до этого не применялись.

Как пианист, Дэйв Брубек обладал индивидуальностью и стилем. Все дело в том, что после травмы шеи музыканту пришлось перейти к использованию блок-аккордов, а не мелодических пассажей. И этот стиль игры идеально гармонировал с игрой альт-саксофониста Пола Дезмонда (1924—1977). С Брубеком Пол Дезмонд играл 17 лет и, по мнению большинства экспертов, был главной единицей и движущей силой этого ансамбля. Игра музыканта была эталоном «прохладного» джаза, импровизации отличались напевностью и безупречной логикой развития. Известный джазовый критик Леонард Фезер так говорил о Поле Дезмонде: «Дезмонд был самым популярным после кончины Чарли Паркера альт-саксофонистом американских джазфанов»[28]. Дезмонд считал, что только музыкант, способный создавать мелодичные импровизации, может спасти джаз. Самая известная композиция Пола Дезмонда «Take Five», написанная в ритме 5/4, вошла в мировую сокровищницу джаза, а пластинка «Time Out» разошлась тиражом более миллиона экземпляров. Еще ни одна пластинка в стиле кул-джаза не имела такого успеха.

Дэйв Брубек был не только популярным и уважаемым джазменом, он был прекрасным семьянином и отцом, воспитавшим шестерых детей. В состав квартета (1978—1988) входили и его сыновья-музыканты: пианист Дариус Брубек, тромбонист, электробасист и композитор Крис Брубек, виолончелист Мэтт Брубек и барабанщик Дэн Брубек, впоследствии организовавшие собственные коллективы. Крис Брубек писал о своем отце, что Дэйв был их учителем, соратником, что им, детям, очень повезло с родителями.

Квартет Дэйва Брубека, выступая в концертных залах и в студенческой среде высших школ (англ. high school), где был невероятно популярен, завоевал признание и белых, и черных любителей джаза. Никто лучше самого Брубека не понимал, чем он обязан поколению черных джазменов-предшественников. Был даже случай, когда Брубек искренне огорчился, получив номер журнала «Time» (ноябрь 1954 г.), к котором на обложке напечатали его фото. Ведь более достойным обложки престижного журнала он считал Дюка Эллингтона — великого маэстро, которому посвятил одну из своих «time-out»-композиций («The Duke»). Помимо квартетных выступлений, записей пластинок и музыки для кино и телевидения, Брубек обогатил джаз, участвуя в экспериментах так называемого «третьего течения» (т.е. соединения джаза с академической музыкой, которую прекрасно знал, и, соответственно, джазового ансамбля с симфоническим оркестром). Джазмен любил русскую классическую музыку (Рахманинова, Глазунова, Бородина), цитировал ее в своих импровизациях. А российским поклонникам джазмена посчастливилось трижды услышать музыканта (1987, 1988, 1997). Дэйв Брубек прожил одну из самых продолжительных, творчески продуктивных и насыщенных жизней в джазе, выступая до последних месяцев своей жизни, при этом сохраняя серьезную пианистическую форму. Легендарный пианист прожил 91 год, не дожив до 92 лет одного дня.

Одним из самых первых известных составов, олицетворявших стиль кул, был «Modern Jazz Quartet». Квартет, состоявший только из чернокожих музыкантов, возглавлял пианист и композитор Джон Льюис (1920—2001). Льюис любил музыку Чарли Паркера, но порицал его за безалаберное отношение к своему таланту и пристрастие к наркотикам. «Модерн джаз квартет» (1952—1974) считается рекордным долгожителем в истории джаза, просуществовавшим в неизменном составе. Участники квартета всегда тщательно репетировали свою программу, выходили на сцену в смокингах и не позволяли себе «заигрывать» с публикой. Разгульным ночным клубам они предпочитали чинные концертные залы. Льюис говорил, что о музыкантах, играющих джаз, принято думать как о людях, «сидящих на игле». Но «Модерн джаз квартет» развенчал этот нелепый миф. Музыканты квартета несли свою музыку благородно и достойно. Их можно было назвать аристократами джаза. Эталоном человека и джазмена для Джона Льюиса всегда был Дюк Эллингтон.

Известно, что основные музыкальные идеи квартета принадлежали Джону Льюису. Прекрасный пианист и аранжировщик, Льюис занимался музыкой с семи лет. Затем, параллельно изучая антропологию, учился музыке в университете. Во время службы в армии пианист познакомился с барабанщиком Кенни Кларком (1914—1985), который, наряду с Диззи Гиллеспи, Чарли Паркером и Телониусом Монком, считался создателем стиля бибоп. Именно Кенни Кларк ввел Льюиса в джазовый мир 52-й улицы Нью-Йорка, а затем помог стать пианистом и аранжировщиком в оркестре Диззи Гиллеспи. Джон Льюис сотрудничал со многими выдающимися музыкантами: трубачами Майлзом Дэвисом и Клиффордом Брауном, саксофонистами Чарли Паркером и Лестером Янгом, певицей Эллой Фитцджеральд.

С 1951 г. Джон Льюис начал формировать свой собственный квартет. Несколько раз состав музыкантов менялся, но с 1952 г. он окончательно утвердился и с 1954 г. стал называться «Модерн джаз квартет». Льюис использовал в своих произведениях элементы полифонического развития, характерные обычно для классической музыки, некоторые стилистические средства европейского барокко. Помимо прочих достоинств, у Льюиса был собственный неподражаемый стиль игры на фортепиано.

Предшественники его играли «горячо», темпераментно. А Льюис играл ровно, «прохладно», бесстрастно, придавая пьесам своеобразное звучание. Успеху его новой группы способствовало исполнение пьес как единого целого. Музыкант считал, что должно быть идеальное равновесие между композицией и импровизацией, а произведение не должно восприниматься как серия изысканных соло. Все части музыкальной композиции должны быть сбалансированы, от этого может повыситься эффект исполнения.

Состав квартета по тем временам был весьма оригинален: самое «джазовое» звено ансамбля — вибрафонист Милт Джексон (1923—1999), контрабасист Перси Хит (1923—2005), барабанщик Кони Кэй (1927—1944) и за фортепиано — сам Джон Льюис. Саунд «Модерн джаз квартета» несравним был ни с одним другим комбо в истории джаза. Звучание квартета было доведено до такого совершенства, что создавалось впечатление: перед зрителями выступает один импровизирующий музыкант. За двадцать с лишним лет музыканты записали более 30 альбомов и объехали почти весь мир. Удивительно, что с годами «Модерн джаз квартет» все больше освобождался от ненужных украшательств в стиле барокко, становясь более свингующим, выразительным джазовым квартетом. Альбом «Blues on Bach» представляет собой чередование свингующих блюзовых импровизаций на темы немецкого композитора Иоганна Себастьяна Баха, которые прекрасно вписались в музыку квартета и, как и блюз, явились ее органической частью.

Льюис был замечательным педагогом, пропагандистом джаза и, кроме того, писал музыку к кинофильмам и для своих музыкантов. Самые известные пьесы Джона Льюиса «Django», «La Ronde», «Pyramyd», «Milano», «Fontessa». После распада квартета Льюис жил в Европе, посвятив себя педагогической деятельности, изредка принимал участие в джазовых фестивалях. А в 1981 г. музыканты вновь собрались, решив возобновить концертную деятельность, которая, к сожалению, продолжалась недолго: музыканты были уже преклонного возраста, часто болели. Лидера прославленного квартета не стало в 2001 г. «Модерн джаз квартет», являясь ярким представителем стиля кул, сыграл в истории джаза одну из выдающихся ролей.

15. Майлз Дэвис — прирожденный лидер джаза

Музыкальную историю делают личности. Самые значительные вехи в истории джаза фактически представлены шестью выдающимися лидерами: Луисом Армстронгом, Дюком Эллингтоном, Чарли Паркером, Джоном Колтрейном, Чарльзом Мингусом и Майлзом Дэвисом. Не каждого из перечисленных музыкантов можно назвать новатором, но каждый из них раздвигал границы джазового искусства и внес выдающийся вклад в его эволюцию.

Майлз Дэвис родился в 1926 г. в небольшом городке Элтоне, штат Иллинойс, в семье преуспевающего дантиста и крупного землевладельца. Дед Майлза был дальновидным бизнесменом, заработал в годы Великой депрессии свой капитал и впоследствии дал детям возможность получить приличное образование. Отец Майлза стал крупнейшим специалистом в медицине, а дядя Фрэнк, получив образование в Гарварде и Берлинском университете, был редактором журнала «Colors». И, хотя они были богаты и хорошо образованны, в ту пору им, как и всем афроамериканцам, нельзя было бывать в тех местах, где висели таблички «Только для белых».

Дэвисам принадлежал красивый просторный дом, у них была прислуга, домашний повар. Доктор Дэвис растил троих своих детей в уютной обстановке, неведомой большинству джазовых музыкантов. Достаточно вспомнить голодное детство Луиса Армстронга в Новом Орлеане, отцовские побои, которые обрушивались на Диззи Гиллеспи, безотцовщину Чарли Паркера, жестокое детство Билли Холидэй и Эллы Фитцджеральд.

Семья Дэвисов была обеспеченной, но несчастливой. В своей «Автобиографии» Майлз Дэвис писал впоследствии, что мать с отцом постоянно ругались. У них на все были абсолютно разные взгляды. В момент ссоры они готовы были растерзать друг друга. В конце концов, они разошлись, когда дети подросли. В детстве Майлз был невысоким, хрупким, застенчивым, но болезненно самолюбивым. Мальчуган был до того миловидным, что друзья все время подтрунивали над ним, дразнили прозвищем Красавица. Чтобы добиться признания сверстников и избавиться от ненавистного прозвища, Дэвис вел себя подчеркнуто грубо, жестко. С этой привычкой Майлз не расстанется всю свою жизнь. Известный джазовый критик Ефим Барбан писал о Дэвисе: «На протяжении четырех десятилетий Майлз Дэвис создавал свой имидж Князя тьмы — циничного, высокомерного и саркастического бретера. Немало этому способствовали его патологическая тяга к сексу, боксу и наркотикам, его пересыпанные матом интервью, его откровенный расизм — он не скрывал своей ненависти к белым — и даже сам его голос: хрипловатый, свистящий шепот. Голос он навсегда сорвал в конце 1950-х, когда после операции на горле позволил себе на кого-то накричать»[29].

Играть на трубе Майлз начал в тринадцать лет. Занимался он с Густавом Гасом, который не очень-то хвалил своего ученика, желая тем самым добиться от юного честолюбивого трубача хороших успехов. Майлз уже тогда решил, что будет только великим музыкантом, он всегда был чрезмерно честолюбив. Где в ту пору афроамериканец мог добиться большого успеха? В спорте или в музыке. К семнадцати годам он уже так хорошо играл, что был допущен к совместному выступлению с Диззи Гиллеспи и Чарли Паркером, которые были в то время проездом в Сент-Луисе. Майлз Дэвис был настолько поражен игрой Чарли Паркера, что немедленно решил ехать в Нью-Йорк. Но надо было закончить школу, и пока Майлз играл в местном оркестре Эдди Рэндла. Работа у Рэндла была важным этапом в карьере юного трубача. Именно здесь Дэвис начал раскрываться как музыкант, сочинял музыкальные темы, расписывал инструментальные партии. «Боссман» так называл Майлз Дэвис своего руководителя — научил будущего выдающегося джазмена не только музыке и управлять оркестром, но и держать своих музыкантов «в ежовых рукавицах».

В 1945 г. Майлз Дэвис отправляется в Нью-Йорк учиться в знаменитой высшей музыкальной школе Джульярда. Обучение было непродолжительным, потому что скоро Майлз понял, что той музыке, которую он хотел бы играть, в прославленной школе его не научат. Встреча с Чарли Паркером и вовсе отодвинула учебу на второй план. Майлз играл с боперами на знаменитой 52-й улице. Дэвис настолько сблизился с Паркером, что они какое-то время даже жили в одной квартире: семья Дэвиса (Майлз уже был женат и у него был ребенок) и известный саксофонист. Правда, их совместное проживание было недолгим. Паркер к тому времени уже стал отпетым наркоманом, с ним было трудно. Дэвису часто приходилось собирать Паркера «по частям» после очередной дозы, а Чарли злоупотреблял гостеприимством своего восторженного товарища и тратил на наркотики деньги Майлза, которые присылал сыну-студенту Дэвис-старший.

Играя с боперами Диззи Гиллеспи и Чарли Паркером, Дэвис понимал, что таким виртуозом, какими были оба музыканта, ему не стать. Кстати говоря, Паркер в ту пору весьма пренебрежительно отзывался о далекой от совершенства инструментальной технике юного Дэвиса. А вот другой великий трубач — прозорливый Диззи Гиллеспи — смог разглядеть в игре Майлза какое-то «мистическое обаяние». В конце концов, именно техническую ограниченность Майлзу Дэвису удалось использовать себе на пользу. Дэвис создал свой стиль игры, в основе которого были меланхоличная красота звука и мягкий вкрадчивый тембр засурдиненной трубы. Он играл всего несколько нот, но делал это максимально точно, умея создать нужное настроение. Звук его трубы был печальным, томящимся, полным глубочайшего лиризма и искреннего чувства. Это было парадоксальное несовпадение Дэвиса-музыканта и Дэвиса-человека.

В 1948 г. Дэвис стал бывать у пианиста Гила Эванса (1912—1988), где собирались многие музыканты, стремящиеся сделать в музыке что-то новое. Эванс был экспериментатором и «великим оркестратором» (так его прозвали многие музыканты). «Сырой» музыкальный материал Эванс мог так реконструировать, что музыкальные темы превращались в совершенно новую музыку. Да и у самого Майлза в голове рождалось нечто другое, созерцательное, совсем непохожее на стремительный бибоп. Гил Эванс и Майлз Дэвис организовали экспериментальный бэнд, своеобразный оркестр-мастерскую, в который включили нетрадиционные для джаза инструменты — тубу и французский рожок. Надо сказать, что впоследствии Майлз Дэвис будет очень часто включать в свои ансамбли самые нестандартные для джазовой музыки инструменты, что будет оценено критиками как новаторство.

Новый ансамбль отыграл всего два концерта, когда фирма «Capitol Records» пригласила их на запись в студию. В итоге был издан альбом под названием «Рождение кула» («Birth of the Cool», 1949). Дэвис избрал свой путь, его карьера в 1950-е гг. прошла под знаком «прохладного» джаза, а труба его была олицетворением стиля кул. Он всегда говорил, что «хотел обойтись со своими слушателями помягче», чем боперы Диззи и Берд, играть такую музыку, которая была бы ближе к тому, что считается общепринятым звучанием. Записи ансамбля (с необычными аранжировками саксофониста Джерри Маллигена и пианиста Гила Эванса, которые были создателями эстетики «прохладного» джаза) звучали необыкновенно пронзительно и в то же время мягко. Дэвис открывал слушателям ранимость своей души, своего «я», делая звучание трубы неотразимым и притягательным, посредством музыки рассказывал об интимных переживаниях. Коммерческому успеху альбома содействовало само имя Майлза Дэвиса, который к этому времени стал уже популярным, а также участие в проекте белых музыкантов. Ведь музыка бибопа вышла из среды черных музыкантов, и белые поклонники джаза слушали такую музыку с некоторым напряжением. Музыка «Birth of the Cool» как бы возвращала слушателей в более спокойное музыкальное пространство — отсюда и невероятный успех.

Встреча Дэвиса с пианистом Гилом Эвансом благотворно повлияла на творческое и художественное развитие Майлза, которого всегда привлекали талантливые личности, ведь от них можно было узнать что-то новое. Эванс видел такие вещи, которые никто не замечал, он был истинным джазовым мыслителем. Музыканты очень любили общество этого спокойного канадца, они многому у него научились, особенно в плане аранжировки. С Эвансом было легко, казалось, ничто и никто не может вывести этого длиннющего и худущего человека из себя, даже Чарли Паркер, который какое-то время жил у пианиста. А ведь с Бердом никому не удавалось поладить из-за его характера и пристрастия к наркотикам.

В 1949 г. Майлз Дэвис с ансамблем Тэда Дамерона (1917—1965)? пианиста и одного из лучших аранжировщиков бибопа, отправился в Европу, в Париж (европейские слушатели всегда с восторгом принимали американский джаз). Это были первые гастроли Майлза за границей. Как вспоминал впоследствии Дэвис, зарубежная поездка навсегда изменила его взгляд на некоторые вещи. Именно в Париже Дэвис понял, что белые тоже бывают разными. Он подружился с писателем и философом Жан-Полем Сартром, скульптором и художником Пабло Пикассо, он даже закрутил роман с известной певицей Жюльетт Греко. Никогда Дэвис не чувствовал себя так, как тогда, в Париже. Майлз говорил, что здесь к нему, наконец, относились как к человеку, признавая его значимость музыканта и личности.

Но это прекрасное ощущение длилось недолго. Во Франции его принимали восторженно, как короля, а по возвращении на родину его опять стали третировать, как чернокожего мальчишку. «Когда я вернулся, на меня навалилась жуткая депрессия, и я оглянуться не успел, как крепко подсел на иглу, и потом целых четыре года выбирался из ада. Впервые в жизни я перестал контролировать себя и стремительно падал в пропасть», откровенно писал в «Автобиографии» Майлз Дэвис[30].

Одному Богу известно, какие душевные муки испытывал молодой музыкант, какие демоны его терзали. Ведь рос он в достаточно благополучном мире своей семьи. Мир музыкантов — это изолированный мир, они привыкли считать себя избранниками судьбы. Однако их мир хрупок, он может разрушиться под натиском реалий жизни: ханжества, расовых предрассудков и расистских нападок. Человеку в таком мире жить очень сложно и горестно. Кроме того, Майлз Дэвис, непростой по характеру, всегда испытывал потребность соответствовать образу «крутого негритянского парня». «Все, кто слышал игру на трубе Дэвиса, — как пишет джазовый критик Ефим Барбан, — не мог поверить в Дэвиса-матершинника и пошляка, наркомана и алкоголика, избивавшего своих жен (он был женат три раза) и не желавшего знать своих детей, — он не завещал им ни цента из своего многомиллионного состояния»[31].

Чтобы раздобыть деньги на наркотики и тем самым «прокормить ненасытного зверя», как говорил сам Дэвис, он подворовывал вещи у друзей, заложил в ломбард свою трубу, даже заделался сутенером. Оказавшись в Лос-Анджелесе, музыкант угодил в тюрьму за хранение наркотиков, но впоследствии как-то выкрутился. Отец, узнав о пагубном пристрастии сына, пытался помочь, устроить его в лечебницу для наркоманов. Но все было напрасно. Как и Чарли Паркер, Дэвис приобрел в итоге репутацию ненадежного человека, на которого окружающие поглядывали с жалостью и ужасом.

Героем, на которого всегда хотел равняться Майлз Дэвис, был известный боксер Рэй Робинсон. Этот статный негр лихо расправлялся со своими противниками на ринге, а в жизни чемпион всегда был элегантно одет и окружен красивыми женщинами. На ринге боксер был всегда сосредоточен и нацелен на победу. И еще Рэй Робинсон презирал наркоманов! Майлзу Дэвису он сказал, что тренировать наркомана никогда не будет.

Тогда Дэвис принимает решение завязать с наркотиками. При этом он полагался только на свои силы. Приехав домой, к отцу, Майлз закрылся в домике для гостей и в течение семи дней не притрагивался к еде, питью. Методом «холодной индейки» он очистил свой организм от наркотиков. Этот страшный момент борьбы с самим собой Дэвис совершенно откровенно, даже натуралистично, описал в «Автобиографии».

Когда все закончилось, и Майлз вышел к отцу, тот понял, что сын «победил зверя», пожиравшего жизнь. Они обнялись и расплакались. Теперь все мысли Майлза Дэвиса были только о музыке. Ему предстояло наверстать то, что было упущено за эти «пропащие годы».

В 1950-е гг. в американском обществе происходили процессы, которые некоторые сравнивали с обывательским болотом, застоем в умах. Но творческим людям хотелось чего-то нового и элегантного. А Дэвису хотелось выразить свои чувства в музыке. Он заключил контракт с фирмой «Prestige Records» — записал альбом «Milestones» (1958). Абсолютным новшеством явилась запись саундтрека к фильму французского режиссера Луи Маля «Лифт на эшафот» (1957), когда музыканты в студии импровизировали, глядя на экран.

На целое десятилетие — с середины 1950-х до середины 1960-х гг. — Майлз Дэвис становится центральной фигурой мирового джаза. Мастерское исполнение Дэвисом джазовой баллады становится образцом для подражания многих музыкантов. Свои соло Майлз превратил в лаконичные музыкальные фразы, афористично и эмоционально наполненные. Дэвису в своей жизни удалось совместить художественную значимость своей музыки с огромной популярностью, а это в мире джаза большая редкость. Джазмен обладал поразительной интуицией и всегда умел разглядеть талант в других музыкантах и новаторах джазовых стилей. И поэтому с Дэвисом всегда играли замечательные джазмены: саксофонисты Сонни Роллинз и Джон Колтрейн, пианист и композитор Хорас Силвер, впоследствии ставший одним из идеологов стилей хард-боп, соул-джаз, фанк, а также ансамбля «Jazz Messengers». В разные годы в ансамблях Майлза Девиса играли вибрафонист Милт Джексон, ставший одним из организаторов «Модерн джаз квартета», контрабасист Пол Чеймберс выдающийся представитель бибопа, игравший сольные партии смычком, барабанщик Филли Джо Джонс, про которого Дэвис говорил: «Он всегда зажигал меня так, как мне хотелось»[32].

Все музыканты четко исполняли свои партии, ни у одного из них во время исполнения не было ничего размытого, партия каждого инструмента была слышна настолько отчетливо, что последующие поколения музыкантов могли по ним учиться чистым и ясным мелодиям. Майлз Дэвис всегда умел переплавлять и использовать в своей музыке новые идеи. Так, у пианиста Телониуса Монка Дэвис заимствовал новые гармонические идеи, но применял их умеренно и точно, так, как это делали многие выдающиеся блюзовые певцы и музыканты. Элементы барокко здесь не требовались. В каждом произведении Майлз так размещал звуки своей трубы, что эффект от звучания получался потрясающим. Когда солировал Дэвис, слушатели как бы становились свидетелями чего-то интимного, сокровенного. Музыка брала людей за живое, обращалась к одинокому человеку и утешала его, оказывала умиротворяющее воздействие. Но при этом музыкант свинговал, и это был истинный джаз. Майлз исполнял романтические нежные мелодии, звучащие почти как любовные признания, которые помогали ему завоевывать огромную аудиторию. Он понимал, что настоящий коммерческий успех и успех у зрителя зависит от игры именно в традиционной манере мэйнстрим-джаза. Крупнейшие студии звукозаписи наперебой приглашали Майлза Дэвиса на сессии записей. Так был заключен выгодный контракт с крупнейшей фирмой «Columbia», на которой впоследствии были записаны многие альбомы джазмена.

Несмотря на всё растущую славу и несомненный успех, Дэвис до конца не мог скрыть глубокую неуверенность в себе, сдержать гневливость, которая была неотъемлемой чертой его характера. По этой причине, находясь на сцене, музыкант обычно поворачивался спиной к публике. При всей своей «крутизне» Дэвис оставался чернокожим в мире белых. Френсис Дэвис, одна из жен Майлза, рассказывала, что во время гастролей ей первой приходилось справляться о забронированных местах в гостиницах, т.к. Дэвис по-прежнему опасался, что ему, как чернокожему, могут отказать. Ему очень не хотелось сталкиваться с расистами, которых в ту пору было предостаточно в Америке. Дэвиса унижали раз за разом. Однажды он был избит полицейским только за то, что вышел в антракте покурить на улицу возле театра, где выступал. Фото прославленного музыканта с окровавленной головой было позднее опубликовано многими газетами. Неоднократно Дэвис дрался с хозяевами клубов, даже со своими поклонниками, если они досаждали разговорами, когда он ни с кем не хотел говорить. Дэвис часто находился в состоянии предельного раздражения, но некоторые музыканты считали, что Дэвис оказал положительное воздействие на негритянское население Америки, показав, что надо «с кулаками» преодолевать рабскую психологию. Еще в середине XIX в. в шоу менестрелей бытовал нарицательный карикатурный персонаж — Джим Кроу, имя которого стало впоследствии термином откровенного расизма и сегрегации со стороны белых. А уже в середине XX в. это породило ответный термин — Кроу Джим, синоним черных расистов. Вот таким и был Майлз Дэвис.

Личная жизнь Майлза Дэвиса тоже была сложной. Майлз был жутким собственником, не разрешал Френсис — звезде бродвейских мюзиклов — выступать, объясняя это тем, что жена должна сидеть дома и ждать мужа. Хотя сам при этом изменял ей направо и налево. Всем женам Дэвиса доставалось. За несогласие с ним можно было отправиться в нокаут. Об этом он беззастенчиво и совершенно откровенно писал в книге «Автобиография». В музыканте поразительным образом уживались гениальность и озлобленность.

Несмотря на неурядицы в личной жизни, Майлз Дэвис продолжал радовать и поражать музыкальный мир. Джазмен старался привнести в музыку новизну импровизаций не в стиле бибоп, не повторять какие-то шаблонные пассажи, а заставлял музыкантов импровизировать по-новому. Дэвис всегда хотел, чтобы игра его единомышленников была спонтанна. И поэтому до начала записи никто из джазменов не знал, что предстоит играть. Затем Дэвис раздавал какие-то листочки с партиями. Иногда просил погасить свет в студии, чтобы создать нужное настроение. Он специально усложнял задачу музыкантам, потому что верил в них. Подобный метод позволял также определить, «кто есть кто». Как сказал бы саксофонист Коулмен Хокинс, Дэвис устраивал джазменам «экзамен на голову». Так, кстати, делал еще и Чарли Паркер. Перед музыкантом ставилась трудная задача, но если исполнитель был сильным то с этой задачей справлялся блестяще. В записи альбома «Kind of Blue» (1959) принимали участие тенор-саксофонист Джон Колтрейн, альт-саксофонист Кэннонбол Эддерли, мастерски владевший своим инструментом, барабанщик Джимми Коб, один из лучших аккомпаниаторов. Партию фортепиано исполнял Билл Эванс (не путать с Гилом Эвансом), которого Дэвис избрал как одного из прекрасных мелодистов.

В то время кое-кто из молодых темнокожих музыкантов не хотел мириться с тем, что некоторые белые музыканты хорошо играли джаз. Но дело было совершенно не в сути музыки. Как раз во второй половине 1950-х гг. стал очень популярен вест-коуст-джаз (джаз Западного побережья).

Эту музыку играли белые джазмены, играли великолепно, пользовались огромной популярностью и зарабатывали большие деньги. И вот Майлз Дэвис пригласил в свой ансамбль белого пианиста Билла Эванса. Когда дело касалось музыки, для Дэвиса цвет кожи не имел никакого значения. Майлз считал, что среди белых много хороших музыкантов, а когда черные и белые играют вместе, вещь получается «правильная».

Билл Эванс (1929—1980) был одним из величайших «лириков джаза», многие даже сравнивали его с Шопеном. Сам Эванс в своей музыке всегда стремился к «поющему» звучанию, и музыка была художественным отражением его уникального внутреннего мира. Дэвис говорил, что игра пианиста привносит в музыку ансамбля «ровное пламя». Музыка была похожа на «искрящийся водопад», и слушатели по достоинству оценили «прохладный» джаз. Альбом «Kind of Blue» состоял из композиций, основанных на новом, ладовом (модальном) способе импровизации. В них были апробированы идеи пианиста и композитора Джорджа Рассела (род. 1923), который познакомил Майлза Дэвиса со своей концепцией модального джаза.

Модальный джаз (англ. modal jazz), он же ладовый, — направление в современном джазе, развившееся в конце 1950-х — начале 1960-х гг. Для этого направления характерна свободная импровизация, основанная не на мелодической теме или ее аккордовой последовательности, а на произвольном ряде звуков, связанных между собой только ладом. В эти годы тотального перехода джазовых музыкантов на модальность (ладовость) не произошло. По-прежнему большинство музыкантов импровизировало на основе аккордовых последовательностей темы в рамках диатонической системы.

В 1960-е гг. Дэвис гастролировал по Европе и записывал с выдающимися молодыми музыкантами (пианистом Херби Хенкоком, саксофонистом Уэйном Шортером, контрабасистом Роном Картером, барабанщиком Тони Уильямсом) альбомы, которые считаются вершиной акустического джаза: «Davis in Europe», «Seven Steps to Heaven» (1963), «My Funny Valentine», «Е.S.Р.» (1965), «Miles Smiles» (1967). Майлз Дэвис всегда умел находить таланты и творчески развивать те идеи, которые намечались в музыке других джазменов. Он умел «держать нос по ветру». И всегда стремился быть популярным, собирать огромные залы своих поклонников. Однако в конце 1960-х гг. ансамбль Дэвиса начинает терять свою аудиторию. С возникновением рок-движения Майлз Дэвис уже не мог претендовать на ведущую роль в джазе и шоу-бизнесе. Тогда музыкант, умевший приспосабливаться к новым условиям, стал меняться во всем: начиная от внешнего облика (респектабельные костюмы сменил на одежду рок-звезды) и заканчивая использованием в своей музыке электронных инструментов. Правда, Дэвис говорил, что он не может играть, если ему не нравится, как он одет. А потребность меняться давит на музыканта «как проклятье».

Сам Майлз Дэвис, в отличие от джазменов «старой закалки», которые были обескуражены натиском рок-музыкантов, считал конец 1960-х гг. замечательным периодом своей творческой жизни, несмотря на то, что джазовые критики язвительно утверждали: в это время Дэвис «начал флиртовать с рок-музыкой». Для записи новой музыки Майлз пригласил к себе в ансамбль прекрасных молодых исполнителей: австрийского пианиста и композитора Джо Завинула (1932—2007), английского гитариста Джона МакЛафлина (род. 1942), пианиста Чика Кориа (род. 1941), барабанщиков Ленни Уайта (род. 1949) и Билли Кабэма (род. 1944), перкуссиониста из Бразилии Аирто Морейру (род. 1941), английского контрабасиста Дэйва Холленда (род. 1946). Причем среди них были как белые, так и черные музыканты — выходцы из Латинской Америки и Европы. Это был интернациональный джаз. Вместе эти музыканты записали альбомы «Miles in the Sky» (1968), «In a Silent Way» (1969). В 1970 г. в творчестве Майлза Дэвиса происходит резкий переход к джаз-року, который чаще всего называют фьюжн («сплав») — сплав рока, поп-музыки, фольклора и коммерческого джаза. Теперь звуки, которые Дэвис извлекал из трубы, не обязательно были акустическими, они могли быть электронными. Майлз теперь мог играть не с джазовым битом, а с рок-энд-ролльным. Выпустив джаз-роковый альбом под названием «Bitches Brew» («Ведьмино варево» 1970), Дэвис, играя на трубе, остался, однако, верен своему джазовому стилю.

За следующие четыре года было записано еще пятнадцать альбомов. На концерты Майлза Дэвиса стекались огромные толпы зрителей, особенно молодежи. Раньше такую огромную аудиторию собирали только звезды рок-музыки. Майлз Дэвис вбирал в свою музыку все, что видел и слышал. В его ансамблях зазвучали индийские ситары и электрические гитары, он использовал в ансамбле одновременно электроорган и электропианино, кроме традиционной ударной установки использовались перкашн, конга-барабаны, шейкеры, гонги, свистки, т.е. инструменты, применяемые в музыке африканцев, южноамериканцев и индийцев. Это можно было назвать музыкальным котлом, в котором варились разные стили. В музыке одновременно происходило столько всего, что трудно было за этим уследить. Некоторые критики обвиняли Дэвиса в том, что он забросил свое искусство и продался, превратив свою музыку в «монотонную и металлическую». Джазмен всегда понимал законы рынка и делал именно то, что хотел, решая самостоятельно, как ему поступить. Однако, сплавив воедино джаз, рок, элементы «модального джаза» и фанк-музыки, Майлз Дэвис проложил дорогу другим ансамблям, которые впоследствии стали использовать возможности этого гибридного жанра — джаз-рока. Самые популярные из них: «Blood, Sweat & Tears» («Кровь, пот и слезы»), «Chicago» («Чикаго»), «Earth, Wind & Fire» («Земля, ветер, огонь»).

В 1970-е гг. Майлз Дэвис стал невероятно популярным: его приглашали на джазовые фестивали в Америке и Европе. Однако ухудшившееся здоровье в 1975 г. заставило музыканта покинуть сцену на пять лет. Он впал в депрессию после смерти многих близких ему музыкантов. Кроме того, Дэвис подхватил воспаление легких, повредил коленный сустав и умудрился попасть в автокатастрофу. В этот период Дэвис, не справившись с проблемами, возвратился к наркотикам. С полнейшей откровенностью Майлз Дэвис описал в «Автобиографии» свое состояние того времени: «Как личность я распадался. Во мне сидело четверо людей, ведь я Близнец (по гороскопу), и так состою из двух человек. Два человека без кокаина и два с кокаином. Во мне было четыре личности, у двух из них была совесть, а у других двух ее не было. Когда я смотрелся в зеркало, я видел настоящее гребаное кино, фильм ужасов. В зеркале отражались все эти четыре лица. У меня все время были галлюцинации. Я видел несуществующие вещи, слышал несуществующие голоса. Еще бы, после четырех бессонных ночей на наркотиках и не такое может случиться»[33]. Долгих шесть лет мир не слышал волшебной трубы Майлза Дэвиса.

О выздоровлении и возвращении музыканта возвестил новый альбом 1981 г. «The Man with a Horn». На запись этого альбома Майлз опять пригласил талантливых музыкантов: гитаристов Джона Скофилда (род. 1951) и Майка Стерна (род. 1953). альт-саксофониста Кенни Гаррета (род. 1960), барабанщика Эла Фостера (род. 1944), бас-гитариста Маркуса Миллера (род. 1959), тенор-саксофониста Боба Берга (род. 1951). Это были джазмены молодые и перспективные, в большинстве своем лет на тридцать моложе мэтра, но, тем не менее, получившие прекрасное музыкальное образование в университетах и высших музыкальных школах. Это были представители уже другого поколения джазменов. Дэвису хотелось играть, как он говорил, «музыку сегодняшнего дня». В 1986 г. в стиле фанк-рок-джаз был записан альбом, который назывался «Tutu». Известный тромбонист, джазовый публицист, издатель и писатель Майк Зверин (1930—2010) назвал этот альбом «звуковой дорожкой десятилетия».

Еще в самом начале 1980-х гг. Дэвис увлекся живописью. Это занятие помогало ему отвлечься от наркотиков. В моменты опустошенности и стресса хобби было своеобразным терапевтическим средством для джазмена. Некоторые ценители живописи утверждали, что Дэвис мог бы стать незаурядным художником. Но основным делом его жизни оставалась музыка. Майлз Дэвис продолжал выступать на фестивалях и гастролировать с концертами по всему миру до своей кончины в сентябре 1991 г. Пластинки Майлза Дэвиса (а он записал свыше 50 дисков) занимали высокие места в джазовых хит-парадах. Музыка Дэвиса звучала в кинофильмах, семь раз музыкант удостаивался престижной премии «Grammy». В 1991 г., незадолго до своей смерти, Майлз успел сняться в австралийском художественном фильме «Динго», сыграв в нем, по сути, самого себя.

Известный российский исследователь и историк джаза Юрий Верменич, автор книги «Джаз: История. Стили. Мастера», в конце статьи о Майлзе Дэвисе (бурная жизнь которого была полна излишеств и саморазрушения) справедливо подытожил: «Менялись времена и стили, менялись окружающие его люди, но сам Дэвис за все эти годы изменился мало. Вплоть до последних дней его трубу можно было узнать с первых нот — то же звучание, та же фразировка, тот же мир музыкальных образов»[34].

16. Хард-боп и его посланники

В середине XX в. джазовое искусство развивалось в новых социальных условиях. Различия между черными и белыми музыкантами уже не представляли собой непреодолимую пропасть. Джаз был широко распространен не только на американском континенте, но и в Европе. В общественном сознании джазовое искусство уже не являлось музыкой притонов, кабачков и танцзалов, как это было прежде, в 10-20-е гг. XX столетия. Джазовым музыкантам для выступлений теперь предоставлялись вполне приличные залы. О джазе продолжали писать специальные издания и популярные журналы. Выпуск грамзаписей джазовой музыки становился прибыльным делом, потому что по всему миру росло число знатоков, коллекционеров и почитателей джаза. С 1949 г. в разных странах стали регулярно проводиться фестивали джазовой музыки, собиравшие лучших музыкантов и привлекавшие к новейшим достижениям искусства внимание слушателей. На Западе джаз начинают преподавать в музыкальных учебных заведениях. На смену любителям и музыкантам-самоучкам приходят профессионалы, стремящиеся играть джаз всех стилей и направлений: нью-орлеанский, диксиленд, свинг, бибоп, кул, а также новые направления джаза второй половины XX в. — хард-боп, фри-джаз, модальный джаз и их сочетания. Джазовые музыканты импровизируют не только на темы джазовых стандартов, но и активно включают песенные и танцевальные темы разных стран, фольклорные источники многих национальных культур, а также создают оригинальные композиции на собственные темы. Таким образом, происходит пополнение и обогащение джазового мира.

Во второй половине 1950-х гг., благодаря музыкантам Восточного побережья и Среднего Запада США, намечается сближение отдельных элементов стилей бибоп и кул. В игре музыкантов этого направления, получившего название хард-боп (англ. hard bop «тяжелый боп») преобладала мелодическая импровизация, усиленная негритянскими блюзовыми элементами и подкрепленная интенсивной игрой ритм-секции Иногда вместо термина хард-боп используют обозначение джаз Восточного побережья, ист-коуст-джаз или необоп. Музыканты теперь стремились вернуться к более простым формам импровизации, а общение с аудиторией сделать более открытым и эмоциональным, сохраняя при этом экспрессивную манеру исполнения, острый энергичный ритм. В хард-бопе сочетались многие музыкальные стили: от бибопа до ритм-энд-блюза (англ. rhythm and blues, R&В — урбанизированная, иначе говоря, городская модификация блюза, развившаяся в 1930—1940-е гг. в негритянских районах крупных промышленных центров северной части США).

Стиль бибоп в это время совсем не умирает, он просто трансформируется в хард-боп. Одним из самых популярных и долго существовавших (почти 35 лет, с разными составами) ансамблей этого направления был «Jazz Messengers» («Посланники джаза»). Создателем этого уникального джазового комбо был барабанщик Арт Блэйки (1919—1990). Прежде чем стать руководителем знаменитого ансамбля, Блэйки недолго и не очень успешно учился играть на фортепиано, затем профессионально играл в местном питтсбургском оркестре, хотя отец Арта ненавидел джазменов и был против такой работы. Однако Блэйки был настойчив: самостоятельно освоил ударные инструменты, развил сложный, неистовый, острый стиль игры, страстный и неутомимый.

Начинал Блэйки свою карьеру в любительских коллективах, а с 1937 г. уже работал на профессиональной сцене: сначала в ансамбле выдающейся свинговой пианистки Мэри Лу Уильямс (1910—1981), а затем в оркестрах Флетчера Хендерсона и Билли Экстайна. После 1947 г. Арт путешествовал по Африке, изучая подлинные африканские ритмы и культуру ислама. Блэйки любил играть «дикую» музыку, племенные танцевальные мелодии, напевы африканских деревень. Такая музыка обогащала его музыкальную палитру. Иногда музыкальная судьба сводила джазмена с боперами — Чарли Паркером и Телониусом Монком. Сам Блэйки считал, что если хочешь стать хорошим джазменом, следует пройти путь с самого начала, изучить многие музыкальные стили, играя диксиленд, рэгтайм, свинг, ритм-энд-блюз и т.д. В феврале 1954 г. в нью-йоркском клубе «Birdland» джазмен показал свой первый квинтет замечательных джазменов-единомышленников, в который вошли: трубач Клиффорд Браун, альт-саксофонист Лу Дональдсон, пианист и композитор Хорас Силвер, контрабасист Керли Рассел. Этим же составом на фирме «Blue Note» был записан двойной альбом, который назывался «А Night at Birdland». Дебют знаменитого коллектива Блэйки «The Jazz Messengers» («Посланники джаза») состоялся в 1955 г., возвестив о новом «джазовом послании» — хард-бопе. Впоследствии через «школу» Арта Блэйки пройдут сотни молодых музыкантов и станут затем яркими звездами. Когда Арта спрашивали, где он берет таких музыкантов, он отвечал, что они сами находят его. За долгие годы существования ансамбля его стилистика мало менялась, Блэйки верил в свое бескомпромиссное «джазовое послание», которое нес людям. Оно стало олицетворением стиля хард-боп. Музыканты «Jazz Messengers» приходили и уходили, но «музыкальная весть» оставалась прежней. Появление в ансамбле нового музыканта, независимо от меры его таланта, стало восприниматься публикой и критикой как рождение новой звезды. Возник даже миф, что Арт Блэйки пестует музыкальных гениев. На самом деле причина была довольно прозаическая. Джазмен часто заменял музыкантов, как только «новоявленный гений» претендовал на более высокий статус и соответствующую зарплату. Руководитель «Посланников» просто не мог из-за финансовых соображений держать в ансамбле звезд с непомерными запросами.

Арт Блэйки был «крестным отцом» целой плеяды выдающихся музыкантов. Среди них были трубачи — Кенни Дорэм (1924—1972), Ли Морган (1938—1972), Клиффорд Браун (1930—1956), Фредди Хаббард (1938—2008), Вуди Шоу (1944—1989), Валерий Пономарев (род. 1943), Уинтон Марсалис (род. 1962); саксофонисты — Бенни Голсон (род. 1929), Джеки МакЛин (1932—2006), Уэйн Шортер (род. 1933), Брэнфорд Марсалис (род. 1960); пианисты — Хорас Силвер (род. 1928), Бобби Тимонс (1935—1974), Кит Джарретт (род. 1945), Чик Кориа (род. 1941) и еще множество «пришельцев из джазовой галактики».

За время существования этого уникального ансамбля были сделаны сотни записей. Особенно популярными стали хиты пришедшего в ансамбль в 1958 г. тенор-саксофониста и композитора Бенни Голсона («Blues March», «Along Come Betty», а также «I Remember Clifford» — музыкальное посвящение памяти его друга, выдающегося трубача Клиффорда Брауна, в 25 лет погибшего в автокатастрофе). Бенни Голсона можно считать одним из рекордсменов в написании джазовых тем, которые до сих пор продолжают исполнять многие музыканты во всем мире. Даже в солидном возрасте (Бенни Голсону в 2009 г. исполнилось 80 лет) замечательный музыкант и композитор продолжает радовать своих почитателей новой музыкой — на фирме «Concord» в 2009 г. вышел альбом «New Time New ‘Tet’».

Бессменный руководитель «Посланников джаза» Арт Блейки обладал выдающейся инструментальной техникой, позволявшей добиваться тончайших динамических нюансов при игре на ударных инструментах. Блейки, играя с большой интенсивностью, всегда «подстегивал» своими виртуозными брейками солистов, вдохновлял джазовых «Посланников» на новые импровизации. Джазмен считал, что ударные инструменты это равноправные с другими инструменты в ансамбле, наряду с фортепиано, трубами, тромбонами и т.д.

«Посланники джаза» часто гастролировали по Азии, Латинской Америке, Европе. Большой поклонник джаза японский писатель Харуки Мураками в своей книге «Джазовые портреты» писал о выступлении ансамбля в Японии: «Меня сильнее всего поразила тональность выступления. Звук, рождаемый шестерыми энергичными музыкантами, был одновременно массивным, провоцирующим, мистическим и… черным… Причем это был не просто черный цвет, а какой-то его глубокий оттенок, возможно, черный с примесью шоколада»[35].

Как некоторые джазмены, Арт Блэйки не избежал увлечения (в 1940-е гг.) наркотиками. Лишь в 1963 г. Блэйки полностью преодолел наркозависимость. Затем принял ислам (мусульманское имя — Абдулла ибн Бухайна), как это делали многие музыканты в знак протеста против сегрегации в американском обществе. Исламская культура (африканская и арабская) обогатила и обновила технику игры Арта Блэйки на барабанах, привнеся в джаз более сложные ритмические структуры и жесткое свингование. Хард-боп славен многими исполнителями: пианистом-композитором Хорасом Силвером, саксофонистами Кэннанболлом Эддерли, Сонни Роллинзом, Джоном Колтрейном, Филом Вудсом, Уэйном Шортером, Джо Хендерсоном, трубачами Клиффордом Брауном, Блю Митчелом, Фредди Хаббардом, барабанщиками Элвином Джонсом, Максом Роучем, Бадди Ричем, Филли Джо Джонсом. Но в самом начале списка исполнителей на ударных инструментах — Арт Блэйки, барабанщик-новатор и бэнд-лидер, неутомимый музыкант, переполненный «барабанными идеями», и остроумный человек. Именно ему принадлежит афоризм: «Музыка стирает пыль с повседневной жизни».

«Посланники джаза» путешествовали со своей хард-боповой миссией по всему миру. За 35 лет столько существовал коллектив — он стал своеобразной лабораторией по выпестовыванию талантливых джазменов. Музыка хард-бопа была записана на десятках разных фирм в Америке и Европе. В октябре 1989 г., за год до своей смерти, Арт Блэйки выступил на международном джазовом фестивале в Тбилиси.

«Посланники джаза» Арта Блэйки были не единственными представителями хард-бопа. В подобном стиле работали группы: «Adderley Brothers Quintet», «Horace Silver Quintet», «Miles Davis Quintet», комбо тенор-саксофониста Сонни Роллинза и др. В развитии джаза стиль хард-боп сыграл значительную роль, являясь своеобразным связующим звеном между предыдущими стилями и джазовым авангардом. В европейских странах хард-боп получил признание сначала в Скандинавии, затем — во Франции.

17. Латиноамериканский джаз

Южная Америка, населенная народами с разной культурой, обогатила мировую музыку, в том числе и джаз, мелодиями и зажигательными ритмами. Латиноамериканский джаз, или латин-джаз (англ. / амер. latinjazz) — это общий термин, обозначающий музыкальное сочетание африканских и латиноамериканских ритмов с джазовыми мотивами США, Латинской Америки, стран островов Карибского бассейна и Европы. Латин-джаз составляют две основные ветви: бразильский джаз и афрокубинский джаз. Своеобразие ветвей латиноамериканского джаза таится в смешении музыкальных культур тех народов, в среде которых и сформировалась новая музыка, имеющая своеобразный характер и выразительные средства.

В бразильскую ветвь латин-джаза входят босса-нова и самба, в афрокубинскую — сальса, маренго, сонго, мамбо, болеро, сон, чаранга, ча-ча-ча, представляющие собой инструментальную музыку, окончательное формирование которой проходило в танцевальных оркестрах в XX в. Однако задолго до этого зарождение музыки, состоящей из смешения африканских и испанских ритмов и мелодий, происходило на Карибских островах Вест-Индии еще во времена рабства, когда только появлялись ростки джаза.

Характерные черты латиноамериканской музыки можно отыскать у некоторых пионеров джаза. Так, новоорлеанец Джелли Ролл Мортон в начале своего творчества признавал влияние испанских ритмов хабанеры на свои джазовые композиции, считая, что без них джаз был бы «пресен».

Мелодии и ритмы модных танцев латиноамериканского происхождения, распространенные в США, оказали влияние на музыку джазовых оркестров.

Переселенцы из стран Латинской Америки привозили в своем музыкальном багаже ритмы, гармонии, музыкальные темы и инструменты на новую родину, в США. Афрокубинские ритмы в джазе использовал Дюк Эллингтон. С 1929 г. в бэнде Дюка работал тромбонист и композитор Хуан Гизол (1900—1984), который был родом из Пуэрто-Рико. Самые известные композиции Тизола, написанные в соавторстве с Эллингтоном, — «Caravan», «Conga Bravo», «Perdido» стали украшением репертуара бэнда. Во времена Великой депрессии и свинга в Америке процветали коммерческие танцевальные оркестры, исполнявшие музыку «с карибским оттенком». Так, биг-бэнд «короля румбы», бэнд-лидера и скрипача Хавьера Кугата принимал участие в конкурсной программе «Let’s Dance», исполняя латиноамериканские танцевальные мелодии. Известные джазмены — Луис Армстронг, Кэб Кэллауэй, Диззи Гиллеспи, Чик Уэбб — использовали в своем репертуаре пьесы с латиноамериканскими ритмами. В 1930-е гг. в бэнде Чика Уэбба играл трубач и аранжировщик, гаванец Марио Бауза, привнесший в звучание некоторых пьес, исполняемых оркестром, кубинский колорит. Бауза еще подростком прибыл в Нью-Йорк, научился играть на трубе, копируя одного из выдающихся стилистов раннего свинга трубача Рэда Николза (1905—1965), затем играл в нескольких джазовых оркестрах. В конце 1930-х гг. в бэнде Кэба Кэллауэя работали трубачи — Диззи Гиллеспи и Марио Бауза, поспособствовавший расширению репертуара бэнда, обогатив его латиноамериканскими композициями: «The Congo Conga», «Congo», «Chili Con Conga». Здесь, в оркестре, Диззи и Марио обменивались своими музыкальными идеями и подружились на всю жизнь. Темпераментного Гиллеспи сразу заинтересовали «знойные» ритмы афрокубинской музыки, которые впоследствии «отец бибопа» будет широко использовать в своем творчестве. Но для оформления латиноамериканского джаза требовались соответствующие инструменты, отражающие колорит музыкальных произведений. По рекомендации Марио Баузы, Диззи Гиллеспи пригласил в 1947 г. в свой ансамбль кубинского перкуссиониста Лучано «Чано Позо» Гонзалеса (1915—1948). На своей родине — Кубе — Чано Позо был уже известен как перкуссионист, танцовщик, композитор, работавший в местных оркестрах. В 1938 г. Чано создал успешную группу, с которой в 1947 г. побывал в США. В этом же году Чано Позо остался в Нью-Йорке, открыл клуб «Blen Blem», выступал с бэндом Диззи Гиллеспи, который в эти годы удачно экспериментировал с афрокубинскими ритмами и гастролировал по США. Триумфальный успех выпал музыкантам на выступлении в «Carnegie Hall», где прозвучали «Manteca» Гиллеспи / Позо и «Cubana Be», «Cubana Bop» Джорджа Рассела. В боповые композиции, благодаря Чано Позо, были вплетены элементы карибской перкуссивной ритмики. Впоследствии бэнд-лидер отзывался о мастерстве Чано Позо только в превосходной степени, отмечая, «что это был величайший ударник, которого он (Гиллеспи) когда-либо слышал». Да и влияние афрокубинской музыки на джаз, особенно на бибоп, пришлось именно на период сотрудничества Диззи Гиллеспи с Чано Позо. К сожалению, этот союз был непродолжительным, в 1948 г. Чано Позо был застрелен в одном из нью-йоркских баров.

Появление афрокубинского джаза было обусловлено не только художественными потребностями джазовой музыки, но и социально-историческими условиями возникновения этого музыкального явления после Второй мировой войны, когда эмиграционная «волна» из Латинской Америки доставила к берегам США афрокубинских музыкантов. Иногда расторопные руководители латин-джаз-оркестров привозили из поездок по Латинской Америке нужных музыкантов. Хавьер Кутат, например, доставлял с Кубы первоклассных музыкантов из оркестра «Казино де ла Плайя» (Гавана), который считался «инкубатором» кубинских талантов. Многие бэнд-лидеры, такие как Дюк Эллингтон, Вуди Герман, Каунт Бэйси, приглашали в свои оркестры мастеров кубинских ритмов, в результате сотрудничества солистов-джазменов и кубинских ударников рождалось новое звучание — латиноамериканский джаз. Иногда процесс возникновения латин-джаза происходил с точностью до наоборот: афрокубинские оркестры, лидерами которых были Марио Бауза, Мачито, Тито Пуэнте, Мигелито Вальдес, приглашали к сотрудничеству с ними джазменов-солистов. Это был двусторонне направленный процесс музыкального слияния, в результате которого рождался латиноамериканский джаз. В этом процессе взаимопроникновения джаза и латинских ритмов была неизбежность, но и свои трудности. Главным влиянием афрокубинской музыки на джаз было использование полиритмии ударных инструментов, непривычных для джаза, но характерных для латиноамериканцев. Расширение ритм-секции боповых групп и оркестров происходило за счет введения в них таких кубинских ритмических инструментов, как конги, тумба, бонги, тимбалес, сенсерро, маракасы и маленькие тарелочки, различные шумовые инструменты. Кубинские ритмы были для джазменов, несомненно, сложны, хотя гармония такой музыки проста. В свою очередь, для кубинских музыкантов джазовые гармонии, с различными проходящими нотами, модуляциями и импровизациями, представляли определенную трудность. Однако процесс обоюдного влияния на музыку уже невозможно было остановить.

Закономерно, что произведения, которые можно в полной мере отнести к латин-джазу, были написаны латиноамериканцами. В 1943 г. Марио Бауза написал пьесу «Tanga» (аранжировка Рене Эрнандеса), которую исполнил «Machito and His Afro-Cubanos Orchestra» — латинский биг-бэнд. В течение 35 лет (с 1941 по 1976 г.) бессменным лидером бэнда оставался Марио Бауза. В создании оркестра, игравшего в джазовых идиомах, участвовал в свое время и шурин Марио Фрэнк Рауль Грилло, по прозвищу Мачито (1912—1984), вокалист, перкуссионист. Позднее Мачито организовал свой собственный афро-кубинский бэнд, в котором в разное время играли знаменитые джазмены: альт-саксофонист Чарли Паркер, трубачи Диззи Гиллеспи и Хауард МакГи, тенор-саксофонист и кларнетист Флип Филлипс, исполнитель на ударных инструментах, вокалист и шоумен Бадди Рич. По словам импресарио оркестра Мачито Боба Баха, таким образом, «соединяя кубинские ритмы и джаз, получалось нечто действительно свинговое».

В 1930—1940-е гг. в Нью-Йорке было множество афрокубинских оркестров, работавших в танцевальных залах и кафе. Благодаря распространению латин-джаза в начале 1950-х гг. стал популярен танец мамбо. Эту популярность можно было сравнить с некоторым «помешательством», которое в танцзалах могло продолжаться по 10-11 часов подряд. В «Манхеттен Центре», например, устраивались танцы, на которых, сменяя друг друга, работали несколько оркестров латин-джаза. У слушателей и танцоров латиноамериканских танцев мамбо пользовался огромной популярностью, хотя его ритм был значительно сложнее, чем свинг. Справедливости ради следует заметить, что хотя с музыкальной точки зрения, это был танец мамбо, в действительности в танцзалах никто по-настоящему этот танец не исполнял так, как его танцуют истинные кубинцы. Но это никого не останавливало. «Королем мамбо» был перкуссионист, виртуозный исполнитель на тимбалес Тито Пуэнте (1923—2000). Тито родился в Нью-Йорке, в семье пуэрториканских эмигрантов, рано начал свою музыкальную карьеру в качестве барабанщика в латиноамериканских оркестрах Норо Моралеса и Мачито. С джазовой музыкой молодой музыкант познакомился во время Второй мировой войны, когда служил во флоте, а в 1945—1947 гг. изучал композицию в знаменитой Джульярдской музыкальной школе. В 1949 г. Тито Пуэнте собрал биг-бэнд, который с успехом стал работать на Бродвее, в танцзале «Palladium», почти сразу же получившем неофициальное название «дом мамбо». Успеху биг-бэнда способствовало темпераментное сопровождение на тимбалес самого Тито Пуэнте таких хитов, как «Abaniguito», «Dance Maria», «Para Los Rumberos», «Oye Como Va».

В 1960—1970-е гг. Пуэнте работал на Западном побережье США. Музыканты оркестра «Latin Percussion Jazz Ensemble» экспериментировали с различными музыкальными стилями, соединяя ритм-энд-блюз с афрокубинскими мамбо и сальсой. Бэнд-лидер всегда поддерживал игру оркестров искусным исполнением на тимбалес, вибрафоне, фортепиано и был умелым руководителем коллективов, которые успешно работали на эстраде десятилетиями, гастролировали в различных странах. В разные годы с Пуэнте сотрудничали признанные джазмены: Вуди Герман (кларнетист, саксофонист, бэнд-лидер), Джордж Ширинг (пианист, композитор и руководитель ансамбля), Тэрри Гиббс (вибрафонист, перкуссионист, композитор), Фил Вудс (альт-саксофонист, композитор, руководитель ансамбля).

Тито Пуэнте, который много сделал для популяризации латинской музыки, по праву считается символом латиноамериканского джаза. Музыкальная карьера Пуэнте продолжалась более полувека (фирма RMM в 1997 г. выпустила комплект из трех компакт-дисков «50 Years of Swing»). Музыкант записал за всю карьеру более ста альбомов. Во время выступлений улыбчивый и темпераментный Тито Пуэнте источал столько радости и энергии, что невольно заражал ею публику и своих музыкантов. За все долгие годы творчества, как вспоминал сам Тито, «он был влюблен во все это: выступать, записывать, развлекать, подписывать альбомы, иногда преподавать, благотворительная деятельность… это все равно, что любить женщину». Вся Америка знала и любила Тито Пуэнте.

Многие известные джазмены использовали латинские ритмы в своем творчестве. Кроме уже названных Мортона, Эллингтона, Гиллеспи, латинизированные ритмы можно было услышать в оркестрах Стэна Кентона, в музыке пианиста Джорджа Ширинга, вибрафониста и активного пропагандиста синтеза джаза и латиноамериканской музыки Кола Тжадера, обладавшего, по словам пианиста Ширинга, «великолепным ритмическим чувством». Позднее, в 1970-е гг., латиноамериканские ритмы успешно использовал в своем творчестве пианист и один из основоположников джаз-рока Чик Кориа.

Второй ветвью латиноамериканского джаза является бразильская, в которую входят босса-нова и самба. Во второй половине XX в., в 1950—1960-е гг., из Южной Америки на все страны и континенты перенеслись популярные танцы с латиноамериканскими ритмами. Многие джазмены из США часто гастролировали по Латинской Америке, где они и познакомились с бразильской самбой. Благодаря синтезу джазовой импровизации в стиле кул и ритма самбы возникла музыка которую назвали «босса-нова» — новая вещь, новая волна нечто новое. В босса-нове — бразильском джазе — соединились бразильская народная музыка, поэзия, свинг и новый для джаза ритм. Новая музыка стала невероятно популярной сначала в Америке, а потом и в Европе.

Основоположником босса-новы по праву считают выдающегося бразильского композитора Антонио Карлоса Джобима (1927—1994). Его композиции объединяют ритм самбы, прохладу джаза и великолепие классической музыки. Босса-нова лирична, романтична, гармонически изысканна, ритмически упруга, мелодически богата и при этом она свингует. И еще ее можно спеть на португальском и английском языке.

Родилась босса-нова в Рио-де-Жанейро, где в 1957 г. жил и работал музыкальным директором на местной студии записи «Одеон-рекорде» Антонио Карлос Джобим. Вместе со своим другом, певцом и гитаристом Джоао Джильберто (род. 1931), Антонио Карлос записал две песни, которые так и назвал — «босса-нова». Без преувеличения можно утверждать, что эта музыка завоевала любовь всей планеты. В США первую запись босса-новы под названием «Джаз-самба» сделали в 1962 г. известный представитель джазового стиля кул Стэн Гетц (1927—1991) и гитарист Чарли Берд (1935—1990). В следующем, 1963 г., была записана новая пластинка с участием бразильской певицы Аструд Джильберто (род. 1940) и самим Антонио Карлосом Джобимом, игравшим на рояле. Обе эти пластинки были удостоены премии «Grammy».

За свою сорокалетнюю карьеру Джобим написал сотни песен и композиций, которые принесли невероятную популярность среди певцов, музыкантов и почитателей таланта этому выдающемуся композитору XX в. Самые известные произведения Антонио Карлоса Джобима — «Desafinado», «Girl from Ipanema», «Meditation», «One Note Samba», «Corcovado», «Wave», «Triste», «Agua De Beber», «So Danco Samba», «Bonita», «Dindi» — исполняли прославленные Элла Фитцджеральд, Сара Воэн, Кармен МакРей и Фрэнк Синатра. Пожалуй, не найдется ни одного музыканта и вокалиста, которые за свою карьеру не исполнили бы того или иного произведения Антонио Карлоса Джобима.

Показателем «живучести» и популярности босса-новы можно признать и тот факт, что, будучи в 1960-е гг. чисто джазовой музыкой, позднее она перешла в область популярной музыки, исполняемой не только джазменами.

Известный английский певец и композитор Стинг, работавший в самом начале своей карьеры в джазовом ансамбле, как-то в одном интервью сказал, что музыка Джобима останется навсегда, как музыка Моцарта и «Битлз»; пока люди играют музыку, они будут петь песни Антонио Карлоса Джобима.

Синтез джаза и латиноамериканской музыки продолжался и в 1980—1990-е гг., когда кубинские исполнители, покидая Кубу, вливались в латиноамериканские джазовые оркестры или образовывали новые коллективы. Но начиналась музыкальная карьера замечательных музыкантов, как правило, у себя на исторической родине, в Латинской Америке. Одним из лучших исполнителей латиноамериканского джаза, получившим в 1997 г. премию «Grammy», является Пакито Д’Ривера (род. 1948), альт-саксофонист, кларнетист, флейтист и композитор, один из лидеров популярной в 1970—1980-е гг. кубинской джаз-рок-группы «Irakere». Франсиско (так звали в детстве Д’Риверу) с пятилетнего возраста играл на сопрано-саксофоне. Классическое музыкальное образование Д’Ривера получил в Гаванской консерватории. В 1972 г. с единомышленниками — пианистом Чучо Вальдесом (род. 1941) и трубачом Артуро Сандовалем (род. 1949) — организовал в Гаване кубинский профессиональный ансамбль «Irakere».

Чучо Вальдес был самым старшим по возрасту и лидером джазовой группы, прекрасным пианистом, композитором и аранжировщиком. В самом начале своего творчества Вальдес был организатором Оркестра современной кубинской музыки, из недр которого впоследствии и вырастет новый ансамбль, соединивший воедино в своем звучании ритмы перкуссии и джазовую ритм-группу, что составит основу музыки «Irakere». На языке йоруба (Западная Африка) «Irakere» означает «джунгли». Такое название ансамбля указывало на африканские корни кубинской музыки, на предтечу всех ритмов, рожденных еще в Африке. Чучо Вальдес в своих аранжировках соединил несколько характеров современной музыки: фанковый, роковый, фольклорный. Солирующими инструментами в ансамбле были поочередно то трубы, то гитара, то фортепиано. Иногда тон всей музыке задавал сам Вальдес, солировавший на электронном инструменте.

На Кубе ансамбль пользовался всеобщей любовью и был невероятно популярен, успешно гастролировал в странах народной демократии (в СССР в том числе), в Западной Европе. В 1977 г. Стен Гетц, Диззи Гиллеспи, Эрл Хайнз гастролировали в Гаване. Для кубинских музыкантов, знающих по пластинкам и любивших американский джаз, этот приезд был огромным праздником. Но и кубинские музыканты сумели поразить джазовых мэтров. Диззи Гиллеспи был восхищен игрой на трубе Артуро Сандоваля. Фирма CBS выпустила в 1978 г. альбом под названием «Irakere», что поспособствовало в дальнейшем популярности и приглашению ансамбля на джазовый фестиваль в Ньюпорт (США). Ансамбль «Irakere», которым гордилась Куба, стал популярен в мире. Но коммунистический режим Кастро на Кубе не устраивал некоторых музыкантов. И в 1980 г., на гастролях в Европе (Мадрид, Испания), Пакито Д’Ривера попросил политического убежища в посольстве США. У Пакито были свои счеты с режимом Кастро, т.к. ближайший родственник Д’Риверы был безжалостно расстрелян кубинскими повстанцами. Этого Пакито никогда не забывал и всегда был антикоммунистом.

В США Д’Ривера сделал блестящую музыкальную карьеру. Уже летом 1981 г. вышел его сольный альбом «Paguito Blowin», затем его пригласил к себе в ансамбль Диззи Гиллеспи, хорошо знавший музыканта еще по гастролям в Гаване. Д’Ривера сотрудничал с прославленными американскими джазменами пианистом Маккоем Тайнером, вокалистом, танцором, бэнд-лидером и шоуменом Кэбом Кэллауэем, трубачом и флюгельгорнистом Рэнди Бреккером. Пакито Д’Ривера — единственный музыкант латин-джаза, который награжден премией «Grammy» в категории джазовой и академической музыки.

С уходом из ансамбля Пакито Д’Риверы потери «Irakere» не закончились. Уже в 1981 г. Артуро Сандоваль решил начать свою сольную карьеру, уходили и другие музыканты, но ансамбль продолжал жить и пополнялся новыми талантами. В 1990-х гг., с распадом СССР и общим кризисом социалистической системы, в том числе и на Кубе, музыканты «Irakere» тоже стали прибиваться к «джазовым берегам» США и Европы. К середине 1990-х гг. «Irakere» прекратил свое существование. Гастролируя с ансамблем Диззи Гиллеспи, Артуро Сандоваль решил не возвращаться на Кубу и остался в США, где продолжилась его карьера выдающегося трубача-виртуоза. В Америке Сандоваль переиграл со многими грандами американского джаза. Его партнерами были: кларнетист и бэнд-лидер Вуди Герман, пианист Херби Хенкок, трубач Вуди Шоу, тенор-саксофонист Стэн Гетц, трубач, флюгельгорнист, вокалист и руководитель биг-бэнда Кларк Тэрри, тенор-саксофонист и флейтист Майкл Бреккер, барабанщик Билли Кабэм. Артуро Сандоваль успешен, много записывается; в Майами, где проживает большая кубинская диаспора, музыкант организовал «The Arturo Sandoval Jazz Club». В клубе Артуро успешно выступает сам и приглашает к сотрудничеству музыкантов не только латин-джаза. Музыкант известен и как композитор. Одна из самых «хитовых» композиций Сандоваля написанная к кинофильму «Короли мамбо» «Mambo Caliente».

А Чучо Вальдес вполне востребован у себя на родине. В Гаване Чучо организовал джазовый фестиваль, арт-директором которого и является. В 1997 г. на фестивале выступал один из виртуозов необопа, американский трубач Рой Харгроув (род. 1969), с которым Вальдес и его ансамбль «Crisol» впоследствии записали альбом «Habana at the Festival», получивший «Grammy» в номинации «Лучший альбом латин-джаза». Сегодня Чучо Вальдес — самый знаменитый и почитаемый музыкант на Кубе, живой классик кубинской музыки, востребованный и успешный. Его приглашают на сессии записей в США («Blue Note Records»), он сочиняет музыку, выступав с сольными фортепианными концертами, гастролирует в разных странах, в том числе в США.

Латиноамериканский джаз, полиритмичный и ориентированный на танцевальность, всегда находил отклик в сердцах слушателей, потому что зажигательность его ритмов не оставляет никого равнодушным. Темперамент и оптимизм афрокубинского джаза, упругий ритм или светлая грусть босса новы у такой музыки всегда найдутся поклонники во всем мире.

18. Орнетт Коулмен — свободный импровизатор

Луис Армстронг, Дюк Эллингтон, Чарли Паркер, Майлз Дэвис, Диззи Гиллеспи — каждый из них привносил в джаз что-то свое, оставаясь в рамках мэйнстрима, главного течения в джазе, для которого характерны мелодическая линия, традиционная гармония, определенная последовательность аккордов и четкая ритмика с ярко выраженным драйвом (энергичным исполнением, «с напором»). Широта диапазона выразительных средств в хард-бопе способствовала появлению новых идей в джазе. Носителями новых музыкальных концепций в 1960-е гг. становятся пионеры одного из самых радикальных и спорных направлений в авангардном джазе — «свободного джаза» (англ. free jazz, фри-джаз). Это были саксофонист Орнетт Коулмен (род. 1930), трубач Дон Черри (1936—1995) — идеолог «подлинной», Всемирной музыки, выдающийся практик модальной импровизации, а также Сесил Тэйлор (род. 1933) — виртуоз, выдающийся пианист. Тэйлор так объяснял суть своих исканий: «Проблема в том, чтобы энергию и технику европейской музыки соединить с традиционным афроамериканским музицированием и создать, таким образом, новую энергию… Мы бьем по клавиатуре, мы влезаем в инструмент, ибо именно физическая энергия создает черную музыку»[36].

Одним из самых известных фри-джазовых музыкантов, стремившихся к максимальной свободе творчества, был альт-саксофонист, трубач и композитор Орнетт Коулмен. После появления в 1960 г. пластинки Коулмена «Free Jazz» («Свободный джаз»), обе стороны которой занимало одно произведение, джазовый мир раскололся на два лагеря. Одни видели в новом саксофонисте мессию, другие — шарлатана. «Джаз и так свободная музыка. Само слово джаз подразумевает свободу импровизацию. Весь смысл джаза — в свободе! Так зачем ее еще освобождать!» — восклицали поклонники мэйнстрима Американский писатель Альберт Мюррей говорил о том, что «смысл искусства в создании формы, которая станет бастионом в мире энтропии и хаоса. В этом и заключается функция джаза, который не должен быть бесформенным, совершенно отвязным: куда хочу, туда и ворочу! Так не годится! Это все равно, что попытаться объять морские волны. Нельзя объять энтропию, нельзя объять хаос!». Многие критики и музыканты считали фри-джаз неким «музыкальным тупиком», но нельзя не признать, что это была своеобразная страница и мощный импульс в саморазвитии джаза.

Фри-джазу свойственна анархия и отсутствие гармонического и ладового порядка. Поэтому тема, которую в самом начале своей пьесы играл Орнетт Коулмен, была только отправной точкой, от которой музыкант отталкивался, отправляясь в «свободное музыкальное путешествие», совсем не связанное впоследствии с заданной темой. На вопрос о том, как должны были в это вписываться другие музыканты, Орнетт Коулмен ответил, собрав квартет из джазменов, считавших свободную музыку своим предназначением: трубач Дон Черри, барабанщик Эд Блэкуэлл и контрабасист Чарли Хейден.

Спустя годы, Чарли Хейден (род. 1937) так описывал время, проведенное в квартете Орнетта Коулмена: «Ни в одном джазовом ансамбле у меня не было такой глубокой тяги к спонтанному действию, как в квартете Коулмена. Когда я играл в этом ансамбле, у меня было такое чувство, будто каждая нота, которую ты играешь, никогда прежде не исполнялась и что музыкальный язык, который мы тогда использовали, до нас не существовал. Мы чувствовали, что создавали новый музыкальный язык. Мы уже тогда догадывались, что делаем что-то важное. Со временем пришла уверенность в значительности содеянного. Сам я иногда даже пугался того резонанса, который тогда получала наша музыка»[37].

В Нью-Йорке квартет Орнетта Коулмена получил ангажемент в популярном у джазменов клубе «Five Spot», где на выступлениях фри-джазовых импровизаторов перебывали все известные музыканты. Каждый день в течение шести месяцев клуб был забит людьми. Все хотели послушать авангардистов, музыка которых была освобождена от рамок прежних джазовых традиций и обретала стихийную пространственно-временную свободу, становясь многомерной и многослойной. Это означало, что джазовая пульсация была заменена нерегулярным метроритмом, гармония — атональностью, было отброшено правило квадрата, по которому ранее строилась импровизация. Да и сама импровизация была теперь не сольной, как раньше, а коллективной.

Таким интересом к новому экзотическому стилю в джазе, конечно, воспользовались звукозаписывающие компании: с 1959 по 1963 г. Орнетт Коулмен и его музыканты записали семь альбомов. Внимание к музыкантам было подкреплено и предложениями принять участие в джазовых фестивалях в Ньюпорте, Монтерее (США) и в Европе.

Справедливости ради следует отметить, что идеи фри-джаза были выдвинуты задолго до появления джазовых экспериментов Орнетта Коулмена. Еще в 1940-е гг. пианист и композитор, а также теоретик джаза Ленни Тристано (1919—1978) исполнял композиции со свободным метром, представляющие собой линеарные импровизации на сложной гармонической основе. В 1949 г. записав для фирмы «Capitol» свою легендарную пьесу «Intuition», лишенную мелодии-темы и представляющую собой свободные атональные импровизации, Тристано и его ученики (саксофонисты Ли Кониц и Уорн Марш) предвосхитили, по сути, появление фри-джаза, наступившее спустя целое десятилетие. Смелые поиски в области авангардного джаза демонстрировал и пианист Сесил Тэйлор, записавший в 1958 г. альбом «Любовь для продажи», затем альбом «Объединенные структуры», которые подтверждали идеи «свободного джаза».

Однако для утверждения нового, непривычного, экстравагантного джаза требовался неординарный исполнитель, каким и явился Орнетт Коулмен, игравший на необычном пластиковом саксофоне. В очень скромной семье Коулменов никто не занимался музыкой. Мать была портнихой, отец — бейсболистом. Орнетт, по существу, был самоучкой. Был, правда период, когда Орнетт, работая в Лос-Анджелесе лифтером, параллельно изучал гармонию и теорию музыки. В четырнадцать лет Коулмен научился играть на саксофоне, затем в составе ритм-энд-блюзового ансамбля колесил по стране, пока не попал в Новый Орлеан. В этом городе — Мекке традиционного джаза — Орнетта Коулмена, когда он стал играть «новый джаз», оскорбленные зрители попросту поколотили и сломали ему инструмент. Такова была первая оценка «свободного джаза». Руководитель ансамбля даже заплатил Коулмену за то, чтобы он после такого «теплого» приема больше не выходил на сцену. Так что путь новоявленного «свободного» джазмена не был устлан розами. Сам Орнетт рассказывал впоследствии, что как-то он пытался играть на джем-сешн с прославленными музыкантами, трубачом Клиффордом Брауном и саксофонистом Сонни Роллинзом. Но как только он заиграл известную пьесу Чарли Паркера «Донна Ли», игнорируя правило квадрата, все музыканты в знак протеста просто покинули сцену.

В 1960-е гг., кроме программного альбома «Free Jazz», Коулмен выпускает «Town Hall Concert», «At the Golden Circle», «The Empty Foxhole», «New York Is Now», «Crisis». В своих поисках «свободного джаза» Коулмен в 1960-е гг. не был одинок. Под его знамена встали музыканты-авангардисты, желавшие громко заявить о себе: саксофонист Арчи Шепп, тромбонист Розуэлл Радд, пианист Сессил Тэйлор, пианист и композитор Пол Блэй, пианистка и композитор Карла Блэй. Впоследствии все эти музыканты стали выдающимися представителями фри-джаза, создав объединение авангардных музыкантов «Jazz Composers Guild», поддерживающее музыкантов авангардного направления и координирующее их деятельность. Музыканты устраивали дискуссии о новом направлении в джазе, проводили «революционные» фестивали. В 1971 г. Карла Блэй сочинила джазовую оперу «Escalator over the Hill», в которой были заняты несколько джазовых оркестров, хор, солисты и чтецы. Объем оперы составили три пластинки. По оценкам некоторых критиков и теоретиков джаза, эта опера считается выдающимся вкладом в развитие современной музыки.

В 1970-е гг. Орнетт Коулмен создал гармолодическую теорию музыки, в которой искусственная, по мнению джазового новатора, академическая музыка противопоставлялась музыке «натуральной», природной, естественной. Эта музыка объединяла коллективную импровизацию с гармонической свободой. Яркую характеристику Коулмену и его теории дает в своей книге «Джазовые портреты» Ефим Барбан: «В этом смысле странными, даже абсурдными, выглядят попытки некоторых музыкальных критиков видеть в созданном Коулменом свободном джазе некую элитарную, заумную, эзотерическую, чуть ли не интеллектуально-аристократическую музыку, их попытки поместить “наивного” американского мастера в один ряд с Шенбергом и Булезом. Порою кажется, что и музыкальное сознание этого чернокожего джазмена скорее природно, чем культурно. В основе своей он неизмеримо более народный музыкант, чем Джонни Ходжес или Чарли Паркер»[38].

Большинство музыкантов и критиков ожесточенно нападали на атональную и ритмически асимметричную музыку Орнетта Коулмена, несмотря на то, что среди защитников фри-джаза были американский композитор Леонард Бернстайн, а также известный музыкант, один из лидеров «третьего течения» и крупнейший исследователь джаза Гантер Шуллер. Ожесточенные споры вокруг свободной музыки сделали ей, несомненно, хорошую рекламу. Бесспорно одно: исполнительская манера самого Орнетта Коулмена всегда наполнена огромной энергией и инструментальным мастерством, хотя в музыке и слышится что-то опасное — взрывное и разрушительное, катастрофическое и апокалиптическое. Партнерам по ансамблю тоже не всегда была понятна концепция музыки Орнетта Коулмена, поэтому сближения с джазовыми музыкантами у «пионера свободного джаза» не происходило ни в Америке, ни в Европе. Поскольку музыка авангарда была средоточием крайностей и преувеличений, повального увлечения ею у джазменов не произошло, хотя профанацией джазового авангарда занималось немало музыкантов, считавших, что и учиться музыке вообще не надо, если играешь такой отвязный джаз. Фри-джаз во всем мире был не самой популярной музыкой. По исследованиям музыковедов, в России в 1980-е гг. «свободный джаз» исполняли не более трехсот музыкантов, такое же количество приверженцев этой экзотической музыки было в Европе и США.

В 1980-е гг. Орнетт Коулмен много времени уделял написанию музыки для камерных ансамблей (в 1985 г. на фестивале в Хартфорде были исполнены три его пьесы) и больших симфонических оркестров. Так, в обширной композиции «Skies of America», записанной с Лондонским симфоническим оркестром, Коулмен постарался музыкальными средствами рассказать о народах, населяющих США, выразить особенности их жизни и культуры. Критики «играющего композитора», как называет себя сам Коулмен, с некоторой иронией (или издевкой) спрашивали «свободного джазового путешественника», серьезно ли то, что он исполняет. В своих ответах Орнетт утверждал, что в музыке он стремится выработать некое универсальное звучание, хотя, вслушиваясь в импровизации «пионера свободного джаза», можно разобрать не только фри-джазовые эксперименты, но и те музыкальные идеи, которые обдумывали и внедряли в свою музыку некоторые джазовые предшественники Орнетта Коулмена.

19. Джон Колтрейн, грешный и святой

Одним из выдающихся музыкантов-виртуозов, оказавших значительное влияние на дальнейшее развитие джаза в 1960-е гг., является саксофонист Джон Колтрейн. Без Колтрейна современная импровизационная музыка была бы совсем иной, а история джаза — неполной. Некоторые музыканты и критики считают, что значимость этого истинного новатора измеряется невероятно виртуозным уровнем игры на тенор- и сопрано-саксофоне. Но технологическими терминами нельзя описать тот духовный уровень, ту магию, которая исходит от музыки великого саксофониста. Джазовый авангард в лице Джона Колтрейна обрел своего «верховного жреца». Будучи человеком религиозным, Колтрейн считал музыку своеобразной религией, выражением своей духовной жизни, своего «я».

Как и всякое неординарное явление, музыка Колтрейна вызывала у слушателей противоречивые чувства. Кого-то она завораживала и приводила в экстаз, покоряла своей силой, искренностью, напором. Но многих она — шумная, громкая, беспощадная — просто оскорбляла. Такую музыку некоторые поклонники джаза на дух не переносили. Сам Колтрейн говорил, что «его музыка обращается напрямую к душе, а значит, способна изменить наш продажный, сбившийся с пути мир». Колтрейн полагал, что музыкант способен показать человеку картину чудесных вещей в мироздании. Главное быть искренним, добрым, полным сострадания. Своей музыкой он как проповедник обращался к своей пастве. Однако не сразу Колтрейн пришел к такому мироощущению. Его путь к обретению истины был тернист. Колтрейн прожил недолгую жизнь, всего сорок лет. Но есть ощущение, что время в его жизни было буквально спрессовано, особенно это касается последнего десятилетия жизни великого музыканта.

Джон Уильям Колтрейн родился в 1926 г. в небольшом городке Гамлет (штат Северная Каролина) в музыкальной семье, хотя родители не были профессиональными музыкантами. Отец Джона, портной, был музыкально одарен и хорошо играл на скрипке, гавайской гитаре и кларнете. Мать тоже была музыкальна: играла на пианино и пела. В доме постоянно звучала музыка, которую транслировали в ту пору по радио в исполнении Луиса Армстронга, Дюка Эллингтона, Эллы Фитцджеральд. Так что с джазом юный Колтрейн познакомился рано. Оба деда Джона были пасторами в церкви. И первые занятия юного музыканта проходили в любительском оркестре при церкви Святого Стефана, в 1939 г. Вначале Джон играл на альтгорне, но затем переключился на кларнет, став первым кларнетистом школьного оркестра. Примерно в это же время Джон заинтересовался саксофоном. Колтрейн вспоминал позднее, что любил слушать джаз, особенно записи оркестра Каунта Бэйси с саксофонистом Лестером Янгом.

Окончив общеобразовательную школу, в 1943 г. Джон поступает в музыкальную школу Орнстайна в Филадельфии. Учителем Колтрейна по классу саксофона и теории музыки был Майк Гуэрра, который с восхищением отзывался не только о прилежании своего ученика, но и о его поразительной работоспособности, прекрасной музыкальной памяти и большом стремлении быстро впитывать все новое. Филадельфия тех лет была идеальным местом для начинающего музыканта: наступила эра бибопа, родившая множество молодых талантливых джазменов, у многих можно было поучиться.

В 1945 г. Джон Колтрейн был призван на флот и играл на тенор-саксофоне в оркестре ВМФ на Гавайях. Именно в этом оркестре музыканта называли Трейн (сокращенный вариант фамилии Колтрейн), впоследствии Джона будут называть так коллеги-музыканты. После демобилизации Колтрейн снова продолжил учебу в классе Майка Гуэрры, а затем поступил в студию Граноффа, которая считалась одной их крупнейших музыкальных школ США. За четыре обязательных года обучения Джон, по словам своего наставника Денниса Сандоле, изучил все, что можно было бы изучить только за восемь лет обучения. Но время Колтрейна было как будто сжато, и он был исключительно одарен. В Филадельфии было много оркестров, в которых работали замечательные музыканты: саксофонисты Бенни Голсон, Билл Баррон и Джимми Хит, пианисты Рэй Брайант и Рэд Гарланд, барабанщики Филли Джо Джонс и Спекс Райт, а также совсем молодые, но очень перспективные джазмены — трубач Ли Морган, пианисты Маккой Тайнер и Кенни Баррон. Какое-то время Джон играл с оркестрами негритянского ритм-энд-блюза, затем (до ноября 1948 г.) в биг-бэнде саксофониста Джимми Хита, который так же, как и Колтрейн, был поклонником боперов. Однажды во время гастролей в Лос-Анджелесе, Колтрейну посчастливилось впервые играть на джеме с Чарли Паркером. Диззи Гиллеспи и Чарли Паркер были для молодого Колтрейна в ту пору джазменами высшего порядка, музыка и исполнительское мастерство которых «сразили наповал» Джона и побудили изучать музыку.

Джазовая жизнь в Филадельфии была оживленной, но таила в себе много опасностей для неопытного молодого человека. Не обремененный ни семьей, ни чьей-то опекой, Джон, как многие джазмены, восхищенные игрой своего кумира Чарли Паркера, стремился подражать ему во всем: много пить, курить и употреблять наркотики. Многих зависимость от героина погубила, многие музыканты этого поколения умерли молодыми. Колтрейн не раз пытался избавиться от пагубной привычки, понимая, что наркотическая зависимость тормозит его профессиональный рост, что попусту тратятся огромные деньги не на поддержание здоровья, а на его разрушение. Джон сам не раз сокрушался о том, сколько денег он тратил на наркотики! Обычно наркоманы превращаются в бессердечных существ, озабоченных только поиском «дозы». Но даже в это нелегкое время Джон, как вспоминают знавшие его музыканты, всегда оставался спокойным мягким человеком, каким он был всю жизнь.

Колтрейн ставил перед собой задачу — добиться собственного звучания на тенор-саксофоне. Но в начале своей карьеры он изучал игру всех выдающихся саксофонистов: Лестера Янга, Коулмена Хокинса, Бена Уэбстера, Декстера Гордона. Более всего Джону нравился звук саксофона Сонни Ститта (1924—1982), одного из ведущих саксофонистов-новаторов 1950—1960-х гг. Импровизации Ститта отличались необычной симметрией, что было нетипично для раннего бибопа.

Большим событием в жизни Колтрейна было приглашение в биг-бэнд Диззи Гиллеспи. Это произошло осенью 1949 г. В оркестре Гиллеспи Джон играл пьесы, оказавшие влияние на его собственные композиции, которые он напишет в будущем. Диззи увлекался в ту пору латиноамериканской музыкой, что стимулировало интерес Колтрейна к расширению джазовых границ уже тогда, в конце 1940-х гг. Саксофонист Джимми Хит (род. 1926), игравший в ту пору у Диззи, а затем ставший одним из выдающихся исполнителей хард-бопа, называл бэнд-лидера «самым доступным гением». Гиллеспи был чрезвычайно щедрым учителем, у которого можно было многому научиться, многое почерпнуть ищущим музыкантам.

В середине 1950 г. У оркестра Гиллеспи начались финансовые трудности, как и у многих больших оркестров того времени. Даже знаменитый Каунт Бэйси работал не с биг-бэндом, а с малым составом. Диззи Гиллеспи организовал септет, в который вошел и Джон Колтрейн. Вот тут-то и начались проблемы с алкоголиками-наркоманами. Диззи раньше и не подозревал, что в его большом оркестре семь человек колются. Но, «застукав» однажды музыканта со шприцем, Диззи решил навсегда избавиться от «паршивых овец» в стаде. Колтрейн к этому времени редко употреблял героин, но пил изрядно. И хотя руководитель нового комбо был настроен решительно, Джону каким-то образом удалось уговорить Диззи не увольнять его.

Знаменательным для Колтрейна было выступление секстета Гиллеспи, записанное в нью-йоркском клубе «Birdland» в январе 1951 г. В композиции пианиста Билли Тэйлора (1921—2010) «Good Groove» звучало соло на тенор-саксофоне Джона Колтрейна. Это была первая запись великого саксофониста. Работа в комбо Диззи Гиллеспи, конечно, оказала большое влияние на музыкальное развитие Джона Колтрейна, но тогда у Диззи, он еще не понимал, что следует искать свой стиль в музыке. Позднее Колтрейн вспоминал: «Я играл клише и модные темы, чтобы играть вместе с парнями, которые знали их. Еще раньше, когда я впервые услышал Берда, я хотел играть точно как он… чтобы он полностью поглотил меня. Но в глубине души я на самом деле хотел быть самим собой»[39].

В течение четырех лет, с 1951 по 1955 г., Колтрейн работал в различных коллективах на правах сайдмена, т.е. рядового оркестранта. Его ценили как музыканта, но репутация наркомана и, следовательно, ненадежного человека Джону очень вредила. Так, выдающийся альт-саксофонист Джонни Ходжес, временно покинувший оркестр Дюка Эллингтона и организовавший свой септет, узнав о пристрастии Колтрейна к наркотикам, уволил его из оркестра. Ходжес очень ценил Колтрейна как музыканта, но не мог себе позволить держать наркомана в оркестре.

В сентябре 1955 г. произошло событие, которое определило дальнейшую судьбу музыканта. Провидение свело двух гениев Майлза Дэвиса и Джона Колтрейна. Случилось это после успешного выступления Дэвиса на Ньюпортском джазовом фестивале в июле 1955 г., когда известный трубач решил организовать новый квинтет. В него вошли барабанщик Филли Джо Джонс (1923—1985), пианист Рэд Гарленд (1923—1984) и контрабасист Пол Чеймберс (1935—1969). Не хватало только саксофониста. Дэвис решил пригласить Сонни Роллинза. Но Сонни отказался, объяснив свое решение тем, что решил отдохнуть какое-то время от музыки и заодно избавиться от наркотической зависимости. Тогда Филли Джо Джонс посоветовал пригласить Колтрейна.

Когда состоялось их первое совместное выступление в Балтиморе, в клубе «Лас Вегас», Майлз, обладавший безупречным чутьем на таланты, понял, что с Колтрейном можно играть просто невероятную музыку. И вскоре квинтет Майлза Дэвиса с участием Джона Колтрейна становится легендарным. Для становления Колтрейна как музыканта работа в ансамбле Майлза Дэвиса имела огромное значение, т.к. именно в это время Джон становится широко известным и популярным тенор-сак- софонистом. Хотя некоторые критики скептически относились к игре саксофониста, обвиняя его в отсутствии оригинальности, Майлз Дэвис прекрасно понимал, какое сокровище он приобрел. В этот период творчества Колтрейн много записывался с разными составами музыкантов. Были записаны пластинки «The New Miles Davis Quintet», «Round about Midnight», «Relaxin’ with Miles Davis Quintet», «Workin’», «Miles Davis Plays Jazz Classics».

Именно в комбо у Дэвиса впервые был опробован метод модальной импровизации, которую Колтрейн будет использовать впоследствии в собственных ансамблях. «Именно там наметился тот стиль его импровизаций, который окрестили в джазе sheets of sound — “звуковые простыни”. В этих “простынях” трудно точно определить длительность используемых нот; нередко в них нарушалась и традиционная для джаза ритмическая регулярность. И хотя его переход к свободному джазу произошел не без влияния Орнетта Коулмена, именно музыка Колтрейна оказалась высшим и гениальным выражением джазового авангарда. Одновременно она олицетворяла собой и высшую форму джазовой эволюции, ибо, перефразируя Гегеля, история джаза — это история прогресса в осознании свободы», — такую оценку дает выдающемуся музыканту известный джазовый критик и теоретик, ведущий джазовых программ Би-би-си в Лондоне Ефим Барбан[40].

Майлз Дэвис высоко ценил Джона-музыканта, любил его как человека, но не мог выносить ненадежность Колтрейна из-за пристрастия к алкоголю и наркотикам. Ведь сам Дэвис, пройдя сквозь горнило наркотического угара, понимал, что значит «быть на игле». После многочисленных предупреждений Джону Дэвис вынужден был уволить Колтрейна из ансамбля. Для Джона увольнение из знаменитого, преуспевающего квинтета явилось настоящим потрясением, в котором джазмен на самом деле уже давно нуждался, чтобы навсегда покончить с героином. Май 1957 г. можно считать переломным периодом в жизни великого музыканта. В Филадельфии Джон Колтрейн на две недели запер себя в доме своей матери и прошел тяжелейшее испытание мучительной «ломкой». Всё это время Джона поддерживали друзья и жена Наима, которой он посвятил впоследствии одну из самых своих вдохновенных лирических композиций.

Большое значение для преображения (или отрезвления) музыканта имело не только желаниё всерьез заняться своим здоровьем и карьерой, но и интерес к неевропейским религиозным и философским системам — исламу, индуизму, буддизму, африканским верованиям йоруба. Позднее Колтрейн писал, что в 1957 г. испытал по милости Божьей духовное пробуждение, которое привело его к более богатой, более полной и продуктивной жизни. К Колтрейну, наконец, пришло осознание своего предназначения в мире — нести людям радость своей музыкой. Немаловажную роль в развитии Джона Колтрейна сыграл выдающийся композитор и пианист Телониус Монк, который предложил саксофонисту сотрудничество. Монк как человек был полной противоположностью Майлзу Дэвису. Майлз, желчный и самолюбивый, был немногословен, редко говорил о музыке, часто был мрачен, пребывал в плохом настроении. Казалось, Дэвиса мало интересовали другие люди. Телониус Монк, напротив, все время говорил о музыке. Если собеседнику было что-то непонятно, Монк часами мог в деталях все объяснять слушателю. Позднее Джон Колтрейн вспоминал, что от Монка он узнал массу вещей, о которых раньше не имел никакого представления. Благодаря этому непродолжительному, но очень плодотворному сотрудничеству, Колтрейн усовершенствовал свои знания в области гармонии, разработал новую систему дыхания, позволявшую брать на саксофоне одновременно несколько нот, добился невероятного технического мастерства. Известный саксофонист Ли Кониц говорил впоследствии, что надо заниматься каждый день по 8-10 часов, чтобы достичь такого совершенства, каким обладал Колтрейн-инструменталист.

Когда квартет Телониуса Монка с Колтрейном выступал в нью-йоркском «Five Spot» (с середины до конца 1957 г.), клуб каждый вечер был «наэлектризован» и битком набит джазовыми музыкантами и критиками, которые приходили в ужас от игры джазменов «на всю катушку». А Колтрейн был фантастически счастлив, играя с таким непредсказуемым, удивительным, изобретательным музыкантом, каким был Телониус Монк. «Музыкальный архитектор высшего порядка» — так называл Монка Джон Колтрейн.

Одна из самых замечательных записей выступления в клубе была сделана женой Колтрейна Наимой. Пластинка получила название «The Thelonious Monk Quartet. Live at the Five Spot: Discovery!». Этот альбом долго оставался единственной записью совместного выступления двух джазовых гигантов, пока в недрах Библиотеки Конгресса США не обнаружили еще одну пленку, на которой был записан блестящий концерт квартета Телониуса Монка с Джоном Колтрейном в ноябре 1957 г. в знаменитом «Carnegie Hall». Спустя почти пять десятилетий, в 2005 г., пластинка вышла полумиллионным тиражом и стала важнейшим событием в джазовом мире.

В 1958 г. эксцентричный Монк распустил свой квартет, и Колтрейн возвратился к Майлзу Дэвису, который под влиянием Джорджа Рассела теперь экспериментировал с модальным (ладовым) джазом. Основные представители модального джаза — композитор и пианист Джордж Рассел, трубач Майлз Дэвис, саксофонисты Джон Колтрейн и Чарльз Ллойд — стремились расширить этнические горизонты джазового искусства, отказывались от привычных принципов гармонической разработки музыкального материала и многое заимствовали из индийской, ближневосточной, африканской, а также славянской музыки.

Увлечение Майлза Дэвиса модальным джазом принесло изумительные плоды: был записан альбом «Kind of Blue», соло на саксофоне — в исполнении Джона Колтрейна. Затем, в 1960 г., был записан альбом «Giant Steps», в котором квартет исполнял композиции только самого Колтрейна. Эта пластинка явилась своего рода манифестом, провозгласившим переход к новому направлению в джазе. Нью-йоркский клуб «Five Spot» уже в конце 1959 г. явился местом, где были сотрясены основы джаза. Именно в это время здесь выступал саксофонист Орнетт Коулмен со своим квартетом. Коулмен проповедовал ничем не ограниченную мелодическую импровизацию (поэтому и название эти эксперименты получили «фри-джаз»). Многих музыкантов и слушателей такая музыка отталкивала, приводила в недоумение, но некоторые критики мгновенно провозгласили Орнетта Коулмена новым мессией. Удивительным образом фри-джаз соответствовал тем настроениям, которые давно зрели в сегрегированном американском обществе. Джон Колтрейн как раз был поглощен поисками свободы в своей музыке.

Но для осуществления музыкальных идей Колтрейну требовался новый ансамбль. И после гастролей по Европе с комбо Майлза Дэвиса Колтрейн решает создать свой квартет. Однако найти нужных музыкантов было не так просто: кто-то из музыкантов не мог нарушить ранее подписанные контракты, а кто-то просто не дотягивал до уровня требуемого мастерства. Сам же Колтрейн непрерывно развивался как музыкант: осваивал не совсем популярный у джазменов сопрано-саксофон, на котором еще в 1930—1940-е гг. блестяще играл Сидней Беше. Джон говорил, что у себя в душе он слышал музыку, которую можно было передать только сопрано-саксофоном. К 1960 г. сформировался основной состав «классического квартета» Джона Колтрейна: саксофон — Колтрейн, барабаны — Элвин Джонс (1927—2004), фортепиано — Маккой Тайнер (род. 1938), контрабас — Джимми Гаррисон (1934—1976). И все же Колтрейн считал, что его музыканты еще не совсем готовы к осуществлению его идеи записать музыку Орнетта Коулмена, которой Джон был буквально захвачен. Поэтому он записал альбом John Coltrane & Don Cherry «The Avant-Garde» с музыкантами ансамбля самого Орнетта Коулмена. На этой пластинке Джон впервые играл на сопрано-саксофоне.

С 1960 г. Колтрейн записал со своими музыкантами на фирме «Atlantic» десять альбомов, первый из которых назывался «Africa/Brass», а самым популярным альбомом этого периода становится «My Favorite Things». Основной темой этой пластинки была мелодия песенки из мюзикла «Sounds of Music» Ричарда Роджерса. Джазмен сыграл роджеровскую мелодию, превратив ее в настоящий шедевр именно на сопрано-саксофоне. Колтрейн в своей музыке был часто ориентирован на песенный язык, приправляя изначально простую мелодию сложной и дерзкой гармонией. Но свои лучшие пластинки Джон Колтрейн запишет в период с 1961 по 1967 г. с новым лейблом «Impulse!». Продюсер записывающей фирмы, понимая значимость джазмена, предоставил музыканту возможность записывать столько пластинок, сколько тот сочтет нужным. Это был исключительный случай, ведь чаще всего фирмы, нацеленные на коммерческий успех, диктовали музыкантам свои условия. В этот период творчества Колтрейн становится такой же культовой фигурой, каким в 40-50-е гг. XX в. был Чарли Паркер.

Не все критики и любители джаза восторженно оценили эти выступления. Кто-то из влиятельных и консервативных критиков назвал громкую и быструю музыку Джона Колтрейна «антиджазом». Но с растущей популярностью ансамбля «знатоки джаза» поделать ничего не могли, музыка «свободного джаза» вырвалась в Европу, где в ноябре-декабре 1961 г. гастролировал Колтрейн. Интерес к фри-джазу квинтета Джона Колтрейна был настолько велик, что в Германии выступление музыкантов было записано на телевидении. С начала 1960-х гг. джазмен неизменно занимал верхнюю строчку во всех топах по популярности, несколько раз побывал в турне по Европе, во многих городах Америки, в Японии, принимал участие в джазовых фестивалях. Колтрейн был одержим идеей совершенства, занимался поисками новой формы джазовой композиции разработкой нового музыкального языка, способного передать его духовно-религиозные искания. Парадоксально, но авангардный джаз неизбежно возвращал нового джазового мессию к истокам, к традициям исполнения чувственных и страстных духовных песнопений — госпел и спиричуэлов. Однако то, что исполнял саксофонист в последний период своего творчества, трудно назвать композицией, т.к. звукопись, лишенная музыкальной образности, представляла собой, по мнению джазового критика Мартина Уильямса, 40-минутные вступительные каденции к музыкальным пьесам, которые так и не начинались. Известный российский музыкант Герман Лукьянов высказывал предположение, что в последние годы жизни Колтрейна фри-джаз был как некая творческая агония, связанная с болезнью джазмена, и что во фри-джазе вообще было больше поисков, чем находок.

Поздняя музыка Колтрейна не могла пользоваться огромной популярностью, потому что была тяжела для восприятия: слишком экспрессивна, эмоционально насыщенна. Лучшие альбомы последних лет жизни Джона Колтрейна — «А Love Supreme», «Meditations», «Cosmic Music», «Infinity» — издавались небольшими тиражами, не превышавшими трех тысяч экземпляров. Однако многие музыканты того времени и последующих десятилетий считают сюиту «А Love Supreme» величайшей в мире джаза, самой концептуальной композицией Колтрейна в музыкальном и духовном отношении. В наше время музыка джазового авангардиста стала настолько популярной, особенно у профессионалов и почитателей фри-джаза, что тираж этой пластинки давно перевалил за 500 тысяч. В этой музыке слышно, как Джон Колтрейн словно выставляет на всеобщее обозрение свою душу. Современные талантливые саксофонисты Джошуа Рэдмен (род. 1969) и Брэнфорд Марсалис (род. 1960) в своих интервью рассказывали, как музыка Колтрейна воздействовала на них почти физически, завораживая и не давая прийти в себя. Им казалось, что, играя, Колтрейн покидает свое физическое тело.

Многолетние соратники Джона Колтрейна (пианист Маккой Тайнер, барабанщик Элвин Джонс, басист Джимми Гаррисон) впоследствии не выдерживали интенсивной, напряженной, изматывающей и очень громкой игры своего лидера, и один за другим покидали ансамбль, находили свои, более спокойные, коллективы. В итоге место за роялем заняла вторая жена Джона — Элис (от брака с которой у Колтрейна родилось двое сыновей). Затем Колтрейн приглашал в свой ансамбль молодых музыкантов, считая своим долгом продвигать новые таланты. Музыканты много гастролировали, участвовали в джазовых фестивалях и записывали пластинки.

В 1965 г. Колтрейн за свои выдающиеся музыкальные достижения был избран в символический «Зал славы». Но весной 1967 г. неутомимому Джону Колтрейну пришлось отменить все намеченные ранее концерты по причине резко ухудшившегося самочувствия. 16 июля 1967 г. Джон обратился в больницу, где и умер на следующий день. Организм, значительно ослабленный в молодости алкоголем и наркотиками, не выдержал огромной нагрузки.

Всего за свою недолгую жизнь Джон Колтрейн записал около шестидесяти (!) альбомов. Находясь в постоянном поиске, музыкант исполнял самую разную музыку — от агрессивного блюза до сентиментальных баллад. Несколько раз Колтрейн менял курс, и поразительно, каких художественных высот он добился за последние десять лет своей жизни! Яркую характеристику личностным особенностям Колтрейна и его значению в истории джаза дает известный критик и теоретик Ефим Барбан: «Высочайшая одухотворенность музыки и личности Джона Колтрейна заставляет его учеников и последователей видеть в нем музыкального гуру. Человек невероятно мягкий и деликатный, застенчивый и замкнутый, полностью лишенный честолюбивых претензий, Джон Колтрейн невольно стал духовным лидером целого джазового поколения. Потому-то он и был так быстро и легко канонизирован в джазе, когда оставил этот мир. Но, как всегда бывает с гениями, Трейн привлек к себе и орды “джазовых мародеров”. И сейчас практически в любом уголке земного шара можно услышать, как сотни эпигонов, укравших интонации и идеи великого джазмена, без устали профанируют его музыку»[41].

Сам Джон Колтрейн, вероятнее всего, очень удивился бы, узнав, что в 1971 г. в Сан-Франциско почитатели великого саксофониста основали в его честь храм — странный гибрид индуистской, буддийской и христианской церквей, в котором Колтрейн был избран небесным покровителем.

В одном он был бы, вероятно, согласен с основателями Новой Церкви как человек, исповедовавший пантеизм, — все религии в мире истинны. А мечта Джона Колтрейна сбылась — он стал святым!

20. «Как эти крайности могут уживаться под одним названием — джаз?»

Начало 1960-х гг. было периодом самоотверженной борьбы за гражданские права негров в США. В американском обществе было очень неспокойно, оно переживало столкновения между расами. И джаз отражал все тенденции, которые наблюдались тогда в обществе. В эту пору, как в Вавилонской башне, в разных отсеках находились свинг, бибоп, хард-боп, модальный джаз, фри-джаз, авангард. «И как эти крайности могут уживаться под одним названием — джаз?» — однажды воскликнул Дюк Эллингтон. Вопрос о том, что является джазом, а что нет, стал острее, чем когда-либо. Этот вопрос разделял слушателей, разделял музыкантов, разделял поколения. Ведь речь шла о самом «американском» из всех искусств. Ко всему прочему, музыкальное пространство стало заполняться ранее никому не известными молодыми рок-музыкантами, которые за свои выступления получали бешеные деньги.

Молодежь, родившаяся после войны, буквально сходила с ума по взрывной музыке групп «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Джазовая музыка, любимая несколькими поколениями американцев, была вытеснена с авансцены, и у самих джазовых музыкантов, по словам певицы и видной пропагандистки афроамериканской музыки Эбби Линкольн (1930—2010), «было ощущение, что их заживо погребли, накрыв саваном».

Время показало, что джаз и в таких условиях способен выжить, сохранив все богатство жанров. В 1960-е гг. были живы мэтры джаза, такие как Луис Армстронг, который со своей смешной и запоминающейся песенкой «Хелло, Долли!» занял первое место в чартах, потеснив на какое-то время «Битлз». Был жив Дюк Эллингтон и его великолепный биг-бэнд. Многие джазовые музыканты (саксофонисты Коулмен Хокинс Бен Уэбстер, Декстер Гордон, Стэн Гетц, трубач и певец Чет Бэйкер) нашли свой «джазовый берег», поселившись в Европе. Известные американские джазмены гастролировали по многим странам мира и всегда были самыми желанными гостями на джазовых фестивалях.

Но в самой Америке 1960-е гг. были пропитаны гневом и насилием: убийство в 1963 г. президента Джона Кеннеди, затем — борца за гражданские права негров пастора Мартина Лютера Кинга. Многие города были охвачены волнениями, пожарами, ширилось движение за гражданские права негров и против войны во Вьетнаме. Чернокожие американцы требовали узаконить совместную с белыми учебу в школах, отменить унизительные правила «только для белых» для посещения общественных мест. Негры отказывались ездить в транспорте только на задних площадках, где для них были «указаны» места. Массовые беспорядки охватили всю страну.

В мире музыки тоже не все было спокойно. Как известно, в своей игре музыканты часто отражают то, что происходит вокруг. У саксофониста Джона Колтрейна некоторые соло были так громки и пронзительны, будто плакал ребенок, которого избивают. В обществе происходило столько всего «взрывоопасного», что и джаз у некоторых музыкантов стал истеричным и неистовым, звучание — дерганым и жестким. Это была уже не музыка в привычном понимании слова и уж тем более не музыка для развлечения. «Свободу немедленно!» — так называлась сюита, написанная Максом Роучем и Оскаром Брауном. Как вспоминала известная джазовая певица Эбби Линкольн, она и представить себе не могла, что такое можно спеть! Однако ей это удалось, и это была музыка протеста. Эбби с 1960-х гг. интересовалась историей негров в Америке и даже взяла себе сценический псевдоним — фамилию президента Линкольна, боровшегося за отмену рабства в США. Джаз, в определенной степени, всегда был социальной музыкой и всегда именно так воспринимался всей страной, хотя некоторые белые дельцы в этой индустрии часто старались манипулировать историей, приписывая себе заслуги черных музыкантов.

Дух этой бурной эпохи, отражающей стремление афроамериканцев к равноправию с белыми, лучше всех воплотил в своей музыке чернокожий контрабасист Чарльз Мингус (1922—1979). Мингус получил хорошее музыкальное образование в композиторской школе Голливуда, посещая в течение пяти лет класс контрабаса. Это был горячий, непредсказуемый, дерзкий и безмерно талантливый композитор и музыкант. В иерархии джазовых композиторов Мингус, наряду с Эллингтоном и Монком, был признан выдающимся новатором. По определению одного критика, Мингус был «самым апокалиптическим голосом джаза». За свою музыкальную карьеру Чарльз Мингус успел поработать с Луисом Армстронгом и Дюком Эллингтоном, Чарли Паркером и Диззи Гиллеспи, Майлзом Дэвисом, Стэном Гетцем, Ленни Тристано, Бадом Паулом и Рэдом Норво. И у каждого из этих выдающихся джазменов Мингус поучился разнообразным джазовым стилям. Более ста пятидесяти произведений Чарльза Мингуса были аранжированы автором для самых разнообразных составов музыкантов: от соло фортепиано и фортепианного квартета до огромных составов, включающих, например, пять труб, четыре тромбона, тубу, виолончель, гобой, флейту, шесть саксофонов, фортепиано, бас и трех барабанщиков.

В 1950—1960-е гг. Мингусом были созданы крупнейшие произведения, которые многим казались слишком сложной для джаза музыкой: балетная сюита «The Black Saint and the Sinner Lady» («Черный святой и грешница»), «Meditation on Integration» («Размышления об интеграции»). Большинство компаний отказывалось записывать политизированную музыку Мингуса. Тогда джазмен сам основал две записывающие фирмы, но они вскоре обанкротились, потому что музыка Мингуса не была танцевальной, легкой, доступной. Эта музыка выражала чувства разгневанного человека, который всю жизнь испытывал расовое унижение и боролся с музыкальной дискриминацией.

В 1960 г. Чарльз Мингус вместе с барабанщиком Максом Роучем организовал в Ньюпорте джазовый антифестиваль. Почему антифестиваль? Дело в том, что в этом городке ранее устраивались фестивали, на которых собиралась, в основном богатая и сытая, благополучная и праздная белая публика. А Мингус решил выступить здесь в знак протеста против эксплуатации белыми черных музыкантов. Таким же протестом была пластинка Мингуса «Сказки Фобуса», которая яростно обличала расиста — губернатора Арканзаса Орвела Фобуса. Этот диск был записан на маленькой фирме «Candid-Records». На обложке пластинки были напечатаны хлесткие стихи:

Боже, не надо больше свастик!

Боже, не надо больше Ку-клукс-клана!

Кто у вас тут самый глупый, Дэнни?

Губернатор Фобус!

Что ему неймется, этому клоуну?

Он не хочет, чтобы мы учились в его школе.

Ну и дурак!

Мингус, не раз подвергавшийся дискриминации со стороны белых воротил шоу-бизнеса, поддерживал самые экстремистские методы борьбы за расовую интеграцию. Он был политическим радикалом, более революционным по своему духу, чем мятежники «свободного джаза» Джон Колтрейн или Сесил Тейлор. Как композитор, Мингус привнес в свои произведения множество новаторских идей. В своих произведениях Мингус разрабатывал композиционные структуры, предполагающие свободные импровизации, нестандартное строение куплетов и меняющиеся темпы. Он обогатил джаз новыми мелодиями, которые были глубоко укоренены в блюзовой традиции и представляли собой синтез всего развития джазового мэйнстрима: диксиленда, свинга, бибопа. В качестве своих вдохновителей Мингус однажды назвал Дюка Эллингтона и церковь. Но композитор-борец расширял горизонты джаза, экспериментировал с атональностью и диссонансными эффектами, что приближало его также к границам авангарда. Однако консервативные слушатели с трудом могли оценить подобное новаторство в джазе. Несмотря на то, что Чарльз Мингус был выдающимся исполнителем, ему часто приходилось ради заработка играть в захудалых забегаловках и третьесортных клубах. Но даже здесь контрабасист-новатор старался добиться внимания публики и внушать уважение к своему ансамблю. Известен случай, когда Чарльз прервал однажды свое выступление и выдворил из клуба каких-то громко разговаривавших девиц.

Отличительной чертой Чарльза Мингуса была художественная бескомпромиссность и музыкальный фанатизм. Некоторые музыканты рассказывали, что на репетициях мингусовских ансамблей дело могло доходить до рукоприкладства, если кто-то из музыкантов отклонялся от партитуры или брал фальшивую ноту. За бурный темперамент Мингуса даже прозвали «Злой человек джаза». Но музыканты прощали горячность Чарльзу Мингусу, потому что понимали, что работают с гением, пусть и психически неуравновешенным. Мингус-руководитель всегда тщательно подбирал музыкантов-мультиинструменталистов для своего ансамбля, в котором играли: пианист и саксофонист Джеки Байерд (1922—1999), тромбонист Джимми Ниппер (1927—2003), саксофонист, флейтист, кларнетист, гобоист и пианист Джон Хенди (род. 1933), альт-саксофонист, флейтист, кларнетист и композитор Эрик Долфи (1928—1964), саксофонист, флейтист, кларнетист и исполнитель на различных народных духовых инструментах Роланд Керк (1936—1977). Мэтр считал, что уникальную музыку должны исполнять уникальные люди. В конце жизни джазмен страдал редким заболеванием — мышечной атрофией, и руководил своим оркестром, сидя в инвалидной коляске.

В наше время существует биг-бэнд памяти Чарльза Мингуса — «Mingus Dynasty» («Династия Мингуса»), исполняющий произведения композитора, которых после его смерти осталось великое множество. Эти композиции бережно сохранила вдова музыканта — Сью Мингус. Почти за тридцать лет своего существования бэнд объездил с концертами весь мир, принимал участие в крупнейших джазовых фестивалях, записывал диски. За долгие годы в «Династии Мингуса» переиграло множество известных джазменов: трубач Рэнди Бреккер (род. 1945), саксофонист Джеймс Картер (род. 1969), пианист Дэйв Кикоски (род. 1961). Более десяти лет в этом коллективе играют россияне — трубач Александр Сипягин (род. 1967) и контрабасист Борис Козлов (род. 1967). Мемориальный оркестр Мингуса состоит из нью-йоркских джазменов хорошо знающих репертуар контрабасиста-новатора, играющих в различных проектах; около пятидесяти концертов в год дает «Династия Мингуса». Раз в неделю музыканты обычно собираются разными составами в нью-йоркском джазовом клубе «Iridium». После 1991 г. джазмены стали выступать в России — в Москве, Ярославле, Архангельске, на Соловках. Музыкальная ткань и аранжировки композиций Чарльза Мингуса не всегда понятны и просты, как некоторым того хотелось бы. Но джазмены «Династии Мингуса» настолько виртуозны, так живо передают неистовость музыки и играют с таким искренним чувством, что публика на концертах «Династии» приходит в восторг.

Одним из самых радикальных и рьяных проповедников фри-джаза в 1960-е гг. был тенор-саксофонист Арчи Шепп (род. 1937). Семья Шеппа была музыкальной: отец играл на банджо, а мать была исполнительницей госпел. И в детстве Арчи учился игре на фортепиано, кларнете, а затем самостоятельно освоил саксофон. Музыкант рано стал играть с музыкантами ритм-энд-блюза, но затем разносторонне одаренный юноша продолжил учебу в колледже Годдара, изучая литературу и театр. После трех лет учебы Шепп пытался проявить себя на театральном поприще в качестве актера, но в Нью-Йорке устроиться на работу по специальности никак не удавалось. Оставалась музыка. В 1960 г. Арчи сблизился с представителями фри-джаза, приняв участие в группе «Cecil Taylor Unit», с которой записал альбом «The World of Cecil Taylor». В музыке Арчи Шеппа причудливо смешивались многие стили: бибоп, блюз, рок, авангард. По своим убеждениям музыкант был политическим экстремистом, и музыка фри-джаза отражала внутреннее состояние джазмена, была своеобразным протестом против сегрегации. Большое влияние на Шеппа оказал Джон Колтрейн, с которым «джазовый коммунист» (как Шеппа окрестили некоторые критики) познакомился в 1964 г. Звук саксофона Арчи Шеппа обладал экспрессивным вибрато и четкой артикуляцией, казалось, будто музыкант рассказывал о том, что происходит в опасном, несправедливом и враждебном мире. Когда белые критики упрекнули музыканта в том, что его музыка пропитана раздражением и гневом, Шепп ответил, что «черные музыканты не просто разгневаны, а кипят от ярости». И поэтому Арчи Шепп больше не мог молчать, он кричал о своей ярости посредством музыки, он добивался ее исполнения любой ценой! Именно такая музыка, призванная стать прививкой против человеконенавистничества, была политическим кредо музыканта. Сам Арчи Шепп, обращаясь в основном к белой публике, так писал о себе: «Я художник-антифашист, моя музыка выполняет определенную политическую функцию. Я осуждаю смерть, которой вы мне угрожаете, и прославляю жизнь. Музыка может рассказать вам о моей жизни, но вы не очень-то слышите»[42].

В конце 1970-х гг. Арчи Шепп каким-то парадоксальным образом изменил авангарду и стал исполнять откровенный ретро-джаз, блюзы и пел. Многие критики отмечали, что из музыки некогда крупного джазмена-новатора ушла музыкальная мысль, и сама музыка превратилась в хаотическое нагромождение вялых и невнятных фраз. Свои творческие способности Арчи Шепп реализовал в области литературы. Он стал хорошим писателем, поэтом и драматургом, поставил в театре несколько собственных пьес. Вместе с трубачом Кейлом Масси Шепп написал пьесу о жизни певицы Билли Холидэй — «Леди Дэй: музыкальная трагедия» (1972). Джазмен много преподавал в музыкальных колледжах, продолжая записываться со своими группами, часто гастролировал в разных странах и принимал участие в джазовых фестивалях. В истории джаза навсегда останутся блестящие исторические альбомы Арчи Шеппа: «Four for Trane», «Mama Too Tight», «Fire Music», «On This Night».

Говоря о негритянском авангарде 1960-х гг. (публицист Фрэнк Кофский назвал его «голосом черного гетто»), стоит обратить внимание на социальный статус большинства музыкантов, которые, в противоположность предшествующему поколению гениальных самоучек и одновременно полуграмотных пьяниц и наркоманов, представляли собой цвет молодой негритянской интеллигенции с высоким уровнем расового и национального самосознания.

21. Сонни Роллинз и поиски утраченного времени

Джаз играют самые разные музыканты. Все они талантливы по-разному: один прекрасно слышит гармонию, другой — просто настоящий виртуоз, у третьего — неповторимое звукоизвлечение, четвертый наполняет игру личным обаянием, пятый свингует как бог. А талант некоторых состоит в том, что они способны слышать остальных музыкантов. И когда все это складывается, возникает богатейшая музыкальная палитра. Но есть музыканты, которые непрерывно ищут в музыке что-то новое. Тенор-саксофонист, композитор, выдающийся представитель современного джаза Сонни Роллинз именно из таких музыкантов. Сейчас, в XXI в., это настоящий титан джаза, настоящая легенда. Таких музыкантов немного. У Роллинза свои принципы, главным из которых можно считать стремление играть джаз только «живьем», только для публики, а все эти записи, пластинки — коммерческий трюк, чтобы заманивать публику на концерты. Настоящий джаз — только в зале! Музыкант должен реагировать на малейшее изменение настроения публики. Однако все это не исключает и студийной работы. Записываться Роллинз стал рано, с 1951 г. К 2007 г. его дискография насчитывала 103 (!) диска.

Теодор Уолтер Роллинз (род. 1929) — таково полное имя джазмена — рос в эпоху победного шествия стиля бибоп. В Гарлеме, где обитал будущий колосс саксофона, молодежь восхищалась саксофонистом Чарли Паркером, трубачом Диззи Гиллеспи, пианистом Телониусом Монком. Не стал исключением и Сонни (это было его прозвище, означавшее «Сынок»), которому невероятно повезло, что поблизости проживал Монк, который и взял под свое крыло юное дарование. Талантливый Роллинз быстро прогрессировал в технике исполнения и импровизации, радуя успехами своего учителя.

Гарлем конца 1940-х гг. стремительно «криминализировался» и все больше походил на враждебное внешнему миру гетто. Уличная преступность, наркомания, гангстерские разборки — вот реалии того времени. Не устоял в этом жестоком мире и юный одаренный саксофонист. Роллинза посадили на десять месяцев за попытку вооруженного ограбления, затем выпустили, но он снова попался за нарушение режима освобождения (употреблял наркотики), затем его принудительно лечили. Впоследствии Сонни навсегда избавился от наркозависимости и больше никогда не имел конфликтов с законом. Ошибки молодости остались лишь неприятными воспоминаниями. Теперь только музыка составляла его жизнь!

К 25 годам Сонни Роллинз переиграл со многими гигантами джаза: саксофонистом Чарли Паркером, пианистом Телониусом Монком, барабанщиком Артом Блейки, «Модерн джаз квартетом», трубачом Майлзом Дэвисом, который был высокого мнения о Сонни Роллинзе, иначе бы не пригласил музыканта в свой коллектив. Майлз был чрезвычайно проницательным селекционером молодых талантов. Его ансамбль записал три композиции Роллинза: «Airegin», «Oleo», «Doxy». Помимо работы с Дэвисом, Ньюк (такое прозвище Роллинзу дал Дэвис) сотрудничал со многими другими музыкантами и выпускал пластинки с собственной музыкой. А когда второй саксофонист — Джон Колтрейн — окончательно утвердился в составе комбо Майлза Дэвиса, Сонни решил, что пора попробовать что-то новое. Колтрейн и Роллинз играли на одинаковых инструментах — тенор-саксофонах, поэтому соперничество между музыкантами было неизбежно, хотя они всегда отзывались друг о друге весьма корректно, по-джентльменски, но все-таки сдержанно.

В конце 1955 г. Сонни Роллинз принял приглашение выдающегося трубача Клиффорда Брауна и стал тенор-саксофонистом в его ансамбле. Сонни очень быстро наладил с музыкантами творческие отношения, которые не прекращались и после трагической гибели в автомобильной катастрофе самого лидера квинтета. Вместе с барабанщиком Максом Роучем, пианистом Томми Фланаганом и басистом Дугой Уоткинсом Сонни летом 1956 г. записал альбом «Saxophone Colossus» («Колосс саксофона»), который явился одним из главных его достижений. Особой популярностью пользовалась композиция «St. Thomas» («Святой Томас»), в которой были использованы ритмы калипсо. Карибские, латинские, африканские темы и мотивы, которые в дальнейшем часто использовались в музыке Роллинза, потому что еще в детстве, как вспоминал музыкант, мама часто напевала ему мелодии своей родины — Виргинских островов. Название альбома — «Колосс саксофона» — реально отразило положение тенор-саксофониста в мире джаза. К середине 1950-х гг. Сонни Роллинз стал самым заметным саксофонистом и наиболее ярким представителем хард-бопа. Роллинз, конечно, многому научился у своих предшественников (боперов), однако стиль его музыки, как отмечали критики, был более простым и понятным, но при этом горячим, агрессивным и менее драматичным, чем бибоп саксофониста Чарли Паркера, трубача Диззи Гиллеспи и пианиста Бада Пауэлла.

Многие джазовые музыканты выходят на сцену и играют железно отрепетированный материал. Сонни Роллинз играл так, как будто все это только что родилось в его голове, хотя знатоки творчества выдающихся саксофонистов могут отыскать в его импровизациях цитаты из композиций предшественников-джазменов. Роллинз сам признавался, что когда он только начинал играть джаз, то выучивал наизусть импровизации тенористов, пытаясь освоить особенности их музыкального мышления. И критики отмечали, что в один вечер, слушая Роллинза, они вспоминали о Лестере Янге, в другой вечер Сонни копировал Коулмена Хокинса, а в третий — это был уже сам джазмен, будто он был занят поисками утраченного времени. Только у французского писателя Марселя Пруста в его книге «В поисках утраченного времени» это были преимущественно вкусовые ощущения, а у Роллинза — звуковые. Он играл длинные, чрезвычайно изобретательные пассажи, но обязательно связанные с тем, что звучало раньше. Слушатели всегда удивлялись его долгим импровизациям и его непостижимой виртуозности, им казалось, что в момент игры Сонни оттачивает свое мастерство прямо на глазах у публики, гоняя подряд по двадцать минут один и тот же квадрат или эпизод. Но когда Роллинза переполняло вдохновение, у слушателей «волосы вставали дыбом» — настолько это была захватывающая музыка.

Карьера выдающегося саксофониста не была ровной. Музыкант творил в то время, когда на авансцену вышли представители новых направлений — фри-джаза и авангарда: харизматичный Джон Колтрейн и необузданный Орнетт Коулмен. По сравнению с ними, Роллинз неожиданно для самого себя превратился в хранителя джазового мэйнстрима, главного направления.

Сонни повел себя в этих условиях весьма неожиданно. Он не стал унижаться и негативно высказываться в адрес новомодных джазовых идей, а просто замолчал на два года (с 1959 по 1961 г.), не давал интервью, не выступал с концертами. Это породило массу слухов о том, что Роллинз, возможно, снова подсел на героин, или сошел с ума, или изобретает новую музыку. Все эти суждения были чрезвычайно далеки от истины. На самом деле музыкант в этот период вел размеренный, спокойный и здоровый образ жизни, много думал о дальнейшем развитии своего творчества, углублял свои знания в области теории музыки, гармонии и композиции. И много играл на тенор-саксофоне. В основном для себя. Его мало кто слышал, потому что «колосс саксофона» каждую ночь отправлялся на Вильямсбургский мост и там часами, в полном одиночестве, играл под аккомпанемент звуков ночного Нью-Йорка, оттачивал тот стиль, который помог ему впоследствии идти своим джазовым путем.

Первый альбом, записанный Роллинзом после возвращения в мир музыки, так и назывался «The Bridge» («Мост»), Этот альбом стал яркой страницей в дискографии джазмена. Музыкант снова показал себя мастером-солистом и импровизатором, однако критики не усмотрели в этой музыке ничего новаторского, революционного. Теперь они, не стесняясь, называли Роллинза консервативным джазменом. Ведь это были годы сумасшедшего напора рок-ритмов, которые стремительно, как ураган, овладевали все большей молодой аудиторией.

Все 1960-е гг. Сонни Роллинз — яркий представитель школы хард-бопа — пытался отыскать связь с новым временем: он много записывался с самыми различными музыкантами, использовал в своих композициях латинские мелодии и ритмы пробовал найти общий язык с фри-джазом, писал музыку для кино, много гастролировал по Европе. Затем музыканту снова потребовался перерыв на три года, с 1968 по 1971 г. В это время Роллинз погрузился в изучение религий Индии и Японии: дзен-буддизм, йогу и искусство медитации.

Сам джазмен так описывал этот период жизни: «Я взял тайм-аут, чтобы обрести духовное равновесие и жить в ладу с самим собой, думаю, что это очень полезно для каждого»[43]. В конце концов, он пришел к выводу, что озарение и нирвану ему может ниспослать только музыка. В 1970-е гг. Сонни Роллинз постоянно играл со своим комбо, обращаясь к разным джазовым стилям: то к джаз-року, то к фанку, то к этноджазу. Для исполнения такой разной музыки всё время требовались новые музыканты. Уходя от элитарности, Роллинз стремился быть ближе к поп-музыке, которая завоевывала все большую аудиторию, поэтому вводил в состав даже электрические гитары. Однако приглашенные в новые составы музыканты часто не дотягивали до уровня тенор-саксофониста. А диски, выпускаемые в этот период, оскорбительно не замечались джазовой критикой. Одно оставалось неизменным — невероятный успех Сонни Роллинза на живых концертах.

В 1978 г. Роллинз вошел в состав «Milestone Jazzstars», где вместе с ним играли пианист Маккой Тайнер (род. 1938), контрабасист Рон Картер (род. 1937), барабанщик Эл Фостер (род. 1944). Это был поистине звездный состав музыкантов! После успешных выступлений с такими джазменами Сонни решил больше никогда не выступать в клубах с посредственными музыкантами, он отдавал теперь предпочтение концертным залам и фестивалям, где мог бы играть только с выдающимися партнерами, потому что джазу, ставшему высоким искусством, необходимо было обрести благородный вид.

2001 г. можно назвать ренессансным периодом в творчестве Сонни Роллинза. Правда, причиной тому были печальные события 11 сентября, когда мусульманские фанатики-террористы разрушили башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. В момент совершения теракта музыкант был в своей квартире, неподалеку от рушившихся зданий. Звуки взрывов заставили Сонни выскочить на улицу, где царил полнейший хаос. В ступоре Роллинз вернулся домой и сразу же взял в руки саксофон, не осознавая, что делает. Даже в момент наивысшего волнения музыка была рядом с джазменом. Через пять дней Сонни принял участие в специальном концерте памяти жертв теракта. Величайший эмоциональный накал, боль, смятение, ужас и гнев музыканта переплавились в потрясающую музыку. Запись этого концерта была издана в 2005 г. под названием «Without a Song: The 9/11 Concert». Год спустя Сонни Роллинз был удостоен премии «Grammy» за лучшее джазовое соло из этого альбома.

Сегодня Сонни Роллинз живет на отдаленной ферме штата Нью-Йорк, проводит время в своей студии, репетируя и медитируя. С концертами джазмен выступает редко, возраст все-таки дает о себе знать (в 2009 г., 7 сентября, ему исполнилось 80 лет). После успешного тура по Европе и Японии Роллинз выпустил альбом под названием «Sonny, Please» («Сонни, пожалуйста!»). Интересно, что такое несколько странное название родилось после того, как Роллинз долго пытался придумать что-то оригинальное. Просто однажды в комнату вошла его жена и обратилась к нему: «Сонни, пожалуйста!». Музыкант так и назвал пьесу и весь альбом, состоящий из джазовых стандартов времен его детства, а также собственных сочинений.

Сонни Роллинз до сих пор молод душой… Он верит в реинкарнацию (переселение душ) и говорит, что умирать легко, а вот жить — трудно.

22. Вторая половина XX — начало XXI века и джаз

Описать всеобъемлющую историю джаза в небольшом экскурсе невозможно. За свое более чем столетнее существование эта восхитительная музыка явила на свет множество стилей и направлений. С самого момента своего рождения джаз был интернациональным искусством, обогащенным музыкальными традициями многих народов мира. Однако даже сейчас в мировом джазе остается много путей для приумножения существующего наследия. И если спросить музыкантов о том, куда в дальнейшем будет двигаться джаз, то многие, наверное, ответят, что куда его поведут композиторы и музыканты, туда джаз и повернется.

Но без прошлого не бывает будущего. Следует признать, что многое из истории джаза утеряно, разрушено и не записано для последующих поколений, ведь джаз — это не только искусство, это еще и бизнес. Если в США 1930-х гг., когда увлечение джазом захлестнуло Америку и музыка звучала повсюду, в каждом крупном городе насчитывались десятки, а то и сотни джаз-клубов, то в сегодняшней Америке XXI в. собственно джазовых клубов — считанные десятки. Из легендарных это «Birdland», «Village Vanguard», «Iridium», «Blue Note», да и некоторые из них поменяли свою «историческую прописку». А новоиспеченные клубы, сочетающие в себе функции джазового клуба и хорошего ресторана, — недешевое удовольствие. Нынче существует и другой тип джазовых клубов, без дорогой кухни и претенциозной обстановки. Но именно в таких заведениях, например, в нью-йоркской «Jazz Gallery» собираются музыканты, пока не слишком титулованные, но перспективные, способные порадовать прекрасным джазом своих поклонников. Как в прежние добрые джазовые времена, существуют внешне непрезентабельные клубы, подобные легендарному «Minton’s Playhouse», где и в наши дни собираются в ночные часы джазовые музыканты, желающие поиграть музыку «для души». А клубы авангарда и экспериментальной музыки, расположенные в историческом центре Нью-Йорка, закрываются из-за непомерной арендной платы. Многие клубы Нью-Йорка, Чикаго, Канзас-Сити и других городов, где сражались «до зарезу» на джем-сешн и выступали выдающиеся музыканты и певцы (вернее, в основном певицы), давно снесены. Многие знаковые и культовые джазовые места исчезли. Власти Нового Орлеана, например, не сохранили дом, где родился Луис Армстронг. Позднее, в 2008 г., к процессу разрушения подключилась природная стихия: после сильнейшего урагана «Катрина» на родине джаза вообще мало что сохранилось… В Чикаго уже нет «Lincoln Gardens», где выступали восхищавшие публику своей игрой корнетисты Джо «Кинг» Оливер и Луис Армстронг. В развеселом Канзас-Сити воцарился покой и порядок, исчезли все шумные клубы, работавшие ночи напролет, в которых играл саксофонист Лестер Янг с оркестром Каунта Бэйси и начинал неутомимый и безрассудный Чарли Паркер. В Гарлеме не стало «Коттон-клуба», из которого по радио Америки впервые транслировалась «музыка джунглей» Дюка Эллингтона и его оркестра. Давно закрылся танцевальный зал «Savoy», где когда-то взошла звезда несравненной Эллы Фитцджеральд и где легендарный барабанщик Чик Уэбб побеждал в «битвах титанов» своих соперников-джазменов. Многие джазовые клубы разорились и закрылись, потому что некогда популярный джаз теперь не приносит солидного дохода. По официальным данным Ассоциации звукозаписывающей индустрии Америки (RIAA), опубликованным в 2002 г., доход джазовой индустрии США составлял лишь 3,4% от всей музыкальной продукции, в то время как в 1930-е гг., в «эру свинга», эта доля превышала 70%. Забегая немного вперед, можно отметить, что в наши дни существует интерактивный и вездесущий Интернет, удовлетворяющий информационный голод и разнообразные музыкальные потребности пользователей. А телевидение в Америке теперь редко обращается к джазу, за исключением двух кабельных каналов — «BET» и «Onyx», доступ к которым имеет весьма ограниченный круг телезрителей.

Музыкальный мир, как отражение жизни и общества, изменился. Все потому, что начиная с 1970-х гг. многие джазовые музыканты «сбегали» в рок, джаз-рок, поп-музыку, находя более легкий путь, легкие деньги (и большие деньги!). Майлз Дэвис, например, заявлял, что джаз мертв, что он стал музейной музыкой. Самый честолюбивый джазовый музыкант, Дэвис всегда мечтал о грандиозной популярности и невероятных доходах, полных залах, даже о стадионах слушателей. Теперь все это мог дать только рок.

Джаз в ту пору не умер, просто ушел в тень, но, тем не менее, джазмены по всему миру играли свою музыку, выступали на фестивалях, радуя своих поклонников, записывали пластинки. Многие джазмены стали возвращаться в Америку после странствий по Европе, где они были гораздо популярнее и более известны, нежели у себя на родине, в США. И это возвращение музыкантов было огромной радостью для истинных ценителей джаза. Таким событием в декабре 1976 г. было выступление в нью-йоркском клубе «Village Vanguard» вернувшегося из Европы саксофониста Декстера Гордона (1923—1990). Свою музыкальную карьеру Гордон начинал еще в оркестре вибрафониста Лайонела Хэмптона, затем некоторое время работал с Луисом Армстронгом. В середине 1940-х гг. присоединился к боперам — Чарли Паркеру, Диззи Гиллеспи, Баду Пауэллу. Как и многие музыканты той поры, Декстер не избежал «наркотического дурмана», поэтому в 1950-е гг. почти не выступал, лечился от губительной зависимости. С 1962 г. Гордон поселился в Европе, сначала в Лондоне, затем в Париже, позже — в Копенгагене. И вот в 1976 г. вернувшийся из Европы музыкант темпераментно играл проверенный временем джаз — «’Round Midnight» Телониуса Монка, «Body and Soul» Джонни Грина, а также пьесы собственного сочинения. И каждый раз, когда композиция была доиграна, благодарная публика приветствовала джазмена горячими аплодисментами, восхищаясь мощью и красотой звука его тенор-саксофона. Фирма «Columbia», понимая значение этих выступлений, предложила Декстеру Гордону записать двойной альбом под названием «Homecoming Live at Village Vanguard». Успех этого диска удивил всех. Это был совсем не ретро-джаз, хотя истоки его уходили глубокими корнями в традицию, в джаз Луиса Армстронга, Лестера Янга, Чарли Паркера. Но саксофон Декстера Гордона звучал так захватывающе и пьяняще, что восторженные слушатели были очарованы. И как может не быть очарования у настоящей музыки?! Видимо, поклонникам джаза все же порядком надоела экспериментальная, агрессивная, часто лишенная мелодической основы, протестная музыка авангардистов.

А джазовый легион тем временем пополнялся новыми талантливыми и образованными музыкантами, которые часто представляли собой уже второе и третье поколения джазменов. В 1977 г. известный барабанщик и руководитель «Jazz Messengers» Арт Блэйки в очередной раз прослушивал кандидатов в свой знаменитый ансамбль. Многие музыканты считали большой честью для себя попасть в этот прославленный коллектив. Но Арта Блэйки надо было поразить, покорить своей игрой, только тогда можно было стать «посланником». Из всех претендентов Блэйки больше всех понравился шестнадцатилетний трубач Уинтон Марсалис. Но нехорошо было бы «выдергивать» талантливого юношу из Джульярдского музыкального колледжа, в котором тот учился. Да и что сказал бы на это отец Уинтона Эллис Марсалис — прекрасный джазовый пианист? Музыкальная семья Марсалисов из Нового Орлеана очень знаменита в наше время. История джаза опровергает мнение о том, что «природа отдыхает на детях гениев». Из шести сыновей Эллиса четверо стали первоклассными музыкантами. Сначала они учились у своих родителей, затем получили прекрасное высшее музыкальное образование. Двое младших братьев добились значительных успехов в джазовом мире, а двое старших — Брэнфорд и Уинтон — и вовсе считаются выдающимися музыкантами.

Брэнфорд Марсалис (род. 1960) стал первоклассным саксофонистом, освоив тенор, альт и сопрано. Уже в 21 год Брэнфорд играл у Арта Блэйки в «Jazz Messengers», затем сотрудничал с титанами прошлых поколений: Майлзом Дэвисом, Диззи Гиллеспи, Сонни Роллинзом. Важнейшим этапом в жизни Брэнфорда Марсалиса стала работа в ансамбле английской поп-звезды Стинга. Следует отметить, что Стинг никогда не забывал своих «джазовых корней»: до работы в рок-группе он был джазовым контрабасистом, звали его тогда Гордон Самнер, и у него в ансамбле играли в ту пору первоклассные джазовые музыканты. В одном интервью Брэнфорд Марсалис так отзывался о том периоде творчества: «Мне никогда не приходилось заниматься тем, чего я не хотел бы. Что бы мне ни приходилось играть, я всегда нахожу в этом возможность для реализации собственной личности. Мне никогда не приходилось делать что-то в угоду публике. Стинг, наверное, единственный человек в поп-музыке, в ансамбле у которого такое возможно! Его музыка интересна. Он пишет очень интересные, логичные, умные песни. Игра со Стингом заставила меня переосмыслить джазовый опыт, понять его заново…»[44]. В настоящее время Брэнфорд Марсалис — обладатель трех престижных премий Американской академии «Grammy», один из знаменитых современных саксофонистов, музыка которого наполнена поразительной стилистической гибкостью.

Однако самым знаменитым музыкантом клана Марсалисов считается все же трубач Уинтон Марсалис (род. 1962). По всем американским меркам он в высшей степени преуспел в музыке и жизни. Свой первый миллион Уинтон заработал уже в 25 лет. Этот музыкант одинаково любим как ценителями классики, так и почитателями джаза. Ведь в начале своей карьеры Уинтон Марсалис был солистом симфонического оркестра. Но позже чернокожий музыкант, почувствовав себя неуютно в неродной стихии, полностью переключился на близкий его среде джаз, играя в стилистике канонически-консервативного джаза. И, тем не менее, уже сейчас джазмена считают потенциально одним из величайших трубачей всех времен. А ведь когда-то Майлз Дэвис, бывший в Новом Орлеане с гастролями, отговаривал главу клана — Эллиса Марсалиса — делать из юного Уинтона трубача. Майлз говорил, что это слишком трудный инструмент. Но Марсалис-старший не послушал великого музыканта.

Сейчас Уинтон Марсалис возглавляет биг-бэнд и джазовое отделение Линкольн-центра в Нью-Йорке, являясь также неофициальным «министром джаза США». В своем стиле Уинтон Марсалис сознательно тяготеет к джазовой архаике, к эстетике новоорлеанского джаза. Но, возможно, в эпоху экспансии поп-культуры это и есть благородное дело — сохранить нетленный джаз. В одном интервью Уинтон Марсалис отметил важность своей миссии: «Сам я никогда не был и не буду частью какого-либо направления или течения в джазе. Моя музыкальная философия объемлет всю джазовую историю. Я знаю, что мою музыку часто называют традиционной. Но для меня традиция — это уходящее в историю новаторство моих предшественников»[45]. Когда на сцене появились братья Марсалисы, получившие невиданное всеобщее признание, джаз стал таким, будто в него вдохнули новую жизнь! Марсалисов даже стали называть «молодыми львами». На рубеже 1990-х гг. успех джазменов подхлестнул фирмы грамзаписи, которые стали продвигать новых звезд джаза.

Природа джаза такова, что он никогда не исчерпывался каким-то одним именем или течением. В XXI в. благополучно сосуществуют музыканты всех поколений. О тех, кто создавал джаз, развивал его, уже сказано. Но есть еще и среднее поколение, которое уже давно «встало на крыло». Всех не перечесть, и все же о некоторых из них нельзя не упомянуть.

К этой плеяде относятся уникальный пианист и композитор Чик Кориа (род. 1941), представитель фри-джаза и джаз-рока. По словам самого Кориа, он «не ограничивался только джазом, а соединил дисциплину и богатство красок симфонического оркестра, обаяние гармонии, мелодики и формы с ритмической энергией джаза и фольклора разных народов». Широта пианистической палитры Чика Кориа поражает. Среди композиторских сочинений Кориа — сольный альбом, посвященный кумирам — Бартоку и Стравинскому, известны и любимы во всем мире композиции джазмена «La Fiesta», «Cristall Silence», «Spain», «Spanish Song». В 1973 г. джазовый журнал «Down Beat» назвал Кориа композитором номер один. Три раза музыкант получал престижную премию «Grammy». Чик Кориа известен как организатор нескольких успешных ансамблей, в которых работали блестящие музыканты, исполнявшие джаз самых разных стилей. В 1971 г. — создание фри-джазового трио «Circle», с 1972 по 1984 г. радовал своих поклонников ансамбль «Return to Forever», исполнявший фьюжн с использованием латиноамериканских ритмов, после 1985 г. — два проекта: «Chick Corea Electric Band» и «Chick Corea Acoustic Band».

Одним из выдающихся пианистов и композиторов, с которым в свое время работал Чик Кориа, является Кит Джарретт (род. 1945), записавший с 1971 по 1975 гг. пятьдесят (!) альбомов, и крупнейший представитель современного джаза, пианист и композитор Херби Хенкок (род. 1940), использующий в своем творчестве не только акустический инструмент, но и электрическое пианино. Почти со всеми знаменитостями переиграл бразильский перкуссионист Аирто Морейра (род. 1941), добившийся в США широкого признания. К этой знаменитой плеяде джазменов можно отнести барабанщика Билли Кабэма (род. 1944), который является педагогом, композитором и продюсером в одном лице и, кроме того, одним из самых влиятельных музыкантов джаз-рока. Как утверждают критики, Билли умеет соединять в своей игре удивительную энергию и ясность рисунка. Когда Билли Кабэм исполняет свое соло, кажется, что его барабаны не просто отбивают ритм, но исполняют захватывающую мелодию. В этом смогли убедиться и восторженные зрители в России, т.к. Билли часто гастролирует вместе с российскими музыкантами.

Талантливые джазмены всегда стремились привнести в музыку что-то новое. Гитарист Пэт Мэтини (род. 1954) — представитель стиля фьюжн — в своем творчестве соединил джаз, рок и народную музыку. Стив Коулмен (род. 1956) — виртуозный альт-саксофонист — стал идеологом нового негритянского джаза, «замешанного» на современных стилях (хип-хоп, фанк, соул). Кортни Пайн (род. 1964) — тенор- и сопрано-саксофонист, флейтист, бас-кларнетист — универсальный исполнитель, первый темнокожий англичанин, добившийся мирового признания в джазе.

В начале 1990-х гг. появилось много молодых джазменов, заслуживших звание признанных мастеров. Одним из самых талантливых представителей постмэйнстрима является тенор-саксофонист Джошуа Рэдмен (род. 1969), сын одного из представителей фри-джаза — саксофониста Дьюи Рэдмена (1931—2006). Джошуа рос в артистической среде (мать — балерина, еврейка русского происхождения), которая формировала музыкальный мир будущего саксофониста. В самом начале своей карьеры Джошуа интересовался инструментальным блюзом, хард-бопом, модальным джазом, знакомился с индийским и индонезийским фольклором. Какое-то время изучал социологию в Гарварде, но окончательно решил посвятить себя музыке, выбрав учебу в знаменитой джазовой школе Беркли (Бостон). Талантливый исполнитель, Рэдмен в 22 года был удостоен премии на конкурсе саксофонистов имени Телониуса Монка, затем, приехав в Нью-Йорк, стал часто записываться с известными музыкантами, был приглашен в ансамбль Чика Кориа. Джошуа Рэдмен часто выступает на международных джазовых фестивалях, бывает в том числе и в России.

К плеяде новой талантливой джазовой молодежи можно отнести исполнительницу ритм-энд-блюза, необопа, поп-джаза скрипачку Регину Картер (род. 1966), которую в 1997 г. (в рейтинге журнала «Down Beat») назвали лучшей скрипачкой года. Регина получила прекрасное классическое образование, обучаясь в Высшей школе в Детройте, а затем — в консерватории Бостона. Талант и прекрасная музыкальная подготовка позволили юной скрипачке, виртуозно владеющей инструментом, в дальнейшем сотрудничать с маститыми джазменами: трубачом Уинтоном Марсалисом, исполнителем на ударных инструментах Максом Роучем, певицей Кассандрой Уилсон, пианистом и композитором Кенни Барроном.

Авансцена современного джазового фортепиано прочно занята пианистами Гонсало Рубалькаба (род. 1963), который получил премию «Grammy» в 1996 г. в номинации «Лучший пианист года», и Брэдом Мэлдау (род. 1970), номинированным в 2008 г. на премию «Grammy».

Гонсало Рубалькаба — кубинец, потомственный пианист — обладает феноменальной техникой. Когда Рубалькаба появился в США, блестящие музыканты Чарли Хейден и Пол Моушен сделали все от них зависящее, чтобы талантливый музыкант получил признание на родине джаза. Ранние записи пианиста, без сомнения, относятся к афрокубинскому джазу, но исполнительский стиль Гонсало пережил за время пребывания в Америке эволюцию, и теперь музыканту-универсалу стали подвластны многие джазовые стили. Фортепиано у Рубалькабы превращается в инструмент-оркестр, он с головой уходит в исследуемый звуковой мир, внимательно вслушивается в тонкие переливы мелодии, создается впечатление, что музыкант, обладающий импровизационной свободой, совершенно забывает в этот момент о слушателе. И во всем мире только музыкант и манящие звуки его инструмента, отрешенность и гармония.

Брэд Мэлдау — представитель лирического необопа — высокообразованный, востребованный и авторитетный пианист. Еще в музыкальном колледже Беркли (Бостон, США) Мэлдау был удостоен премии «Лучший музыкант во всех областях», затем премии «Пианист года». В 2003 г. в рейтинге журнала «Down Beat» Брэд Мэлдау занял вторую позицию вслед за маститым Китом Джарреттом. Секрет успеха молодого пианиста в его универсальности и внушительной профессиональной подготовке. Своими кумирами Брэд называет пианистов Билла Эванса, Оскара Питерсона, Херби Хенкока и Кита Джарретта.

Одни музыканты стали виртуозами-инструменталистами в своем стиле, другие открыли для джаза такие музыкальные инструменты и приемы исполнения, которые до них никто не применял. Так, например, самый известный бельгийский джазовый музыкант Тутc Тильманс (род. 1922) первым ввел в джаз губную гармонику и художественный свист. Огромную популярность Тильмансу принесла его тема «Blusette», написанная в 1962 г. За свою многолетнюю творческую жизнь Тильманс сотрудничал с огромным количеством музыкантов самых разных стилистических направлений в джазе, успешно выступал на многочисленных фестивалях во многих странах мира, где оригинального джазмена с неподдельным восторгом принимала публика.

Сегодня в течения джаза вливаются таланты сотен одаренных музыкантов. И это уже другие, во всех смыслах, поколения. Они далеко ушли вперед от своих великих предшественников, которые, порой, были безграмотны и не стойки в моральном отношении, злоупотребляя наркотиками и алкоголем. Нынешние джазмены, вооруженные профессиональными знаниями и умеющие извлекать уроки из чужих трагедий, стараются избегать коварных ловушек, в которые попадали их предшественники, рано приобщавшиеся к взрослой жизни, пагубно влиявшей на несформировавшиеся личности. Конечно, «молодые львы», играя джаз, сознательно идут на определенный риск, ведь джазовый музыкант-импровизатор всегда рискует, выходя на сцену. Сознательно выбрав джазовую стезю, музыканты знают, что никогда не будут популярны и финансово успешны в такой степени, как поп-звезды. Им такая участь не грозит. Но они верят в свои эстетические принципы, в свое «джазовое послание» и предназначение, развивая и обогащая музыку новациями. А пока в мире есть зрители, которые с восторгом встречают одаренных музыкантов, играющих джаз на многочисленных фестивалях, в концертных залах, в клубах и на открытых площадках, эта музыка будет жить. Джаз, отражая нынешнее многоцветие музыкальных явлений, соединяется с ритм-энд-блюзом, рэпом, хип-хопом, этномузыкой. Конечно, неизвестны реальные перспективы дальнейшего развития джаза. Ведь в то время, когда зарождались новые стили, никто не мог представить, каким будет следующий джазовый стиль, что нового придумает талантливый новатор, а в истории джаза их было немало. Джаз по-прежнему способен обогащаться новыми идеями, рождаясь заново на глазах у зрителей, являя миру свою многоликость, но все положительное он унаследовал у славных джазменов прошлого.

23. Джазовый вокал, его леди и джентльмены

В одной из телевизионных передач канала «Культура» (это единственный российский канал, транслирующий передачи о джазе) мультиинструменталиста, исполнителя джазовой музыки Давида Голощекина зрители спросили о том, не пытался ли он еще и петь. Известнейший музыкант ответил, что не обладает вокальными данными, но уверен, что самым совершенным инструментом в мире является человеческий голос. Голощекин признался в том, что больше всего он обожает вокальный джаз. Только человеческий голос, отметил маэстро, способен передать многообразие чувств и переживаний. Ни один инструмент не способен вместить такую гамму чувств.

Есть мнение, что джазовому вокалу уделено недостаточное внимание со стороны историков и теоретиков джаза. Сами певцы отмечают, что в отношении них существует дискриминация со стороны музыкантов-инструменталистов. Вокалисты не приемлют музыкальный шовинизм коллег по отношению к себе, считая, что голос — это своеобразный инструмент. Вокалисты часто играли важную роль в создании имиджа оркестра, а иногда превосходили в дальнейшем и популярность самого бэнда. Примеров тому множество. Достаточно вспомнить Эллу Фитцджеральд, которую знает весь мир, а замечательный биг-бэнд Чика Уэбба, в котором начинала певица, назовут только знатоки джаза. Ведь известно, что в популяризации самых красивых песен именно джазовым вокалистам (особенно певицам) принадлежит, несомненно, пальма первенства. Иногда бывает так, что знаешь мелодию, слышишь мюзиклы или смотришь музыкальные фильмы, оценивая все положительно, но без восторга. Но стоит эту музыку услышать в интерпретации великой джазовой певицы — и она открывает тебе такие грани, о которых ты и не подозревал!

«Джазовый вокал имеет свою специфику — он, прежде всего, инструментален. Даже когда речь идет о простом изложении песенной мелодии, джазовый исполнитель вносит в нее особый саунд, а в основе вокально-слоговой импровизации (скэта) лежит фразеология, более типичная для трубы или саксофона, чем для классического вокализа (пения без слов)», — такую оценку джазовому пению дает известный российский музыковед, лектор, педагог и журналист, более 35 лет рассказывающий о джазе, — Владимир Фейертаг[46].

Человеческий голос — сложное создание природы, иногда он несовершенен, а иногда способен передать такие чувства, что внутри все переворачивается от восторга. Иногда, полюбив вокальный джаз, начинаешь прислушиваться к инструменталистам, увлекаешься этим, и в результате обогащаешь свою любовь к музыке, делаешь для себя новые открытия. Однако вокальный жанр, как ни один другой вид искусства, подвержен вкусовщине и субъективизму оценок. Здесь очень важно, чтобы первое знакомство было прекрасным, настоящим, вдохновляющим на всю жизнь. Поэтому тем, кто сразу был очарован пением Эллы Фитцджеральд, не грозит разочарование в джазе, у них будет настоящее понимание джаза, его возможностей и величия!

Если инструментальный джаз был уделом и достижением, в основном, музыкантов-мужчин, то иконостас джазового вокала, за исключением самого Луиса Армстронга, с которого фактически и началось джазовое вокальное исполнение, был представлен женщинами-вокалистками. И безраздельно на вокальном поприще выделяются три личности: Билли Холидэй, Элла Фитцджеральд и Сара Воэн. Это были джазовые вокалистки самого высокого класса, имевшие замечательное чувство ритма, обладавшие своеобразными джазовыми тембрами и в совершенстве владевшие контролем над мелодической линией. Но судьбы у них были разными…

«Иногда кажется, что Билли Холидэй — фигура мифическая, а не реальная — до такой степени недостоверны многие детали ее жизни, столько темных мест в ее биографии. С другой стороны, благодаря трагичной и скандальной жизни великой певицы, ставшей объектом множества фильмов, книг, мюзиклов и досужих сплетен, широкая публика знает о Холидэй намного больше, чем о двух других ипостасях джазового вокального иконостаса: Элле Фитцджеральд и Саре Воэн», — так считает музыковед и джазовый критик Ефим Барбан[47].

Билли Холидэй, получившая от саксофониста Лестера Янга прозвище Леди Дэй, обладала очень небольшим, узким, неяркой окраски голосом (речь может идти только о 1930—1940-х гг., а не о 1950-х, когда ее пение превратилось в скрипящий и хриплый речитатив). Но пение Билли было окрашено неподдельной искренностью и трагическим лиризмом. Поэтому критика в адрес пения Билли Холидэй воспринимается некоторыми джазовыми мэтрами как кощунство.

Билли Холидэй (1915—1959) родилась в Балтиморе, в неблагополучной семье служанки и гитариста. Возможно, именно от своего отца, гитариста Кларенса Холидэя, будущая певица унаследовала природную музыкальность. Билли (тогда ее звали Элинора Фейган) росла в маргинальной негритянской среде: мать ее бросила на попечение родственников, которые скверно обращались с малышкой, она еще в раннем детстве подверглась сексуальному насилию. Все это позднее отразится в творчестве надломленной и непутевой певицы: были в ее жизни и занятия проституцией, и пьянство, и наркомания. При этом, как отмечают биографы певицы, Билли Холидэй обладала независимым и гордым характером.

Карьера певицы началась еще в портовом публичном доме, где с двенадцати лет Элинора работала проституткой, иногда пела блюзы, любила слушать песни Луиса Армстронга и Бесси Смит. Как-то, живя уже в Нью-Йорке, пятнадцатилетняя голодная девочка бродила по улицам, заходя в каждую пивную с надеждой, что ей подвернется какая-нибудь работа. В клубе «Log Cabin» Билли решила погреться, заказав себе джину, и попросить работу. На вопрос хозяина, что она умеет, ответила, что умеет танцевать. Однако выяснилось, что танцевать-то она не умела. Тогда владелец клуба предложил миловидной и светлокожей негритянке спеть. В то время была очень популярна песня Джонни Грина «Тело и душа». Немногочисленным посетителям в баре и самому хозяину заведения понравилось пение девушки. В тот день Билли Холидэй получила свой первый гонорар в восемнадцать долларов и свой первый ангажемент. После этого выступления Билли и ее мать никогда уже не голодали. За небольшие чаевые Холидэй пела в маленьких клубах Гарлема и бесплатно — на джем-сешнах, только ради счастья петь.

Дорогу в большой джаз Билли Холидэй открыл в 1933 г. знаменитый джазовый меценат Джон Хэммонд, написав в журнал «Melody Maker» хвалебную статью о певице, отметив своеобразно звучащий голос и манеру пения, не похожую на мэйнстримовских вокалисток. Восемнадцатилетняя певица поразила промоутера и привлекательной внешностью, и пением. На сцене она была так не похожа на других! Хэммонд стал первым продюсером Билли Холидэй, организовав запись двух ее песен — «Your Mother s Son-in-law», «Riffi’n the Scotch». Это были незатейливые песенки из бродвейских мюзиклов, но Билли вдохнула в них личные переживания, и мелодии зазвучали по-новому, тем более что вокалистку поддержали прекрасные музыканты, лучшие на то время — тромбонист Джек Тигарден, кларнетист и бэнд-лидер Бенни Гудмен, барабанщик Джин Крупа. Эта запись явилась прорывом в карьере певицы.

Каждую песню Билли исполняла так, будто все, о чем пела, она сама пережила и написала об этом правдивую историю. Своим пением Холидэй заставляла слушателей вспоминать то самое грустное в жизни, то самое светлое. Другая джазовая певица — Кармен МакРэй — отмечала, что пение Билли таково, какова она сама в жизни… И пение — это единственное, в чем она может показаться такой, какой она хотела бы быть в жизни. В 1935 г. знаменитый Дюк Эллингтон пригласил девятнадцатилетнюю чернокожую певицу сняться в короткометражном музыкальном фильме «Симфония в черных тонах». Тяготы жизни, о которых Билли пела в этом фильме, были знакомы ей не понаслышке, и хрипловатый голос певицы передавал ощущение ранимости и незащищенности человека, сталкивающегося с расовым неравноправием в американском обществе.

После серии удачных записей в 1935—1936 гг. с оркестром пианиста Тедди Уилсона Билли по-настоящему стала знаменита. В 1937 г. Билли Холидэй непродолжительное время работала в биг-бэндах Каунта Бэйси и Арти Шоу. В оркестре Каунта Бэйси Холидэй нравилось работать, да и платили певице там очень прилично, но менеджеры оркестра, которые «торчали» за кулисами, все время диктовали Билли, что нужно делать. Певицу это раздражало, хотя с замечательными музыкантами и самим бэнд-лидером у нее не было разногласий. Бэнд Арти Шоу был прекрасен, но певице в программах отводилось ничтожно мало места, она пела не более двух песен. Как вспоминала сама Холидэй, Шоу хотел, чтобы Билли подписала с ним пятилетний контракт, который «закабалил» бы певицу полностью, а она не желала такой участи. Работа с Арти Шоу поэтому не заладилась. По свидетельству самой певицы, амбициозный, довольно высокомерный и, как казалось ей, не лишенный расовых предрассудков руководитель считал Билли человеком второго сорта. Справедливости ради можно заметить, что Арти Шоу боролся с сегрегацией, приглашая в свои составы темнокожих музыкантов. Скорее всего, руководителя оркестра не устраивала несговорчивая певица Холидэй, обладавшая неуравновешенным характером, как член команды она была ненадежна. Сама Билли Холидей, имея характер «волка-одиночки», предпочитала выступать с малыми составами музыкантов, дав себе однажды слово, что с танцевальными оркестрами она никогда больше выступать не будет.

В 1939 г. Билли Холидэй стала работать в «Cafe Society», где смешанная публика собиралась послушать джаз. Именно здесь люди, разделенные сегрегацией, чувствовали искусственность подобного разделения, ведь все они были американцами. И Билли не боялась исполнять такие произведения, которые обличали расизм — «Strange Fruit», в котором повешенные негры сравнивались со «странными плодами» — кровавым «урожаем» южных штатов Америки, где линчевание негров было обычным делом… Во время Второй мировой войны некоронованной королевой 52-й улицы Нью-Йорка была Билли Холидэй, на которую обрушилась настоящая популярность. Это время певица вспоминала как самое приятное и счастливое, потому что друзья, дружбе с которыми она придавала большое значение, всегда знали, где можно ее послушать. Когда на сцену выходила Билли Холидэй, прическа которой была украшена белыми гардениями, в шумном питейном заведении моментально воцарялась тишина, все умолкали и слушали. Казалось, что весь мир в эти минуты свинговал вместе с певицей, хотя она не обладала большим диапазоном голоса, высоким искусством пения, виртуозностью, не владела скэтом и импровизацией, что всегда присуще истинным джазовым певицам, но в ее пении была какая-то невероятная магия. Сама Билли признавалась, что не чувствовала себя певицей, как принято это понимать, а просто импровизировала, изменяла мелодию на свой лад, как чувствовала.

В январе 1944 г. Билли Холидэй дала сольный концерт на прославленной нью-йоркской сцене «Метрополитен-опера». Репертуар певицы составляли лирические баллады, популярные песни, блюзы о потерянной любви, некоторые вещи имели явный социальный смысл. Она пела «Fine and Mellow», «Strange Fruit», «Lover Man», «Good Morning Headache».

Деньги, имя, престиж мало значили в жизни Билли. Невероятная популярность и слава никак не сказывались на крутом нраве певицы, который изрядно мешал ее музыкальному бизнесу. Если кто-то пытался оскорбить или унизить Билли, она могла даже ввязаться в драку с обидчиками, защищать себя с кулаками. Этому научила ее жизнь. Но личная жизнь Холидэй была сумбурной и несчастной. Семьи, по существу, у певицы не было. Билли фатально не везло с мужчинами. Ей попадались наркоманы и пропойцы, которые обворовывали ее и прививали нездоровые привычки. Вокруг нее вечно крутились темные личности. Билли много записывалась, но средства от продажи пластинок популярной певицы куда-то моментально уплывали… Да и сама Билли не очень-то сопротивлялась такому существованию. Выпивка и наркотики стали в 1940-е гг. неотъемлемой частью жизни певицы, красота Билли Холидэй угасла, а голос, и без того довольно слабый, теперь превратился в скрипящий и хриплый. Да и сама музыка была депрессивной: заунывной, гнетущей и безрадостной. Это было пение страдающего, отчаявшегося человека. Это был крик души. И немудрено! Билли Холидэй пела о себе…

Все невзгоды отразились на внешности и характере певицы, которая могла закатить истерику по малейшему поводу. Только с одним человеком, работая в оркестре Каунта Бэйси еще в конце 1930-х гг., Билли находила общий язык. Это был саксофонист Лестер Янг. Для него она была Леди Дэй, а Билли называла Лестера През (сокращенно от Президент). С Лестером Янгом Билли записала 49 песен, которые навсегда остались ее любимыми записями. Саксофонист и певица понимали друг друга и были душевно близки. Но и эта дружба не могла спасти Холидэй, потому что сам Лестер Янг не отказывался от наркотиков.

В 1947 г. известная певица Билли Холидэй была арестована за употребление наркотиков и год провела в реабилитационном центре для наркоманов Западной Вирджинии. Но ведущая к гибели страсть не оставляла Билли. В 1950-е гг. певицу лишили лицензии на выступление во всех нью-йоркских клубах. Смысл жизни был потерян. Борьба с пагубными пристрастиями оказалась безнадежной. Жизнь на грани и за чертой привела певицу к ранней смерти. Билли Холидей ушла из жизни в 1959 г., ей было всего 44 года.

Однажды Билли Холидэй сказала: «Мне не раз говорили, что никто не поет слово “голод” или слово “любовь” так, как это делаю я. Наверное, потому, что при этом я вспоминаю, что эти слова означают вообще. Все-таки у вас должно быть достаточно еды и хотя бы немного любви до того, как над вами произнесут последнюю проповедь»[48].

Билли Холидэй в своем творчестве каким-то невероятным образом умела «переплавить» все мерзости жизни в искусство. В ее пении была непостижимая магия, притягательность и обнаженность души, вызывавшие у слушателей волнение и отклик. Музыканты, работавшие с певицей, вспоминали, как она была музыкальна и обладала прекрасным чувством ритма, как она работала над каждой мелочью, как выкладывалась, а им оставалось только поддержать ее так, чтобы ей нравилось. О своей жизни Билли Холидэй в 1956 г. в соавторстве с Вильямом Дафти написала книгу «Леди поет блюз». Спустя годы (1972), по этой книге вышел музыкальный фильм с популярной американской певицей Дайаной Росс в главной роли, но на музыкальной фонограмме всюду звучит голос самой Билли Холидэй.

Когда слушаешь пение Эллы Фитцджеральд, то возникает чувство, которое прекрасно выразил японский писатель Харуки Мураками: «Неужели джаз способен так поднять настроение?»[49].

«Леди Фитц — легенда на все времена», — такое место в джазовой музыке, по мнению выдающегося негритянского пианиста Оскара Питерсона, занимает великая певица Элла Фитцджеральд. Питерсон более сорока лет знал Эллу и часто ей аккомпанировал. Элла Фитцджеральд была и остается легендой джаза, хотя некоторым современным певицам неразборчивые и щедрые критики выдают авансом звание наследниц Эллы. К сожалению, пока и в XXI в. нет достойной преемницы «первой леди песни». Только в течение жизни альбомы с записями блистательной джазовой вокалистки разошлись тиражом сорок миллионов экземпляров, она тринадцать раз удостаивалась премии «Grammy». За всем этим стояло невероятное трудолюбие, скромность, преданность делу и огромная ответственность великой певицы.

«В истории джаза не было певицы, оказавшей столь всеобъемлющее влияние на развитие джазового вокала, его технику и исполнительский стиль. Многие песни Эллы Фитцджеральд мгновенно превращались в «стандарты» для джазовых певиц всего мира. Ей подражали, ее имитировали, ее интонация и фразировка — особенно в скэте — со временем стали общепринятыми; ее версии многих песен джазового репертуара остаются классическими — нерукотворными памятниками ее таланту и мастерству», — такую высокую и справедливую оценку певице дает джазовый критик Ефим Барбан[50].

Элла Джейн Фитцджеральд — таково полное имя певицы — родилась 24 апреля 1917 г. (по некоторым источникам — в 1918 г.) в небольшом городке Ньюпорт-Ньюс штата Вирджиния. У девочки, как и у большинства темнокожих детей, было довольно унылое детство. Ее родители никогда не состояли в браке, с ней дурно обращался отчим. Мать работала прачкой, но иногда, в редкие часы отдыха, — пела, у нее было красивое сопрано. Именно от матери Элла унаследовала прекрасный голос. Девочка рано, в четырнадцать лет, осиротела и была отдана в приют, расположенный недалеко от Нью-Йорка. Элла начала петь в школьном хоре. Приютская сцена была первой в карьере начинающей певицы. Но жизнь в приюте не была сладкой, поэтому Элла самостоятельно перебралась в Нью-Йорк, работала посыльной в подпольном тотализаторе, была привратницей в борделе, перебивалась какими-то случайными заработками и мечтала стать танцовщицей (!). Как впоследствии вспоминали приятели Эллы, она всегда была очень музыкальна, любила танцевать, лихо била чечетку со своим знакомым мальчуганом-сверстником. И всегда хорошо пела.

Впервые Элла Фитцджеральд вышла на сцену гарлемского театра «Apollo», когда ей было шестнадцать лет. Каждую среду там устраивались любительские конкурсы-смотры талантов. Аудитория, несмотря на кажущуюся простоту, разбиралась в искусстве танца и пения. Если ей что-то не нравилось, то незадачливого исполнителя могли просто освистать. Элла поспорила с подругами, что примет участие в этом конкурсе, и хотела станцевать, но потом передумала — и спела песенку «Джуди». Публика была в восторге, и Элле пришлось исполнить песню на бис три раза. Юной певице присудили первый приз. По условиям конкурса Элла должна была получить недельный ангажемент. Но директор «Apollo» решил, что Элла недостаточно красива, чтобы выступать в театре, и девушка вернулась на городские улицы. При случае участвовала в любительских представлениях, бесплатно пела с местными оркестрами.

В 1930-е гг. Гарлем славился биг-бэндами, особенно был известен в ту пору оркестр барабанщика Чика Уэбба, который как раз подыскивал для оркестра красивую солистку. Эту важную миссию Уэбб поручил своему гитаристу. Когда к Чику Уэббу привели худую (в ту пору) и робкую девушку, горбун (и сам-то не красавец!) пришел в ужас! Он же мечтал о красивой солистке, а Элла была девчонкой с улицы, неухоженная и неопрятная, бездомная и вечно голодная. Словом, карьера Эллы могла не состояться, если бы гитарист не заупрямился и не пригрозил, что уйдет из бэнда, если новоявленной певице не дадут показать, на что она способна. Уэбб был заинтригован, а после прослушивания решил, что из девушки может все-таки что-то получиться. Это было мудрое решение. Потому что Элла Фитцджеральд так прогрессировала в своем творчестве, что музыканты восхищались ее безупречными интонациями и чувством свинга, ее работоспособностью, прилежанием, ответственностью. На репетиции солистка всегда приходила уже с выученным текстом, к своему щедрому природному таланту Элла отнеслась бережно, приумножая его и развивая. И успех не заставил себя долго ждать. Вскоре биг-бэнд Чика Уэбба с новой солисткой стал часто звучать по радио, записываться в студиях грамзаписи, выступать на лучших сценах Америки. Уже в 1937 г. в опросах двух джазовых журналов — «Metronome» и «Down Beat» — Элла Фицджеральд вышла на первое место в категории вокалистов, оставив позади Билли Холидэй. Да и понятно! Чистый девичий голос Эллы восхищал публику. Особенно популярна в то время была незамысловатая песенка-считалка на собственные слова певицы под названием «А Tisket a Tasket», которая продержалась в чартах семнадцать недель. В девятнадцать лет Эллу Фитцджеральд провозгласили «Первой леди свинга»!

Но в то самое время, когда к Чику Уэббу и его бэнду пришла слава, когда появилась замечательная солистка, здоровье музыканта, и без того весьма слабое, стало резко ухудшаться: туберкулез позвоночника окончательно поразил джазмена. 16 июня 1939 г. Чик Уэбб — легендарный барабанщик эпохи свинга — умер в возрасте 30 лет.

После смерти Уэбба Элла сама руководила оркестром еще три года (с 1939 по 1942), времена для больших оркестров были не самые благоприятные, и удержать оркестр малоопытная молодая певица не смогла. До 1946 г. Элла работала с разными музыкантами, но успех и последующая карьера Фитцджеральд связана с антрепризой «Джаз в филармонии» («Jazz at the Philharmonic») Нормана Грэнца (1918—2001). Именно Грэнцу удалось вывести джаз из ресторанов и танцевальных залов на концертные сцены не только всей Америки, но и мира. Как гастролирующее шоу антреприза выдержала испытание временем с 1946 по 1957 г. В своей книге «Джазовая Одиссея» пианист Оскар Питерсон писал, что без Нормана Грэнца вся история джаза была бы другой, а жизни и судьбы многих джазовых музыкантов сложились бы иначе. Участниками труппы Грэнца в разное время были выдающиеся джазмены, яркие звезды: трубач Диззи Гиллеспи, саксофонисты Чарли Паркер, Коулмен Хокинс, Лестер Янг и Стэн Гетц, барабанщики Макс Роуч и Бадди Рич, пианист Оскар Питерсон, контрабасист Рэй Браун, гитарист Джо Пасс. Одной из ярчайших звезд была Элла Фитцджеральд!

У Нормана в жизни были две цели: расширить джазовую аудиторию и добиться на деле, а не на словах, равного отношения к музыкантам с разным цветом кожи. Белым и темнокожим музыкантам Грэнц выплачивал одинаковые гонорары. По тем временам это было неслыханным делом! «У него вызывает отвращение все и вся, что отдает нетерпимостью и расизмом. Он с пренебрежением относится к псевдолибералам, считая их еще большими фанатиками и расистами, чем те личности, которых они якобы презирают», — так писал Оскар Питерсон, знавший Нормана Грэнца не один десяток лет[51].

Для темнокожего населения Америки 1950—1960-е гг. были временем активной борьбы за гражданские права. А белый антрепренер — Норман Грэнц — тихо боролся за перемены в мире джаза. Грэнц просто отменял выступления, если кто-то из расистов в авиакомпаниях, гостиницах, концертных залах пытался ущемить права негритянских джазменов. В некоторых городах антрепренеру приходилось снимать для артистов квартиры. Он делал все, чтобы музыканты ни в чем не нуждались, но и от своих подопечных он требовал полной отдачи на концертах, импровизации в полную силу. Это был не только выдающийся и самобытный импресарио, но и большой поклонник всего прекрасного, знаток высокого искусства, будь то музыка, живопись или литература.

Когда Норман Грэнц впервые услышал Эллу Фитцджеральд, он навсегда был покорен ее пением. Элла от природы была застенчивой, довольно скрытной, оставаясь загадкой даже для самых близких людей. Норман Грэнц сделал из неуверенной в себе девушки мировую звезду. Для Эллы Фитцджеральд работа в антрепризе «Джаз в филармонии» была прекрасной школой мастерства, потому что ей аккомпанировали выдающиеся музыканты. Элла заслужила их любовь не только своей приветливостью и ровным отношением ко всем. Ей для успешного выступления всегда надо было быть в хороших отношениях с коллективом. В свои песни она вкладывала чувства, и если у музыкантов были недомолвки или склоки, это отражалось и на впечатлительной Элле. Неизменным оставалось профессиональное уважение джазменов к великой певице. Особый успех принесли Элле Фитцджеральд организованные Грэнцем выступления с трио пианиста Оскара Питерсона. Музыканты выступали в самых крупных концертных залах мира.

«Когда она появлялась на эстраде, ничто не говорило о чуде, которое должно произойти. Но вот звучит первый аккорд, Элла подходит к микрофону, и внезапно все меняется. Зрительный зал уже принадлежит только ей одной. Ничего не слышишь, кроме этого удивительного голоса, которому доступно все — от безукоризненного по своей точности исполнения негритянских баллад, ставших в ее устах подлинным произведением искусства, до невероятно сложных голосовых импровизаций, которые чем труднее, тем, кажется, легче и радостнее даются певице (как, например, в пассаже из “Специальной авиапочты”, где она исполняет глиссандо на две октавы)», — цитирует одного из американских музыкальных критиков джазовый историк Юрий Верменич[52].

Душа певицы во время выступлений всегда была переполнена радостью, чистыми чувствами, и невозможно было не разделить с ней эту радость, душевный подъем и восторг. Даже когда Элла исполняла грустные баллады о неразделенной или растоптанной любви, слушателей не покидало чувство только светлой грусти, а не безысходности. Уникальная красота голоса, теплота тембра, широчайший диапазон пения, точное интонирование — все это было присуще выдающейся певице. Эллу Фитцджеральд можно слушать бесконечно — и вы не услышите никогда ни одной фальшивой ноты! Даже когда на джазовой эстраде воцарился бибоп, несомненно, очень непростой для вокального исполнения, Элла Фитцджеральд полностью приняла этот стиль. «Сегодня мастера бибопа играют лучше всех!» — так отозвалась о мастерстве джазменов-новаторов певица. А сами боперы восхищались виртуозным скэт-пением Эллы.

Особенно замечательны ее «живые» концерты, где певица, чувствуя восторг зала, наполняет свое пение невероятным вдохновением, силой и демонстрирует филигранное мастерство. Следует отметить, что любой «живой» джазовый концерт затмит студийную запись — такова природа джаза.

С антрепризой Нормана Грэнца Элла Фитцджеральд объездила весь мир. Грэнц был автором грандиозного вокального проекта, который реализовала певица в 1950—1960-е гг. «Song books» — так называлось собрание песен крупнейших американских композиторов: Джорджа Гершвина, Коула Портера, Ирвинга Берлина, Джерома Керна, Гарольда Арлена, Ричарда Роджерса, Дюка Эллингтона. Эти записи стали вехой в развитии джазового вокала. Американский критик Джон Макдан так высказался о выдающейся работе: «Проект “сонг-букс” был неожиданной, исторической и скорбной элегией, посвященной исчезающей эпохе музыкальной грамотности, интеллекта и элитарности в американской популярной музыке»[53].

С Луисом Армстронгом Элла Фитцджеральд сделала единственный в своем роде студийный вариант оперы Джорджа Гершвина «Порги и Бэсс». Певица сотрудничала в разные годы с выдающимися музыкантами: Дюком Эллингтоном, Каунтом Бэйси, Джо Пассом, Оскаром Питерсоном, Рэем Брауном, Диззи Гиллеспи, Фрэнком Синатрой, Бингом Кросби, Полом Смитом, Томми Фланаганом, Роем Элдриджем, Кетером Бэттсом, которые отзывались о певице всегда в превосходной степени, восхищаясь ее безупречной музыкальностью и талантом импровизатора, считая за честь работать с великой Эллой Фитцджеральд.

В начале 1970-х гг. у Эллы Фитцджеральд из-за диабета стало резко падать зрение, но после нескольких сложных операций певица продолжила выступления. Она теперь пела в очках: врачи запретили их снимать. На всех джазовых фестивалях мира, куда приглашали прославленную певицу, зрители с неизменным восторгом встречали Эллу. Даже в 68 лет — возраст солидный для певицы, когда голос претерпевает необратимые изменения, — Элла Фитцджеральд восхищала любителей джаза, своих поклонников. Последнее выступление Эллы состоялось в декабре 1992 г. в Палм Бич, где певица пела, сидя в кресле, а в 1993 г. ей ампутировали ноги (из-за обострившегося диабета началась гангрена). Элла Фитцджеральд последние годы жизни провела уединенно, в своем большом доме, в фешенебельном районе Беверли-Хиллс, пригороде Лос-Анджелеса. Заботилась о своем сыне Рэе Брауне-младшем. Это был ребенок от второго непродолжительного брака с выдающимся контрабасистом Рэем Брауном, который своим равнодушием разбил ей сердце. Брауна интересовала только музыка, только голос Эллы. А певице хотелось настоящей семьи, тепла, человеческого счастья, чтобы ее любили не только как певицу, но и как женщину. Вся любовь Эллы была отдана сыну, внучке Элис и племяннице, которая рано осиротела. Помня свое неустроенное детство, Элла на свои средства создала специальный центр для детей, которые стали жертвами дурного обращения. Какой это был праздник для малышей, когда щедрая певица приезжала к ним на Рождество с подарками!

Еще при жизни величайшей певицы Америка воздала ей должное: Элла Фитцджеральд неоднократно получала множество различных наград, была почетным доктором Йельского университета, а музыкальных премий — и не перечесть. Никому из певиц не удавалось в течение двадцати лет, по опросам читателей джазового журнала «Down Beat», оставаться певицей номер один. При этом она всегда была невероятно скромным и даже застенчивым человеком, в ней никогда не было «звездности», хотя Элла Фитцджеральд всегда была и останется величайшей звездой на джазовом небосклоне. Это была гениальная певица и великая труженица. Она записала около 250 альбомов, снялась в кинофильмах «Блюз Пита Келли» (1955) и «Сент-Луис блюз» (1958). Как вспоминал про Эллу Фитцджеральд Норман Грэнц: «Элла — живая легенда… Но искренность — это первое слово, которое приходит в голову, когда я думаю о ней. Вы можете слышать это, когда она поет»[54].

Дотошные исследователи жизни великой певицы подсчитали, что за свою музыкальную карьеру Элла Фитцджеральд исполнила свыше двух тысяч песен (вот это репертуар, работоспособность и преданность своему делу!). Современная техника позволила заново оцифровать все записи певицы, концерты в США, Бельгии, Германии, Дании, Швеции, Японии, незабываемые выступления на джазовых фестивалях и на сценах престижных залов. Даже в записи пение великой Эллы производит магическое воздействие на современного слушателя. А когда камера скользит по зрительному залу, то видно, каким восторгом и восхищением наполнены глаза зрителей, которым посчастливилось услышать и увидеть неподражаемую «Первую леди песни» — Эллу Фитцджеральд.

Сара Воэн — одна из самых величайших джазовых певиц, основоположница «инструментального» пения. Она была обладательницей уникального голоса, диапазон которого составлял три октавы. Музыкальные критики считали, что Сара могла бы петь в опере, но певицу всегда интересовал джаз.

Сара Воэн (1924—1990) родилась в афроамериканской семье в Ньюарке. И хотя семья была скромного достатка (отец был плотником, мать — прачкой), Сара получила прекрасное музыкальное образование, в детстве пела в местной баптистской церкви и играла на органе. Мать будущей джазовой дивы мечтала увидеть свою дочь на концертной эстраде именно в качестве пианистки, но Сара решила все по-своему.

Музыканты любили Сару Воэн за блестящую технику, поразительное чувство ритма, тончайший слух и «знойный» голос. Она могла спеть все, поскольку диапазон ее голоса позволял это. Джазовый теоретик и критик Ефим Барбан в своей книге «Джазовые портреты» так описывает голос певицы: «Используя малопригодную для джаза классификацию итальянского бельканто, голос Сары Воэн можно определить как контральто, тогда как голос Эллы Фитцджеральд — как лирическое сопрано. Как и Элла, Сара обладала блестящей вокальной техникой и незаурядными способностями импровизировать в скэте — силлабическом, бессловесном пении. В эти минуты по степени динамической и драматической выразительности ее голос не уступал звучанию духового или язычкового инструмента.

А тонкое блюзовое чувство, изощреннейший свинг, богатство тембральных оттенков с характерным вибрато наделяли пение Сары Воэн редкой в джазе эмоциональной экспрессией»[55].

Поначалу музыканты оркестра Экстайна окрестили Сару Воэн прозвищем Sailor («Морячок»). Она ни в чем не уступала своим коллегам-мужчинам: умела расслабиться спиртным, а ее словарному запасу мог позавидовать любой «морской волк». Но по мере того, как певица набирала вокальную силу и мастерство, джазмены стали называть ее ласково Сасси (уменьшительное от Сары). Диззи Гиллеспи как-то сказал, что «Сасси способна пропеть те ноты, которые некоторые музыканты даже не слышат». Этой певице покорялась любая мелодия, любая гармония. Когда Сара пела, закрыв глаза, казалось, что музыка доставляет ей истинное наслаждение. Так и было! Богато окрашенный обертонами голос певицы способен был передать экспрессивно-драматическое напряжение баллад («Send in the Clowns» Стефена Зондхайма). Воэн, обладая филигранной техникой пения, была великолепна и в быстрых по темпу произведениях. Так, в «Autumn Leaves» Джозефа Косма / Жака Превера импровизацию Сары голосом (скэт) можно сравнить со стремительным потоком с гор или вихрем, который поднимает с земли охапки мертвых листьев. У Сары Воэн всегда были сложные отношения с текстом: она что-то переставляла, заменяла, играла с текстом, иногда даже забывала слова, тогда импровизировала скэтом. Она всегда экспериментировала.

Удивительно, но стилистическая эволюция творчества Сары Воэн каким-то образом совпадала с ее браками. А замужем Сасси была четыре раза. Три ее супруга были музыкантами, а один — профессиональным футболистом. В начале своей карьеры Сара Воэн исполняла джазовую классику. Но в 1947 г. Сара вышла замуж за трубача-бопера, и творчество певицы повернулось к бибопу. Музыкальное мышление певицы в этот период формировалось под влиянием музыкантов-экспериментаторов — Чарли Паркера, Диззи Гиллеспи, Майлса Дэвиса, Клиффорда Брауна. Это был довольно удачный период творчества Сары Воэн. Большой успех певице принесло выступление в Англии, в престижном «Альберт-Холле» в 1949 г. Но после 1955 г. Сара Воэн нечасто появлялась на большой сцене, работала в основном в клубах. В 1967—1972 гг. певица совсем редко радовала публику своим пением, как язвительно заметили «доброжелатели» в прессе, в эти годы Сасси долго подыскивала мужей и менеджеров.

Весьма плодотворным для Сары Воэн оказался период после 1972 г. Это был для певицы своеобразный ренессанс Сара Воэн с триумфом выступила почти в шестидесяти странах мира, принимала участие во множестве проектов: выступала в джазовых клубах с небольшими составами или с огромными оркестрами в престижнейших концертных залах, записывалась в мюзиклах, пела с оперными солистами. Исполнение своих произведении доверяли Саре Воэн известные композиторы так был записан альбом с музыкой известного французского пианиста и композитора Мишеля Леграна, оркестром дирижировал сам автор.

На протяжении многих лет Сара Воэн оставалась «звездой» джаза: ее приглашали выступать перед политической элитой в Белый дом; зрители запомнили ее триумфальное выступление в 1979 г. в «Carnegie Hall»; она получила премию «Grammy» как лучшая вокалистка 1982 г.; на «Аллее Славы» в Голливуде есть звезда с именем Сары Воэн. Последнюю премию «Grammy» певица получила в 1989 г. за выдающиеся достижения в искусстве.

За свою карьеру певица сделала множество записей, но самым монументальным можно считать вокальный цикл «Song Books» с произведениями Дюка Эллингтона, Джорджа Гершвина, Ирвинга Берлина, Генри Манчини. Некоторые произведения, исполненные Сарой Воэн, «Божественной Сарой», как называли ее некоторые критики, считаются эталоном джазового исполнения, хотя певица могла спеть произведения любого жанра. Непринужденно и легко, в ритме босса-новы, звучит «Dreamer» Антонио Карлоса Джобима в исполнении Сары Воэн, а два других произведения знаменитого композитора — «Dindi» и «Bonita» — исполнены совсем в другом ключе, как джазовые баллады. Певица была способна своим голосом передать все оттенки переживаний, настроений, состояний человека. Пожалуй, никто из джазовых исполнителей не сумел так проникновенно, страстно и мастерски исполнить песни популярных во всем мире «Битлз». Великолепны альбомы певицы «Songs of the Beatles» (1977), «Sarah Vaughan & Oscar Peterson. Easy Living», записанный в 1978 г. с выдающимися музыкантами: пианистом Оскаром Питерсоном, контрабасистом Рэем Брауном, гитаристом Джо Пассом, барабанщиком Луи Беллсоном.

Исчерпывающую характеристику Саре Воэн дал в свое время критик Леонард Фезер: «Я слышал вокалистку со спонтанностью Эллы Фитцджеральд, с душой Ариты Франклин, с теплотой Пегги Ли, с фразировкой Кармен МакРэй. И все это было у Сары Воэн»[56].

Умерла Сара Воэн в 1990 г. от рака легких, прожив всего 66 лет. В этом же году другая выдающаяся джазовая певица — Кармен МакРэй — записала альбом «Сара», посвященный своей подруге.

«Особенная», — так о джазовой певице Кармен МакРэй отзывался выдающийся джазовый пианист Оскар Питерсон, в жизни которого Кармен занимала особое место — и как музыкант, и как человек. Он был преданным поклонником ее вокального таланта и, как признавался, долгие годы был безнадежно влюблен в одну из самых красивых джазовых певиц.

Кармен МакРэй — замечательная темнокожая джазовая певица — родилась в 1922 г. в нью-йоркском Гарлеме. С восьми лет Кармен занималась музыкой, родители мечтали о том, что их дочь станет классической пианисткой. В 1940 г. Кармен попробовала свои силы как пианистка и вокалистка в популярном любительском конкурсе талантов гарлемского театра «Apollo».

И победила. Но строгие родители МакРэй были против шоу-бизнеса. И будущей певице пришлось сначала учиться секретарскому делу, затем работать клерком в правительственном учреждении. Однако все ее существо противилось нелюбимому делу. Кармен, услышав как-то пение Билли Холидэй, навсегда полюбила джаз и решила всю свою жизнь посвятить искусству. Впоследствии певица вспоминала, что все ее вдохновение пришло от Билли.

Карьера Кармен МакРэй началась в 1943 г., когда она стала выступать в джазовых клубах Нью-Йорка. Молодую и привлекательную певицу и пианистку быстро заметили и стали приглашать в большие оркестры. Сначала в биг-бэнд Бенни Картера, затем — Каунта Бэйси и Мерсера Эллингтона — сына великого Дюка Эллингтона. Но бэнд Эллингтона-младшего просуществовал недолго. После трех с половиной лет работы в Чикаго Кармен МакРэй, по настоянию родителей, возвратилась в Нью-Йорк.

Оказавшись в Нью-Йорке, Кармен окунулась в горячую атмосферу джаз-клубов 52-й улицы. Под влиянием боперов певица освоила новую стилистику пения, и в 1953 г. записала на фирме «Decca» свою первую пластинку, а уже в 1954 г., по опросам джазового журнала «Down Beat», МакРэй была признана лучшей певицей года. Кармен сама была хорошей пианисткой, поэтому музыканты, аккомпанировавшие певице, всегда испытывали некоторое волнение. Феноменально талантливый пианист Оскар Питерсон (1925—2007) так вспоминал о замечательной певице: «Кармен МакРэй обладала исключительным чувством ритма. Она была одной из тех немногих музыкантов музыкантов, а не только вокалистов, — которые могут свободно скользить внутри ритмической структуры, двигаться в противоположном направлении и при этом в любой момент времени интуитивно чувствовать, где они находятся. Многие пытаются это делать, но мало кому удается. Поэтому она всегда настаивала на том, чтобы ее поддерживал истинно свингующий ритм»[57].

Кармен всегда работала с прекрасными музыкантами: ансамблем Дэйва Брубека и Луиса Армстронга, оркестром Бадди Брегмана, с пианистом Оскаром Питерсоном. Кармен МакРэй была исключительно творческой личностью и особенной женщиной, с независимым характером, но известность к ней приходила медленно, потому что певица никогда не стремилась быть модной, популярной, сама выбирала себе репертуар и места для выступлений. Она бралась за такие вокальные проекты, осуществить которые было под силу только ей. Так были записаны альбомы, посвященные любимым джазовым исполнителям: Билли Холидэй («Lover Man», 1962), Нэту «Кингу» Коулу («You’re Looking at Me», 1983), Телониусу Монку («Carmen, Sings Monk», 1988), ее близкой подруге — Саре Воэн («Sara — Dedicated to You», 1990) и альбом под названием «Great American Songbook», который считается в мире джаза выдающейся записью живого выступления, сделанной в Лос-Анджелесе в 1972 г.

Большой успех принесли певице гастроли по Европе (особенно в Англии), в Японии (японцы сделали прекрасный DVD-фильм). Кармен МакРэй стала знаменита и любима во всем мире, была всегда желанной гостьей на многих джазовых фестивалях. Слушателей всегда поражало умение Кармен превращать песню в праздник или трагедию (голос певицы иногда звучал драматически), доставлять своим пением величайшее наслаждение. Сама Кармен МакРэй так осознавала свою миссию: «Люди, которые приходят послушать меня, хотят на это время забыть о тяготах жизни, и своими песнями я стараюсь помочь им в этом, хотя бы на короткий срок. Мы должны иногда забывать про боль и трудности, это лучше, чем помнить о них все время. Поэтому я и мои песни нужны людям для того, чтобы помогать им, и они благодарны мне за это. А это для меня самое главное»[58].

Кармен МакРэй выступала до 1991 г., когда ей было уже почти семьдесят лет. И тогда слушатели принимали ее с восторгом, потому что даже в столь почтенном возрасте она оставалась замечательной певицей. Умерла Кармен МакРэй в 1994 г. Кажется, джазовый иконостас мог бы и потесниться, предоставив выдающейся певице — Кармен МакРэй — заслуженное место.

В «эру свинга» в составе каждого оркестра были певцы или ансамбли. Всех, конечно, не перечесть, но некоторые заслуживают упоминания в истории вокального джаза. Так, прекрасная белая вокалистка, мастер «инструментального» вокала — Анита О’Дэй (1919—2006) пела с оркестром Джина Крупы. В оркестре Лайонела Хэмптона работала темнокожая певица Бетти Картер (род. 1930), мастерски использовавшая в своем пении технику скэт. Билли Холидэй называла Картер «Бетти-бибоп». А в оркестре Каунта Бэйси исполнял энергичные блюзы Джимми Рашинг (1903—1972), и в течение долгих лет джазовым и блюзовым вокалистом был Джо Уильямс (1918—1990). Среди певцов-мужчин, стоявших у истоков джазового и эстрадного вокала, следует назвать Бинга Кросби (1917—1977), который почти пятьдесят лет работал на сцене и в кинематографе. В начале 1940-х гг. началась карьера «звездного» певца Фрэнка Синатры (1915—1998). Это был выдающийся вокалист, которому музыкальный мир дал прозвище Voice («Голос»), Синатра выступал с лучшими бэндами своего времени, бэнд-лидерами которых были Томми Дорси, Бенни Гудмен, Каунт Бэйси, Вуди Герман. Популярность певца к 1944 г. была настолько велика, что концертные залы блокировались тысячами поклонников, а пластинки Синатры продавались огромными тиражами. Все, что исполнял певец, моментально становилось популярным: «East of the Sun», «I’ve Got the World on a String», «Don’t Worry ‘Bout Me», «Strangers in the Night», «My Way», «I’ve Got You under My Skin», «Fly Me to the Moon». Музыкальные фильмы с участием Фрэнка Синатры («Ночи Лас-Вегаса», «Эй, на корабле!», «Увольнение в город», «Поднять якоря!», «Сердцем молод», «Высшее общество») считаются «золотым фондом» Голливуда. Удачные роли певца и артиста кино были отмечены тремя премиями «Оскар». Эпоха Синатры продолжалась вплоть до восьмидесятилетнего юбилея певца. Фрэнк Синатра — звезда американской эстрады на все времена!

Особого внимания заслуживает темнокожий певец, обладавший «бархатным» голосом, пианист и композитор, шоумен и артист кино Нэт «Кинг» Коул (1919—1965), который был уникален как в джазе, так и в популярной музыке. Семья Коул была музыкальной: мать была пианисткой, отец играл на органе и был пастором в церкви, старший брат — Эдди Коул — был руководителем школьного джазового оркестра, в котором и начинал будущий знаменитый джазмен. Нэт получил классическое музыкальное образование, обучаясь в Чикаго. Затем была работа в ревю, выступление на радио с популярными песнями, записи пластинок в студиях. Особой популярностью пользовалось трио Нэта «Кинга» Коула, а многие сентиментальные баллады в исполнении певца принесли ему мировую славу: «I Love You», «Nature Boy», «Mona Lisa», «Unforgettable». Коул часто снимался в кино, вел телевизионные шоу, как пианист записал несколько пластинок с саксофонистом Лестером Янгом. Карьера Коула-певца несколько затмила Коула-пианиста, хотя значение инструменталиста некоторые исследователи творчества Нэта Коула считают недооцененным. В наше время династию музыканта продолжает дочь Нэта — Натали Коул (род. 1950).

Рэй Чарльз (1930—2004) — певец, композитор — был популярен во всем мире как исполнитель ритм-энд-блюза, госпел, кантри, соул-музыки, джаза. С шести лет обучался в школе для слепых детей в Сент-Аугустине, где и начал в пятнадцать лет свою карьеру певца и музыканта. Позднее стал выступать в телевизионных шоу, танцевальных залах, писал музыку («I Got a Woman», «What’d I Say») и аранжировал популярные мелодии. Тема Хоги Кармайкла «Georgia in My Mind» стала в исполнении Рэя Чарльза мировым хитом. В 1976 г. певец и знаменитая английская певица, киноактриса Клео Лэйн записали двойной альбом новой версии оперы Джорджа Гершвина «Porgy and Bess». За свою успешную музыкальную карьеру Чарльз организовал множество коллективов, начиная с трио и заканчивая биг-бэндами со струнными инструментами и женской вокальной группой «Raelets». Московским зрителям посчастливилось услышать этого выдающегося музыканта летом 1994 г., а в 2000 г. Рэй Чарльз выступил в Санкт-Петербурге.

Джаз, рок, блюз, соул и поп-музыку исполняет и другой афроамериканский вокалист и гитарист Джордж Бенсон (род. 1943). Некоторые критики называют его лучшим певцом среди гитаристов и лучшим гитаристом среди певцов. Бенсон — незаурядный композитор, за свою песню «This Masquerade» он получил премию «Grammy». А в песне «Breezin’» Джордж создал новое скэтовое звучание, исполняемое в унисон с гитарой.

Виртуозный вокалист, пианист, барабанщик, композитор, аранжировщик, шоумен, автор оригинальных телевизионных сценариев, писатель и драматический актер — все это можно сказать о прославленном Меле Торме (1925—1999). И все это будет правдой! Мел родился в семье актеров, предки которых были выходцами из России, и уже ребенком выступал на радио и эстраде. Это был невероятно деятельный, разносторонне одаренный, темпераментный человек, работавший и с большими свинговыми оркестрами (например, у Арти Шоу), и с малыми составами, с вокальными группами, и, конечно, — соло. В 1940-е гг. Торме написал и исполнил ряд песен, ставших настоящими хитами: «California Suite», «The Christmas Song», «Stranger in Town», «Born to Be Blue», «Country Fair». Мел Торме был успешен, работая в разных музыкальных жанрах, но даже негритянские джазовые музыканты, которые редко делали комплименты белым певцам, признавали скэт-вокал Торме — его импровизации голосом — фантастическим. Сам Торме не считал себя чисто джазовым вокалистом, он говорил, что он вокалист, который может петь джаз, но может петь еще и многое другое. В 1970-е гг. певец стал принимать участие в джазовых фестивалях, где ему аккомпанировали такие знаменитости, как саксофонист Джерри Маллиген, пианист и композитор Джордж Ширинг, вибрафонист, перкуссионист и композитор Терри Гиббс, саксофонист и композитор Фил Вудс. Вокалист регулярно гастролировал по всему миру, обычно сопровождаемый оркестрами, составленными из музыкантов-звезд. В Америке Торме просто обожали, ведь этот человек «сделал себя сам», он добился всего невероятным трудолюбием, развив природные задатки, не растерял их, а преумножил. Это у людей вызывает невероятное уважение. На эстраде Мел Торме оставался долго, он пел и в почтенном возрасте. Слушать его и тогда было величайшим счастьем, потому что до конца своих дней Мел сохранил прекрасный голос.

Самая известная английская вокалистка Клео Лэйн (род. 1927), обладающая красивым голосом, с огромным диапазоном, начинала свою творческую карьеру в двенадцать лет как киноактриса в фильме «Багдадский вор» (1940). В 1951 г. Клео дебютировала как солистка оркестра Джонни Данкуорта (род. 1927). Данкуорт — один из лидеров современного британского джаза, композитор, кларнетист и саксофонист, испытавший в свое время влияние Чарли Паркера.

В 1958 г. Лэйн вышла замуж за Данкуорта, но ушла из бэнда, начав свою собственную карьеру: участвовала в мюзиклах, работала с симфоническими оркестрами, исполняя сложную музыку современных композиторов, таких как Пуленк, Шенберг, Вейль; записывала пластинки. В 1960-е гг. Лэйн стала выступать на джазовых фестивалях и в престижных концертных залах с сольными программами, поражая слушателей филигранной техникой пения скэтом и огромным диапазоном красивого голоса в три октавы. Клео Лэйн часто сотрудничала с выдающимися музыкантами и солистами: певцом Мелом Торме, певцом и композитором Реем Чарльзом, с которым записала впоследствии новую версию оперы Джорджа Гершвина «Порги и Бэсс» (1972). А в 1977 г. певица записала с оркестром Данкуорта знаменитый альбом на тексты великого английского поэта и драматурга Уильяма Шекспира. Клео Лэйн стала первым в Британии джазовым музыкантом, получившим в 1979 г. орден Британской империи.

Кроме солистов-вокалистов, с оркестрами часто выступали вокальные группы: трио, квартеты. Эти ансамбли исполняли популярную музыку. Особенного успеха добилось смешанное вокальное трио «Lambert — Hendricks — Ross», организованное в 1958 г. Они впервые выпустили пластинку, сделанную с использованием наложения записи техническим способом. В мире джаза неизменным успехом пользуется уникальная французская смешанная группа, возникшая в Париже в 1962 г., состоящая из восьми вокалистов — «The Swingle Singers». Основателем коллектива стал Уорд Свингл, который вырос в США и хорошо знал американскую музыку, но очень любил и европейскую музыкальную классику. Поэтому в репертуаре октета появилась вокальная версия «Хорошо темперированного клавира» И.С. Баха. Состав исполнителей за долгие годы существования не раз менялся. Благодаря удачным записям, успешным гастролям и виртуозному исполнению октетом джазовых стандартов, произведений современной, барочной, романтической и классической музыки в свинговой манере, группа приобрела всемирную известность. Достижения октета отмечены и несколькими премиями «Grammy».

В 1985 г. возник американский мужской секстет «Take 6», исполняющий произведения a cappella, т.е. без инструментального сопровождения. А начинал коллектив в христианской школе в Хантсвилле (штат Алабама) как любительский ансамбль. Но в 1987 г., после презентации ансамбля для Эл Джарро, Стиви Уандер, Джо Сэмпл, Кенни Роджерс. Иногда ансамбль сотрудничает с симфоническими оркестрами, а запись представителей компаний, издающих записи госпел-музыки, секстет выдвинулся в лидеры исполнителей спиричуэлов, госпел, религиозных гимнов, ритм-энд-блюзов, соул и джазовых композиций. Вокалисты «Take 6» обладают огромным диапазоном голосов, владеют техникой инструментального пения (скэтом), способны исполнять сложнейшие аранжировки и авторскую музыку, которую характеризуют как «современный христианский поп». Певцы способны своими голосами воссоздать игру целого оркестра, а такая композиция, как «Давид и Голиаф», мастерски исполненная ансамблем, неизменно приводит слушателей в восторг. «Take 6» записывается в студии и гастролирует в мире самостоятельно, или становится аккомпанирующей группой в программах звезд эстрады и джаза, таких как «Big Phat Band» (2003) была сделана ансамблем с биг-бэндом Гордона Гудвина. Успеху «Take 6» способствуют яркие альбомы, подтверждающие талант продолжателей джазовой вокально-ансамблевой традиции: «So Much 2 Say» (1990), «Back on the Black» (1994), «Brothers» (1996), «So Cool Tonight» (1998), «Beautiful World» (2002), «Feels Good» (2006).

«New York Voices» — одна из лучших американских джазовых вокальных групп в мире, созданная вокалистом, саксофонистом и аранжировщиком Дермоном Мидером в 1986 г. Репертуар ансамбля весьма разнообразен и составляет джазовые стандарты (Эллингтон, Гершвин, Хефти, шедевры эпохи свинга), блюзы, ритм-энд-блюз, латиноамериканскую музыку, поп-музыку, которую сопровождает ритм-группа. Несколько раз состав ансамбля менялся, но после 1993 г. «New York Voices» стали квартетом, который успешно гастролировал в США, Европе и Японии, принимал участие в джазовых фестивалях — Северного моря (Нидерланды), в Новом Орлеане (США), в Монреале (Канада), в Берлине и Берне (Германия), в Ереване (Армения). Большой успех вокалистам принесли записи альбомов: «New York Voices» (1989), «New York Voices Sing of Paul Simon» (1997), «Sing, Sing, Sing (2000), «А Day Like This» (2007). «New York Voices» сотрудничал с джазменами разных поколений и направлений в музыке: Рэем Брауном, Бобби МакФеррином, Джорджем Бенсоном. Квартет принимал участие в записях популярных музыкантов, таких как Антонио Карлос Джобим, Билли Холл, Дон Себески. Запись альбома певцов с оркестром Каунта Бэйси была удостоена премии «Grammy».

Современные джазовые вокалисты, как правило, имеют прекрасную профессиональную подготовку, они впитали все музыкальное богатство, оставленное им предшественниками, успешно соединяют технику джазовой импровизации с интонациями соул-музыки, ритм-энд-блюза, этноджаза и даже классики. В небольшой работе по истории джаза невозможно подробно рассказать о каждом ныне живущем артисте. Но хотя бы упомянуть о некоторых из них следует. Всемирного признания добилась американская темнокожая певица Ди Ди Бриджуотер (род. 1950), карьера которой, удачно начавшись в Америке, впоследствии продолжилась в Европе (Дания, Франция). В 1987 г. певица подготовила сольную программу, посвященную Билли Холидэй — «Lady Day», а позднее, в 1997 г., записала диск-посвящение незабвенной Элле Фитцджеральд — «Dear Ella», который имел огромный успех и был удостоен премии «Grammy». Кто-то из певцов начинал с инструментального джаза, постепенно пробуя себя в вокальном жанре. Это популярная во всем мире канадская пианистка Дайана Кролл (род. 1964) и американская пианистка, композитор Патрисия Барбер (род. 1956). В 1990-е гг. большое признание на джазовой сцене получила афроамериканская певица Кассандра Уилсон (род. 1955), соединившая в своем пении элементы свинга, фанка, рэпа и блюза. В 1996 г. певица была признана лучшей вокалисткой года. Создатель театра одного вокалиста — Бобби МакФеррин (род. 1950) — обладает огромным диапазоном голоса, владеет непревзойденной техникой пения. Бобби добился признания не только в джазе, но и в классической, и в популярной музыке. Самый знаменитый хит МакФеррина в стиле рэгги — «Don’t Worry, Be Happy». Отличительной чертой всех выступлений Бобби МакФеррина является спонтанная импровизационная музыка. В свое музыкальное действо певец всегда вовлекает слушателей, зал становится соучастником джазовой импровизации, а не пассивным слушателем. И это вызывает всеобщий восторг! Бобби МакФеррина можно назвать человеком-оркестром.

Современные джазовые певцы в своем творчестве стараются соединить новые направления в музыке с теми традиционными стилями, которые существовали задолго до рождения самих исполнителей. Так, вокалист и шоумен Курт Эллинг (род. 1967) в своем творчестве соединил жесткий свинговый скэт с элементами хип-хопа и рэпа. А начинал Эллинг свою карьеру с пения в церковном хоре, в котором работал отец будущего знаменитого певца. Затем была учеба в колледже, аспирантуре при Чикагском университете, где Курт изучал философию религии и систематически занимался хоровым пением. Эллинг, как сам признается, жалеет только об одном, что не получил в свое время хорошего музыкального образования. Но высшее гуманитарное и богословское образование позволяет певцу наполнить свою музыку философским смыслом, ведь идеи для своих стихов он черпает из большого опыта интеллектуальной работы. Известность к Эллингу пришла после 1995 г., когда был выпущен первый альбом вокалиста, затем были гастроли по США и странам мира. В 2007 г. московские любители джазового пения смогли послушать «музыку для ума» в исполнении Курта Эллинга в клубе «Багет». По опросу журнала «Down Beat», Курт Эллинг двенадцать раз становился обладателем статуса «Лучший джазовый вокал», а в 2009 г. певец был удостоен премии «Grammy».

Но, пожалуй, наибольшего внимания заслуживает обладательница великолепного голоса (диапазон — три с половиной октавы) и четырех премий «Grammy» американка Дайана Ривз (род. 1956). Дайана выросла в Денвере, получила музыкальное образование в университете штата Колорадо. В 1970-е гг. работала в Калифорнии, записывалась в студии с тенор-саксофонистом Стенли Террентаймом (1935—2000) и барабанщиком Ленни Уайтом (род. 1949)- Известность к певице пришла в 1980-е гг., после гастролей с оркестром Серджиу Мендеса и Гарри Белафонте. Великолепны альбомы Дайаны Ривз, записанные в конце 1980-х гг. на лейбле «Blue Note». Не лишена Дайана Ривз и композиторского таланта. Так, на диске «Celebrating Sarah Vaughan» (2001) звучит песня, написанная Дайаной — «I Remember Sarah». Певица всегда сотрудничала с прекрасными джазменами — пианистами Джорджем Дюком (род. 1946) и Херби Хенкоком (род. 1940), трубачом Фредди Хаббардом (1938—2008) барабанщиком Тони Уильямсом (1945—1997), с трио Билли Чайлза.

В одном из своих интервью Дайана Ривз сказала, что даже в традиционном искусстве (а именно она олицетворяет джазовое направление мэйнстрим) можно быть уникальным и особенным, и именно это происходит в джазовом вокале. Это очень открытый вид искусства — открытый всем веяниям. По мнению современной выдающейся певицы, именно вокалисты много экспериментируют, возглавляют эволюцию джаза. Ведущая джазовая певица современности вправе давать такую высокую оценку вокальному джазу. В 2006 г. Дайана Ривз выступала с концертом в Москве. Можно только позавидовать тем, кому посчастливилось увидеть и услышать джазовую диву!

Джазовый вокал всегда был и будет привлекателен для широкого круга слушателей, потому что певцы более понятны, доступны, чем инструменталисты. Творчество вокалистов, их мастерство легче оценить, хотя известно, что именно джазовый вокал подвержен субъективным вкусовым оценкам. Певцы, единственными инструментами которых являются собственные голоса, способны вызывать наибольший восторг у слушателей. В конце концов, вся музыка начиналась с человеческого голоса!

24. Джаз в России

История советского (после 1991 г. — российского) джаза не лишена своеобразия и отлична от периодизации американского и европейского джаза.

Историки музыки делят американский джаз на три периода:

— традиционный джаз, включающий новоорлеанский стиль (в том числе диксиленд), стиль Чикаго и свинг — с конца XIX в. до 1940-х гг.;

— современный (модерн-джаз), включающий стили бибоп, кул, прогрессив и хард-боп — с начала 40-х гг. и до конца 50-х гг. XX в.;

— авангард (фри-джаз, модальный стиль, фьюжн и свободная импровизация) — с начала 1960-х гг.

Следует оговориться, что выше указаны лишь временные границы преобразования того или иного стиля или направления, хотя все они сосуществовали и продолжают существовать до сих пор.

При всем почтении к советскому джазу и его мэтрам, следует честно признать, что советский джаз в советские годы всегда был вторичен, основан на тех идеях, которые первоначально возникли в США. И только после того, как российский джаз прошел огромный путь, к концу XX в. можно говорить о своеобразии джаза, который исполняют российские музыканты. Используя накопленное за столетие джазовое богатство, они двигаются собственным путем.

Рождение джаза в России произошло на четверть века позже заокеанского собрата, и период архаического джаза, который прошли американцы, совсем не присутствует в истории российского джаза. В ту пору, когда в молодой России только услышали музыкальную новинку, Америка вовсю танцевала под джаз, и оркестров было столько, что подсчитать их количество не представлялось возможным. Джазовая музыка завоевывала все большую аудиторию, страны и континенты. Значительно больше повезло европейской публике. Уже в 1910-е гг., и особенно в период Первой мировой войны (1914—1918), американские музыканты поразили Старый Свет своим искусством, да и индустрия грамзаписи тоже способствовала распространению джазовой музыки.

Днем рождения советского джаза считается 1 октября 1922 г., когда в Большом зале Государственного института театрального искусства выступил с концертом «Первый в РСФСР эксцентрический джаз-банд». Именно так писали это слово — джаз-банд. Организовал этот оркестр поэт, переводчик, географ-путешественник и танцовщик Валентин Парнах (1891—1951). В 1921 г. он вернулся в Россию из Парижа, где жил с 1913 г. и был знаком с выдающимися художниками, писателями, поэтами. Именно во Франции этот незаурядный и высокообразованный человек, слегка загадочный, любивший все авангардное, познакомился с первыми джазовыми гастролерами из Америки и, увлекшись этой музыкой, решил познакомить российских слушателей с музыкальной экзотикой. Для нового оркестра требовались необычные инструменты, и Парнах привез в Москву банджо, наборы сурдин для трубы, том-том с ножной педалью, тарелки и шумовые инструменты. К джазовой музыке Парнах, который не был музыкантом, относился утилитарно. «Его привлекали в этой музыке непривычные, ломаные ритмы и новые, как он говорил, “эксцентрические” танцы», — так вспоминал впоследствии известный писатель, драматург, сценарист Евгений Габрилович, некоторое время работавший пианистом в оркестре Валентина Парнаха[59].

Музыка, по мнению Парнаха, должна была быть аккомпанементом к пластическим движениям, отличным от классического балета. С самого начала существования оркестра дирижер утверждал, что джазовый коллектив должен быть «мимическим оркестром», так что в теперешнем значении такой оркестр джазовым в полной мере назвать сложно. Скорее всего, это был шумовой оркестр. Возможно, по этой причине первоначально джаз в России прижился в театральной среде, и в течение трех лет оркестр Парнаха выступал в спектаклях, поставленных театральным режиссером Всеволодом Мейерхольдом. Кроме того, оркестр иногда участвовал в карнавальных торжествах, выступал в Доме печати, где собиралась московская интеллигенция. На концерте, посвященном открытию 5-го конгресса Коминтерна, оркестранты исполняли фрагменты из музыки Дариуса Мийо к балету «Бык на крыше» — сочинение достаточно сложное для исполнения. Джаз-банд Парнаха был первым коллективом, приглашенным в Государственный академический драматический театр, однако прикладное значение оркестра через какое-то время стало мало устраивать руководителя, да и Всеволода Мейерхольда раздражало, что как только оркестр начинал играть, все внимание зрителей было приковано к музыкантам, а не к сценическому действию. Несмотря на то, что в прессе отмечалось удачное использование музыки для «проявления драматического ритма, биения пульса представления», режиссер Мейерхольд к оркестру охладел, а руководитель первого джаз-банда в России после большого и шумного успеха возвратился к поэзии. Валентин Парнах был первым в России автором статей о новой музыке, даже писал стихи о джазе. Записей парнаховского ансамбля нет, т.к. грамзапись в СССР появилась только в 1927 г., когда коллектив уже распался. К этому времени в стране возникли гораздо более профессиональные исполнители, нежели «Первый в РСФСР эксцентрический оркестр — джаз-банд Валентина Парнаха». Это были оркестры Теплицкого, Ландсберга, Утесова, Цфасмана.

В конце 1920-х гг. в СССР нашлись энтузиасты, появились музыканты, которые играли то, что было «на слуху», что каким-то образом доносилось из джазовой Мекки, из Америки, где в ту пору начали появляться большие свинговые оркестры. В 1926 г. в Москве выпускник консерватории и блестящий пианист-виртуоз Александр Цфасман (1906—1971) организовал «АМА-джаз» (при кооперативном нотном издательстве Ассоциации московских авторов). Это был первый профессиональный джаз-оркестр в советской России. Музыканты исполняли композиции самого руководителя, его аранжировки американских пьес и первые музыкальные опусы советских композиторов, писавших музыку в новом для них жанре. Оркестр с успехом выступал на эстрадах больших ресторанов, в фойе крупнейших кинотеатров. Рядом с именем Александра Цфасмана можно неоднократно повторять слово «первый». В 1928 г. оркестр выступил по радио — впервые советский джаз зазвучал в эфире, а затем появились первые грамзаписи джазовой музыки («Аллилуйя» Винсента Юманса и «Семинола» Гарри Уоррена). Александр Цфасман являлся автором первой джазовой радиопередачи в нашей стране. В 1937 г. были сделаны записи цфасмановских произведений: «В дальний путь», «На берегу моря», «Неудачное свидание» (достаточно вспомнить строчки: «Мы оба были: я — у аптеки, а я в кино искала Вас, так, значит, завтра — на том же месте, в тот же час!»). Неизменным успехом пользовалась обработка Цфасманом польского танго, в обиходе известная как «Утомленное солнце». В 1936 г. оркестр А. Цфасмана был признан лучшим в показе джазовых оркестров. По существу, это можно было назвать джазовым фестивалем, который организовал Московский клуб мастеров искусств.

В 1939 г. оркестр Цфасмана был приглашен для работы на Всесоюзном радио, а в годы Великой Отечественной войны музыканты оркестра выезжали на фронт. Концерты проходили в прифронтовой полосе и на передовой, на лесных полянах и в землянках. В то время исполнялись советские песни: «Темная ночь», «Землянка», «Моя любимая». Музыка помогала бойцам на короткое время отвлечься от страшных военных будней, помогала вспомнить родной дом, семью, своих любимых. Тяжело было работать в военных госпиталях, однако и сюда музыканты несли радость встречи с настоящим искусством. Но основной работой для оркестра оставалась работа на радио, выступления на заводах, фабриках и призывных пунктах.

Замечательный оркестр Цфасмана, состоявший из талантливых джазовых музыкантов, просуществовал до 1946 г. В 1947—1952 гг. Цфасман возглавлял симфоджаз эстрадного театра «Эрмитаж». В трудное для джаза время (это были 1950-е гг.), во времена «холодной войны» с США и Западом, когда в советской прессе стали появляться публикации, порочащие и дискредитирующие джаз, руководитель оркестра работал на концертной эстраде в качестве джазового пианиста. Затем маэстро собрал для студийной работы инструментальный квартет, хиты которого вошли в фонд советской музыки: «Веселый вечер», «Ожидание», «Всегда с тобой». Известны и любимы романсы и популярные песни Александра Цфасмана, музыка к спектаклям и кинофильмам.

В 2000 г. в серии «Антология джаза» вышел альбом Цфасмана «Утомленное солнце», записанный на CD, включающий в себя лучшие инструментальные и вокальные пьесы композитора. О Цфасмане в книге «Звезды советской эстрады» (1986) писал Г. Скороходов. А.Н. Баташев, автор одного из самых авторитетных изданий — «Советский джаз» (1972) — рассказал в своей книге о жизни и творчестве Александра Цфасмана. В 2006 г. вышла книга «Александр Цфасман: Корифей советского джаза» доктора философии, литератора и музыковеда А.Н. Голубева.

Одновременно с «АМА-джазом» Цфасмана в Москве, в 1927 г. возник джазовый коллектив и в Ленинграде. Это был «Первый концертный джаз-банд» пианиста Леопольда Теплицкого (1890—1965). Еще раньше, в 1926 г., Теплицкий побывал в Нью-Йорке и Филадельфии, куда его командировал Наркомпрос. Целью поездки было изучение музыки для иллюстраций к немым фильмам. Несколько месяцев музыкант впитывал все ритмы новой для себя музыки, учился у американских джазменов. Вернувшись в Россию, Л. Теплицкий организовал оркестр из профессиональных музыкантов (преподаватели консерватории, музыкальных училищ), которые, к сожалению, не ощущали джазовой специфики исполняемой музыки. Музыканты, игравшие всегда только по нотам, никак не могли себе представить, что одну и ту же мелодию можно каждый раз играть по-новому, т.е. об импровизации не могло быть и речи. Заслугой Теплицкого можно считать то, что впервые музыканты выступали в концертных залах, и хотя звучание оркестра было далеко от истинного джаз-бэнда, это уже не было эксцентрическим искусством шумового оркестра Валентина Парнаха. Репертуар оркестра Леопольда Теплицкого составляли пьесы американских авторов (на родину дирижер привез бесценный багаж — кипу пластинок с джазом и целую папку аранжировок оркестра Пола Уайтмена). Джаз-бэнд Теплицкого просуществовал недолго, всего несколько месяцев, но и за это непродолжительное время музыканты познакомили слушателей с современной американской танцевальной музыкой, с прекрасными бродвейскими мелодиями. После 1929 г. судьба Леопольда Теплицкого складывалась драматично: арест по ложному доносу, осуждение «тройкой» НКВД на десять лет лагерей, строительство Беломорско-Балтийского канала. После заключения Леопольд Яковлевич вынужден был поселиться в Петрозаводске (в Ленинград «таких» не пускали). Музыкальное прошлое не было забыто. Теплицкий организовал в Карелии симфонический оркестр, преподавал в консерватории, писал музыку, вел радиопередачи. Международному джазовому фестивалю «Звезды и мы» (организован в 1986 г. в Петрозаводске) с 2004 г. было присвоено имя первопроходца российского джаза Леопольда Теплицкого.

Первый советский профессиональный джаз делал свои шаги в обстановке далеко не самой благоприятной. Слово джаз в период НЭПа (20-е гг. XX в.) связывали с «уродливыми явлениями буржуазного образа жизни». «Помогла» в этом случае и коммерческая ресторанная эстрада, с ее «фонариками», «бубликами», «лимончиками» и «кирпичиками». Нэпманская культура хлынула мутным общепитовским потоком и паразитировала на новой музыке. В ту пору возникла мода на «лиловых негров», «Таити», «Гаити» и прочую экзотику. Все это не имело никакого отношения к подлинному джазу, хотя и называлось в России джазом.

Музыкальная критика конца 1920-х гг. не могла оценить по достоинству новое явление культуры. Вот отрывок той поры из характерной рецензии о джазе: «Как средство шаржа и пародии… как грубый, но хлесткий и пикантный ритмический и тембровый аппарат, пригодный для танцевальной музыки и для дешевых “музыкальных подмалевок” в театральном обиходе, — джаз-банд имеет свой резон. За этими пределами — художественное значение его невелико»[60].

Масла в огонь подливала и Российская ассоциация пролетарских музыкантов (РАПМ), которая утверждала «пролетарскую линию» в музыке, отметая все то, что не соответствовало их, часто догматическим, воззрениям на искусство. В 1928 г. в газете «Правда» появилась статья под названием «О музыке толстых» известного советского писателя Максима Горького. Это был гневный памфлет, обличающий «мир хищников», «власть толстых». Пролетарский писатель жил в эту пору в Италии, на острове Капри, и знаком был, скорее всего, с так называемой «ресторанной музыкой», далеко стоящей от подлинного джаза. Некоторые дотошные историки джаза утверждают, что писателю просто «осточертели» фокстроты, которые все время крутил на первом этаже виллы непутевый пасынок Горького. Так или иначе, но высказывание пролетарского писателя было тут же подхвачено руководителями РАПМа. И долго еще джаз в нашей стране называли «музыкой толстых», не ведая о том, кто был истинным автором джазовой музыки, в каких бесправных слоях американского общества она родилась.

Несмотря на сложную критическую атмосферу, джаз в СССР продолжал развиваться. Существовало немало людей, относящихся к джазу как к искусству. Про них можно было сказать, что они обладали «врожденным чувством джаза», которое нельзя выработать упражнениями: оно или есть, или его нет. Как говорил композитор Гия Канчели (род. 1935), «навязать это чувство нельзя, учить ему бесполезно, потому что тут заложено что-то изначальное, природное».

В Ленинграде, в квартире студента сельскохозяйственного института Генриха Терпиловского (1908—1989) в конце 1920-х гг. существовал домашний джаз-клуб, где музыканты-любители слушали джаз, много и страстно спорили о новой музыке и стремились осмыслить сложность джаза как художественного явления. Молодые музыканты были так увлечены джазовыми идеями, что вскоре сложился ансамбль, который впервые создавал джазовый репертуар. Ансамбль назывался «Ленинградская джаз-капелла», музыкальными руководителями которой стали Георгий Ландсберг (1904—1938) и Борис Крупышев. Ландсберг еще в 1920-е гг. проживал в Чехословакии, где отец Георгия работал в торгпредстве. Юноша учился в Пражском политехническом институте, занимался спортом, иностранными языками и музыкой. Именно в Праге Ландсберг услышал американский джаз — «Шоколадных ребят» Сэма Вудинга. Прага всегда была музыкальным городом: джазовые оркестры, ансамбли были уже знакомы с заокеанской новинкой. Так что Георгий Ландсберг, вернувшись на Родину, был уже «вооружен» не одним десятком джазовых стандартов и большинство аранжировок писал сам. Ему помогали Н. Минх и С. Каган. В коллективе царила атмосфера творческого соревнования: музыканты предлагали и свои варианты аранжировок, каждое предложение горячо обсуждалось. Репетиционный процесс, порой, интересовал молодых музыкантов даже больше, чем сами выступления. «Джаз-капелла» исполняла произведения не только зарубежных композиторов, но и оригинальные пьесы советских авторов: «Джазовую сюиту» А. Животова, лирическую пьесу Н. Минха «Я одинок», «Джаз-лихорадку» Г. Терпиловского. Даже в ленинградской печати об ансамбле появились одобрительные отзывы, в которых отмечались прекрасные исполнители, игравшие слаженно, ритмически твердо и динамично. «Ленинградская джаз-капелла» успешно гастролировала в Москве, Мурманске, Петрозаводске, устраивала «просмотровые» концерты, знакомя слушателей с «культурным джазом камерного типа». Репертуар подбирался очень тщательно, с учетом концертной деятельности, но «академизм» не приносил коммерческого успеха, зрители не готовы были слушать непростую музыку. Администраторы театров и клубов быстро охладели к ансамблю, и музыканты стали переходить в другие оркестры. Георгий Ландсберг с несколькими музыкантами работал в ресторане «Астория», где уже на заре российского джаза устраивались джем-сешны с зарубежными джазменами, прибывавшими в город на круизных пароходах.

В 1930 г. многие музыканты Г. Ландсберга перешли в более успешный оркестр Леонида Утесова, а Ландсберг распустил свой оркестр и какое-то время работал инженером (пригодилось образование, полученное в политехническом институте). «Джаз-капелла» как концертирующий коллектив вновь возродилась с приходом талантливого пианиста и аранжировщика Симона Кагана, а когда в 1934 г. в ансамбле вновь появился Г. Ландсберг, «Капелла» зазвучала по-новому. С блистательной выдумкой делал аранжировки для бэнда пианист Леонид Андреевич Дидерихс (1907—?). Он делал инструментальные переложения песен советских композиторов, творчески обогащая каждую партитуру. Известны и оригинальные инструментальные пьесы Л. Дидерихса — «Пума» и «Под крышами Парижа». Большой успех коллективу принесли гастроли по всему Советскому Союзу, которые продолжались десять месяцев. В 1935 г. закончился срок договора с Ленинградским радио, штатным оркестром которого была «Джаз-капелла». Музыканты снова разбрелись по другим оркестрам. В 1938 г. Г. Ландсберг был арестован, обвинен в шпионаже и расстрелян (реабилитирован в 1956 г.). Капелла прекратила свое существование, но осталась в истории музыки одним из первых профессиональных коллективов, внесших вклад в становление советского джаза, исполняя произведения отечественных авторов. Георгий Ландсберг был замечательным педагогом, воспитавшим прекрасных музыкантов, которые затем работали в эстрадных и джазовых оркестрах.

Джаз, как известно, музыка импровизационная. В России 20-30-х гг. XX в. было мало музыкантов, владеющих спонтанной сольной импровизацией. Записи тех лет представлены, в основном, большими оркестрами, музыканты которых играли свои партии по нотам, включая и сольные «импровизации». Инструментальные пьесы были редкостью, преобладал аккомпанемент вокалистам. Например, «Теа-джаз», организованный в 1929 г. Леонидом Утесовым (1895—1982) и трубачом-солистом оркестра Малого оперного театра Яковом Скоморовским (1889—1955), был ярким примером такого оркестра. Да и в своем названии он содержал расшифровку: театрализованный джаз. Достаточно вспомнить комедию Григория Александрова «Веселые ребята», где главные роли исполняли Любовь Орлова, Леонид Утесов и его знаменитый оркестр. После 1934 г., когда «джаз-комедию» (так сначала режиссер определил жанр своего фильма) посмотрела вся страна, популярность Леонида Утесова-киноактера стала невероятной. Леонид Осипович и раньше снимался в кино, но в «Веселых ребятах» простоватый главный герой — пастух Костя Потехин — был понятен широкой публике: он пел прекрасные песни, вдохновенно написанные композитором И.О. Дунаевским, грубовато шутил, исполнял типично голливудские трюки. Все это восхищало публику, хотя мало кто знал, что такую стилистику фильмов давно уже придумали в Голливуде. Режиссеру Григорию Александрову только осталось перенести ее на советскую почву.

В 1930-е гг. название «Теа-джаз» стало необычайно популярным. Предприимчивые артисты часто присваивали такое название своим оркестрам в чисто коммерческих целях, но они были далеки от подлинно театральных спектаклей оркестра Леонида Утесова, который стремился создавать музыкальные ревю, скрепленные единым сценическим действием. Подобная театрализация выгодно отличала развлекательный оркестр Утесова от инструментальной природы оркестров Л. Теплицкого и Г. Ландсберга, была понятнее советской публике. Тем более что для совместного творчества Леонид Утесов привлекал известных и талантливых советских композиторов-песенников, таких как Исаак Дунаевский, братья Дмитрий и Даниил Покрассы, Константин Листов, Матвей Блантер, Евгений Жарковский. Песни, звучавшие в программах оркестра, прекрасно аранжированные, становились необычайно популярными и всенародно любимыми.

В оркестре Леонида Утесова работали прекрасные музыканты, которым пришлось осваивать новый музыкальный жанр. Впоследствии артисты «Теа-джаза» создавали отечественную эстраду и джаз. Среди них был и Николай Минх (1912—1982). Это был замечательный пианист, прошедший «свои незабываемые университеты», как сам музыкант вспоминал, бок о бок с Исааком Дунаевским. Этот опыт помог затем Минху возглавить оркестр в Московском театре эстрады, а в 1960-е гг. заняться композиторской деятельностью, создавать музыкальные комедии и оперетты.

Особенностью советского джаза 1930—1940-х гг. можно считать то, что джаз в ту пору был «песенным джазом» и ассоциировался, скорее, с типом оркестра, в котором непременными участниками, кроме основных инструментов, были саксофоны и барабаны. Про музыкантов таких оркестров так и говорили, что «они играют в джазе», а не джаз. Песенная форма, которой уделялось большое значение, пожалуй, была той формой, тем путем, который открыл джазовую музыку миллионам слушателей. Но все-таки эта музыка — песенная, танцевальная, разнородная и гибридная — далека была от настоящего американского джаза. Да и не могла она в «чистом виде» прижиться в России. Даже сам Леонид Осипович Утесов утверждал, что подлинный ранний американский джаз для большинства советской публики был чуждой и непонятной музыкой. Леонид Утесов — человек театра, водевиля, поклонник синтетического действия — соединял театр с джазом, а джаз с театром. Так появились «Джаз на повороте», «Музыкальный магазин» — жизнерадостные программы, в которых удивительным образом сочеталась музыка и юмор. Композитор И.О. Дунаевский иногда остроумно аранжировал не только народные и популярные песни: так, в программе оркестра появлялись «оджазированные» «Песня индийского гостя» из оперы «Садко», «Песенка герцога» из «Риголетто», джаз-фантазия «Евгений Онегин».

Известный историк джаза А.Н. Баташев в своей книге «Советский джаз» пишет: «К середине 30-х годов в концертной практике Л. Утесова были заложены основы жанра, построенного на отечественном музыкальном и поэтическом материале, синтезировавшего отдельные элементы зарубежных театрализованных представлений, эстрады и джаза. Этот жанр, называвшийся сначала “театрализованным джазом , а впоследствии, уже после войны, просто “эстрадной музыкой”, с годами все больше развивался и жил по своим собственным законам»[61].

Особая страница жизни оркестра под управлением Утесова — это годы Великой Отечественной войны. В кратчайшие сроки была подготовлена программа «Бей врага!», с которой музыканты выступали в саду «Эрмитаж», на вокзалах для уезжавших на фронт бойцов, в глубинке — на Урале и в Сибири, затем выступления артистов проходили в действующей армии, в прифронтовой зоне. Во время войны артисты были и музыкантами, и бойцами. Многие коллективы выезжали на фронт в составе больших концертных бригад. На многих фронтах побывали популярные джаз-оркестры Александра Цфасмана, Бориса Карамышева, Клавдии Шульженко, Бориса Ренского, Александра Варламова, Дмитрия Покрасса, Исаака Дунаевского. Нередко музыкантам на фронте приходилось работать на строительстве военных укреплений, непосредственно участвовать в боевых операциях и… погибать.

Известный советский композитор Вано Мурадели, вернувшийся из поездки на фронт, свидетельствовал: «Интерес наших бойцов и командиров к культуре, к искусству, к музыке в частности, очень велик. Большой их любовью пользуются работающие для фронта исполнительские коллективы, ансамбли, джазы»[62]. Теперь никто из критиков, ранее выражавших сомнение по поводу значимости джазовой музыки, не задавал вопроса «А нужен ли нам джаз?». Артисты не только поддерживали своим искусством боевой дух, но и собирали средства на строительство самолетов и танков. На фронте был известен утесовский самолет «Веселые ребята». Леонид Утесов был выдающимся мастером советской эстрады, любимцем многих поколений советских слушателей, умевшим «сплавить» себя с песней. Так и назвал он автобиографическую книгу — «С песней по жизни», вышедшую в 1961 г. А в 1982 г. Ю.А. Дмитриев написал книгу «Леонид Утесов», рассказывающую о прославленном бэнд-лидере, певце и актере.

Можно, конечно, утверждать, что оркестры той поры нельзя в полной мере считать джазовыми, т.к., играя по нотам, музыканты были лишены возможности импровизировать, что является нарушением важнейшего принципа джазовой музыки. Но джазовая музыка не всегда может быть импровизационной, ведь не может каждый музыкант оркестра, пренебрегая своей партией, импровизировать. Оркестр Дюка Эллингтона, например, часто исполнял пьесы, сольные партии в которых от начала и до конца были выписаны автором. Но ведь никому в голову не придет мысль, что это был не джаз! И таких примеров можно привести множество, ведь принадлежность к джазу определяется еще и своеобразным характером музыкально-исполнительского языка, его интонационно-ритмическими особенностями.

1930-е гг. в СССР были годами невиданного подъема во всех областях жизни советского народа. Годы первых пятилеток, энтузиазм народа был велик: строились новые города, заводы, фабрики, прокладывались железные дороги. Этот неизвестный всему миру социалистический оптимизм требовал своего музыкального «оформления», новых настроений, новых песен. Художественная жизнь в СССР всегда была под пристальным вниманием партийного руководства страны. В 1932 г. было принято решение ликвидировать РАПМ и образовать единый Союз советских композиторов. Постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» позволяло предпринимать ряд организационных мер, касающихся массовых жанров, в том числе и джазовой музыки. 1930-е гг. в СССР сыграли важную роль в развитии советского джаза. Музыкантами предпринимались попытки создания собственного и оригинального репертуара, но основной задачей для них в то время было овладение мастерством джазового исполнения: умением строить элементарные джазовые фразы, позволяющие импровизировать, поддерживать ритмическую непрерывность в группе и сольной игре, — всем, что и составляет настоящий джаз, даже если он записан на ноты.

В 1934 г. московские афиши приглашали зрителей на концерт джаз-оркестра Александра Варламова.

Александр Владимирович Варламов родился в 1904 г. в Симбирске (ныне Ульяновск). Семья Варламовых была знаменита. Прадед Александра Владимировича был композитором, классиком русского романса («Красный сарафан», «Вдоль по улице метелица метет», «На заре ты ее не буди», «Белеет парус одинокий»). Мать будущего руководителя оркестра была известной оперной певицей, отец — адвокатом. Родители заботились о музыкальном воспитании сына, тем более что молодой человек был весьма способным, а желание стать профессиональным музыкантом не покидало юное дарование все годы учебы: сначала в музыкальной школе, затем в ГИТИСе и в знаменитой Гнесинке. Уже в студенческие годы Варламов посмотрел ревю «Шоколадные ребята» Сэма Вудинга, который произвел на студента неизгладимое впечатление. Варламов, получив прекрасное музыкальное образование, решил организовать ансамбль, подобный знакомому по грампластинкам и радиопередачам ансамблю «Горячая семерка» Луиса Армстронга. «Путеводной звездой» для Варламова был и оркестр Дюка Эллингтона, который восхищал российского музыканта. Молодой композитор-дирижер тщательно подбирал для своего оркестра музыкантов и репертуар. Прошло пять лет с момента окончания Варламовым Гнесинки, и джаз-оркестр при Центральном доме Красной армии был создан. Это был инструментальный оркестр, не тяготевший, как многие оркестры той поры, к театрализованному джазу. Выразительность музыки достигалась за счет прекрасных мелодий и аранжировок. Так рождались пьесы: «На карнавале», «Дикси Ли», «Уходит вечер», «Счастьем жизнь полна», «Голубая луна», «Свит Су». Некоторые американские джазовые стандарты Варламов перевел на русский язык и сам же пел. Музыкант не обладал выдающимися вокальными данными, но иногда позволял себе записываться на пластинки, исполняя песни мелодически точно и убедительно по содержанию.

В 1937—1939 гг. карьера Варламова складывалась довольно успешно: музыкант сначала руководил септетом («Семерка»), затем был главным дирижером джаз-оркестра Всесоюзного радиокомитета, в 1940—1941 гг. — главным дирижером Государственного джаз-оркестра СССР. Однако когда началась война, многие музыканты оркестра были призваны на фронт. Варламов не опустил руки. Он организовал из числа музыкантов, освобожденных от воинской службы, и бывших раненых, необычный (можно сказать, струнный) «Мелоди-оркестр»: три скрипки, альт, виолончель, саксофон и два фортепиано. Музыканты с большим успехом выступали в «Эрмитаже», «Метрополе», в воинских частях и госпиталях. Варламов был патриотом. Свои собственные денежные сбережения музыкант сдал на постройку танка «Советский композитор».

Тяжелые времена в истории нашей страны отозвались в судьбах миллионов талантливых, успешных и знаменитых людей. Не избежал жестокой участи и композитор-дирижер Александр Варламов. В 1943 г., когда музыканты репетировали знаменитую «Рапсодию в блюзовых тонах» Джорджа Гершвина, руководителя «Мелоди-оркестра» арестовали. Поводом послужил донос виолончелиста, сообщавшего, что Варламов часто слушает заграничные радиопередачи, якобы ждет прихода немцев и пр. Власти поверили этому подлецу, и Варламов был отправлен сначала на лесоповал, на Северный Урал, где проработал присужденные восемь лет. Большой отдушиной для заключенных был оркестр, собранный из музыкантов и певцов лагеря, таких же оклеветанных, каким был и руководитель этого коллектива. Огромную радость доставлял всем девяти лагерным пунктам этот необыкновенный оркестр. Отбыв срок, Александр Владимирович надеялся вернуться в Москву. Но предстояла еще ссылка в Казахстан, где музыкант работал в небольших городках: обучал детей и молодежь музыке, сочинял произведения для русского драматического театра. Только в 1956 г., после реабилитации, Варламов смог вернуться в Москву. И сразу же включился в активную творческую жизнь, сочиняя музыку для кино (мультипликационного: «Чудесница», «Шайбу! Шайбу!», «Лиса и бобер» и др.), драматических театров, эстрадных оркестров, телевизионных постановок. В 1990 г., незадолго до кончины Варламова, вышла последняя пластинка с записями джазовой и симфоджазовой музыки замечательного композитора и дирижера.

Но вернемся в предвоенные годы, когда в советских республиках возникло сразу несколько джаз-оркестров. В 1939 г. был организован Госджаз СССР. Это был прообраз будущих эстрадно-симфонических оркестров, репертуар которого составляли переложения классических произведений для большого симфоджаза. «Серьезный» репертуар создавал руководитель оркестра Виктор Кнушевицкий (1906—1974). Для Государственного джаза СССР, выступавшего, в основном, на радио, писали композиторы И.О. Дунаевский, Ю. Милютин, М. Блантер, А. Цфасман и др. На Ленинградском радио в 1939 г. Николаем Минхом был организован джаз-оркестр.

Не отставали и другие союзные республики. В Баку Тофик Кулиев создал Государственный джаз-оркестр Азербайджанской ССР. В Армении появился аналогичный оркестр под управлением Артемия Айвазяна. Свои республиканские оркестры появились в Молдавской ССР, в Украине. Одним из прославленных союзных джаз-оркестров был коллектив из Западной Белоруссии под управлением первоклассного трубача, скрипача, композитора Эдди Рознера.

Эдди (Адольф) Игнатьевич Рознер (1910—1976) родился в Германии, в семье поляков, учился в Берлинской консерватории по классу скрипки. Трубу освоил самостоятельно. Его кумирами были прославленные Луис Армстронг, Гарри Джеймс, Банни Бериген. Получив замечательное музыкальное образование, Эдди какое-то время играл в одном из европейских оркестров, затем в Польше организовал свой бэнд. Когда началась Вторая мировая война, оркестру надо было спасаться от фашистской расправы, т.к. большинство музыкантов были евреями, да и джаз в фашистской Германии был запрещен как «неарийское искусство». Вот и нашли музыканты убежище в советской Белоруссии. Последующие два года бэнд с успехом гастролировал в Москве, Ленинграде, а во время войны — на фронтах и в тылу. Эдди Рознер, которого еще в юности называли «белым Армстронгом», был талантливым артистом, умеющим завоевывать публику своим мастерством, обаянием, улыбчивостью, жизнерадостностью. Рознер-музыкант, по словам мэтра российской эстрады Юрия Саульского, «обладал истинной джазовой базой, вкусом». Большим успехом пользовались у слушателей хиты программы: «Караван» Тизола — Эллингтона, «Сент-Луис блюз» Уильяма Хэнди, «Серенада» Тоселли, «Сказки Венского леса» Иоганна Штрауса, песня самого Рознера «Тиха вода», «Ковбойская песня», «Мандолина, гитара и бас» Альберта Гарриса. В военные годы в репертуаре оркестров чаще стали использоваться пьесы союзников: американских и английских авторов. Появилось много грампластинок с записями отечественных и зарубежных инструментальных пьес. Многие оркестры исполняли музыку из американского фильма «Серенада солнечной долины», в котором снялся известный биг-бэнд Гленна Миллера.

В 1946 г., когда на джаз начались гонения, когда джазменов обвиняли в космополитизме и был распущен бэнд, Эдди Рознер решил вернуться в Польшу. Но ему инкриминировали измену родине и отправили в Магадан. С 1946 по 1953 г. трубач-виртуоз Эдди Рознер находился в ГУЛАГе. Местное начальство поручило музыканту сформировать оркестр из заключенных. Так прошли долгие восемь лет. После освобождения и реабилитации Рознер снова возглавлял биг-бэнд в Москве, однако сам все меньше играл на трубе: сказывалась перенесенная в лагерные годы цинга. Но популярность оркестра была велика: песни Рознера пользовались неизменным успехом, музыканты снялись в 1957 г. в популярном фильме «Карнавальная ночь». В 1960-е гг. в оркестре играли музыканты, которые затем составят цвет и славу российского джаза: мультиинструменталист Давид Голощекин, трубач Константин Носов, саксофонист Геннадий Гольштейн. Великолепные аранжировки для бэнда писали Виталий Долгов и Алексей Мажуков, который, по словам Рознера, аранжировал не хуже американцев. Сам маэстро был в курсе того, что творилось в мировом джазе, стремился включать в программы лучшие образцы настоящего джаза, за что Рознера неоднократно упрекали в прессе за пренебрежение к советскому репертуару. В 1973 г. Эдди Рознер вернулся на родину, в Западный Берлин. Но карьера музыканта в Германии не складывалась: артист был уже немолод, никому не был известен, работу по специальности найти не мог. Какое- то время работал конферансье в театре, метрдотелем в гостинице. В 1976 г. музыканта не стало. В память о прекрасном трубаче, бэнд-лидере, композиторе и талантливом режиссере своих программ в 1993 г. в Москве, в концертном зале «Россия», прошло замечательное шоу «В компании Эдди Рознера». В этом же 1993 г. вышла в свет книга Ю. Цейтлина «Взлеты и падения великого трубача Эдди Рознера». О джазовом виртуозе, настоящем шоумене, человеке со сложным авантюрным характером и непростой судьбой рассказывает документальный роман Дмитрия Драгилева, вышедший в 2011 г., — «Эдди Рознер: Шмаляем джаз, холера ясна!».

Хороший джаз-оркестр создать трудно, но еще труднее сохранить его в течение десятилетий. Долгожительство такого оркестра зависит, прежде всего, от незаурядности руководителя — человека и музыканта, влюбленного в музыку. Легендарным джазменом можно назвать композитора, бэнд-лидера, руководителя старейшего в мире джаз-оркестра, занесенного в книгу рекордов Гиннеса, Олега Лундстрема.

Олег Леонидович Лундстрем (1916—2005) родился в Чите, в семье преподавателя физики Леонида Францевича Лундстрема, обрусевшего шведа. Родители будущего музыканта работали на КВЖД (Китайско-Восточная железная дорога, соединявшая Читу и Владивосток через территорию Китая). Какое-то время семья жила в Харбине, где собралась большая и пестрая по составу русская диаспора. Здесь проживали и советские граждане, и русские эмигранты. В семье Лундстремов всегда любили музыку: отец играл на фортепиано, а мать пела. Детей тоже приобщали к музыке, но образование решили дать детям «крепкое»: оба сына учились в Коммерческом училище. Первое знакомство с джазом у Олега Лундстрема произошло в 1932 г., когда подросток купил пластинку с записью оркестра Дюка Эллингтона «Дорогой старый Юг» («Dear Old Southland»). Олег Леонидович впоследствии вспоминал: «Эта пластинка сыграла роль детонатора. Она буквально перевернула всю мою жизнь. Я открыл для себя незнакомую ранее музыкальную вселенную»[63].

В Харбинском политехническом институте, где получал высшее образование будущий патриарх советского джаза, было немало друзей-единомышленников, желающих играть полюбившуюся музыку. Так было создано комбо из девяти русских студентов, игравших на вечерах, на танцевальных площадках, праздничных балах, иногда коллектив выступал по местному радио. Музыканты учились «снимать» с пластинок популярные джазовые пьесы, делали аранжировки советских песен, прежде всего И. Дунаевского, хотя впоследствии Олег Лундстрем вспоминал, что ему всегда было непонятно, почему мелодии Джорджа Гершвина идеально подходят для джаза, а песни советских композиторов — нет. Большинство участников первого оркестра Лундстрема не были профессиональными музыкантами, они получили техническое образование, однако были так увлечены джазом, что твердо решили заниматься только этой музыкой. Постепенно коллектив стал знаменитым: работал в танцевальных залах Шанхая, гастролировал в Гонконге, Индокитае, на Цейлоне. Руководителя оркестра — Олега Лундстрема — стали называть «Королем джаза Дальнего Востока».

Когда началась Великая Отечественная война, молодые люди — советские граждане — подали заявление в Красную Армию, однако консул объявил, что пока музыканты нужнее в Китае. Это было трудное для оркестрантов время: работы было мало, публика не стремилась развлекаться и танцевать, экономику настигла инфляция. Только в 1947 г. музыканты получили разрешение вернуться в СССР, но не в Москву, как они хотели, а в Казань (московское начальство боялось, что «шанхайцы» могут быть завербованными шпионами). Вначале было решение сделать джаз-оркестр Татарской АССР, но в следующем, 1948, году вышло Постановление ЦК ВКП(б) «Об опере “Великая дружба” Мурадели», осуждающее формализм в музыке. В Постановлении опера, которая не понравилась Сталину, была названа «порочным антихудожественным произведением», «питаемым влиянием упаднической западноевропейской и американской музыки». И музыкантам оркестра Лундстрема предложили «с джазом подождать».

Но ведь учиться никогда не поздно! И Олег Лундстрем поступил в Казанскую консерваторию по классу композиции и дирижирования. В период учебы музыкантам удавалось выступать в Казани, записываться на радио, приобретая репутацию лучшего свингового оркестра. Особенно высоко были оценены двенадцать татарских народных песен, которые Лундстрем с блеском аранжировал «под джаз». О Лундстреме и его «законспирированном биг-бэнде» узнали в Москве. В 1956 г. джазмены прибыли в Москву в прежнем «китайском» составе и стали оркестром Росконцерта. За долгие годы существования состав оркестра менялся. В 1950-е гг. «блистали»: тенор-саксофонист Игорь Лундстрем, трубачи Алексей Котиков и Иннокентий Горбунцов, контрабасист Александр Гравис, барабанщик Зиновий Хазанкин. Солистами в 1960-е гг. были молодые музыканты-импровизаторы: саксофонисты Георгий Гаранян и Алексей Зубов, тромбонист Константин Бахолдин, пианист Николай Капустин. Позднее, в 1970-е гг., состав оркестра пополнился саксофонистами Геннадием Гольштейном, Романом Кунсманом, Станиславом Григорьевым.

Оркестр Олега Лундстрема вел активную гастрольно-концертную жизнь, вынужденный считаться со вкусами широкой аудитории, воспринимавшей джаз как развлекательное, песенно-танцевальное искусство. Поэтому в 1960—1970-е гг. в коллективе работали не только джазовые музыканты и певцы, но и эстрадные артисты. Оркестр Олега Лундстрема всегда готовил две программы: популярную песенно-развлекательную (для жителей глубинки) и инструментально-джазовую, имевшую огромный успех в Москве, Ленинграде и больших городах Союза, где публика была уже знакома с джазовым искусством.

Инструментальная программа оркестра состояла из классических джазовых пьес (из репертуара биг-бэндов Каунта Бэйси и Гленна Миллера, Дюка Эллингтона), а также произведений, написанных участниками коллектива и самим маэстро Лундстремом. Это были «Фантазия о Москве», «Фантазия на темы песен Цфасмана», «Весна идет» — джазовая миниатюра на основе песни Исаака Дунаевского. В музыкальных сюитах и фантазиях — произведениях крупной формы — музыканты- солисты могли показать свое мастерство. Это был настоящий инструментальный джаз. А молодые джазмены, которые затем составят цвет российского джаза, — Игорь Якушенко, Анатолий Кролл, Георгий Гаранян — сочиняли свои произведения изобретательно и с большим вкусом. Олег Лундстрем «открывал» и талантливых вокалистов, которые исполняли эстрадные песни. В оркестре в разное время пели Майя Кристалинская, Гюли Чохели, Валерий Ободзинский, Ирина Отиева. И хотя песенный материал был безупречен, в центре внимания всегда был биг-бэнд и его солисты-инструменталисты.

Музыкальный «университет» Олега Лундстрема за несколько десятилетий существования оркестра прошли многие российские музыканты, список которых занял бы не одну страницу, но бэнд не звучал бы так профессионально, если бы не творчество одного из лучших аранжировщиков — Виталия Долгова (1937—2007). Критик Г. Долотказин писал о работе мастера: «Стиль В. Долгова не повторяет традиционной трактовки большого оркестра, разделенного на секции (трубы, тромбоны, саксофоны), между которыми постоянно ведутся диалоги и переклички. В. Долгову свойственен принцип сквозного развития материала. В каждом отдельном эпизоде пьесы он находит характерную оркестровую ткань, оригинальные тембровые сочетания. В. Долгов часто пользуется приемами полифонии, наложениями пластов оркестровых звучностей. Все это придает его аранжировкам стройность и цельность»[64].

К концу 1970-х гг., когда в России складывалась устойчивая джазовая аудитория, стали проводиться фестивали, Олег Лундстрем отказывается от эстрадных номеров и всецело отдается джазу. Маэстро сам сочинял для оркестра музыку: «Мираж», «Интерлюдия», «Юмореска», «Марш-фокстрот», «Экспромт», «Расцветает сирень», «Бухарский орнамент», «В горах Грузии». Следует отметить, что и по сей день мемориальный оркестр имени Олега Лундстрема с большим успехом исполняет сочиненные мэтром российского джаза произведения. В 1970-е гг. в СССР появились композиторы, тяготевшие к джазу: Арно Бабаджанян, Кара Караев, Андрей Эшпай, Мурад Кажлаев, Игорь Якушенко. Их произведения тоже исполнял оркестр Лундстрема. Музыканты часто гастролировали за рубежом, выступали на отечественных и зарубежных джазовых фестивалях: «Таллин-67», «Джаз Джембори-72» в Варшаве, «Прага-78» и «Прага-86», «София-86», «Джаз в Дюктауне-88» в Нидерландах, «Гренобль-90» во Франции, на фестивале памяти Дюка Эллингтона в Вашингтоне в 1991 г. За сорок лет существования оркестр Олега Лундстрема побывал более чем в трехстах городах нашей страны и в десятках зарубежных стран. Отрадно заметить, что прославленный коллектив часто записывали на пластинки: «Оркестр Олега Лундстрема», два альбома, объединенные одним названием «Памяти музыкантов» (посвящены Гленну Миллеру и Дюку Эллингтону), «В наше время», «В сочных тонах» и др.

Лундстрем считал язык джаза своеобразным эсперанто — международным языком, ломающим любые национальные, социальные и политические предрассудки, сближающим людей, дающим возможность общения и диалога. Олег Леонидович Лундстрем прожил долгую человеческую и творческую жизнь, был широко известен как композитор, бэнд-лидер, аранжировщик, признанный в мире мэтр джаза. Маэстро не стало в 2005 г. Но остался замечательный оркестр, который теперь назван в честь удивительного человека и музыканта — Олега Лундстрема.

25. Развитие отечественного джаза в 1960—1980-е годы

История джаза во всем мире не была ровной, спокойной и безмятежной. Но ни в одной другой стране не было столько нападок на джаз, как это было в СССР и в Германии при фашистском режиме. Вокруг джаза шли не просто споры — шла идейная борьба. В 1940-е гг. джазовая музыка ассоциировалась у советских критиков с «идолопоклонством перед Западом», с «гнилой буржуазной идеологией», с происками «безродных космополитов». «Сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь!» — лозунг того времени был на вооружении чиновников от искусства в борьбе с джазом. Многие оркестры были распущены, а репертуар оставшихся немногочисленных коллективов строго контролировался и дозировался: исключались произведения многих зарубежных композиторов и репрессированных авторов, а бэнд-лидерам вменялось в обязанность включать в свои программы произведения советских авторов. Время административного «разгибания саксофонов» продлилось до 1955 г.

Первая оттепель 1957—1962 гг. в СССР принесла заметные плоды в культурном обмене между странами. Летом 1957 г. в Москве проходил VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов, приподнявший «железный занавес» и впустивший в страну западные джазовые коллективы, повлиявшие на формирование нового поколения советских джазменов. Позднее российским музыкантам и почитателям джазовой музыки посчастливится услышать прославленные американские коллективы: оркестр Бенни Гудмена (1962), септет Эрла Хайнза (1966), джаз-оркестр Иллинойского университета (1968). Следует отметить, что в первой половине XX в. в американских университетах была хорошая традиция — создавать свои джазовые коллективы. К сожалению, в XXI в. больших университетских джазовых оркестров в США стало значительно меньше. А советским музыкантам в 1960-е гг. было чему поучиться у своих заокеанских коллег.

В конце 1950-х гг. под патронажем комсомола (а власть постоянно контролировала вкусы, настроения и движения молодежи) при дворцах и домах культуры стали возникать различные клубы по интересам. Это были клубы туристической песни, киноклубы, клубы шахматистов, филателистов, нумизматов и т.д. В больших городах — Москве, Ленинграде, Куйбышеве, Новосибирске — появились джаз-клубы, где энтузиасты проводили лекции, прослушивания грамзаписей любимой музыки и организовывали концерты джазовых ансамблей. «Живую» джазовую музыку можно было послушать на танцевальных вечерах в учебных заведениях. Особенно популярны были джаз-клубы в молодежных кафе, открывшиеся под эгидой комсомола после 1961 г.: «Аэлита», «Синяя птица», «Молодежное» (Москва), «Белые ночи», «Буратино» (Ленинград), кафе «Квадрат» (Новосибирск). Музыканты, принимавшие участие в клубных выступлениях, как правило, имели далеко не музыкальные специальности. Они получали образование в технических и гуманитарных вузах, музыкой занимались в свободное от учебы или работы время. «Дети оттепели» представляли собой небольшие составы музыкантов, их называли ансамблями, в сущности, это были комбо — состав до девяти человек.

Это был, можно сказать, романтический период развития советского джаза. Развивало его так называемое «поколение физиков», их еще называют «шестидесятники». Они играли и слушали джаз. Это была их музыка, их своеобразное «джазовое пространство», образ жизни, некий социальный протест против тоталитарного общества. Ведь джаз — это всегда свобода от тисков и догматов. Студентам, рабочим, инженерам разных специальностей отсутствие опыта и музыкального образования заменяла самозабвенная любовь к джазу. Так, тенор и сопрано-саксофонист Алексей Зубов (род. 1936) был физиком; тромбонист Константин Бахолдин (1936—1987) получил образование в институте связи; саксофонист и в дальнейшем создатель известнейшего ансамбля «Арсенал» Алексей Козлов (род. 1935) был архитектором; альт-саксофонист, дирижер и создатель оркестров Георгий Гаранян (1934—2010) был станкостроителем. В дальнейшем они, конечно, получили фундаментальное музыкальное образование, но начинали будущие корифеи советского джаза как дилетанты и большие энтузиасты джазового движения. Они были готовы играть джаз круглые сутки! Учились джазу, где могли и как могли: по пластинкам, по записям на «ребрах», т.е. записи были сделаны на рентгеновских снимках большими умельцами. Счастливчики, у которых были хорошие радиоприемники, слушали передачи Уиллиса Коновера (1920—1997) — журналиста и радиокомментатора «Голоса Америки», который с начала 1950-х гг. вел ежедневные программы «Музыка США» и «Час джаза». Благодаря европейским ретрансляторам эти передачи можно было слушать в СССР (позднее эти передачи глушились).

Среди тех, кто увлекался джазом, были и молодые профессионалы — студенты и выпускники музыкальных учебных заведений. Молодежные кафе и джаз-клубы, конечно, позволяли профессионалам играть полюбившуюся музыку, участвовать в джем-сешнах, но зарабатывать на жизнь, как правило, джазменам приходилось в оркестрах далеко не джазовых… Порой, музыканты играли не то, что хочется: на танцах, аккомпанировали солистам-певцам и т.д. Привлекательными для джазменов в то время могли быть лишь биг-бэнд Иосифа Вайнштейна в Ленинграде и оркестр Олега Лундстрема в Москве. В крупных городах СССР, где имелись консерватории и музыкальные училища, задачу возрождения джаза решали любительские оркестры. Музыканты таких оркестров выполняли в какой-то мере роль джазовых школ.

В 1960-е гг. одним из самых стильных биг-бэндов страны был Концертный эстрадный ансамбль Всесоюзного радио и телевидения под управлением Вадима Людвиковского (1925—1995). Руководитель оркестра был образованным, опытным пианистом, композитором и дирижером. С 1966 по 1972 г. в состав коллектива входили будущие прославленные джазмены: саксофонисты Георгий Гаранян, Геннадий Гольштейн, Алексей Зубов, трубач Константин Носов, тромбонисты Константин Бахолдин и контрабасист Адольф Сатановский, исполнитель на ударных инструментах Александр Гореткин, пианист Борис Фрумкин. Высококлассные музыканты чаще всего работали в студии, хотя иногда и принимали участие в джазовых фестивалях (Москва, Прага, Варшава).

Большим пропагандистом джазовой музыки на филармонической эстраде был Юрий Саульский (1925—2005), композитор, разносторонне образованный музыковед, который создал необычный по составу коллектив — «ВИО-66». В вокально-инструментальный оркестр входила вокальная группа (октет). И хотя сам жанр вокального джаза восходил к традиции американских вокальных ансамблей, версии известных джазовых тем в оркестре Саульского всегда были самостоятельными и звучали по-новому. Юрий Саульский был замечательным композитором, писавшим для своего коллектива, но в оркестре были и другие музыканты, сочинявшие музыку: саксофонисты Алексей Козлов (род. 1935), Михаил Цуриченко (1944—1988) и Юрий Чугунов (род. 1938), барабанщик Владимир Журавский (1931—1972), пианист Алексей Мажуков (1936—2011). «ВИО-66» просуществовал всего пять лет. Коллективу приходилось смешивать в концертах джазовую программу, которую массовая советская публика мало понимала, с развлекательно-популярной частью. И постепенно «ВИО-66» перешел на обычную песенно-инструментальную программу.

В Ленинграде был знаменит оркестр Иосифа Вайнштейна (1918—2001). Организованный еще в 1946 г. как танцевальный оркестр, с годами бэнд стал выступать с концертами инструментального джаза. Репертуар оркестра составляли пьесы Каунта Бэйси, Гленна Миллера, Гарри Джеймса, Рэя Энтони, Куинси Джонса и многих других классиков джаза. И даже критики в своих рецензиях указывали на подлинное джазовое направление оркестра Вайнштейна: «Академия джаза», «В джазе только классика!», «Цитадель джаза», «Этот серьезный, серьезный джаз» и т.д. К концу 1960-х гг. оркестр считался «самым свинговым биг-бэндом» в России. Музыканты самого высокого класса составляли костяк коллектива, но центром оркестра всегда был квинтет Гольштейна — Носова. Оркестр Иосифа Вайнштейна был своеобразной джазовой школой, через которую за тридцать лет существования прошло столько музыкантов, что из них, по словам самого маэстро, «можно было бы составить тридцать биг-бэндов».

Высокое искусство и успешная плодотворная деятельность часто являются для талантливых музыкантов той путеводной звездой, которая затем освещает им путь в творчестве. В СССР стали появляться оркестры, которые были ориентированы, как оркестры Олега Лундстрема и Иосифа Вайнштейна, на инструментальное джазовое направление. В 1963 г. в Туле свою первую программу показал Приокский эстрадный оркестр, руководимый пианистом, композитором, аранжировщиком и бэнд-лидером Анатолием Кроллом (род. 1943). Кролл получил основательное классическое музыкальное образование (окончил Челябинское музыкальное училище по классу фортепиано, затем — Российскую академию музыки им. Гнесиных). Сначала работал в Ульяновске, затем — в Узбекистане. «Именно тогда я понял, что больше всего хочу посвятить себя джазовой музыке, — говорил Кролл, — и я переехал в Россию»[65].

В своем биг-бэнде Анатолию Кроллу удалось собрать лучших музыкантов со всей страны. В «инкубатор джазовых музыкантов» стремились многие талантливые исполнители, а некоторые уже сложившиеся джазмены специально приезжали на репетиции оркестра даже из Москвы, чтобы поучиться у Кролла. Как и многие мэтры джаза, Анатолий Кролл — прекрасный музыкант. В 1967 г. пианист выступил на международном джазовом фестивале в Таллине со своими музыкантами: саксофонистом Александром Пищиковым (род. 1945), контрабасистом Сергеем Мартыновым (1944—1992) и барабанщиком Юрием Генбачевым (род. 1941). Пьесы, написанные Кроллом («Откровение», «Баллада», «Движение»), произвели на фестивале настоящий фурор.

С 1971 г. А. Кролл живет в Москве. В течение двадцати лет он возглавлял оркестр «Современник» (бывший оркестр Эдди Рознера). За эти непростые для джаза годы биг-бэнду приходилось создавать не только джазовые, но и песенные программы. А в 1980-е гг. оркестр А. Кролла создал тематические программы: «Антологию джазовой песни» (1981) и «Антологию биг-бэнда» (1983). Российскому зрителю полюбился замечательный музыкальный фильм режиссера Карена Шахназарова «Мы из джаза» (1983), в котором авторы попытались популярно рассказать о некоторых страницах истории джаза в СССР. В фильме звучала музыка в исполнении оркестра маэстро А. Кролла и певицы Ларисы Долиной.

В 1990-е гг. А. Кролл руководил новым коллективом — «МКС-бэндом», позднее, в 2003 г., организовал «Академик-бэнд», в который вошли студенты Российской академии музыки. За годы своего существования биг-бэнд превратился в своеобразную джазовую школу для музыкантов и вокалистов, и теперь «Академик-бэнд» по праву считается одним из самых прославленных джазовых коллективов России, с успехом выступающим как на российских, так и на международных джазовых фестивалях. На концертах оркестра Анатолия Кролла всегда звучит прекрасный классический свинг и пьесы самого руководителя биг-бэнда: «Хоровод», «Признание», «Концертино для контрабаса и оркестра», «Путешествие», «Блюз Старого Арбата». Анатолий Ошерович Кролл — профессор Российской академии музыки — большое внимание уделяет пропаганде джазового искусства в России, возглавляет комиссию эстрадной и джазовой музыки в Союзе композиторов, принимает участие в организации фестивалей.

В 1960—1970-е гг. в СССР появилось немало популярных коллективов, которые были созданы профессиональными музыкантами. Их возглавляли пианист Борис Рычков, трубач и мультиинструменталист Герман Лукьянов, пианист Михаил Кулль, тенор-саксофонист, впоследствии педагог и автор первого джазового учебника «Гармония в джазе» Юрий Чугунов, альт-саксофонист и впоследствии создатель оркестра «Саксофоны Санкт-Петербурга» Геннадий Гольштейн, пианист, аранжировщик, дирижер и впоследствии руководитель мемориального оркестра им. Олега Лундстрема Борис Фрумкин, гитарист Алексей Кузнецов. Кроме того, что эти музыканты — высочайшие профессионалы, всех их можно назвать талантливыми композиторами, писавшими музыку для своих коллективов, для популярных кинофильмов и спектаклей.

В отличие от своих предшественников, которые заложили фундамент советского джаза, музыканты середины XX в. в России уже владели навыками импровизации. Ансамбли были разными по составу, но часто исполняли джазовые стандарты. Так, «Ленинградский диксиленд» Всеволода Королева (1938—1974) привлекал зрителей старыми проверенными временем ритмами: «Когда святые маршируют», «Сент-Луи блюз», «Рэгтайм 12-й улицы», «Блюз Савой» — или удивлял слушателей джазовыми интерпретациями народных песен «Светит месяц», «Вечерний звон» и т.д. Не остались без внимания джазменов и популярные советские песни. По-новому зазвучало произведение композитора В. Соловьева-Седого «Вечерняя песня» в исполнении ансамбля пианиста Михаила Кулля, песню А. Флярковского «Стань таким» интерпретировали в джазовом стиле музыканты трио пианиста Игоря Бриля, квинтет вибрафониста и аккордеониста Леонида Гарина предложил слушателям известную песню Т. Хренникова «Колыбельная Светланы» и «Хороши вечера на Оби» А. Фаттаха в джазовой обработке. Композиции на темы известных и популярных мелодий представлял ленинградский ансамбль Давида Голощекина — мультиинструменталиста и безупречного интерпретатора джазовой классики. Музыканты ансамбля Д. Голощекина исполняли произведения как классиков джаза (Дюк Эллингтон, Дж. Гершвин), так и джазовые версии известных советских песен («Осень» Андрея Петрова). Уровень исполнительства здесь выходил на первый план, но все ансамбли работали в рамках мэйнстрима, т.е. основного джазового направления.

В 1960-е гг., когда приоткрылся «железный занавес», советские музыканты стали выезжать на международные джазовые фестивали. На фестивале «Джаз-Джембори» в Варшаве (Польша) большой успех выпал на долю московского трубача Андрея Товмасяна (род. 1942) и его композиции «Господин Великий Новгород». Многие известные музыканты называли А. Товмасяна одним из лучших трубачей Европы, хотя инструмент музыкант освоил самостоятельно, изучая манеру игры, «кинематику движений» американских трубачей Клиффорда Брауна и Ли Моргана. Трубачам, изучающим тот или иной стиль игры хороших музыкантов, очень важно знать, какой аппликатурой исполняется та или иная фраза, поэтому Товмасян где-то раздобыл кинопроектор «Украина» и смотрел дома джазовые фильмы (где он их доставал — никто не знал). Так трубач постигал тонкости игры на одном из самых сложных инструментов, но беглое чтение нот Товмасян так и не освоил. Это, конечно, вредило джазмену, не позволяло работать в биг-бэндах, где можно было иметь стабильный заработок. Поэтому чаще всего приходилось работать в ресторанах — «братских могилах джаза», как их называли музыканты. С 1982 по 1984 г. музыкант был солистом в оркестре Олега Лундстрема. Андрей Товмасян редко записывался, потому что боялся, что его музыку «украдут» (да, история джаза знает такие примеры, это не новость!) В результате всего пережитого (два года в тюрьме за коммерческую деятельность) Товмасян стал инвалидом. В конце 1980-х гг. Андрей Товмасян на долгие годы исчез из музыки: жил затворником в своей квартире, писал стихи и прозу, потом из-за болезни надолго попал в больницу. Лечение дало положительный результат. И с 2001 г. Товмасян, к удивлению любителей и знатоков джаза, изредка стал появляться на публике, в московских джаз-клубах. В августе 2002 г. в ансамбле ветеранов советского джаза музыкант выступил на фестивале «Джаз в саду Эрмитаж». 1 октября 2012 г. некогда прославленный трубач Андрей Товмасян отметил свое 70-летие в московском джаз-клубе «Эссе». Товмасяном написана книга «Воспоминания» (пока готовится к изданию), охватывающая огромный период жизни музыканта: от детства, приобщения к джазу, пути к славе в 1960-е гг., времени затворничества и болезни — до выздоровления и постепенного возвращения к жизни.

В 1962 г. в Москве появился оригинальный и интересный по своему составу ансамбль трубача и композитора Германа Лукьянова (род. 1936): флюгельгорн, фортепиано и контрабас, позднее появились ударные. Многих музыкантов озадачивало, что вместо регулярного ритмического пульса, гармонической последовательности в развитии исходного тематического материала была лишь неограниченная свобода импровизации. Но ансамбль Германа Лукьянова с большим успехом выступал на джазовых фестивалях, снялся в фильме «Семь нот в тишине», гастролировал за рубежом.

1970-е гг. для джазовых ансамблей можно считать «счастливыми» и плодотворными. Джазовые музыканты повзрослели, «выпорхнули» из-под опеки комсомола, который в те годы боролся, в основном, с рок-движением, поэтическим вольнодумством бардов и взрывной «электронной музыкой». Джазмены попали, наконец, в поле зрения государственных концертных организаций, став частью культурной программы страны. А такой статус позволял музыкантам иметь и стабильную работу, и стабильную зарплату. В стране к этому времени более десяти лет работали джаз-клубы, молодежные кафе, во многих больших городах (Воронеж, Куйбышев, Днепропетровск, Ярославль, Рига, Ставрополь, Хабаровск, Новосибирск) проводились конкурсы и фестивали джазовой музыки, в музыкальных училищах были открыты эстрадно-джазовые отделения, а главное — сложилась аудитория, способная понимать серьезный инструментальный джаз и любившая сложную музыку.

В 1977 г. Герман Лукьянов создал джазовый ансамбль «Каданс» (Камерный джаз-ансамбль): два саксофона, труба, тромбон, рояль, контрабас и ударные. Это был своеобразный минибэнд, в игре которого прослеживалось сочетание стиля кул («прохладного») и модального джаза. Интересные поиски ансамбля отражены в двух пластинках 1982 и 1984 гг. фирмы «Мелодия»: «Иванушка-дурачок» и «Путь к Олимпу». Ансамбль исполняет музыку Лукьянова, да и возник этот коллектив как инструмент для воплощения композиторских идей самого руководителя. О музыкантах «Каданса» можно говорить только в превосходной степени, потому что исполнить то, что сочиняет Лукьянов-композитор, сложно. Музыка изобилует ритмическими наслоениями, полифоничностью, требует определенной манеры исполнения на духовых инструментах — прямым, без вибрато, звуком. Музыкант всегда критически относился к высокому диапазону, к «кричащей» трубе, поэтому выбирал для исполнения более низко звучащие инструменты — альтгорн, тенор-горн. «Каданс» — это ансамбль солистов, которым подвластен любой джаз, но имеющий свой голос, узнаваемость и свою эстетику. В 2000 г. Герман Лукьянов собрал новую группу, назвав ее «Каданс Миллениум». Музыканты популярны в джазовом мире, много гастролируют в России и за рубежом, принимают участие в фестивалях, записывают свою музыку. Они понимают, что в джазе без «вечнозеленых» тем трудно завоевать симпатии зрителей, тогда и рождаются на сцене «знакомые незнакомцы», т.е. тема настолько прихотливо интерпретируется джазменами «Каданса», что после исполнения таких произведений можно смело давать двойное авторство. Лукьянов-аранжировщик использует полифонические приемы в музыке. «Родные» гармонии эвергринов или классических произведений соединяются с новые гармониями. Прекрасны и неповторимы вариации на темы знаменитых джазовых стандартов: Коула Портера «Любовь на продажу», Телониуса Монка «Около полуночи» и произведений Джорджа Гершвина.

В джазовой идиоме можно исполнять произведения любых композиторов самых разных эпох. Так, «Модерн джаз квартет» исполнял канонические произведения И.С. Баха. А трио французского пианиста Жака Лусье (род. 1934) исполняет джазовые импровизации на музыку классических композиторов: Антонио Вивальди, Камиля Сен-Санса, Мориса Равеля, Клода Дебюсси, Георга Фридриха Генделя, Эрика Сати. Конечно, это уже совсем по-новому звучащие композиции, потому что даже основная тема, сыгранная в начале произведения, исполняется произвольно, ad libitum, но с сохранением мелодической основы. Поэтому таким джазовым прочтениям классики можно вполне присвоить двойное авторство: «Весна» Вивальди — Лусье, «Болеро» Равеля — Лусье и т.д.

Одним из первых филармонических джазовых коллективов был ансамбль «Аллегро», организованный в 1978 г. пианистом, аранжировщиком, композитором Николаем Левиновским (род. 1944)/ К моменту создания своего коллектива Левиновский был уже опытным, сложившимся музыкантом. Высшее образование он получил на теоретико-композиторском факультете Саратовской консерватории. До 1978 г. джазмен работал во многих коллективах, исполняя музыку из репертуара американского саксофониста Джона Колтрейна, делал оригинальные джазовые обработки народных песен, которые приносили музыканту на многочисленных фестивалях наибольший успех. «Аллегро» Н. Левиновского на первых же гастролях обрел успех у почитателей инструментального джаза. Затем последовали успешные выступления на фестивалях в Тбилиси (Грузия) и в Москве. Одновременно с успехом на фестивальном поприще, у ансамбля возникает возможность сделать грамзаписи. Николай Левиновский объяснял выбор для записи своих композиций («Отдавали молоду», «Ах, Самара-городок») тем, что вырос он в атмосфере русской музыки, родного языка, поэтому и следует родному голосу, который требует предельной искренности. Некоторые критики отмечали, что в композициях «Аллегро» можно разглядеть, например, и джаз-рок. Для воплощения музыкальных идей Н. Левиновского всегда нужны были не только сильные музыканты, но и яркие индивидуальности, такие как контрабасист Виктор Двоскин (род. 1948), барабанщик Виктор Епанешников (род. 1941), саксофонист Владимир Коновальцев (род. 1943), исполнитель на ударных инструментах и перкуссионист Юрий Генбачев (род. 1941)/ Руководитель «Аллегро» выступает здесь как режиссер-постановщик, умело направляющий исполнителей в единое русло задуманных им цветозвуковых полотен.

В 1990-е гг., не самое благоприятное время для российской культуры, Николай Левиновский эмигрировал в США. Карьера музыканта сложилась в джазовой Мекке довольно успешно. Он организовал в Нью-Йорке биг-бэнд, который часто выступает в джаз-клубах. В состав бэнда входят как американские, так и российские музыканты, живущие в Америке, — трубач Александр Сипягин (род. 1967), саксофонист Сергей Гурбелошвили (род. 1948). Компанию «NLO-Records» Левиновский организовал для записи своих музыкальных проектов, он пишет аранжировки для музыкальных театров, ведет джазовую рубрику в русскоязычной газете «Новое русское слово». В 1995 г. Левиновский восстановил свою группу «Аллегро» для выступлений на фестивалях в Америке и России (Москве и Новокузнецке), часто выступает с российскими музыкантами на джазовых фестивалях. В 2007 г. в США вышла книга Н. Левиновского «Держи квадрат, чувак!» — увлекательный рассказ о том, «как все было» в российском джазе. Н. Левиновский говорит в этой книге о том, что «ему необходимо было почувствовать себя личностью, что благодаря джазу он по-иному увидел остальную музыку и мир». В 2013 г. мэтр джаза Николай Левиновский принимал участие в жюри телевизионного конкурса «Большой джаз» российского канала «Культура».

В 1970-е гг. не было более популярного и известного в российском джазовом сообществе ансамбля, чем «Арсенал» саксофониста Алексея Козлова (род. 1935), который сплавил идеи джаза и рока (фьюжн) с академической, эстрадной и народной музыкой. Алексей Козлов — талантливый, ищущий музыкант, прошедший достаточно долгий путь на джазовом поприще. Сам музыкант ведет отсчет своего творческого пути с 1957 г., когда в Москве проходил VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Именно на этом фестивале Алексей, тогда еще саксофонист-самоучка, выступил впервые (в музыкальной школе будущий саксофонист-виртуоз учился по классу фортепиано, позднее, в 1981 г., окончил музыкальное училище по классу саксофона).

Забегая вперед, можно привести слова известного российского писателя Александра Кабакова из предисловия к книге самого Алексея Козлова «Козел на саксе»: «…он сделал гораздо больше, чтобы войти в историю двадцатого столетия, чем может сделать обычный человек искусства. Джазмен в советской стране был настоящим посланцем иной жизни — жизни, достойной человека, не унизительной, не рабской. Саксофонист Козлов честно исполнял эту миссию, ему есть что о ней вспомнить»[66].

Но прежде чем была написана книга создателя «Арсенала», рассказывающая о долгом и непростом пути российского джазмена и «закоренелого стиляги» в стране Советов, музыканту пришлось испытать на себе все «изгибы» российских джазовых дорог. В 1960-е гг. Алексей Козлов — выпускник Московского архитектурного института — принимал активное участие в создании джаз-клубов в московских кафе «Молодежное», «Ритм», «Печора» и участвовал в джазовых зарубежных и российских фестивалях. Алексей Козлов, прекрасный саксофонист, был участником многих джазовых коллективов 1960—1970-х гг., в которых в разные годы играли: пианист Игорь Бриль (род. 1944), контрабасист и бас-гитарист Анатолий Соболев (1947—2003), барабанщик Владимир Журавский (1931—1972), саксофонист Александр Пищиков (род. 1945), контрабасист, пианист и аранжировщик Юрий Маркин (род. 1942), гитарист Николай Громин (род. 1938), исполнители на ударных инструментах Владимир Васильков (род. 1944) и Михаил Кудряшов (род. 1949).

В 1973 г. Алексей Козлов создал ансамбль «Арсенал», который заложил основы отечественного джаз-рока. Коллектив, состоявший из студентов Московской консерватории и Института им. Гнесиных, был организован на базе Московской студии музыкальной импровизации во дворце культуры «Москворечье». Прообразом того, что исполняли музыканты, служила музыка популярных во всем мире американских джаз-роковых ансамблей «Кровь, пот и слезы» и «Чикаго», хотя сами композиции были оригинальными, иногда включали джазовые обработки популярных песен. «Арсенал» для той поры был коллективом неординарным, поэтому московские концертные организации не торопились принимать на работу джаз-бунтарей. А вот периферийная Калининградская филармония не побоялась взять «под свое крыло» будущий прославленный ансамбль, устраивая гастроли коллектива по всей стране. «Арсенал», пробиваясь «из подполья» на большую эстраду, приобретал широкую популярность в стране и за рубежом. Успешными были и выступления джаз-рокового ансамбля на международных фестивалях: в Польше (1978), Венгрии (1979), в Западном Берлине (1980).

Алексей Козлов и его музыканты всегда были готовы к творческому обновлению. В арсенале ансамбля было много замыслов и достаточно средств для их воплощения. В 1980-е гг. джазмен не довольствовался только музыкальным материалом, он создал своеобразный джазовый театр, в котором музыканты-инструменталисты исполняли брейк-данс и пантомиму. Здесь все было подчинено замыслу руководителя ансамбля — Алексея Козлова — от музыки до движений на сцене и костюмов исполнителей. Это был не просто джаз-рок, это было яркое джаз-роковое представление! Музыкант-исследователь всегда стремился к сплаву, казалось бы, чуждых друг другу музыкальных элементов, смешивая, например, традиции музыки французских композиторов XIV в. (де Машо) с джазом. Или делал джаз-рок-обработку народной темы «Как при вечере-вечоре». В своей музыке Алексей Козлов часто использует фольклор разных народов. «Танец шамана», например, подсказан композитору совсем не джазовыми мелодиями тувинского певца. В основе некоторых своих пьес музыкант использует подзабытые танцевальные ритмы фокстрота, рэгтайма и чарльстона. «Арсенал» — ансамбль, способный исполнять музыку всех стилевых направлений джаза: мэйнстрима, бопа, кула, хард-бопа, модального и фри-джаза. Козлов-композитор пробовал свои силы в стилях: джаз-рок, фанки-фьюжн, блюз-рок, ECM, New Wave, Hip-Hop, Techno, New Age, New World. В конечном итоге, музыка «Арсенала» — это синтез классической музыки, фольклора и собственно джаза, приправленного ритмом джаз-рока.

В 1990-е гг. Алексей Козлов увлекся созданием программ, которые можно отнести к разновидности «третьего течения» в джазе. Джазмен играл на гастролях во Франции и Германии с камерным оркестром «Солисты Москвы» под управлением Юрия Башмета. С квартетом им. Д.Д. Шостаковича Козлов — музыкант-экспериментатор — пытался переосмыслить исполнение классических произведений разных жанров, сотрудничал с симфоническим оркестром московской филармонии. Успешны были и выступления Алексея Козлова на театральном фестивале в Вудстоке (США, 1990), в прославленном «Carnegie Hall» (США, Нью-Йорк) с грузинской певицей Тамарой Гвердцители. Козлов вел мастер-классы для студентов джазового отделения университета штата Оклахома в Америке.

В 1999 г. деятельный и ищущий музыкант Алексей Козлов собирает новый состав «Арсенала», создает с пианистом Дмитрием Илугдиным автобиографическую программу «Линия жизни». «Эстетику, близкую к постмодернизму», по словам самого Алексея Семеновича, он пытается воплотить в составе «Ars Nova Trio».

Алексей Козлов не только музыкант, композитор, создатель одного из самых успешных ансамблей в нашей стране и многих музыкальных проектов, но и просветитель, выступающий с лекциями-концертами, выпускающий компакт-диски в формате MP3 по темам: «История джаза», «Инструменты в джазе». Козлов был интересен и как ведущий программы на телевидении «Весь этот джаз!», «Импровизация на тему». Музыкант-виртуоз поражает своих почитателей не только прекрасными музыкальными опусами, самые известные из которых — «Опасная игра», «Башня из слоновой кости», «Генезис», «Бесполезный разговор», обработка народной песни «Как при вечере-вечоре».

Джазмен обладает талантом рассказчика, писателя. С 1998 по 2003 г. им написаны несколько книг: «Козел на саксе», «Рок-музыка: история и развитие», «Джаз, рок и медные трубы».

Алексей Козлов считает, что самое большое его достижение — создание отечественного джаз-рока. Музыкант увлекается компьютерными технологиями, обладает, как сам говорит, огромной работоспособностью, если предстоит сделать что-то интересное и необычное. Так был записан, например, сольный диск «Пионерские блатные песни» с Андреем Макаревичем. Всего сольная дискография Козлова насчитывает девять дисков, выпущенных с 1969 по 2006 г. Дискография «Арсенала» — пятнадцать дисков.

Биография Алексея Козлова насыщена громкими событиями и внушительными достижениями. Козлов — легенда российско-советского джаза, энергичный и жизнелюбивый человек, прошедший огромный жизненный путь и путь музыканта-первопроходца. И по сей день, будучи уже в солидном возрасте (в 2012 г. музыканту исполнилось 77 лет!), Алексей Семенович Козлов радует почитателей своего таланта джаз- роковыми ритмами.

Многие музыканты, плодотворно работающие и в XXI в. в непростом жанре, являются и частью истории российского джаза, и его настоящим. По их биографиям можно проследить пути российского джаза, его зарождение, развитие и дальнейшую перспективу.

Давид Голощекин (род. 1944) — один из самых прославленных джазменов России, мультиинструменталист и композитор. Еще во времена юности музыканта мама говорила ему, что «джаз в этой стране — дело бесперспективное». Но юноше, который вырос в артистической среде (отец работал в кинопроизводстве, мать была балериной), повезло на встречи с людьми, увлеченными этой чарующей музыкой. Как во многих интеллигентных семьях, Давид в детстве занимался музыкой: сначала на скрипке, альте, затем освоил фортепиано. Большую роль в формировании музыкального вкуса подростка (психологи утверждают, что именно в подростковом возрасте возникают музыкальные пристрастия на всю жизнь) сыграли передачи по «Голосу Америки» знаменитого радиокомментатора Уиллиса Коновера. Эти передачи с начала 1950-х гг. транслировались на СССР, но затем прекратились. Давиду всегда нравилась музыка, излучающая необычную гармонию, ритм, энергетику. Люди, с которыми сталкивала подростка жизненная и музыкальная дороги, прививали вкус к джазовой тематике и стилистике. Например, у знакомого пианиста, одного из первых крупных коллекционеров джаза в Ленинграде, Юрия Вихарева (1936—1994), была колоссальная коллекция пластинок с записями трубачей Майлза Дэвиса и Диззи Гиллеспи, саксофонистов Чарли Паркера, Джона Колтрейна и Орнетта Коулмена, пианиста Билла Эванса. Это было тогда невероятным счастьем и удачей — слушать, даже по записям, выдающихся джазменов! В 1961 г. руководитель университетского джаз-квартета — Юрий Вихарев — подбирал музыкантов в свой коллектив. Требовался контрабасист. И Голощекину, поскольку он был скрипачом и альтистом, было предложено за короткий срок освоить контрабас. Давид освоил инструмент быстро, но стер пальцы до такой степени, что они кровоточили, и их пришлось забинтовать. Однако и в таком виде музыкант продолжал репетировать программу для джазового фестиваля в Таллине (1961). Тогда и состоялся дебют молодого (всего шестнадцать лет!) музыканта, названного в прессе вундеркиндом. В этом же году Давид Голощекин окончил музыкальное училище при Ленинградской консерватории, и дальнейшая его судьба навсегда была связана с музыкой. Карьера классического музыканта Давида никогда не прельщала, он навсегда выбрал любимую музыку джаз. В те времена джаз был на грани запрета, но, к счастью, не все было разогнано и уничтожено! В 1965 г. Давид Голощекин был приглашен в знаменитый и самый лучший на тот момент джаз-бэнд Иосифа Вайнштейна в качестве пианиста, скрипача и аранжировщика. Это была хорошая школа для молодого музыканта, появилась возможность поучиться джазу не только у руководителя оркестра, но и у таких замечательных участников бэнда, как Геннадий Гольштейн, Константин Носов. О периоде работы в биг-бэнде Иосифа Вайнштейна Давид Семенович всегда вспоминает с большой теплотой, и то время считает самым счастливым: на работу музыкант ходил, как на праздник! Но вскоре оркестр был расформирован…

До 1968 г. Давид Голощекин был в поиске «своего» коллектива. Работал в Москве, в оркестре знаменитого Эдди Рознера, затем судьба забросила молодого джазмена в Одесскую филармонию, но, проведя там меньше года, музыкант снова вернулся в Ленинград. Для выражения своих музыкальных идей Голощекину требовался коллектив, работающий в русле джазового мэйнстрима. К этому времени музыкант освоил почти все духовые инструменты: трубу, флюгельгорн, тенор- и сопрано-саксофон. Барабаны и вибрафон тоже оказались в арсенале мультиинструменталиста. Но скрипка, первоначально освоенная еще в детстве, никогда не вычеркивается из программ прославленного музыканта.

Первое выступление «Ансамбля джазовой музыки» под управлением Давида Голощекина состоялось в октябре 1970 г., на Всесоюзном фестивале в Горьком (ныне — Нижний Новгород), а в 1972 г. ансамбль выпустил первый сольный альбом. Позднее, в 1977 г., мультиинструменталист записал методом многократного наложения диск «Джазовые композиции», на котором звучат десять инструментов, партии которых исполнил один джазмен — Давид Голощекин. Известный историк джаза Юрий Верменич так написал об одной пьесе этого уникального альбома: «Когда в США умер прославленный Хоги Кармайкл (1981), свою передачу о нем “Голос Америки” завершил записью темы “Star Dust” именно с этой пластинки Голощекина, а его блестящая скрипичная импровизация прозвучала как подлинный реквием великому композитору»[67].

В 1978 г. «Ансамбль джазовой музыки» под управлением Давида Голощекина становится лауреатом Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Гаване (Куба). С 1982 по 1988 г. коллектив Д. Голощекина работал в объединении «Ленконцерт». За это время ансамбль объездил всю страну, дал более тысячи концертов и побывал на двадцати джазовых фестивалях в разных странах: Польше, Венгрии, Германии, Финляндии, Швеции, Португалии, США.

Незабываемыми были встречи Давида Голощекина с мировыми джазовыми звездами. Он играл с Дюком Эллингтоном, когда великий маэстро гастролировал со своим прославленным оркестром в СССР. Трубач Диззи Гиллеспи, пианисты Дэйв Брубек, Чик Кориа — Голощекин играл со многими. В коллективе джазмена всегда работали прекрасные музыканты: Станислав Стрельцов, Виктор Щербинин, Андрей Рябов, Дмитрий Колесник. Второе отделение концертов Голощекина было предоставлено вокалистке Эльвире Трафовой, исполнявшей джазовую классику.

Давид Голощекин всегда говорил, что необязательно ездить в Нью-Йорк, чтобы слушать джаз. Эту идею прославленный джазмен воплотил в жизнь 1 января 1989 г., создав в городе на Неве единственную в мире Государственную филармонию джазовой музыки (более позднее название — «Джаз-Филармоник-Холл»). «Джазовый дом» является концертной площадкой для многих зарубежных знаменитостей и звезд, отечественных коллективов, джазовых фестивалей «Осенние ритмы» и «Свинг белой ночи», конкурса молодых исполнителей «Джазовые старты» (позднее название — «Осенний марафон»). Большой знаток и пропагандист джаза, Давид Голощекин вел передачи о музыке на радио и телевидении, его приглашали с лекциями в студенческие аудитории. Музыкант не только изумительный импровизатор, вдохновенный интерпретатор джазовой классики и представитель направления мэйнстрим, но и замечательный композитор, автор музыки к театральным постановкам и кинофильмам, участник тринадцати записей других джазовых исполнителей, прекрасный драматург всех своих выступлений. Его композиции: «Полночь в Летнем саду», «Горький сахар», «В старинном квартале», «Петербургская сюита», «Сиреневый час», «Я вспоминаю Чарли», «На солнечной стороне Невского», «Колыбельная “Осенних ритмов”», «Меланхолия».

В жизни джазовых музыкантов в СССР всегда были трудности не только творческого порядка, а самого отношения властей к джазменам и их «музыке духовного порабощения», как власти называли джаз. Парадоксальное определение! Ведь джаз — это музыка свободы. Вот чего боялись власти! В 1991 г. на Ленфильме вышел фильм о непростой жизни советских джазменов — «Когда святые маршируют» (есть у композитора Уильяма Хенди джазовый стандарт с таким названием), где Д. Голощекин исполнил одну из главных ролей. Джазу «человек-оркестр» и «рыцарь джаза» никогда не изменял. И обращаясь к гостям «джазового дома», Давид Семенович Голощекин каждый раз говорит, что «здесь они могут получить удовольствие и услышать настоящий джаз!».

До 1990-х гг. в России искусство, в том числе и музыка, подчинялись коммунистической идеологии, поэтому музыкантам сложно было полностью следовать принципам джаза: свобода и импровизация, раскрепощенность и разнообразие в выборе средств исполнения и самовыражения. Однако часто явления, возникающие в той или иной сфере человеческой жизни, появляются вопреки, а не благодаря складывающимся обстоятельствам. В 1970—1980-е гг. в СССР самым известным фри-джазовым коллективом было трио Вячеслава Ганелина (род. 1944). После окончания композиторского класса Литовской консерватории в 1969 г., Ганелин некоторое время работал в кафе «Неринга» с барабанщиком Владимиром Тарасовым (род. 1947), приехавшим из Архангельска. В 1971 г., во время гастролей дуэта в Свердловске (ныне — Екатеринбург), музыканты нашли третьего близкого по духу джазмена — саксофониста Владимира Чекасина (род. 1947).

Джазовая атмосфера, складывающаяся в Прибалтике, где работали музыканты, была помягче той, которая царила на территории огромной России. И музыка трио Вячеслава Ганелина, трио ГТЧ, как его часто называли, отражала определенный пласт настроений и вкусов людей, была альтернативной культурой в годы так называемого зрелого социализма. Трио Ганелина быстро завоевало популярность и на Родине, и за пределами страны. Зарубежные критики порой с нескрываемым удивлением писали о трио ГТЧ. Так, джазовый критик Йоахим Эрнст Берендт после берлинского фестиваля 1978 г. написал о музыкантах: «Огромным сюрпризом было трио Ганелина из Советской Литвы. Три музыканта с захватывающей интенсивностью играют примерно на пятнадцати инструментах и доводят свое выступление до эйфории. Они показали самый необузданный и одновременно самый организованный фри-джаз, какой мне когда-либо приходилось слышать»[68].

Участники трио ГТЧ были выдающимися музыкантами, хорошо знающими все стили традиционного джаза. Но построение исполняемого материала было подчинено строгой композиторской логике лидера трио, который умело соединял в своих композициях различные тембры, ритмы, стилистические модификации, современную камерную музыку и фольклор. Иногда это все звучало как пародия, а иногда — как откровение. В своей книге «Трио» барабанщик Владимир Тарасов в 1998 г., вспоминая творческую «кухню» коллектива, напишет: «В основном все выстраивалось по простейшей схеме. Каждый в Трио отвечал за свою территорию: Вячеслав Ганелин — за гармонию и форму композиции, Владимир Чекасин — за мелодическое развитие, а я — за ритмическую основу. Иногда за стержень программы мы брали какую-нибудь известную джазовую пьесу, например “Too Close for Comfort” или “Mack the Knife” Курта Вайля, и на ее основе строили свою композицию, играясь с мелодическим и ритмическим развитием»[69].

Следует попутно отметить, что книга Тарасова не только о музыке и эпохальной группе Вячеслава Ганелина, но и ярком пятнадцатилетием периоде (1971—1986), когда существовало трио, об эпохе застоя в СССР и нелегких путях развития советского джаза. Музыкантам трио иногда не хватало инструментов для того, чтобы реализовать свои музыкальные идеи. Тогда джазмены прибегали к записи в студийных условиях, где все было возможно. И хотя музыканты понимали, что обратной связи при записи не получить, как на живом выступлений, техника наложения звуков, какие-то динамические эффекты позволяли достичь желаемого. Не хотели музыканты и расширять состав трио, т.к. большим составом, как они говорили, «затруднительно музыкальное взаимопонимание, то “чувство локтя”, которое возникает в трио, невозможно в октете». За весь период существования трио Вячеслава Ганелина музыканты записали 43 пластинки, некоторые записи делались «подпольно», за границей. Большой энтузиаст фри-джаза, работавший на радиостанции Би-Би-Си в Лондоне, — Лео Фейгин — сумел выпустить на своей фирме «Leo Records» больше десяти дисков с музыкой трио Ганелина, тогда как в СССР записи подобной музыки было сделать труднее.

Очень яркими были выступления музыкантов на фестивалях и концертах. Живо и экспрессивно Лео Фейгин описал концерт трио ГТЧ в театре «Блумсбери» (Лондон), где собрались русские эмигранты, члены общества Великобритания — СССР и все те, кто в той или иной степени интересовался Россией, но был совершенно чужд новой музыке. Ганелин решил не отступать от своих правил — трио исполняло музыку ГТЧ. Первые ряды после первого и второго отделений сидели как истуканы. Тогда Владимир Чекасин решил поставить зрителей «на уши» своими «примочками»: экспрессивно играл на двух саксофонах, прыгал, притопывал, пел в саксофон и бегал по сцене, конвульсивно дергался. Руководителя трио Вячеслава Ганелина всегда коробило избыточное трюкачество Чекасина, он пытался как-то поставить коллегу в музыкальные рамки. И хотя это была настоящая музыкальная война, публика «стояла на ушах». На следующий день после выступления трио ГТЧ почти все лондонские газеты опубликовали рецензии на этот концерт. Спектр публикаций был широк: от плевков и ругани в адрес исполнителей фри-джаза, до хвалебных рецензий, провозглашавших приход новой школы авангардной музыки.

Трио ГТЧ было лауреатом многих всесоюзных и зарубежных фестивалей. С 1976 г. музыканты часто выступали за рубежом: в Варшаве (Польша), Дортмунде и Берлине (Германия), Финляндии и Югославии, Англии и США. Кстати, трио Вячеслава Ганелина было первым джазовым коллективом, который «выпустили» с концертами в Америку. Музыкантов записывали и в России, и за рубежом: в Польше, Германии, Англии, Америке. Самые известные записи трио: «Ех Libris» (1975), «Соп Anima» (1976), «Concerto Grosso» (1980), «Con Fuoco» (1981), «Poi Segue», «Non Troppo» (1982), «Ancora da Caro» (1984).

В 1986 г. трио ГТЧ распалось. Надо отметить, что для самих музыкантов участие в трио не было какой-то всепоглощающей джазовой деятельностью. Трио для музыкантов всегда было одним из способов самореализации. В 1987 г. Вячеслав Ганелин переехал в Израиль. В Иерусалимской консерватории музыкант преподает курс компьютерной композиции, пишет музыку к кинофильмам, участвует в фестивалях. Барабанщик Владимир Тарасов занимался сольной карьерой, создав программы под общим названием «Atto», писал музыку к кинофильмам и театральным постановкам. Владимир Чекасин организовал квартет, который впоследствии стал основой для организации биг-бэнда в Литовской консерватории. Фри-джаз тоже не был забыт: Чекасин играл с пианистом, композитором и создателем оркестра «Поп-механика» Сергеем Курехиным (1954—1996); саксофонистом, аранжировщиком и бэнд-лидером новосибирского «Eurosib International Orchestra» Владимиром Толкачевым (род. 1951); пианистом и композитором Юрием Кузнецовым (род. 1953); в дуэте с пианистом Леонидом Чижиком (род. 1947) выступал с сольными программами. То, что делает на сцене Чекасин-музыкант, некоторые критики не решаются назвать в полном смысле музыкой, т.к. театральные и мимические элементы, жест и движение порой затмевают звук. Владимир Чекасин дает этому свое объяснение: «Вообще-то я не называю это музыкой, это просто определенный момент жизни, правда, заранее запрограммированный. И визуальная, и акустическая части выступлений моего ансамбля — это единое ритмическое движение. Записать происходящий на сцене перфоманс невозможно. Именно поэтому важно находиться в зале в момент исполнения этого сценического действия»[70].

Владимир Чекасин как преподаватель воспитал нескольких замечательных учеников: саксофонистов Пятраса Вишняускаса, Витаса Лабутиса и др. Известна музыка джазового новатора для кино и театра. Так, за музыку к фильму «Такси-блюз» (1975) Павла Лунгина Владимир Чекасин получил специальную премию. В этом фильме неистовое соло на саксофоне мастерски исполняет (за кадром) сам Чекасин.

Каждый из трио ГТЧ, как написал в своей книге Владимир Тарасов, продолжает свою творческую жизнь. И когда всегдашний поклонник трио Лео Фейгин решил, что спустя десять лет после распада трио, в 1996 г., можно объединить музыкантов и организовать гастроли, Тарасов засомневался: «Но если в день отъезда Ганелина мне было очень жаль, что Трио распадается, находясь в зените славы, то через десять лет у меня не было никакого желания начинать все сначала. Я мыслил по-другому, занимался совершенно новыми проектами, и возвращение в историю меня уже не интересовало, — да оно и невозможно: время другое и мы другие»[71].

26. Российский джаз конца XX — начала XXI века и рыцари джаза

После 1991 г. все стало другим. СССР, с его политическим, экономическим и общекультурным пространством, распался. Возможно, освещение дальнейшей истории джаза в России несколько упрощается, т.к. многие музыканты остались за границей. Но реально существуют коллективы, которые сейчас можно называть международными, образующие некое общее «джазовое пространство». Некоторые джазмены отправились искать новые «джазовые берега», пробовать себя в европейском и американском джазе. Большинство джазовых музыкантов, не изменив своему жанру, остались в России. И в нынешних условиях российский джаз живет, развивается и здравствует. Музыканты в своем творчестве используют все богатство джаза, накопленное человечеством за столетие, и в авторской музыке обращаются к русской тематике, используя подлинные народные темы, или делают обработки популярных песен. Джазовым музыкантам теперь есть где показывать свое искусство: в филармонических концертных залах, на многочисленных джазовых фестивалях, в уютных джаз-клубах, коих теперь не счесть в больших городах по всей России, в учебных заведениях.

История джаза в России была бы неполной, если не рассказать о тех, кто способствовал распространению, развитию и джазовому образованию. Музыканты — мэтры джаза, прошедшие великолепную школу становления и развития непростой музыки, — для подрастающего поколения джазменов остаются замечательными наставниками и, выражаясь спортивным языком, «играющими тренерами». Уже несколько десятилетий существуют эстрадно-джазовые отделения в консерваториях и музыкальных училищах. Можно говорить, что в России сложилось несколько джазовых школ. Многие музыканты, пройдя длительные «джазовые университеты», стали выдающимися педагогами, воспитавшими первоклассных джазовых исполнителей.

Московский колледж импровизационной музыки был организован еще в 1967 г., сначала он назывался Школа джаза МИФИ, затем студией джаза «Москворечье», затем Студией искусства музыкальной импровизации. Но все эти годы, независимо от названия, это было первое учебное заведение, в котором была разработана методика развития импровизационного музицирования. Многие программы этого учебного заведения в 1970-е гг. легли в основу профессионального джазового образования в России. У истоков этого образования стоял пианист, аранжировщик, педагог и новатор в области образования Юрий Павлович Козырев (1933—2001). В 2001 г. дело своего отца продолжила дочь — Регина Козырева.

Известнейший российский пианист Игорь Бриль (род. 1944) уже в 1970-е гг. принял участие в организации джазового образования в России: преподавал в Экспериментальной студии эстрадной и джазовой музыки, затем — в училище им. Гнесиных, в музыкально-педагогическом институте, стал первым профессором Российской академии музыки по джазовой специализации. Игорь Бриль воспитал целую плеяду выдающихся джазменов, которые представляют цвет российского джаза, это: Иван Фармаковский, Леонид Пташка, Константин Горбатенко, Александр Беккер, Владимир Нестеренко, Евгений Лебедев, Евгений Сивцов. Оба сына Игоря Бриля — близнецы Александр и Дмитрий — тоже стали джазменами, саксофонистами, успешно выступающими со своим прославленным отцом.

Анатолий Кролл — пианист, композитор, дирижер, преподаватель — превратил студенческий коллектив Российской академии им. Гнесиных — «Академик-бэнд», состоящий из одаренных импровизаторов, — в один из сильнейших биг-бэндов России. Музыканты выступают на самых престижных фестивалях страны — в Москве, Санкт-Петербурге, Ярославле, Екатеринбурге, Челябинске.

В 1980-х гг. в России стал известен виртуоз и автор сольных концертов пианист Даниил Крамер (род. 1960). Музыкант с неизменным успехом выступал на международных и российских джазовых фестивалях. В 1990-е гг. пианист организовал серию просветительских концертов «Джаз с Даниилом Крамером», в 1994 г. открыл класс джазовой импровизации в Московской консерватории. В 1996—1998 гг. выпустил десять аудиокассет «Современный джаз в России», а в конце 1990-х гг. организовал систему джазовых абонементов и фестивалей — «Джазовая музыка в академических залах». Любителям джаза Даниил Крамер известен и как ведущий программы «Джем-5» на российском телевизионном канале «Культура».

В 1990—2000-е гг. на российском джазовом небосклоне стали появляться музыканты, которые не только успешно гастролировали за рубежом, но смогли реализовать новые проекты, приглашая ярких зарубежных исполнителей в Россию. Это признанные в международном джазовом сообществе российские музыканты — саксофонисты Игорь Бутман и Олег Киреев, пианист и композитор Леонид Винцкевич, пианисты Иван Фармаковский и Лев Кушнир, бас-гитарист и контрабасист Аркадий Овруцкий.

Одним из самых одаренных и деятельных музыкантов является пианист, композитор, руководитель ансамбля, педагог, продюсер и арт-директор петербургского «JFC-клуба» Андрей Кондаков (род. 1962). Кондакова-музыканта в книге «Джазовые силуэты» точно описал музыковед и один из первых пропагандистов джаза в СССР Аркадий Петров (1936—2007): «Музыкант золотой середины — постмейнстрима, бопа, модального джаза. Откровенно эклектичен — колючие секунды “от Монка”, мягкие нонаккордовые цепочки “от Била Эванса” или “русская ладовость” от Германа Лукьянова и Николая Левиновского. Все это сосуществует как некий изначальный фундамент, как язык, естественный с детства. Правда, за мэйнстримовским фасадом обнаруживаешь массу выдумки: достаточно проследить за ритмическими “играми” Кондакова или за его будто бы традиционными гармониями…»[72].

Кондаков-продюсер старается привлечь в свой клуб многих зарубежных исполнителей высочайшего класса, реализует себя как музыкант во многих необычных проектах, исполняет авторскую музыку. В 2004 г. возникло «Кондаков-Гайворонский-Волков-трио», состоящее соответственно из фортепиано, трубы и контрабаса. Музыканты с большим успехом выступают в России и за рубежом. С 1998 г. Андрей Кондаков обучает основам джазовой импровизации студентов Музыкального училища им. Мусоргского в Санкт-Петербурге.

В джазе, как и в любой сфере человеческой деятельности, есть имена, без которых история была бы неполной. Эти люди — истинные «рыцари джаза», которые беззаветно любили и любят джаз, писали о нем, организовывали и вели многочисленные фестивали и концерты.

Одним из активных популяризаторов джаза в нашей стране является музыковед, лектор, ведущий концертов и фестивалей Владимир Борисович Фейертаг (род. 1931). Великолепный знаток джаза, В.Б. Фейертаг более тридцати лет был лектором- музыковедом «Ленконцерта», входил в жюри многих джазовых фестивалей, делился своими знаниями со студентами музыкальных учебных заведений, ведет радиопередачи: «Полчаса с классическим джазом» и «У патефона Владимир Фейертаг». Для ценителей джаза книги Владимира Фейертага являются настольными. Это «Джаз от Ленинграда до Петербурга» (1999), «Джаз. XX век. Энциклопедический справочник» (2001), «Диалог со свингом: Давид Голощекин о джазе и о себе» (2003), «Джаз. Энциклопедический справочник» (2008), «Джаз в России. Краткий энциклопедический справочник» (2009), «История джазового исполнительства в России» (2010).

Алексей Николаевич Баташев (род. 1934) — музыковед, теоретик и историк джаза, ведущий многочисленных престижных джазовых фестивалей. Баташев родом из «шестидесятников», «физиков-лириков», кто беззаветно предан джазу. Валентина Конен, профессор Московской консерватории, так писала об Алексее Николаевиче: «А.Н. Баташев — талантливейший, смелый, упорный пропагандист джаза и организатор. Ему больше, чем какому-либо другому музыковеду, обязаны мы тем, что джаз в нашей стране не угас в годы гонения на него, а развился в искусство, находящееся на мировом уровне»[73].

Еще в студенческие годы А.Н. Баташев самостоятельно освоил саксофон и кларнет, играл в нескольких эстрадных и джазовых коллективах, но основная деятельность Алексея Николаевича в дальнейшем проходила в сфере организации фестивалей джазовой музыки и продвижения российских музыкантов на международные сцены. Баташев известен и почитаем как организатор культурного обмена между странами, награжден памятной медалью Международного фонда славянской письменности и культуры «За гражданское мужество» (2002). А.Н. Баташев одним из первых российских музыковедов написал книгу «Советский джаз. Исторический очерк» (1972). Автор привлек большой фактический материал, воспоминания джазовых музыкантов, принимавших непосредственное участие в становлении и развитии джаза. За свою почти полувековую деятельность А.Н. Баташев написал свыше пятисот статей о джазе и аннотаций к джазовым пластинкам, вел телевизионные и радиопередачи, преподавал в учебных заведениях, разрабатывал циклы джазовых концертов, в которых принимали участие российские и самые известные зарубежные джазмены.

Первопроходцем джазовой критики в России был Леонид Борисович Переверзев (1930—2006). Переверзев, как многие «технари» того времени, рано увлекся джазом, коллекционировал пластинки, магнитофонные записи, затем стал пропагандистом джаза: выступал с лекциями о джазе и негритянском народном искусстве, публиковал статьи об африканской народной музыке, о рабочих песнях темнокожего народа и музыке Западной Африки в журнале «Советская музыка». Известны и многочисленные рецензии музыковеда, культуролога, публициста и эрудита Переверзева в популярных журналах: «Ровесник», «Юность» и др. Леонид Борисович не ограничивался рамками джазовой музыки. Известны его публикации о рок-музыкантах, о бардах и менестрелях. Последнее время Переверзев публиковал свои эссе, посвященные джазу, в электронном журнале «Полный джаз».

Юрий Тихонович Верменич (род. 1934) — публицист, джазовый критик, переводчик и педагог, организатор джаз-клуба в Воронеже и ведущий джазовых фестивалей. Юрий Верменич получил высшее техническое образование в Ленинградском политехническом институте, увлекся в студенческие годы джазом, который навсегда стал основополагающим в жизни историка музыки. Верменич самостоятельно изучил английский язык, стал переводчиком зарубежных пособий по изучению джазовых дисциплин в музыкальных учебных заведениях: «Композиция для джаз-оркестра» Б. Руссо, «Джазовая импровизация» Д. Мехигена, «Джазовая импровизация» Д. Кокера и др. Любителям джаза Верменич в своей книге «Джаз: История. Стили. Мастера» (2007) рассказал об огромном количестве музыкантов и их творчестве. В последнее время исследователь джаза и переводчик порадовал читателей такими изданиями, как «Послушай, что я тебе скажу» и «Творцы джаза» Нэта Шапиро и Нэта Хентоффа, «Гленн Миллер и его оркестр» и «Большие оркестры эпохи свинга» Джорджа Саймона, «Герцог» Дерека Джоэлла о Дюке Эллингтоне, «Джазовая сцена» Фрэнсиса Ньютона. О своем жизненном пути и приобщении к джазу Верменич написал воспоминания «Каждый из нас… (автобиографические заметки)», которые вошли как приложение к изданию «Герцог» Д. Джоэлла. Свои воспоминания Верменич посвятил друзьям-джазменам.

В небольшом по объему издании невозможно рассказать обо всех музыкантах, пропагандистах, критиках, историках джаза, организаторах фестивалей и джазовых клубов, процессах становления джазовых факультетов в учебных заведениях. К счастью для любителей джазовой музыки, сейчас в России издаются книги о джазе, есть бумажный и интернет-портал журнала «Джаз.Ру», который ведут и издают молодые энтузиасты джаза во главе с Кириллом Мошковым. В Интернете можно послушать практически любую музыку. Джаз записывают на электронные носители, иногда джаз звучит на ТВ-каналах «Культура» и «ТНВ-Планета».

Не перечесть всех джазовых фестивалей, которые проводятся в России; в больших городах есть эстрадно-джазовые оркестры и джазовые клубы, где почти ежедневно звучит джаз всевозможных стилей и направлений в исполнении замечательных местных музыкантов и зарубежных прославленных джазменов-звезд. Джаз не только выжил в 1990-е гг. в России, у музыкантов появилась возможность интегрировать в мировой джаз, записывать на частных студиях грамзаписи свою музыку. У джаза в России есть своя ниша, свои знатоки, пропагандисты и поклонники. Джаз жив и востребован!

Литература

1. Барбан Е. Джазовые диалоги. Интервью с музыкантами современного джаза / Е. Барбан. СПб.: Композитор, 2006. 304 с.

2. Барбан Е. Джазовые опыты / Е. Барбан. СПб. : Композитор, 2007. 336 с.

3. Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза / Е. Барбан. СПб.: Композитор, 2006. 304 с.

4. Барбан Е. Контакты. Собрание интервью / Е. Барбан. СПб. : Композитор, 2006. 472 с.

5. Барбан Е. Черная музыка, белая свобода / Е. Барбан. СПб. : Композитор, 2007. 284 с.

6. Баташев А.Н. Советский джаз. Исторический очерк / А.Н. Баташев ; под ред. и с предисл. А.В. Медведева. М.: Музыка, 1972. 175 с.

7. Бержеро Ф. История джаза со времен бопа / Ф. Бержеро, А. Мерлин ; пер. с фр. М. Чернавиной. М.: Астрель : ACT, 2003. 160 с.

8. Великие люди джаза / под ред. К. Мошкова. СПб.: Лань: ПЛАНЕТА МУЗЫКИ, 2009. 736 с.

9. Верменич Ю.Т. Джаз: История. Стили. Мастера / Ю.Т. Верменич. СПб.: Лань: ПЛАНЕТА МУЗЫКИ, 2007. 608 с.

10. Верменич Ю.Т. …И весь этот джаз / Ю.Т. Верменич. Воронеж: ИНФА, 2002. 376 с.

11. Голубев А.Н. Александр Цфасман: Корифей советского джаза / А.Н. Голубев. М.: Музыка, 2006. 104 с.

12. Джазовые портреты // Литературно-музыкальный альманах / сост. Ю. Чугунов, Г. Левкодимов. 1999. № 5. М.: ЗАО РИФМЭ, 1999. 176 с.

13. Джоэлл Д. Герцог: портрет Дюка Эллингтона / Д. Джоэлл ; пер. с англ. Ю. Верменича. Новосибирск : Сиб. унив. изд-во, 2005. 288 с.

14. Драгилев Д.Г. Элли Рознер: ШМАЛЯЕМ ДЖАЗ, ХОЛЕРА ЯСНА! Документальный роман / Д.Г. Драгилев. Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2011. 360 с.

15. Дэвис М. Автобиография / М. Дэвис ; пер. с англ. Е. Калининой. М.: София; Екатеринбург: Ультра. Культура, 2005. 544 с.

16. Ераносов А.Р. Фьюжн (от джаз-рока до этно). Краткая аудиоэнциклопедия: учеб. пособие / А.Р. Ераносов. СПб.: ПЛАНЕТА МУЗЫКИ: Лань, 2010. 112 с. (+2CD).

17. Кинус Ю.Г. Джаз / Ю.Г. Кинус. Ростов н/Д: Феникс, 2010. 151 с.

18. Кинус Ю.Г. Джаз: истоки и развитие / Ю.Г. Кинус. Ростов н/Д : Феникс, 2011. 491 с. + CD-диск.

19. Кинус Ю.Г. Из истории джазового исполнительства / Ю.Г. Кинус. Ростов н/Д: Феникс, 2009. 157 с.

20. Кинус Ю.Г. Импровизация и композиция в джазе / Ю.Г. Кинус. Ростов н/Д: Феникс, 2008. 188 с.

21. Клейтон П. Джаз. Притворись его знатоком / П. Клейтон, П. Гэммонд; пер. с англ. М. Тарасова. СПб.: Амфора, 2000. 103 с.

22. Козлов А.С. Джаз, рок, медные трубы / А.С. Козлов. М.: Эксмо, 2005. 768 с.

23. Козлов А.С. «Козел на саксе» — и так всю жизнь… / А.С. Козлов. М.: Вагриус, 1998. 444 с.

24. Коллиер Дж.Л. Дюк Эллингтон / Дж.Л. Коллиер; пер. с англ. М. Рудковской и А. Доброславского. М.: Радуга, 1991. 351 с.

25. Коллиер Дж.Л. Луи Армстронг. Американский гений / Дж.Л. Коллиер; пер. с англ. А. Денисова и М. Рудковской. М.: Прессверк, 2001. 512 с.

26. Коллиер Дж.Л. Становление джаза. Популярный исторический очерк / Дж.Л. Коллиер; пер. с англ. М.: Радуга, 1984. 392 с.

27. Конен В.Д. Пути американской музыки. Очерк по истории музыкальной культуры США / В.Д. Конен. М.: Сов. композитор, 1977. 447 с.

28. Конен В.Д. Рождение джаза / В.Д. Конен. М.: Сов. композитор, 1984. 312 с.

29. Королев О.К. Краткий энциклопедический словарь джаза, рок- и поп-музыки: Термины и понятия / О.К. Королев. М.: Музыка, 2006. 168 с.

30. Кулль М. Ступени восхождения / М. Кулль. М.; Тель-Авив: КНИГА-СЭФЕР, 2009. 329 с.

31. Мошков К.В. Блюз. Введение в историю / К.В. Мошков. СПб.: Лань: ПЛАНЕТА МУЗЫКИ, 2010. 384 с.

32. Мошков К.В. Индустрия джаза в Америке / К.В. Мошков. СПб.: Лань: ПЛАНЕТА МУЗЫКИ, 2008. 512 с.

33. Музыка. Большой энциклопедический словарь / гл. ред. Г.В. Келдыш. М.: Большая Рос. энцикл.; Аванта+, 2002. 432 с.

34. Мураками X. Джазовые портреты: Эссе / X. Мураками; пер. с яп. И. Логачева. М.: Эксмо, 2005. 240 с.

35. Надеждин Н.Я. Джордж Гершвин: «Солнечный блюз» / Н.Я. Надеждин. М.: Майор, 2009. 192 с.

36. Ньютон Ф. Джазовая сцена / Ф. Ньютон; пер. с англ. Ю. Верменича. Новосибирск: Сиб. унив. изд-во, 2007. 224 с.

37. Панасье Ю. История подлинного джаза / Ю. Панасье; пер. с фр. Л.А. Никольской. Л.: Музыка, 1978. 127 с.

38. Переверзев Л.Б. Приношение Эллингтону и другие тексты о джазе / Л.Б. Переверзев; под ред. К.В. Мошкова. СПб.: Лань: ПЛАНЕТА МУЗЫКИ, 2011. 512 с.

39. Петров А.Е. Джазовые силуэты / А.Е. Петров. М.: Музыка, 1996. 238 с.

40. Питерсон О. Джазовая Одиссея. Автобиография / О. Питерсон; пер. с англ. М. Мусиной. СПб.: СКИФИЯ: ЛИК, 2007. 320 с.

41. Поговорим о джазе: размышления великих джазменов о жизни и музыке / пер с англ. Ю. Верменича. Ростов н/Д: Феникс, 2009. 380 с.

42. Пономарев В. На обратной стороне звука / В. Пономарев. М.: ACT, 2003. 253 с.

43. Рейзнер Р.Дж. Пташка: Легенда о Чарли Паркере / Р.Дж. Рейзнер; пер с англ. В. Мысовского. СПб.: СКИФИЯ: ЛИК, 2007. 224 с.

44. Рогальская О.Ю. Словарь иностранных музыкальных терминов / О.Ю. Рогальская. СПб.: Композитор, 2006. 80 с.

45. Российский джаз: в 2 т. Т. 1 / под ред. К. Мошкова, А. Филипьевой. СПб.: Лань: ПЛАНЕТА МУЗЫКИ, 2013. 608 с.

46. Российский джаз: в 2 т. Т. 2 / под ред. К. Мошкова, А. Филипьевой. СПб.: Лань: ПЛАНЕТА МУЗЫКИ, 2013. 544 с.

47. Саймон Дж. Большие оркестры эпохи свинга / Дж. Саймон; пер. с англ. Ю. Верменича. СПб.: СКИФИЯ, 2008. 616 с.

48. Саймон Дж.Т. Гленн Миллер и его оркестр / Дж.Т. Саймон; пер. Ю. Верменича; предисл., общ. ред., нот. прил. В.Б. Фейертага. СПб.: Скифия, 2005. 360 с.

49. Сарджент У. Джаз: Генезис. Музыкальный язык. Эстетика / пер. с англ. М.Н. Рудковской и В.А. Ерохина; вступ. ст. В.А. Ерохина; общ. ред. и коммент. В.Ю. Озерова. М.: Музыка, 1987. 296 с.

50. Сахаров Г.Д. Импровизация в сумерках. Диалоги с Дюком Эллингтоном / Г.Д. Сахаров. Екатеринбург: Сократ, 2004. 380 с.

51. Советский джаз. Проблемы. События. Мастера: сб. ст. / сост. и ред. А. Медведев, О. Медведева. М.: Сов. композитор, 1987. 591 с.

52. Тарасов В. ТРИО / В. Тарасов. М.: Новое лит. обозрение, 2004. 254 с.

53. Тепляков С.Д. Дюк Эллингтон: Путеводитель для слушателя / С.Д. Тепляков. М.: АГРАФ, 2004. 489 с.

54. Фейгин Л. All That Jazz. Автобиография в анекдотах / Л. Фейгин. СПб.: Амфора, 2009. 281 с.

55. Фейертаг В.Б. Джаз. XX век: энцикл. справ. / В.Б. Фейертаг. СПб.: СКИФИЯ, 2001. 564 с.

56. Фейертаг В.Б. Джаз: энцикл. справ. / В.Б. Фейертаг. СПб.: СКИФИЯ, 2008. 696 с.

57. Фейертаг В.Б. Джаз в России: краткий энцикл. справ. / В.Б. Фейертаг. СПб.: СКИФИЯ, 2009. 528 с.

58. Фейертаг В.Б. Диалог со свингом. Давид Голощекин о джазе и о себе / В.Б. Фейертаг. СПб.: Культ-информ-пресс, 2003. 318 с.

59. Фейертаг В.Б. История джазового исполнительства в России / В.Б. Фейертаг. СПб.: СКИФИЯ, 2010. 304 с.

60. Шапиро Н., Хентофф Н. Послушай, что я тебе расскажу… История джаза, рассказанная людьми, которые ее создавали / Н. Шапиро, Н. Хентофф; пер. с англ. Ю. Верменича. Новосибирск: Сиб. унив. изд-во, 2006. 368 с.

61. Юэн Д. Джордж Гершвин: Путь к славе / Д. Юэн; пер. с англ. О.Г. Пискунова, Т.Л. Гувернюк. М.: Музыка, 1989. 287 с.

Электронные ресурсы

1. Джаз. Фильм Кена Бернса [Электронный ресурс] / Режиссер: Кен Бернс. Сценарист: Джеффри Уорд. Производство Флорентайн-Фильмз и WETA, при участии ВВС. Florentine Films, 2000 (DVD-ROM).

2. Мартин Скорсезе представляет: Иствуд, Клинт. Блюзом по клавишам [Электронный ресурс]. Кармен Видео Прайм, 2007 (DVD-ROM).

Примечания

1

Цит. по: Шапиро Н. Послушай, что я тебе расскажу… История джаза, рассказанная людьми, которые ее создавали. Новосибирск, 2006. С. 335.

2

Цит. по: Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 6-7.

3

Там же. С. 7.

4

Там же. С. 8.

5

Там же. С. 129.

6

Там же. С. 9.

7

Цит. по: Шапиро Н. Послушай, что я тебе расскажу… История джаза, рассказанная людьми, которые ее создавали. Новосибирск, 2006. С. 14.

8

Джоэлл Д. Герцог: Портрет Дюка Эллингтона. Новосибирск, С. 30.

9

Овчинников Е. История джаза. Вып. 1. М., 1994. С. 240.

10

Цит. по: Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 84.

11

Там же. С. 465.

12

Там же. С. 70.

13

Саймон Дж. Большие оркестры эпохи свинга. СПб., 2008. С. 393.

14

Там же. С. 204.

15

Там же. С. 261.

16

Цит. по: Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 143.

17

Ньютон Ф. Джазовая сцена. Новосибирск, 2007. С. 93-94.

18

Цит. по: Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 537.

19

Там же. С. 229.

20

Цит. по: Фейертаг В.Б. Джаз. XX век. Энциклопедический справочник. СПб., 2001. С. 110.

21

Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., С. 193.

22

Цит. по: Шапиро Н. Послушай, что я тебе расскажу… История джаза, рассказанная людьми, которые ее создавали. Новосибирск, 2006. С. 312.

23

Мураками X. Джазовые портреты: Эссе. М., 2005. С. 109.

24

Цит. по: Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 183.

25

Цит. по: Шапиро Н. Послушай, что я тебе расскажу… История джаза, рассказанная людьми, которые ее создавали. Новосибирск, 2006. С. 316.

26

Там же. С. 316-317.

27

Там же. С. 327.

28

Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 91.

29

Там же. С. 104.

30

Дэвис М. Автобиография. М., 2005. С. 164.

31

Цит. по: Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 104.

32

Цит. по: Фейертаг В.Б. Джаз. XX век. Энциклопедический справочник. СПб., 2001. С. 147.

33

Дэвис М. Автобиография. М., 2005. С. 439.

34

Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 74.

35

Мураками X. Джазовые портреты: Эссе. М., 2005. С. 30.

36

Цит. по: Фейертаг В.Б. Джаз. XX век. Энциклопедический справочник. СПб., 2001. С. 440.

37

Цит. по: Барбан Е. Джазовые диалоги. Интервью с музыкантами современного джаза. СПб., 2006. С. 258-259.

38

Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 121.

39

Цит. по: Сапожников М. Джон Колтрейн // Джаз.Ру. 2007. № 5. С. 27.

40

Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 124.

41

Там же. С. 125-126.

42

Цит. по: Фейертаг В.Б. Джаз. XX век. Энциклопедический справочник. СПб., 2001. С. 530.

43

Цит. по: Аускерн Л. Саксофонный колосс // JAZZ-КВАДРАТ. № 3 (69). С. 22.

44

Цит. по: Волков К. Брэнфорд Марсалис // Джаз.Ру. 2009. № 3 (21). С. 29.

45

Цит. по: Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 166.

46

Фейертаг В.Б. Диалог со свингом. Давид Голощекин о джазе и о себе. СПб., 2003. С. 146.

47

Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 260.

48

Цит. по: Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 541.

49

Мураками X. Джазовые портреты: Эссе. М., 2005. С. 69.

50

Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 241.

51

Питерсон О. Джазовая Одиссея. Автобиография. СПб., 2007. С. 98.

52

Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 79.

53

Цит. по: Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 242.

54

Цит. по: Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 81.

55

Барбан Е. Джазовые портреты. Сто очерков о музыкантах джаза. СПб., 2006. С. 62-63.

56

Цит. по: Фейертаг В.Б. Джаз. XX век. Энциклопедический справочник. СПб., 2001. С. 90.

57

Питерсон О. Джазовая Одиссея. Автобиография. СПб., 2007. С. 154-155.

58

Цит. по: Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 350.

59

Цит. по: Петров А.Е. Джазовые силуэты. М., 1996. С. 16.

60

Цит. по: Баташев А.Н. Советский джаз. Исторический очерк. М., 1972. С. 30.

61

Баташев А.Н. Советский джаз. Исторический очерк. М., 1972. С. 43.

62

Цит. по: Баташев А.Н. Советский джаз. Исторический очерк. М., 1972. С. 91.

63

Олег Лундстрем. «Так мы начинали» // Джазовые портреты. Литературно-музыкальный альманах. 1999. №5. С. 33.

64

Долотказин Г. Любимый оркестр // Советский джаз. Проблемы. События. Мастера. М., 1987. С. 219.

65

Цит. по: Верменич Ю. Джаз: История. Стили. Мастера. СПб., 2007. С. 305.

66

Козлов А.С. Козел на саксе. М., 1998. С. 7.

67

Цит. по: Верменич Ю. Джаз: История. Стили, Мастера. СПб., 2007. С. 193.

68

Цит. по: Фейертаг В.Б. История джазового исполнительства в России. СПб., 2010. С. 272.

69

Тарасов В. Трио. М., 2004. С. 17.

70

Барбан Е. Джазовые диалоги. Интервью с музыкантами современного джаза. СПб., 2006. С. 270.

71

Тарасов В. Трио. М., 2004. С. 221.

72

Петров А.Е. Джазовые силуэты. М., 1996. С. 79.

73

Фейертаг В. Джаз в России. Краткий энциклопедический справочник. СПб., 2009. С. 33.

Content

Г.В. Бородина
История джаза: основные стили и выдающиеся исполнители

Предисловие

1. Краткое введение в джаз

2. Новый Орлеан — родина джаза

3. Первые герои джаза

4. Луис Армстронг — гений джаза

5. Благословенный Дюк Эллингтон

6. Эра свинга: его предтечи и развитие

7. Времена Великой депрессии и свинг

8. Каунт Бэйси и Канзас-сити-джаз

9. Исполнительское творчество и эволюция джаза

10. Джаз, Вторая Мировая воина и демократия для черной Америки

11. Бибоп и его герои

12. Телониус Монк — «верховный жрец бопа»

13. Стиль прогрессив (прогрессивный джаз)

14. Кул — период «прохладного» джаза

15. Майлз Дэвис — прирожденный лидер джаза

16. Хард-боп и его посланники

17. Латиноамериканский джаз

18. Орнетт Коулмен — свободный импровизатор

19. Джон Колтрейн, грешный и святой

20. «Как эти крайности могут уживаться под одним названием — джаз?»

21. Сонни Роллинз и поиски утраченного времени

22. Вторая половина XX — начало XXI века и джаз

23. Джазовый вокал, его леди и джентльмены

24. Джаз в России

25. Развитие отечественного джаза в 1960—1980-е годы

26. Российский джаз конца XX — начала XXI века и рыцари джаза

Литература

Примечания