Вера Колочкова

Зимняя рябина

© Колочкова В., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

В мире, где всяк

Сгорблен и взмылен,

Знаю – один

Мне равносилен.

В мире, где столь

Явно хощем,

Знаю – один

Мне равномощен.

В мире, где все —

Плесень и плющ,

Знаю: один

Ты равносущ

Мне…

М. И. Цветаева «В мире, где всяк…»

Глава I

Трудный был сегодня день. Но разве бывают легкими дни при такой эмоциональной нагрузке? Никто ж не станет спорить, что хлеб учительский нынче не сладок. Ой, не сладок… И даже горьким бывает и вообще несъедобным. И все равно его пробуешь на вкус каждый день… Как бы там ни было. Иногда хочется обратно выплюнуть, а нельзя…

Аня вздохнула, поежилась от холодного ноябрьского ветра, прибавила шагу – не подхватить бы простуду, не дай бог. С утра вроде солнце вовсю светило, а к вечеру такая противная снежно-дождевая хмарь образовалась, сыплет с неба это безобразие на голову и сыплет… Вон, куртка уже промокла совсем. Говорила ведь мама: «Надень теплое пальто с капюшоном, к вечеру погода испортится!» Зря она ее не послушала. Зря. Мама все погодные капризы сразу на себе чувствует и всегда точные прогнозы дает. Мои, говорит, ноги, доченька, лучше любого барометра работают, никогда не обманут. Опять болели всю ночь… Вот же странно, а? Ноги у мамы давно уже не ходят, а к непогоде исправно болят… Она даже у врачей спрашивала – может, мамина обездвиженность не так уж и безнадежна? Но они ей объяснили, что это не настоящая боль, а так называемый синдром фантомной боли. Не ждите, мол, ваша мама уже не встанет на ноги. Инсульт и преклонный возраст сделали свое дело, надо смириться.

Какое слово трагическое – преклонный… То ли надо преклоняться перед этим возрастом, то ли он сам вынужден перед жизнью преклоняться. И не поймешь…

Из бело-дождевой хмари вынырнула подвижная фигурка, знакомый голосок прозвенел испуганно:

– Ой, Анна Пална… Здрасьте…

– Снегирев! Сережа! А ну погоди… Да постой же, кому говорю, слышишь?

– Что, Анна Пална? Я тороплюсь вообще-то… Мамка в магазин за хлебом послала…

– Ты почему сегодня в школе не был, Снегирев?

– Так я это… Приболел я… Мамка сказала – дома посиди… А я мамку вообще-то слушаюсь, как она говорит, так и делаю.

– И потому мама тебя по такой погоде в магазин отправила, да? Нечаянно вдруг приболевшего?

– Ну да… А чего такого-то? Нельзя, что ли?

– Опять врешь, Снегирев? Я ж знаю, почему ты сегодня в школу не пошел. Твой девятый «Б» сегодня сочинение по «Войне и миру» писал… Я правильно тебя поняла, да, Снегирев?

– Ну… Как бы это сказать…

– Прямо сказать, Снегирев.

– Ну… Вы сами подумайте, Анна Пална… Зачем мне еще одна двойка за сочинение, а? Вы ж мне и так за первую четверть двойку вывели… Я что, виноват, что у меня эти ваши сочинения не получаются? Не мое это, Анна Пална. Не мое. Не умею я словами всякими фигурять, все эти ваши Болконские с Безуховыми мне до лампочки. Неинтересно мне это, понимаете? А если нормальному человеку что-то неинтересно, то это у него и не получается. Что тут непонятного, Анна Пална?

– Очень жаль, что тебе неинтересно… Ты ведь сейчас и в мой огород кинул камушек, Снегирев. Стало быть, это я плохо тебя научила, не привила интерес к литературе.

– Да не… Вы хорошая учительница, вас ребята уважают, вы не думайте. Особенно девчонки, ага. Им ведь это ближе, чтобы уметь красиво слова складывать. А пацанам… Пацанам не пристало как-то… Интересу нет, я ж говорю…

– Просто читать надо больше, Снегирев, развивать себя. Вот какую книгу ты сейчас читаешь, скажи?

– Да некогда мне книжки читать, дел по хозяйству много. Да и надо мамке помочь… Мамка вон книг тоже не читает, и ничего, живет как-то. И я проживу.

– Да, проживешь, конечно. Но смотря как проживешь…

– Это вы сейчас про богатый духовный мир станете мне говорить, правильно?

– А что за ирония в голосе, Сережа? Обидно даже за тебя, правда… Ведь ты не глупый мальчик, ты можешь… Да ты только попробуй, начни читать, и я уверяю тебя – обязательно увлечешься! И тогда интерес появится, понимаешь?

– Да не, не появится… Что я, себя не знаю? Я лучше пойду, ладно, Анна Пална? Холодно сегодня… А в школу я завтра приду и сочинение готовое принесу, обещаю.

– Да знаю, какое ты мне принесешь сочинение… Из интернета сворованное… А ребята сегодня сами писали, между прочим. Головой думали. Никто ниоткуда не списывал.

– Ага… И вы опять кучу двоек наставите, я ж знаю. Не, Анна Пална, я на такое не подписываюсь… Не…

– А если я твою мать в школу вызову, Снегирев? Это лучше будет?

– Да вызывайте на здоровье, мне разве жалко? Что я, мамку свою не знаю? Придет домой, проорется. И все. Потом поплачет еще, конечно… Про отца вспомнит, который нас бросил… Хотя какая связь, казалось бы, да? Где тот Болконский и где мой отец, которого я уж три года не видел? А у мамки вечно так… Если меня ругают, сразу отец виноват… Ладно, я побегу, Анна Пална, замерз совсем!

Снегирев шустро кинулся прочь, и она только руками развела – ну как, как с ним еще разговаривать? И ведь относительно матери прав, стервец… Никак она на него повлиять не может. Да и никто не может, если на то пошло. Вот и получается, что она свой учительский хлеб не отрабатывает. И не ее это вина, наверное… Просто время сейчас такое. Прежние учебные заповеди отвергаются, а новые еще не изобретены. И милые сердцу литературные образы тоже заменить пока некем. Да и вряд ли можно будет их заменить… Но кто его знает, кто знает! Может, в школах будущего и станут вместо образа Пьера Безухова подвиги Гарри Поттера анализировать? Не приведи господь, конечно…

А непогода-то закончилась, кажется! Как-то враз взяла и закончилась. И даже хляби небесные чуть раздвинулись, впустили на мокрую землю робкий солнечный луч. И красиво-то как кругом… Снег на ветках деревьев еще не успел растаять, стоят они в белом дыму, будто сами обмерли от восторга – смотрите скорее, любуйтесь, пока эта красота вниз не стекла… Особенно вот большая береза хороша. Только поэта Есенина сейчас и не хватает, он бы уж точно воспел… У него это очень лихо получалось!

А что? И впрямь… Чем уральский поселок под названием Снегири хуже рязанского села Константиново? Очень даже хороший поселок, большой, людный. И название свое оправдывает – снегири в нем зимой и правда хозяйничают. И людей по фамилии Снегиревы здесь много, можно сказать, половина поселка – одни Снегиревы. И она тоже в девичестве Снегиревой была…

Да уж, была. Как давно это было – вспомнить страшно. Бегала в школу Аня Снегирева, росла на воле, потом в город уехала, замуж вышла. Была Снегирева, стала Воробьева. Потом в родной поселок пришлось вернуться волею судеб… Но про эту «волю судеб» лучше сейчас не думать – чего о ней думать-то? Лучше домой поспешать, там мама одна… Уже заждалась ее, наверное.

Прибавила шагу, перехватила из руки в руку сумку с тетрадками. Сегодня весь вечер придется сидеть, сочинения девятого «Б» проверять. То еще скорбное занятие, между прочим. И надо бы воздуха холодного-вкусного вдохнуть напоследок! Сейчас в свой переулок войдет и уже дома почти…

Открыла калитку и застыла на месте, не учуяв привычного движения со стороны собачьей будки. Никогда не бывало такого, чтобы Милорд радостно не приветствовал ее, не мчался навстречу, громыхая тяжелой цепью. Господи, да что с ним случилось? Аж сердце зашлось нехорошим предчувствием.

Подошла к будке, позвала тихо:

– Милорд… Дорогой мой… Ты чего там сидишь? Заболел, что ли? Ну же, выгляни, я хоть посмотрю на тебя…

Голос прозвучал жалко, почти с дрожью. Да и впрямь – страшно было подумать, что с Милордом что-то может случиться. Он ведь старый уже, давно свою службу собачью отслужил. А все равно страшно! Привыкла уже, что Милорд ее встречает всегда. А если встречает, жизнь вроде как в том же ритме идет. Все по заведенному порядку…

– Милорд… Ну же, покажись! Не пугай меня, а?

Чуть не заплакала, ей-богу. И Милорд, наверное, эту потенциальную слезливость в ее голосе учуял, выбрался из будки с трудом, глянул грустно – чего, мол, беспокоишь зазря? Не видишь, мне худо совсем?

– Живой… Ты живой, мой милый… Как хорошо… Чего ты пугаешь меня, а?

Села на запорошенное снегом крыльцо, и Милорд приковылял тут же, устроился рядом, положил голову ей на колени. И заскулил тихо и виновато – прости, хозяйка, прости… Видишь, мол, ослаб я совсем. Не могу больше… Вышел мой собачий век, прости…

– Ты что, помирать собрался, бессовестный? – проворчала нарочито недовольно, оглаживая собачью большую голову. – Не надо этого, милый, не надо… Как же я без тебя буду, сам подумай? Зайду во двор, и никто мне навстречу не выбежит… Да и как я маме скажу, если помрешь? Она ж горевать будет, сам знаешь… Начнет еще всякие аналогии проводить, что и ей тоже пора… В последнее время она знаешь как часто говорит об этом? Я уж придумать не могу, как эти разговоры в сторону уводить! Так что нет у тебя права помирать, дорогой Милорд, имей это в виду. Слышь меня? Понимаешь?

Милорд опять заскулил жалобно, и пришлось ругнуть себя за столь жестокое проявление эгоизма к бедному псу. Он и без того из последних сил из своей будки выкарабкался… А она ему – не смей, права не имеешь!

Вздохнула, предложила участливо:

– Сосиску будешь, Милорд? Я в магазин по пути заходила, сосиски телячьи купила… Сейчас тебя угощу…

Милорд поднял одно ухо, склонил голову чуть набок. Ага, вот оно, волшебное жизненное лекарство – сосиска! А лучше две или три… Давай, хозяйка, потроши свою продуктовую котомку, если обещала! Может, у тебя там еще что-то вкусненькое завалялось?

Клацнул зубами – сосиска тут же исчезла в пасти. Потом еще одна. И еще…

– Ну все, хватит! Думаешь, у меня их много, что ли? Погоди, скоро я тебе поесть вынесу… Ну что, легче тебе стало, Милорд?

Пес поднялся на ноги, встряхнулся, глянул на хозяйку преданно – все в порядке, мол, поживу еще, не бойся!

– Ну вот и хорошо… – улыбнулась она ему грустно. – Молодец, Милорд… Служи… А я пойду, ладно? Там мама одна… Заждалась уже меня, наверное!

Мама сидела на постели, смотрела в окно. И сердце сжалось нехорошим предчувствием, как давеча у калитки, и пришлось быстренько загнать это предчувствие внутрь, проговорить бодренько:

– Ты чего лампу не включила, мам? Темно ведь… И телевизор не включила…

– Да ну… – тихо откликнулась мама, продолжая смотреть в окно. – Надоел уж мне этот телевизор… Вроде и жизнь показывают, а присмотришься – все суета. А за суетой и жизни не видно. Надоел… А без телевизора я сижу и сижу, сумерничаю, мысли всякие в голове перебираю…

– Какие мысли, мам?

– Да всякие, Нюрочка, всякие. Ноги мои давно не ходят, зато мыслей в голове много бродит. А раньше как-то наоборот было, знаешь… Чем больше беготни, тем меньше мыслей… Я вот думаю, помру я скоро, Нюрочка. Готовиться надо, пришла пора.

– Да ну тебя, мам! – отмахнулась она в сердцах, быстро проходя с сумкой на кухоньку. – Перестань, ради бога, и слышать этого не хочу!

А самой страшно стало. Поверила вдруг – мама сейчас не капризничает. Она вообще не была капризной, сносила свою обездвиженность на удивление спокойно, будто приняла ее как данность. Но вот сейчас… Показалось, что голос у мамы какой-то особенный. И что не надо отмахиваться сердито, а надо просто услышать ее и понять. Как бы страшно ни было, а надо услышать…

И еще… Это ж редкий случай был, чтобы она ее Нюрочкой называла. Знала, что ей ужасно не нравится это имя с детства. Как она сердилась на маму тогда за эту «Нюрочку»!

– Не называй меня так, не называй, сто раз уже просила! И без того девчонки в школе дразнятся!

– Да как они на тебя дразнятся? Отчего?

– А сама не понимаешь, что ли? Так и дразнятся, что Нюркой зовут!

– И что? – пожимала мама плечами в недоумении. – Вполне нормальное имя… Да у нас полдеревни, помню, этих Нюрочек было. И ничего…

– Ага! Полдеревни Нюрочек-дурочек!

– Да отчего же дурочек-то? Все девки были красивые, справные, кровь с молоком! Ни одной дурочки промеж них не водилось!

– Ну мам… Ну я же прошу тебя, правда… Не называй меня так, пожалуйста! У меня же нормальное имя есть – просто Аня…

– Ладно, ладно, не буду. Коль не хочешь, так и не буду.

– Обещаешь?

– Обещаю, ладно…

Мама и впрямь будто забыла про «Нюрочку», очень редко ее так называла, в особых случаях. Помнится, когда она объявила, что замуж выходит, мама всплеснула руками и проговорила тихо:

– Ой, Нюрочка… Только не ошибись смотри… Тот ли человек твой Ромка, не знаю… Хотя и отговаривать не буду – тебе с ним жить, а не мне…

Права была мама, теперь-то она это понимает. Не тот человек он. Жизнь сама показала – не тот… А Нюрочка получилась дурочкой – поверила.

И сейчас вдруг у мамы эта «Нюрочка» наружу всплыла. Не к добру… И все равно – не надо отчаиваться, надо бы постараться обойти все предчувствия стороной. Да мало ли что могло прийти маме в голову! Может, день сегодня такой неудачный! Надо поскорее его пережить, вот и все!

– Мам, сейчас ужинать будем, ты ж голодная, наверное! – произнесла бодро и громко, выкладывая продукты из пакета на кухонный стол. – Я сегодня зарплату получила, в магазин зашла, вкусненького купила! Слышишь меня, мам?

– Да слышу, слышу… – слабо откликнулась мама. – Зарплату, говоришь, получила? Ну, понятно… Стало быть, Матвейку пора в гости ждать…

Конечно, она уловила грустную иронию в голосе мамы. Мол, сынок твой только тогда приезжает, когда у мамки деньги есть. Да, все так… А с другой стороны – какой может быть спрос с Матвея, парень только-только институт окончил, еще не успел по-настоящему на ноги встать! Да и она сама ему помощь всегда предлагает… Матвей на этой помощи особо и не настаивает. Да и кто ему поможет, кроме матери? Отец, что ли? Как же, дождешься от него…

Подумала о бывшем муже, и настроение враз испортилось. Хотя его и не было особо, того настроения. А ведь каких-то три года назад все по-другому было! Все, все по-другому…

Три года назад они приезжали к маме в Снегири дружной семьей – она, Ромочка и сынок Матвейка. Ромочка тогда ее мужем был, а Матвей на третьем курсе политехнического учился. И мужа она называла только так – Ромочка. А отчего ж не называть ласково, если у них все хорошо было? Жили, сами себе радовались. Квартира в городе есть – Ромочке от бабушки в наследство досталась, машину хорошую купили, зарабатывали оба неплохо… Она в школе свой предмет вела, Ромочка у друга в бизнесе подвизался. И мамин дом в Снегирях они своей дачей считали, да и сама мама всегда говорила – это теперь ваша дача, распоряжайтесь тут как хотите. Можете второй этаж пристроить, можете на участке новый дом возвести… Участок большой, места хватит. Ромочка, помнится, так и собирался сделать, уже планы рисовал на бумаге, интерьер нового дачного дома придумывал. Увлекся, глаза горели, новые идеи из него косяком так и перли…

А потом все прекратилось враз. Вся их налаженная счастливая жизнь прахом пошла. Аккурат в тот самый вечер и начала рассыпаться, когда им позвонила соседка из Снегирей и сообщила печальную новость – у мамы инсульт…

Они тогда сразу помчались в Снегири на машине, и Ромочка всю дорогу интересовался осторожно, что это за болезнь такая, инсульт, и чем для человека может обернуться. А она только плакала и отмахивалась от его вопросов – откуда, мол, я знаю! Я и сама ничего не знаю, я за маму боюсь… Вот приедем сейчас в больницу, и нам все скажут…

В больнице им ничего хорошего не сказали. Ничем не утешили. Оказывается, мама долго одна пролежала, пока ее соседка не обнаружила. И как дальше будет – можно только гадать. У каждого организма свои возможности…

Возможности маминого организма были вполне типичными для инсульта – возрастной интеллект сохранился, а ноги отказались функционировать напрочь. И тогда, как в таких случаях водится, встал перед ними неразрешимый вопрос – что делать, как быть? Ведь надо же что-то делать… Маму одну в доме не оставишь, и на чужого нанятого человека ее бросать не хочется, совесть дочерняя не позволит… Хотя у Ромочки относительно ее дочерней совести свои соображения были:

– Ну почему нельзя ту же соседку нанять, Ань, я не понимаю? Пусть приходит три раза в день, кормит ее, горшки выносит…

Последние слова Ромочка произнес так брезгливо, что и сам содрогнулся слегка. А ее эта брезгливость вывела из себя, аж задохнулась от возмущения:

– Да как ты можешь так говорить, Ром! Это же мама моя, ты что! Если тебе даже говорить об этом противно, то чужому человеку – уж тем более! Какая нанятая соседка, о чем ты?

– Ну не просто же так, а за деньги… – попытался оправдаться Ромочка.

– А ты сам… За деньги смог бы?

– Я – нет. Но ведь не обо мне речь, Ань!

– Да как раз о тебе… Я думала, моя мама тебе не чужой человек…

– Ну да, не чужой… Ты права, конечно. Только я не пойму… Ты сама-то что предлагаешь? Какой выход из ситуации видишь?

– Да очень простой, Рома. Надо маму к нам перевозить, в городскую квартиру. Я сама за ней буду ухаживать, не бойся, тебя не заставлю.

– То есть как это… В квартиру? Вот прямо сюда, к нам, что ли?

– А у нас разве еще одна квартира есть?

– Но я же серьезно тебя спрашиваю, Ань… Как ты себе все это представляешь? У нас же две комнаты всего… Куда мы ее поселим? В нашу с тобой спальню? Или в комнату Матвея? Пусть его студенческие друзья порадуются такому соседству, ага… Они ж к нему толпами ходят…

– Ничего, потеснимся как-нибудь. Другого выхода нет.

– А вот не надо за меня решать, Ань, есть у нас другой выход или нет! Не надо моей жизнью распоряжаться. И жизнью Матвея тоже! Уж будь добра, ищи-ка ты другой выход!

– Какой, Ром? Маму в дом инвалидов определить?

– Заметь, не я это сказал… Ты сама сейчас это сказала, Ань…

– Да пошел ты! Знаешь куда?

– И куда же?

– С глаз моих подальше, вот куда…

– Прямо сейчас?

– Да! Прямо сейчас! Немедленно!

Разговор происходил в мамином доме, аккурат в тот день, когда маму привезли из больницы. Слава богу, она спала и ничего не слышала. Может, и не спала…

– Ты действительно хочешь, чтобы я сейчас уехал? – упрямо переспросил Ромочка, глядя на нее как-то слишком уж злобно.

– Да, хочу. Уезжай. Тебе ж на работу завтра.

– Так и тебе на работу…

– Нет. У меня в школе каникулы. Я договорилась, что меня на этой неделе не будет.

– А потом? Что потом будешь делать?

Она так глянула на него, что Ромочка сник и опустил глаза. Посидел за кухонным столом еще немного, сжимая в пальцах пустую чайную чашку, потом поднялся со стула, проговорил деловито:

– Ладно, поехал я… Мне утром на работу и впрямь нельзя опаздывать. Ты же знаешь, как у нас с этим строго. И не обижайся на меня, Ань… Сама подумай, что ты от меня хотела услышать? Чем я тебе помогу в этой ситуации? Не обижайся, ладно? И вообще, держись… Все равно что-нибудь придумается, найдем какой-то выход, обязательно найдем… А я тебе позвоню завтра, договорились? И ты тоже звони… В любое время звони…

Не дождавшись ответа, повернулся, шагнул за порог. Вскоре она услышала, как со двора выехала машина. Выглянула в окно, усмехнулась горько – даже ворота за собой не закрыл… Так торопился сбежать в свою привычную жизнь. Вот и сбежал…

Так она и осталась с мамой в Снегирях. Сначала думала – временно. Мол, действительно придумается что-нибудь да как-нибудь, или Ромочка одумается и приедет за ними, и все вместе в город переберутся…

Не приехал Ромочка. И не придумалось ничего. Так и побежали дни, складываясь в недели, в месяцы, в годы… Поначалу она пыталась все-таки жить на два дома, металась и разрывалась между городом и Снегирями, а потом вдруг поняла, что у Ромочки кто-то появился. Причем весьма банально поняла – нашла под кроватью чужую помаду, яркую такую, нагло-красную. И ничего у мужа спрашивать не стала – зачем? И так все ясно. И ездить сюда больше незачем…

Неправильно это было, наверное. Такую тихую гордыню включать – неправильно. Надо было как-то по-другому свое семейное счастье отстаивать. С кулаками. С чувством собственного достоинства. Да только как? Каким таким образом? Выгнать Ромочку к чертовой матери из квартиры – иди к этой своей, мол, которая губы алой наглой помадой красит? Но как его выгонишь из его же квартиры? Он в ней родился, в ней родители его жили, пока в автомобильной аварии не погибли… Потом он с бабушкой тут жил, она его вырастила… Ромочкина квартира, тут и говорить нечего. А она здесь пришлая, выходит. И права ни на что не имеет. Только и остается – гордо уйти в сторону.

Она и ушла. Уволилась из городской школы, окончательно перебралась в Снегири. Три года уже как с мамой живет… В местную школу работать пошла, место учителя русского языка и литературы освободилось, молодая специалистка на него после летнего отпуска не вернулась. Такая вот судьба… Как сложилось, так и сложилось, ничего не поделаешь.

Да и не кляла она свою судьбу. Достойно ее приняла, с легкостью. Наверное, поняла в одночасье, что и не любила Ромочку никогда… Если б любила, страдала бы, ночами в подушку плакала. А как иначе? Любовь, она же слепой не бывает, она же из поступков складывается. Трудно любить того, кто тебя предал. Простить можно, а вот любить… Это уж, извините, не получается.

И за мамой она ухаживала не с тоской, а с радостью. Потому что долги надо отдавать с радостью, а не с досадой. Мама ж ее одна растила, трудно ей было. С любовью растила, с полной самоотдачей. Она всегда это чувствовала и тоже маму любила. А когда любишь, долг отдавать легко. Такой вот круговорот любви получается, что ж… Тебе любовь отдают, потом ты в ответ отдаешь… От сердца отдаешь, с радостью. Если ты эту любовь в себе чуешь, то потери в личной жизни уже не так горько воспринимаются. Нет, это беда, конечно, что личная жизнь прахом пошла – кто спорит? Но и не беда-беда по большому счету…

В последнее время она почему-то все чаще об этом думала и лишний раз убеждалась в том, что судьба для всего свое время определяет. Время принимать любовь и время отдавать любовь. Иногда отдавать даже приятнее получается, чем брать… А еще она поняла за эти годы, что за мамой ухаживала, как сильно ее всегда любила. И какое это большое счастье на самом деле. Между прочим, не всем так везет это понять! Многие свой долг перед родителями за большое проклятье считают и не устают при этом небеса вопрошать: за что, мол, такое, за что?

Да ни за что, господи. Затем, что так надо. Так положено. И все тут. Тебя любили, тебе отдавали, и ты люби и отдай. Все же просто на самом деле… Возьми да глянь на себя с другой стороны, и поймешь. То и поймешь, какой ты везучий, что можешь долги отдать. Что судьба тебе такую шикарную возможность подарила…

А у Ромочки в городе быстро другая жизнь наладилась. Можно сказать, забила буйным ключом. Однажды Матвей приехал взбудораженный, выложил ей подробности новой Ромочкиной жизни. Сидел за столом, повторял возмущенно:

– Ну как ему не стыдно, мам, а? Как он мог, не понимаю? Ведь знал же, что я тебе все расскажу… Ему что, на тебя совсем наплевать, мам?

– Погоди, Матвей… Успокойся, во-первых. Во-вторых… Расскажи, что там у вас такое произошло.

– Да мне и рассказывать об этом стыдно, мам! За отца стыдно! Представляешь, прихожу я из института, открываю своим ключом дверь… А он в квартире не один! Там эта мадам… Сидит на кухне в твоем халате… Еще посмела и твой халат на себя напялить, представляешь? Я прям обалдел… Стою, смотрю на нее во все глаза… На отца смотрю… А он хоть бы бровью повел, тоже стоит в дверях, улыбается! Познакомься, говорит, сынок, это Марина… Теперь она будет жить с нами…

Матвей захлебнулся своим возмущением и даже чуть не заплакал, как ей показалось. И непонятно было, как и что ему сказать. Тут бы и самой не расплакаться от таких новостей, удержать себя в спокойном достоинстве. Трудно, конечно, а надо…

– Мам, я растерялся… Не знал, что отцу сказать. Просто повернулся и ушел к себе в комнату. Надо мне было эту Марину взашей выгнать, да? Ты так считаешь? Но ведь не драться же мне с отцом, правда?

– Конечно, сынок. Успокойся. Ты бы ничего не смог сделать, что ты. Если он так решил…

– Я тебе сейчас делаю больно, мам, да?

– Ничего, я перетерплю. Я же сама решение такое приняла – вместе с бабушкой остаться. Она ведь моя мама, я не могла поступить иначе… А в том, что твой отец так себя повел, ни я, ни ты не виноваты. Это тоже его выбор, получается. Кто-то может быть рядом в беде, кто-то не может и предает. Кто-то умеет летать, а кто-то может ползать…

– Да, мам, я понимаю. И я на твоей стороне, ты знай.

– Спасибо, сынок.

– Да ладно, какое там… Я вот что для себя решил, мам. Я буду приходить домой и закрываться от них в своей комнате, чтобы ни эту бабу, ни отца в упор не видеть. Устрою им полный игнор. Да уже и устроил, в общем… Три дня с отцом не разговаривал, пока он на меня не наорал…

– Наорал? За что наорал?

– Ну… Вроде эта Марина ему нажаловалась… Что ей вроде как некомфортно. Да, мам, да, ей еще и комфорта захотелось при таком раскладе! И как она это себе представляет, интересно? Что я буду с ней на кухне чаи распивать да мило общаться? Я так отцу и сказал – не жди, не будет этого никогда…

– А он тебе что ответил?

– Да захныкал, как маленький… Вроде того, что он тоже ни в чем не виноват, что ты сама его бросила… Я ему говорю – как же бросила-то? Не бросала тебя мама, она за бабушкой ухаживает, и ты это прекрасно знаешь! А он опять лепечет в ответ всякую ерунду… Мол, я пока не могу обо всем этом рассуждать как взрослый мужик… Мол, когда вырастешь, тогда поймешь. Хорошая фраза, да, мам? Вырастешь и поймешь? Да что тут надо понимать, интересно?

– Ты слишком категорично настроен, Матвей. Не надо так. Не забывай, что он твой отец.

– И что, теперь ему все можно, если он отец? – пуще прежнего взвился Матвей, глядя на нее обиженно. – Почему он со мной разговаривает как с мальчишкой? Я давно уже не мальчишка, я взрослый мужик! А он… Что-то там на тему физиологических потребностей объяснять начал… Да я даже слушать его не стал, мам! Просто на следующий день замок в свою дверь врезал. Хороший такой замок, капитальный. Дал ему понять, что у меня теперь своя жизнь, от него отдельная.

– И что, даже на кухню теперь не выходишь?

– Не-а. Не выхожу.

– А завтракаешь как? А ужинаешь?

– В нашей столовке, где я работаю, нормально готовят, мам. Я не хожу голодным, не переживай. Да и Вика меня все время подкармливает…

– Вика – это кто?

– Это моя девушка, мам. Она классная, я тебя потом познакомлю…

– Она учится или работает?

– Учится. В том же институте, где я учился. Мы познакомились, когда она еще абитуриенткой была. Теперь она первокурсница, в общаге живет. И вот что я подумал, мам… Ей трудно там, в общаге. Она такая… Домашняя вся. Деловая, смелая, но домашняя. И если уж такой расклад вышел, то я решил Вику к себе забрать.

– Куда – к себе?

– Ну, в свою комнату! Будем жить вместе… А что? Нормально… Это же моя комната! Если отец эту Марину в дом привел, то почему я не могу привести Вику? А она, между прочим, такая, ей палец в рот не клади! Она еще покажет этой Марине, кто в доме хозяин! То есть хозяйка…

– Ой, Матвей… Даже не знаю, что тебе и сказать… Выходит, ты хочешь привести в дом свою девушку в пику отцу? Но ведь так не должно быть, сам понимаешь…

– Да все я прекрасно понимаю, мам! И не в пику вовсе! Я Вику люблю… У нас с ней все хорошо, правда. Просто так совпало, что немножко как бы… И впрямь назло отцу…

– Ой, не знаю… Может, ты лучше к нам в Снегири переедешь?

– Да как же, мам? Я только-только на работу устроился, еще не закрепился даже как следует, на испытательном сроке сижу! А здесь… Где я здесь работать буду? Дворником у тебя в школе?

– Ну, нашел бы работу… Не такая уж глухомань наши Снегири.

– Не, мам… Да и Вика сюда не поедет… Как она учиться-то будет, сама подумай? И вообще, нельзя так делать! Иначе получится, что отец нас с тобой обоих из квартиры выставит, а сам будет жить в свое удовольствие! Он нас по одной щеке ударил, а мы ему другую подставим? Ну уж нет… Не бывать этому… Посмотрим еще, кто кого!

– Нельзя воевать с отцом, сынок… Нельзя, понимаешь?

– А я и не собираюсь воевать с ним. Я только хочу ему показать, что со мной такой номер не пройдет. Хватит того, что он с тобой так поступил. Тебе трудно, ты вынуждена в Снегирях с бабушкой жить, а он… Никогда этого ему не прощу, никогда!

Она только вздохнула – ну что тут скажешь? Приятно, конечно, что сын за нее так переживает, а с другой стороны… Страшно эти жестокие слова слышать – никогда не прощу. Слова, обращенные к родному отцу. Не должно ведь так быть, не должно…

Следующим утром она провожала его на автобус. Денег дала. Все, что было в кошельке, до копеечки. Когда вернулась домой, мама спросила тихо:

– Что, опять Матвейке деньги сунула, да?

Она только кивнула молча, подумав про себя: какое противное это слово – «сунула». Что-то есть в нем такое – уничижительно-грустное. Хотя и впрямь – ничего веселого в сложившейся ситуации нет…

– Ну чего ты скисла, Ань? Сунула ему денег, вот и правильно! – будто извиняясь, быстро проговорила мама. – Надо ведь парню жить как-то, правда? И на девушку тратиться надо, сама понимаешь. А мы с тобой проживем, не помрем с голодухи… Мне пенсию через три дня принесут, проживем как-нибудь!

Тогда у мамы настроение бодрое было, и голос по-другому звучал. А сегодня… Сегодня скисла вдруг, о смерти заговорила. И даже новость о скором приезде Матвея ее не обрадовала. И у нее тоже в этот вечер все из рук валится… Слава богу, с ужином справилась кое-как, можно нести в комнату, маму кормить…

– Ань! Ты чего там закопошилась? Где у тебя ужин-то? – будто услышав ее мысли, спросила из комнаты мама.

– Сейчас, мам… Все готово, несу уже…

Придвинула стол к маминой кровати, поставила перед ней тарелки с едой. Сама уселась напротив, проговорила почти весело:

– Я такая голодная, мам! С утра ничего не ела. Да еще и на улице похолодало… Еле домой дошла!

Казалось, мама ее не слышала вовсе, по-прежнему сидела, глядя в окно. Потом произнесла тихо:

– Да, холодно сегодня… На Покрова всегда холодно бывает. Вот и еще одна зима пришла…

– Да не зима еще, мам! То есть… Не совсем зима. Ешь, а то остынет…

– Нет, Нюрочка, недалеко до зимы, я знаю. И еще знаю, что не будет у меня этой зимы. Помру я скоро, Нюрочка. Это я к тому говорю, чтобы ты готова была…

– Ну ма-а-а-ам… Ну что ты опять… – жалобно произнесла она, подавшись вперед всем корпусом. – Не надо, мам, ну пожалуйста…

– Не хнычь. Что ты хнычешь, как маленькая. Давай-ка лучше пластинку поставь. Послушать хочу.

– Какую пластинку?

– А сама знаешь, какую. Мою любимую.

– Сейчас поставлю…

Поднялась из-за стола, направилась к проигрывателю, примостившемуся на тумбочке в углу комнаты. Старый был проигрыватель, почти раритетный. Сколько раз они с Ромочкой, помнится, предлагали маме – давай новый купим, современный! А она – ни в какую… Это, говорит, из моей жизни вещь, я к ней привыкла. Да и зачем новый покупать, если этот еще прекрасно работает?

Пластинка быстро нашлась, та самая, мамина любимая. Тоже, можно сказать, раритетная. Тяжелая, с красным бумажным кругом вокруг дырочки. С детства она помнила эту пластинку, помнила наизусть, что на этом красном круге написано. «Концерт Государственного хора русской народной песни под управлением А. В. Свешникова». А после этой надписи названия песен идут. Мамина любимая вторая по счету – «Не корите меня, не браните…»

Пластинка ловко села на свое привычное место, игла угадала пространство меж первой и второй песнями. После короткого шороха послышалась мелодия вступления, и сильный женский голос властно поплыл по комнате:

Не корите меня, не браните,

Не любить я его не могла;

Полюбивши же, все, что имела,

Все ему я тогда отдала…

Никогда, никогда она до конца не понимала, что мама нашла для себя в этой нехитрой песенке, какие такие потаенные силы? И тем не менее… Всегда, когда слышала это вступление, будто преображалась враз, и лицо светлело и разглаживалось, и глаза начинали блестеть, и даже согбенная временем спина выпрямлялась будто… Чудеса, да и только! Наверное, все же какие-то хорошие воспоминания просыпались и оживали – те самые, из прошлой жизни. Может, мама о муже своем вспоминала… То есть об отце ее, которого она никогда не видела. Как ни выспрашивала маму о нем, ничего толком так и не вызнала. Была, была тут какая-то тайна… Может, эта самая тайна и вызывала в маме такие чудесные преображения, когда лилось по комнате это горестно-эмоциональное «не корите меня, не браните»?

Слова второго куплета мама всегда подхватывала фальцетом, выпевала их громко, с чувством:

Посмотрите, что стало со мною,

Где девалась моя красота?

Где румянец, что спорил с зарею,

Где волнистых волос густота?

Помнится, в детстве ей очень хотелось поправить маму, вставить свое недовольное словцо – неправильные, мол, у песни слова-то, мам! Нельзя так говорить – где девалась моя красота! Надо говорить – куда девалась…

Хотелось, но так и не поправила ни разу. Чувствовала, что не надо. Потому что в данном конкретном случае оно так и было – где девалась моя красота. Вот и сейчас… Глянула на маму и обомлела – какая она красивая все-таки! Несмотря на немощь и старость – красивая! И вся звонкая такая… Будто сейчас подскочит с кровати, поведет плечами, запоет еще громче… Посмотрите, мол, как мне моя старость к лицу!

Не подскочит, к сожалению. И даже просто не встанет. Три года уж не встает…

Пластинка кончилась, игла зашипела на ее пустом поле жалобно. И мама тут же сникла, отвернулась к окну, снова проговорила тихо:

– Помру я скоро, Нюрочка… И не спорь со мной, не сердись. Ты ж знаешь, что я не люблю болтать попусту. И потому мне бы поговорить с тобой надо, Нюрочка… Рассказать все, как есть…

– О чем рассказать, мам? – спросила она осторожно.

– Да об отце твоем рассказать… Помнишь, как ты в детстве все у меня выспрашивала про отца-то? А я отмалчивалась… Вот, пришла пора, стало быть.

– Но он… жив, мам?

– Надеюсь, что жив. Я и сама этого не знаю. Но сердцем чувствую – жив пока…

– Почему пока?

– Да сама не знаю, чего это мне взболтнулось. Хотя… Как ты там по-умному говоришь? Что-то про нужную оговорочку…

– Оговорочка по Фрейду? Ты это имеешь в виду?

– Во-во. По этому самому Фрейду и есть, стало быть. Не знаю, что за мужик, но, видать, шибко был умный, зараза. Правильно все определил: что язык сболтнул не подумавши, то на самом деле и обстоит. Если сказала – жив пока, значит, пока и есть. Значит, тоже скоро помрет… Может, у нас на роду так написано, как в сказке… Счастливо жили, мол, и умерли в один день…

– Но как же – счастливо жили… Если вы с отцом и не жили… Как так-то, мам?

– А вот так, Нюрочка. Об этом и хочу тебе рассказать. Пришло время… И не перебивай меня, просто сиди и слушай.

– Да я слушаю, мам, слушаю…

И в такой важный момент – стук в дверь! Как же некстати! И у мамы на лице досада видна, и голос прозвучал грустно-насмешливо:

– Иди… Опять твой кавалер заявился, наверное. Вот же, и поговорить не дал, шельмец…

– Он не шельмец, мам… Он добрый хороший человек. Просто всегда и везде бывает некстати. Так получается почему-то. Сама не знаю, почему…

– И все равно – не люблю я этого твоего! Не лежит душа. И все тут! Уж прости, говорю как есть!

Она и сама знала, что мама недолюбливает ее коллегу – школьного учителя физики Николая Николаевича. И это немудрено было, потому что любить, по большому счету, этого человека было трудно. Слишком уж скучен был. Зануден. Как мама про него говорила – тот самый, который из футляра. Она ее поправляла:

– У Чехова рассказ называется «Человек в футляре», мам. Но тут я с тобой не согласна, вовсе Николай Николаевич на чеховского Беликова не похож… Скорее он на Ипполита Ипполитовича похож. Помнишь, я тебе читала рассказ того же Чехова «Учитель словесности»?

– Помню, помню… Это который либо молчал, либо говорил о том, что и без него все прекрасно знают. Волга впадает в Каспийское море, лошади кушают овес и сено?

– Ну и память у тебя, мам…

– Так слава богу, из ума не выжила еще! Ноги не ходят, потому все силы в голову идут! Иди и открывай дверь своему Ипполиту Ипполитовичу, заждался уже, наверное. Кавалер…

Николай Николаевич и впрямь проявлял к ней неуклюжий интерес. И все в школе это давно поняли. И ожидалось, что они вроде как должны и обязаны теперь «соединить в одно целое одинокие судьбы», как высокопарно выразилась однажды директриса Нелли Максимовна. И завуч Александра Антоновна ее в этом поддерживала и не раз намекала ей, что давно пора взять инициативу в свои руки. Потому что сам Николай Николаевич никогда не осмелится сделать решительный шаг.

Да только не собиралась она ничего такого делать, конечно же… Просто сказать об этом напрямую Николаю Николаевичу тоже не осмеливалась – не хотелось обижать доброго человека.

Открыла дверь, улыбнулась ему приветливо:

– Добрый вечер, Николай Николаевич! Заходите! Может, поужинаете с нами?

– Нет, спасибо, я сыт… – благодарно улыбнулся Николай Николаевич, снимая с шеи теплый шарф и аккуратно складывая его на полочку. Потом так же аккуратно стянул с ног ботинки, наклонился, поставил их в сторонке рядышком. Куртку повесил на плечики, тоже очень аккуратно пристроил одежку в шкаф.

Эта аккуратность была раздражающе занудной, хотя, казалось бы, что в этом плохого? Но… Столько значения при этом придавалось каждой детали, что напрочь отпугивало от мысли о «соединении в одно целое одиноких судеб». И почему, интересно, для этого потенциального «соединения» Николай Николаевич выбрал именно ее? Ведь были же еще претендентки, гораздо более покладистые и терпимые к недостаткам. Да это ведь и недостатками назвать трудно! Такая излишняя аккуратность многим даже понравилась бы!

– Тогда, может, чаю с нами выпьете, Николай Николаевич?

– С удовольствием, Анна Павловна… Чаю – с удовольствием… Холодно сегодня, да. Зима начинается. Хотя ноябрь считается по календарю еще осенним месяцем. Но у нас на Урале в ноябре уже снег лежит, поэтому вполне можно говорить о начале зимы.

Она усмехнулась про себя, вспомнив, как только что они с мамой вспоминали чеховского Ипполита Ипполитовича. Который всегда либо молчал, либо говорил то, о чем и без него все прекрасно знают. Дался же ей этот Ипполит Ипполитович… Не надо бы обижать бедного Николая Николаевича – даже в мыслях! В конце концов, он ничего плохого ей не сделал…

Николай Николаевич медленно прошел в комнату, поздоровался с мамой, склонившись почтительно. И в этой почтительности, слегка излишней, тоже было что-то раздражающее, хотелось разбавить это ощущение чем-нибудь веселым и несуразным. Или хотя бы расшевелить человека на живое общение… Ну нельзя же быть таким сухим и скучным, ей-богу!

– А чай мы будем пить с медом, Николай Николаевич! Вы любите мед, надеюсь?

– Да. Мед очень полезен для организма, Анна Павловна. Там много витаминов и микроэлементов. Особенно в зимний период полезно пить чай с медом.

– Да вы что? Неужели правда? – чуть ехидно спросила мама, покачивая головой. – Неужели, как только на улице холодать начинает, там сразу больше этих самых микроэлементов проклевывается?

– Да нет… Не в том дело… Просто организму они становятся более необходимы…

– Ну, тогда понятно, что ж… – со скрытым сарказмом проговорила мама, коротко глянув на Николая Николаевича. – Тогда все понятно…

Пришлось глянуть на нее умоляюще – не надо, мам… Оставь человека в покое. Он же не виноват, что именно так устроен…

Потом сидели, пили чай молча. Николай Николаевич аккуратно подхватывал из розетки мед, медленно тянул ложку ко рту, потом аккуратно прихлебывал чай из чашки. Лицо у него при этом было весьма задумчивым, казалось, он в этот момент выстраивает по ранжиру все нужные витамины и микроэлементы, поступающие в его организм. Оставалось только надеяться, что это чаепитие надолго не затянется.

Вот Николай Николаевич доел мед из розетки, отодвинул от себя пустую чайную чашку, вздохнул, сложил перед собой руки. Они были похожи на женские – такие же белые и гладкие. Посмотрел на маму, будто собирался что-то сказать… И тоже, как мама, отвел взгляд к окну. И только тогда проговорил тихо, будто заискивая:

– Да, Софья Григорьевна, красивый у вас вид из окна… Рябина красная, много рябины… Только ведь она свет с улицы заслоняет, я думаю. Надо бы срубить лишние деревца…

– Еще чего – срубить! – возмущенно ответила мама, отворачиваясь от окна. – Что вы такое говорите – этакую красоту, да срубить! Я ж всю зиму любуюсь, как мне эта рябина в окошко оранжевыми солнцами светит! Еще чего…

– Так ведь все равно птицы склюют… – нерешительно добавил Николай Николаевич.

– Ну, склюют чуток… И пусть… Им ведь тоже есть хочется, птицам-то. А мне и не жалко, пусть!

Видимо, услышал что-то Николай Николаевич для себя неприятное в мамином голосе. Вызов какой-то. Мол, погостил немного, мил человек, попил чайку с медом, хватит с тебя. Пора и честь знать. Вот бог, вот порог…

Улыбнулся неловко, вставая из-за стола, проговорил тихо:

– Да, засиделся я у вас… Спасибо за чай, было очень вкусно. Домой пойду. Скоро по первому каналу программу «Время» будут транслировать, не опоздать бы. Я каждый вечер перед сном программу «Время» смотрю.

– Ну да, ну да… Как же можно уснуть, про все новости в родном государстве не узнавши? – покивала головой мама, не пытаясь скрыть иронии в голосе. – Без наших новостей и сон человеку не сон… Вдруг чего важное случилось, а он знать не будет? Вдруг без него свершится чего?

Николай Николаевич ничего не ответил, молча развернулся, пошел к двери. Одевался медленно и основательно, даже, можно сказать, задумчиво. И вдруг проговорил, тихо вздохнув:

– Не любит меня ваша мама, Анечка Павловна, ох, не любит… И сам не понимаю, за что. Хотя и понимаю, кажется… Она просто ревнует, наверное. Чувствует с моей стороны опасность, вот и не жалует… Скажите, я немножечко прав, да?

– Ну что вы, Николай Николаевич… Не обижайтесь на маму, пожалуйста. Просто у нее характер такой…

– Да я и не обижаюсь, что вы. Просто… Я хотел вам сказать… И даже не сказать, а… Как бы это выразиться, слов не подберу…

– Ну, когда подберете слова, тогда и выразитесь, – улыбнулась она, открывая дверь. – А сейчас… Всего вам доброго, Николай Николаевич.

– Нет, погодите… Я хотел не сказать, я пригласить хотел… На ужин завтра вас пригласить. Ведь вы даже ни разу в гостях у меня не были, не видели, как я живу. Вот я и хотел… Завтра… Завтра ведь суббота, все люди отдыхают и в гости друг к другу ходят…

– А вот как раз завтра я и не могу, Николай Николаевич. У нас с мамой по субботам банный день. Сами ж знаете, какая это морока – баню топить. Мы с соседкой по очереди свои бани топим, у нее тоже мама привыкла по субботам к банному дню, вот мы и кооперируемся. Так что извините, никак не могу…

Николай Николаевич поморщился слегка досадливо – то ли от ее отказа, то ли от подробностей банного дня. Выходит, испортила она ему заготовленную заранее романтику. Как нынче говорят – обломала.

– Может, тогда в воскресенье, Анна Павловна? В воскресенье у вас нет банного дня?

– А в воскресенье ко мне сын приезжает… Мне с ним побыть надо… Нет, в воскресенье тоже не могу, простите.

– Ну ладно, что ж… Тогда в другой раз… До свидания, Анна Павловна. Пойду я.

– До свидания, Николай Николаевич. Всего вам доброго. Может, вас проводить? Собаки не испугаетесь?

– Да нет, ваша собака даже из будки не выскочила, когда я по двору шел.

– Плохо дело, значит… – тихо себе под нос пробурчала она, закрывая за ним дверь.

Все-таки сдал Милорд, все-таки помирать собрался. Старый уже. Но лучше не думать об этом сейчас, не время сейчас, не время… Потом она к нему выйдет, когда мама спать уляжется. Потом…

Мама сидела за столом надутая, по-прежнему смотрела в окно. Увидев ее в дверях, проговорила сердито:

– Ишь, чего предложил твой поганец – рябины срубить! Гляди-ка, командует в чужом дому! И ходит сюда, и ходит… Чего ходит-то, чего потерял? Иль тебе нравится, что он ходит? Ты, Анюта, скажи, я ведь все пойму, я возражать не стану, если… Если ты и впрямь надумала с ним свою жизнь связать…

– Да ничего я такого не надумала, мам! С чего ты взяла?

Мама будто и не услышала ее вопроса, продолжала упорно гнуть свою линию:

– Может, и впрямь так надо… Может, есть в этом своя недолга. Какой-никакой, а мужик под боком на старость. Годы ведь назад не повернешь, а одинокая старость, она тоже, наверное, не сахар… Не всякой бабе она по плечу… Правильно я тебя угадала, Анюта? Есть такие мыслишки в голове, признавайся?

– Да ну тебя, мам… Скажешь тоже! Да я ж с тоски помру, ты что! Издеваешься?

– И то верно… Не пара он тебе, точно с тоски помрешь. Нет уж, другого тебе мужика надо, совсем другого. Чтоб душа у него живой да гибкой была, а не как у этого, сухой деревяшкой. Чтоб мир вокруг себя видел… Вот я помру, предстану перед Господом, да и попрошу у Него, чтоб тебе такого мужа послал. Да, да, так Ему скажу – не надо мне для себя ничего, а доченьке моей дайте, не обойдите милостью! Чтобы любила мужа посланного, чтобы он ее любил…

– Да какого мужа, мам… – отмахнулась она досадливо. – Была я уже замужем, любила, хватит с меня… Тоже ведь думала, что если я люблю, то и меня любят…

– А ты не вспоминай больше своего Ромку, ну его к лешему! Вишь, какой оказался приспособленец! Вот погоди, захочет еще покусать локоток, да не получится… Вот будет у тебя другой, тогда и пожалеет!

– Да не будет никакого другого, мам… Ну откуда он возьмется, сама подумай? Наши поселковые возрастные женихи все известны наперечет… Николай Николаич из всех и есть самый достойный, пожалуй.

– Его, что ль, хочешь?

– Да нет же, говорю тебе! Это я к тому, что я никакого чуда и не жду, знаю, что никого у меня не будет.

– А я говорю – будет! Уж я попрошу от души, от сердца! Когда там буду… Вот как предстану, так и попрошу. Мне есть что от себя предъявить… Давний должок стребую. Есть должок, есть, уж я так понимаю. Скоро уже и стребую…

– Мам, ну перестань, правда! Что у тебя сегодня за разговоры такие?

– Да нормальные разговоры… А чего ты сердишься, не пойму? Чего противишься? Почему бы тебе за хорошего человека замуж не пойти? Ты у меня какая… Загляденье, а не баба. Как та рябина за окном – чем злее морозы, тем она ярче да вкуснее становится. Так и ты…

– Хм! Надо же, какой ты мне красивый комплимент отвесила, мам! Сравнение-то какое поэтичное… Спасибо…

– Да на здоровье! Если это правда, так что ж теперь?

– Мам… Ты вроде рассказать мне что-то хотела…

– Я хотела?

– Ну да… Сказала – про отца моего рассказать пора…

– Ой, да ну… Что-то настроение пропало, Анют. Этот твой… Который в футляре… Ушел и все настроение с собой унес. Потом поговорим, ладно? Я ж сегодня еще помирать не собираюсь. Включи-ка лучше телевизор, я сериал досмотрю, чем там все дело кончилось.

– Хорошо, мам… А я тогда к Еве схожу, насчет бани договорюсь. Завтра ее очередь баню топить, в прошлую субботу в нашей бане мылись.

– Иди, что ж… Матери ее, Любке полоумной, от меня привет передавай. Хотя чего толку ей приветы передавать, все равно Любка давно никого не помнит и не узнает… Это тебе еще повезло, что я у тебя в здравом уме пребываю. А то бы тоже, как Евка, судьбу свою каждый день кляла. Кстати, чего ты Евой ее зовешь, если она никакая не Ева, а как есть Дунька?

– Она ж Евдокия, мам. Значит, Ева. Она обижается на Дуньку. И ты ее так не называй, пожалуйста.

– О как… Обидчивые обе какие. Одну Нюрой не смей назвать, другую Дуней… Кстати, не забудь Дуньке сказать, чтобы баню шибко не топила! А то нашпарит опять, не продохнуть…

– Скажу, мам. Только не Дуньке, а Еве скажу. Я ж тебя попросила ее так больше не называть.

– Ладно, не буду. Жалко мне, что ли. Если она сама себя Евой зовет, пусть Евой и будет. Она ж не виновата, что мать ей такое имя придумала – Евдокия… Я еще тогда Любке говорила, когда она на сносях ходила: радуйся, глупая, что доченька у тебя будет… Хоть и нечаянная, нежданная, без отца будет расти… А она вон что учудила, Любка-то! Евдокией дочку из вредности назвала! Чтобы и по жизни той Дунькой шла… Так все и сложилось у девки, что ж. Дунька… она и есть Дунька. И судьба у нее Дунькина.

– Мам, ну перестань…

– Ладно, ладно, больше не буду. Иди к своей подружке, иди, коль собралась… Обе вы горемычные, по рукам и ногам связанные… Я-то скоро помру, а Любка еще до-о-олго из Дуньки будет все соки тянуть. То бишь из Евы, прощенья просим…

* * *

Идти было недалеко, дом школьной подруги находился по соседству, только через лазейку в заборе нырнуть. Пока шла по двору, задумалась вдруг: а все же подруга Евка или просто соседка? И не поймешь… Да и нет, наверное, никакой разницы. Иногда люди живут с соседями многие годы бок о бок, не задумываются о степени близости. Оно ж все рядом, в шаговой доступности! Все признаки дружбы налицо – и денег в долг попросить, и в жилетку всплакнуть, и своим сочувствием щедро поделиться, если надо. Вот и Евка, получается, ей не чужая. И соседка, и подруга в одном флаконе. Родились в один год, выросли вместе, в школу ходили вместе, даже за одной партой сидели. Хотя, если так посмотреть… Они такие с Евкой разные! И по характеру, и по привычкам… Если бы не жили по соседству, то вряд ли их дружба сложилась бы. Вот и рассуждай после этого – подруги они или нет…

Да и зачем о таких пустяках рассуждать? Все равно что воду переливать из пустого в порожнее. Как бы там ни было, а Евка на сегодняшний день для нее близкий человек, ближе некуда. Может, потому, что оказались со своей проблемой обе один на один. То есть перед отдачей дочернего долга – лицом к лицу. Правда, надо признать, что Евкин долг с ее долгом и не сравнить. Она-то с радостью его несет, а Евка из сил выбивается. Может и сломаться. Да и она бы сломалась на ее месте, давно бы сломалась…

Евкина мать, тетя Люба, свою дочь никогда особо не жаловала, об этом все знали. Она и рожать ее не хотела, как мама рассказывала. Да, она такая была, эта самая Люба… Странная с молодости. А к старости эта странность облеклась в более тяжкие формы, так что Евке доставалось по полной программе.

Говорили, что Люба в девках была хоть и странной, но очень красивой. Тонкая фигурка, голубые глаза, взгляд наивно-доверчивый. Этакая Ассоль местного снегиревского разлива, которая ждет не дождется, когда прекрасный капитан Грэй примчится за ней на алых парусах. И ладно бы она потихоньку своего Грэя ждала, как та самая книжная Ассоль! Нет ведь! Любочка в каждом парне, в каждом мужчине своего Грэя видела, каждому готова была открыть свои нежные объятия! Вот местные «грэи» этим и пользовались напропалую. Мать и отец у Любы рано умерли, никто «грэям» не препятствовал дорожку к дому Любы топтать. И не задумывался никто, почему так происходит. Может, девчонку надо было вовремя к психиатру отвести, чтобы этот синдром Ассоли искоренить напрочь.

К рождению дочери Люба отнеслась с некоторой обидой – как же так-то, ведь не романтично без Грэя-то! Хотя кто из потенциальных «грэев» был биологическим отцом Евки, так и осталось тайной. Может, от обиды Люба и дочь новорожденную так неказисто назвала – Евдокией. Дунькой то есть. Маленькая Евка так и говорила потом ей, чуть не плача:

– Ведь она из вредности меня так назвала, Ань! Совсем меня не любит, я знаю… Вон тебя твоя мать как сильно любит, мне аж завидно! А моя – ни фига не любит… В доме пожрать – шаром покати, а ей все равно! Платье нарядное наденет, губы яркой красной помадой намажет… и в клуб пошла! Потом еще и мужика домой приведет… Вот бы ее замуж выдать, а, Ань? Может, тогда добрее бы стала. Хотя все равно мне теперь Дунькой ходить, имя-то назад не вернешь…

– А моя мама говорит, что Дуня – это хорошее имя… – пыталась она как-то утешить подружку. – Что раньше многих так называли… Меня тоже мама иногда Нюркой называет, так и что теперь?

– Не… Нюрка – это еще ничего. К тому же у тебя и нормальное имя в запасе есть. Знаешь, я думаю, что мне моя мамка просто отомстить хотела, поэтому так меня назвала…

– Отомстить? За что отомстить?

– Ну, что я непрошеной на свет появилась. Она вовсе ведь не хотела меня рожать, я знаю. Будто бы я ей назло родилась…

– Да ну… Так не бывает, что ты.

– Откуда ты знаешь, как бывает, как не бывает? Не знаешь, так и не говори!

– Ну не сердись, Дуня…

– Да я не сержусь. Знаешь, я придумала, как мне не быть Дунькой. Я Евой называться буду. Евдокия – как Ева. Красиво, правда?

– Да, очень красиво…

– И ты меня тоже Евой зови, ладно?

– Ладно, Дунь. То есть… Ладно, Ева. Я привыкну, честное слово, привыкну…

И впрямь ведь – привыкла! Когда сегодня мама по старой памяти Евку Дунькой назвала, удивилась даже. Какая еще Дунька, откуда взялась?

После школы их пути разошлись – она уехала в город, поступила в педагогический, на третьем курсе вышла замуж за Ромочку. А Ева после школы подалась на Север по вербовке. Так и говорила всем – заработаю много денег, куплю себе квартиру в городе, мужа хорошего найду. Жить буду, как хочу, никто мне не указчик… Так все и случилось. И квартиру купила, и жила, как хотела. Все исполнилось… кроме личного счастья. То есть муж оказался совсем не тем, какого Евка себе намечтала. И семейно-квартирный вопрос тоже со временем дал трещину, потому как с мужем не просто не заладилось, а случилась настоящая война по причине все того же пресловутого квартирного вопроса. То есть при разводе муж потребовал себе половину. Несмотря на то что Евка после развода оставалась с маленькой дочкой на руках. Но Евка и тут сумела извернуться – каким-то образом оформила квартиру на мать. Как ей это удалось – одному богу известно. Вот и получается, что мать Евке пригодилась… С одной стороны – хорошо, а с другой – не очень. Потому как Люба после Евкиного развода напрочь отказалась переделывать документы на квартиру обратно на Евку. Что ею при этом руководило – тоже одному богу известно. К тому времени психическое здоровье у Любы совсем пошатнулось, уже ни один психиатр ей бы помочь не смог. Жалкое она собой представляла к тому времени зрелище – ходила-бродила постаревшая Ассоль по Снегирям, высматривала себе очередного Грэя… Но в Евке свою родную дочь еще пока признавала. Это сейчас плохо с головой у нее стало, а тогда ничего еще было, да…

Сама Евка к матери ездила редко, но и совсем ее не забывала. Приезжала, убиралась в доме, холодильник продуктами заполняла. А потом соседи начали Евке звонить – делай, мол, что-то с матерью, пристраивай куда-то, она совсем дурит… Однажды дом чужой чуть не спалила ни с того ни с сего. А в другой день стриптиз около школы устроила. И вообще, неизвестно было, что она еще может выкинуть…

Евка и собралась этим вопросом заняться, устройством матери куда-нибудь, да что-то ее остановило. Может, мать пожалела, может, еще какие обстоятельства были. Потому и уволилась с городской работы, приехала жить в Снегири. Как говорила – временно. Чтобы просто осмотреться, по интернатам в округе поездить, выбрать что-нибудь подходящее для матери. Заодно и врачам ее показать, может, что-нибудь посоветуют. Да только что они могли ей посоветовать, ничего толком и не могли… Сказали – будет ваша мама жить долго. Организм по физиологии работает как часы, и сердце стучит, как пламенный мотор, а мозг отказывает потихоньку и довольно причудливо. Так причудливо, что оторопь берет… И ничего не поделаешь, если природа так распорядилась. И самый главный мучительный вопрос – зачем… Зачем этой природе надо было красивую женщину в такое стыдное безумие отправлять – неизвестно. И Евке жизнь портить – зачем? Получилось, что она теперь к матери цепями прикована, ни на минуту ее оставить не может. Вот и приехала, что называется, осмотреться. Ага. Не зря говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Вздрогнув то ли от холода, то ли от грустных мыслей, Аня взбежала на крыльцо, постучала костяшками пальцев в дверь. Слышала, что за дверью было шумно – опять Евка с матерью ругалась. Не вовремя, стало быть, она заявилась. Хотя – когда ж оно вовремя-то? Если они все время ругаются…

Вдруг за дверью стало очень тихо, и она снова постучала. Услышала, как Евка торопливо идет к двери, отступила на шаг.

– Привет! – сиплым шепотом проговорила Евка, распахивая дверь. – Давно стучишь, наверное?

– Да нет… А почему ты шепотом говоришь, Ев?

– А моя мамаша приказала организовать тишину в палате, она почивать изволит… Сегодня у нее новая блажь, будто она в больнице лежит. А я у нее что-то навроде сиделки или нянечки, персонал самого нижнего ранга. Только что отчитывала меня, что пол в палате плохо помыт. А в обед борщ был пересолен… В общем, все у нас по-прежнему, только интерьеры меняются. Да ты заходи, Ань, чего мы на холоде тут…

– А тетя Люба точно почивать отправилась, Ев?

– Боишься, да? Не бойся. Ты, может, у нее за главного врача по рангу сойдешь. С большим уважением отнесется, не бойся. Помнишь, как она тебя в прошлый раз приняла за телевизионную дикторшу?

– Да я и не боюсь… Я и заходить не собиралась. Только про баню хотела уточнить. Какую будем топить, твою или мою?

– Так мою, наверное… Моя ж очередь вроде. Завтра к обеду истоплю.

– Да? Ну ладно… Пойду я тогда…

– Постой, Ань! Куда торопишься-то? Зайди хоть, скрась мое существование бестолковое. Выслушай, жилетку подставь. Подруга ты мне или кто?

– Да подруга, подруга… Ладно, зайду ненадолго. Послушаю. Можешь прямо сейчас начинать припадать в жилетку.

– Да ладно… Это ж я так про жилетку сказала, между прочим. Тебе и самой эта жилетка нужна не меньше, чем мне. Тоже ведь несладко приходится, я знаю. Просто ты не хнычешь никогда, молодец.

– Да нормально у меня все, Ев. И даже очень нормально…

– Ну да, как же. Вся личная жизнь прахом пошла… и нормально.

– Зато я маме нужна, Ев…

– Ой, не говори мне ничего такого, Анька, не начинай даже! Знаю я эту твою песню про святую выплату долга, сто раз уже слышала! Давай лучше проходи на кухню… Чаю попьем…

– Да я напилась уже чаю, Ев. Я просто так с тобой посижу, ладно?

– Ну, тогда коньячку… У меня припрятан шкалик, сейчас достану.

– Нет, и коньячку не хочу. Ты же знаешь, я не любительница.

– Зануда ты, а не любительница! Надо ж как-то расслабляться, иначе с ума сойдешь, в нашем-то с тобой положении!

– Из-за чего расслабляться, Ев? У меня все хорошо, не надо мне ни от чего расслабляться.

– Во-во… Ты не только зануда, Анька, ты еще и блаженная. И минуты не прошло, как у тебя от «все нормально» к «все хорошо» перешло! А еще через минуту у тебя уже все расчудесно будет, да? Вот вся ты в этом и есть… Все хорошо у нее, гляньте-ка! Просто со всех сторон счастливая женщина! Завидно даже, ей-богу!

– Евка, отстань… Пей свой коньяк, если тебе надо. Чего привязалась?

Евка хмыкнула, глянула исподлобья, заправила за ухо прядь отросших после стрижки волос. Не шла ей эта отросшая стрижка, неряшливо смотрелась. Да и вся Евка была какой-то отчаянно неухоженной, будто даже кичилась этим, напоказ выставляла. Мол, если живу в таких обстоятельствах, то и соответствовать им буду! И попробуйте сказать мне что-нибудь! Совсем на дно опущусь, постарею, помру… Назло этим самым обстоятельствам…

– Ев… Ты бы лучше лекарства какие попила успокаивающие… Ну что так прям… Смотреть на тебя больно, честное слово, – жалобно промямлила Аня, тронув Евку ладонью за плечо.

– А ты не смотри, если не нравится, – довольно спокойно ответила Евка, наливая себе коньяк в рюмку. – Хотя за сочувствие спасибо, конечно. Оно у тебя шибко сладкое, Ань, уж поверь мне на слово, я знаю, что говорю. Немногие так сочувствовать умеют. Иные вроде хорошие слова говорят, добрые да правильные, а с изнанки – только насмешливость да злорадство. А у тебя вкусно жалеть получается, будто горячий чай с мороза пьешь и медом прикусываешь.

– Как ты красиво говоришь, Ев… И сравнения интересные приводишь… Может, в тебе литературный талант пропадает, а?

– Не, никаких талантов во мне нет. А относительно красивых сравнений… Так ведь насобачилась уже, Ань! Сколько романов перечитала, чтобы от своей жизни отвлечься! А в романах – у них же так… Все красиво прописано, каждое дерьмецо в блестящую обертку завернуто. Вот и плещется из меня эта самая беллетристика, сама себе иногда удивляюсь!

– А где ты эти романы берешь, Ев?

– Так в библиотеке нашей… Особенно я зарубежных романисток уважаю, уж так они сладко завернуть могут, прям слезу вышибает!

– М-м-м… Знаю, знаю… Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду…

– Ну зачем ты так?

– Ладно, прости. Не буду больше. Читаешь, вот и читай на здоровье.

Говорили они шепотом, изредка оглядываясь на дверь комнаты, в которой почивала тетя Люба. Потом Евка проговорила громко:

– Да ладно, не оглядывайся, теперь уж она точно уснула. Если бы не уснула, обязательно выплыла бы, командовать начала. И это еще хорошо, когда она вот так… В больнице себя представляет. Три дня назад все по-другому было, когда она звездой дискотеки себя видела. Первой красавицей, юной и длинноногой. Весь день красилась, перед зеркалом вертелась в короткой юбке… И где она только эту юбку откопала! Представляешь мою матушку в короткой юбке – в ее законные восемьдесят годков?

– Нет, не представляю…

– А вот то еще зрелище. И даже не представляй, не надо. Я все думаю, что она в этом зеркале видит, интересно? Неужели оно ей подыгрывает? Но ведь этого не может быть… Со зрением-то у нее все в порядке. Как так получается, а? Просто загадки психики без разгадок…

– Я думаю, она видит то, что хочет видеть. Игра воображения происходит, зеркальное искажение реальности.

– Ну да, может быть… Ладно бы, если бы она только перед зеркалом дома вертелась – ведь нет… Еще и на улицу норовила нырнуть, чуть не дралась со мной! Визжала, что ей на дискотеку надо, а я ее не пускаю. То-то бы народ развлекся, ага… Всякие же придурки есть. И подобным зрелищем могут развлечься. Эх, да что говорить… Даже не знаешь, что завтра с ней будет, как причудливо остатки сознания повернутся…

Евка говорила все громче, подливала коньяк в рюмку, опрокидывала в себя залихватски. Щеки ее разгорелись, глаза светились темным огнем. В какой-то момент она произнесла уже очень громко, сложив руки на груди:

– Ну вот за что мне такое испытание, Анька, а? Что я плохого в жизни кому сделала, скажи? Ну за что, Анька? За что?

Аня ничего не успела ответить – со стороны двери в комнату тети Любы произошло какое-то шевеление, и вскоре сама она предстала перед ними: заспанная, в короткой ночной рубахе, не прикрывающей болезненно выпуклых старческих коленок.

Подойдя к столу, тетя Люба направила сухой палец в сторону Ани, спросила строго:

– Вы кто? Вас из собеса прислали, наверное? С проверкой прислали, да? Посмотреть, как тут надо мной издеваются?

– О… Вот это новости… – тихо охнула Евка, глянув на Аню. – Успели уже декорации поменяться, значит… Теперь у нас тут собес будет, повышения пенсии требовать начнет.

– А вы кто? – резво развернулась к дочери тетя Люба. – Что за манера такая – не представляться? Где у вас тут заведующая? Я сейчас жалобу напишу!

– Завтра напишете жалобу, на сегодня прием закончен! – четко проговорила Евка, поднимаясь со стула. – Пойдемте, я вас до выхода провожу… А завтра с утра ждем вас с жалобами… С нетерпением ждем… Все жалобы рассмотрим, по всем примем решение, всех виновных строго накажем… Пойдемте, пойдемте…

Нежно обняв мать за плечи, Евка ловко увела ее в комнату, махнув от двери Ане – сиди пока… И вскоре вернулась, проговорила тихо:

– Уснула… Когда она вот так среди сна встает, то быстро потом снова засыпает… А что утром будет, не знаю. Надолго меня для такой жизни хватит, Ань? А вдруг я тоже скоро с ума сойду? Вдруг у меня наследственность?

– Да нет у тебя никакой наследственности, успокойся.

– Думаешь, нет? А вот я где-то читала, что безумие – вещь заразная.

– То есть?

– Ну да… Передается как грипп. Если общаешься изо дня в день с безумным, то легко инфицируешься.

– Да ну! Кто тебе такую ерунду сказал?

– Я ж тебе объясняю – читала где-то! Может, не инфицируешься, но проникаешься до мозга костей этим безумием. И мне иногда кажется, что я уже… того… тоже с ума сходить начинаю.

– Перестань, Евка! Не говори ерунды! И не читай всякие глупости!

– А еще я все время думаю, Ань… Вот бы мне куда маму определить, а? В хорошее место, где честно за стариками ухаживают… По совести чтобы…

– А разве такие места есть? Чтобы честно, да еще и по совести?

– Ну, возможно, и нет… Но я же об этом знать не буду. Определю ее куда-нибудь, вот и все дела. И буду жить себе дальше спокойно.

– А сможешь? Чтобы спокойно жить – сможешь?

– Смогу… По крайней мере, имею на это полное право. Мать же меня всю жизнь не любила, это ведь ни для кого не секрет! Это ты своей мамкой вусмерть залюбленная, с тебя и спрос. А с меня… Нет у меня перед ней никаких долгов, правда, Ань?

– Ев… Ну чего ты меня-то об этом спрашиваешь? Этот вопрос каждый человек только сам для себя решает… Ты ж понимаешь, надеюсь.

– Да в том-то и дело, что понимаю… Если бы даже и очень захотела ее пристроить куда-нибудь, все равно не смогу.

– Совесть не позволит, да?

– При чем тут моя совесть! Тут другое, Ань… Тут у меня личное меркантильное обстоятельство… Я ведь, когда с мужем разводилась, сдуру квартиру на мать оформила, представляешь? Ну, чтобы он не претендовал… Да я тебе рассказывала эту историю, помнишь?

– Да, помню, конечно…

– Вот и получается, что в капкан попала. Она ж мне теперь ничего не отпишет обратно, это понятно. А если определять ее куда-нибудь – тоже не вариант… Всегда найдется шустрая санитарочка, которая подсунет завещание подписать или дарственную на свое имя. Мне-то она точно ничего не отпишет, я ж для нее в любом случае враг номер один, кем бы она меня ни представляла. А санитарочки – они такие… Они умеют такие дела запросто проворачивать. Ходи потом по судам, доказывай, что ты не верблюд!

– Но можно ведь официально признать тетю Любу недееспособной, Ев… Оформить все по правилам…

– Да знаю я все, Ань, знаю! Не учи ученого. Ну, оформлю я все бумаги, сдам ее в интернат… А потом душа у меня болеть начнет, совесть мучить…

– Так ты ж говорила, твоя совесть тут ни при чем?

– Ну, мало ли что я говорила! Говорить-то все можно, а вот сделать… Мать же она мне… Вот так и живу с этим в последнее время – вся на разрыве. И хочется, и колется, и совесть не велит. Мыши плакали, кололись, но продолжали есть кактус. Так и я… Не могу принять никакого решения. Мучаюсь, как дура. Я ж не такая блаженная, как ты… Живешь вместе с мамой да радуешься, и все тебе в этой жизни мило да хорошо. Я-то ведь не такая, Ань! Я обыкновенная баба, злая да судьбой обиженная.

– Ты вовсе не злая. Ев… Ты очень хорошая, я знаю.

– Да ну тебя, Анька! Не надо меня жалеть, хватит! Хочешь, чтобы я еще и разревелась, что ли? И коньяк закончился, как назло… Но где-то у меня еще одна заначка была, надо поискать…

– Не надо, Евка. Ты и без того пьяная.

– А я еще больше хочу в эту невесомость провалиться, понимаешь? Убежать от своих мыслей хочу. Знаешь, Ань… Мне иногда кажется, будто они сами по себе в голове образуются, без моего участия. Я не хочу, а они все равно возникают и мучают меня. И даже не мысли это, а вполне себе конкретное понимание того, что происходит. Наверное, старею я… Время пришло для мудрости, которой у меня отродясь не было…

– А что за понимание, Ев? Ты о чем?

– Если тебе и впрямь интересно, то расскажу…

– Давай. С удовольствием послушаю.

– Так уж и с удовольствием! Да зачем тебе моя пьяная мудрость сдалась? Хотя… Ладно. Может, и тебе пригодится. В общем, я к таким выводам пришла, Анька… Мы все, которые на своих родителей в обиженках живем, должны их простить и обязательно пересмотреть свои обиды, иначе нам же и трындец будет, если этого не сделаем. Понимаешь?

– Ну, эта мысль не нова, Ев…

– Для тебя, может, и не нова, а для меня – настоящее открытие! Вот послушай… Ты же знаешь, как я свою мать всю жизнь ненавидела, как обижалась на нее, как стеснялась… Ну, что она за мужиками бегает, как ненормальная… И только недавно вдруг поняла, что она в этом и не виновата совсем. И не в болезни тут дело… Нет у нее никакой психической болезни, понимаешь? Просто она по природе такая. Она всю жизнь любовь ищет. Не ту любовь, за которой бабы-потаскухи убиваются, не телесную, а любовь высшую ищет, этот самый романтический эфир… Как маленькому ребенку нужен эфир материнской любви, так и моей мамке… От этой нужности она все на свете и перепутала, бежит на любой огонек, который чуть-чуть блеснет вдалеке, – а вдруг это любовь и есть? Для нее это жизнь была, а для людей – потеха… Наклеили на нее ярлык сумасшедшей потаскухи и довольны. А она как малый ребенок… Такой и до старости осталась. Мозги набекрень съехали, а потребность в неземной любви жива-живехонька. Я как начинаю обо всем этом думать, Ань, так мне жалко ее становится! И ночами реву… Иногда думаю даже, что в ненависти да презрении легче жить, чем в жалости и понимании…

– Нет, Евка, не легче. Ты молодец, что все это поняла, правда. Лучше поздно, чем никогда. Молодец…

– Да ладно тебе. А вообще, спасибо, что поняла меня… Я боялась, что не поймешь. Говорю же – сама стыжусь этого своего… перерождения. Так и прячусь по-прежнему за досадой и ненавистью. А сейчас напилась – и прорвало…

Евка всхлипнула, прижала дрожащую ладонь ко рту. Аня проговорила быстро, махнув рукой:

– Ладно, Евка, не реви! Я ж горжусь тобой, дурочка!

– Спасибо, Ань… И это… Иди домой уже, ладно? Мне сейчас одной побыть надо…

– Да, я пойду. А ты ложись-ка лучше спать, утро вечера мудренее. К тому же у нас с тобой завтра нелегкий день. Банный…

– Ну да, согласна. День и правда хлопотным будет.

– Вот и ложись… А мне правда пора уходить, я ж маме обещала, что быстро вернусь. А мы засиделись, выходит. Пойдем, проводишь меня до крыльца…

Обратно она бежала бегом – к ночи на улице подморозило. Услышала, как в темноте слегка громыхнул цепью Милорд – живой, значит… И то хорошо. Хватит на сегодня печали, и без того уже набралось по самую макушку. Завтра и впрямь трудный день…

Уже поднимаясь на крыльцо, оглянулась… Евкино окно на кухне погасло – ушла спать.

Хорошая она, Евка. Надо же, как их жизнь обратно свела. И вроде жили долгое время по разные стороны баррикад, а жизнь свела – и снова подругами стали.

Вошла в дом, прислушалась. Тихо в маминой комнате. Значит, тоже уснула, не дождалась ее…

* * *

На следующий день Евка позвонила ей ближе к обеду:

– Все, баня почти протопилась, Ань! Кого сначала поведем, мою мамочку или твою?

– Да как скажешь, Ев… – тихо удивилась Аня этой непривычно произнесенной «мамочке» в адрес тети Любы. Хотя… Чего удивляться-то, после вчерашних Евкиных откровений?

– Давай тогда сначала мою… – деловито предложила Евка. – Я ей сказала, что все девочки сегодня в сауну собрались. И она тоже пойдет. Приходи где-то через часок, ладно? Девочкой для сауны нынче будешь. Не возражаешь, нет?

– Да ну тебя… – не сдержала смеха Аня.

– А что? Побудешь в новой интересной для себя роли. Когда еще такое пережить придется? Так что флаг тебе в руки, перевоплощайся пока!

Ровно через час она выскочила из дома, перебежала в Евкин двор, постучала в закрытую дверь. Евка открыла, проговорила громко, повернув голову назад:

– А вот и Аня уже пришла! Сейчас в сауну пойдем, пора собираться!

Наклонившись к Аниному уху, Евка прошептала быстро:

– Все утро перед зеркалом опять крутится… Собиралась лицо малевать, но я сказала, что в сауну девочки ненакрашенными ходят. Если косметика потечет, некрасиво, мол, будет. Вроде согласилась…

Вышли из дома все втроем, направились по тропинке. Баня у Евки стояла в конце участка, у забора. Получалась маленькая прогулка – надо было весь огород по периметру перейти.

– Девочки… А какие мужчины в сауне будут? – кокетливо спросила тетя Люба, ухватывая Аню под локоток.

– Хорошие будут, конечно… – деловито подтвердила Евка, подставляя матери и свой локоть тоже. – Очень качественные мужчины должны быть… Держись, не упади…

– Ой, а я не накрасилась! Как же так-то? – огорченно проговорила тетя Люба.

– Да я ж тебе объясняю – в сауну девчонки не красятся! – терпеливо проговорила Евка. – В сауне и без того все красивые, все румяные после пара! Просто глаз не оторвать, какие красивые!

– Только вы не думайте, девочки, что я из таких… Я первый раз в сауну иду с мужчинами…

– Да мы не думаем, что ты… Мы и сами не из таких, мы приличные девочки! Подумаешь, один разочек в сауну сходим! Разве от нас убудет?

– Не важно ведь, где можно свою судьбу найти, правда, девочки? Свою любовь… – мечтательно ответила тетя Люба, тяжело переступая ногами по хлипкой тропе. Снега уже не было и в помине, за ночь растаял, оставив после себя грязную жижу.

Так и дошли в разговорах потихоньку. Отворив перед тетей Любой дверь бани, Евка обернулась к ней, проговорила тихо:

– Ты иди домой, Ань… Я ее быстро вымою. Позвоню тебе, когда закончим.

– Но как же, Ев? Тетя Люба же одну «девочку» потеряет!

– А я скажу, что ты за мужчинами пошла. Иди…

– Ну как скажешь, ладно…

Евка хмыкнула, потом проговорила весело, слегка ерничая:

– И смотри, плохих мужчин нам не надо! Мы ж девочки разборчивые! Плохого не держим, сразу выбрасываем!

Аня не сдержалась, снова засмеялась тихо:

– Да ну тебя, Евка… Нельзя такими вещами шутить…

– Иди давай, иди, поспешай! А то вдруг всех приличных мужчин разберут! Я тебе позвоню, иди…

Дома мама встретила Аню удивленным вопросом:

– Что, Любу помыли уже? Вы ж только что ее повели, я в окно видела…

– Нет, мам. Евка сказала, что сама справится.

– Ну да, в этом Евке больше повезло, Люба ж своими ногами ходит… А тебе опять со мной маяться придется. Коляску-то по такой грязи не протащить!

– А мы без коляски обойдемся, мам. Перенесем с Евкой тебя в одеяле, как в прошлый раз. Она с одного конца держит, я с другого…

– Так тяжело же!

– Нет, не тяжело. Ты легкая, мам. Ничего, мы справимся, не переживай. Я сейчас, пока Евка не позвонила, посуду успею помыть да для бани все собрать… Ты полежи пока, отдохни, сил наберись.

– Чаю не забудь в термос налить… С травами сделай. С мятой, с душицей.

– Да, мам. Хорошо, что напомнила, молодец.

– Любка-то как сегодня себя ведет? Не буйствует?

– Нет. Вполне прилично себя ведет.

– Поэтому Евка тебя домой отпустила?

– Не знаю… Наверное…

Евка позвонила через два часа, произнесла севшим уставшим голосом:

– Приходи за нами, Ань… Мама после бани размякла, мне ее одной не уволочь.

– Бегу, Ев… Бегу… – заторопилась Аня, надевая куртку. – Я быстро…

Тетя Люба уже стояла на банном приступочке, Евка копошилась в предбаннике у нее за спиной. Когда Аня подошла совсем близко, тетя Люба проговорила с тихой обидой:

– А мужчины так и не пришли… Что ты, девочка, никого не пригласила? Ведь обещала…

– Мужчины в другой раз придут! – опередила Аню с ответом Евка, выходя из бани. – Нынче сауна вот такая у нас была, без мужчин! Зато как попарились хорошо, а? И удовольствие получили, и нравственные устои соблюли… Ай да мы, ай да девочки! Теперь можно и отдохнуть с чувством исполненного долга!

– Да, я бы прилегла… Что-то голова слегка закружилась… – жалобно проверещала тетя Люба, хватаясь за Евкин локоть.

Аня быстро пристроилась рядышком, подхватила тетю Любу довольно плотно с другой стороны. И они пошли потихоньку по грязной тропинке и благополучно добрались до дома. Тетя Люба из последних сил взошла на крыльцо, Евка ловко стянула с нее в прихожей пальто. Довела мать до постели, и та завалилась на нее тяжелым кулем.

– Ну вот… Едва ноги передвигает, а про свое не забывает… Мужчин ей подавай в сауну… – проворчала Евка, укрывая мать одеялом.

– Устала? Может, отдохнешь? А я пока схожу подтоплю… – предложила ей Аня.

– Не, не надо подтапливать. Я подбросила дров, когда уходила. И отдыхать я не хочу, не устала… – отмахнулась от нее Евка. – Пойдем к тебе, теперь тети-Сонина очередь. Как ее сегодня до бани доставлять будем?

– Я думаю, надо в одеяле, Ев… Коляску по такой грязи не протащим.

– Ну, в одеяле так в одеяле, – покладисто согласилась Евка. – Будем физические возможности включать, хватит с нас на сегодня психических. С одеялом ты хорошо придумала, особенно эти прихватки по бокам меня умиляют…

– А что делать, Ев? Как мама всегда говорила, голь на выдумки хитра!

Это и впрямь было ее собственное ноу-хау – пришить к одеялу специальные лямки, чтобы прихватывать было удобнее с двух концов. Потому что если одеяло просто в горсть прихватить, то оно могло и выползти из руки на середине пути. Мама на самом деле не была такой уж и легкой, как она все время ее убеждала. К старости кости человека тяжелыми становятся, будто каменными. Пока до бани то одеяло с мамой внутри доволочешь, последними силенками изойдешь напрочь…

– Я сегодня спереди подхвачусь, а ты сзади. Сзади вроде полегче нести, слышишь, Ев?

– Ой, да ладно… Я слабее тебя разве? – возмущенно отказалась Евка. – Тоже мне, нашла, кого жалеть… Да на мне еще пахать и пахать можно, если уж на то пошло!

– Ладно, не спорь… Сейчас я командую, поняла? Мою ж маму понесем… К тому же я тебя домой не отпущу, потому как сама не справлюсь. Я ж маму одна из предбанника в парилку не перенесу.

– Так это понятно… Ты как будто оправдываешься. И без вопросов даже… Первый раз, что ли?

– Ой, Евка… Ну что бы я без тебя делала, а?

– Это я бы что без тебя делала, Анька… И вообще, хватит молоть из пустого в порожнее, пора дело делать! Идем за тетей Соней, она заждалась нас, наверное…

И на сей раз доставка мамы до бани прошла вполне благополучно. И обратно ее тем же нехитрым способом отнесли, и Аня так же заботливо уложила ее в кровать, накрыв одеялом, как давеча Евка укладывала тетю Любу. Теперь можно расслабиться после такого трудного дня и самим вволю намыться-напариться…

Для начала посидели в предбаннике с устатку, помолчали немного. Потом Евка проговорила тихо:

– Я пива холодного с собой прихватила… Будешь, Ань?

– Давай… Чего-то расслабиться никак не могу… Со вчерашнего дня какие-то дурные предчувствия гнетут, представляешь? И мама еще… Все твердит, что помирать ей пора…

– Да ну, не верь! Это ж у всех стариков так. В межсезонье депрессуха накатит, и давай помирать! А потом снежок выпадет, зима разойдется морозцем, и опять вроде ничего, жить можно. Не бери в голову, Ань!

Аня кивнула, отхлебывая из кружки холодное пиво. Не любила она этого сомнительного напитка, не верила в его целебную силу, но сегодня почему-то захотелось вдруг. Может, и впрямь принесет расслабление? Ударит слегка в голову…

Но вместо расслабления пришла неприятная икота – организм не простил ей такого коварства. Отставила кружку с недопитым пивом от себя подальше, проговорила недовольно:

– Не буду больше… Ну его к черту, твое пиво, Евка… Попаримся лучше!

– Пойдем, что ж… – покладисто согласилась Евка.

Скинули полотенца, открыли дверь в парилку, шагнули в ее горячее духовитое нутро. Аня забралась на верхний полок, заверещала тут же испуганно:

– Только сильно не поддавай, Евка, а то я сварюсь! Без фанатизма, Евка, без фанатизма!

– Сейчас, сейчас… – ехидно проговорила Евка, набирая в ковшик воды. – Будет тебе и фанатизм, и шампанское, и какао с чаем, и все, чего душа пожелает!

Через минуту Аня уже верещала от всей души, чувствуя, как горячий пар настырно проникает в каждую клеточку. И даже перебралась с верхнего полка на нижний – там меньше жара. Евка вдруг спросила, глянув на нее пристально:

– Ты схуднула, Ань, что ли? Какая-то не такая стала…

– Это какая – не такая?

– Ну… Совсем молоденькая будто. И крепенькая такая, и никакого целлюлита даже в помине нет…

– Да ну, Евка. Скажешь тоже. Просто из-за пара не видно.

– Но я ж вижу, не ослепла еще! Ты и вправду будто помолодела! Что-то происходит, а я не знаю? Давай колись, ну?

– Ничего не происходит, Ев… Правда…

– А замуж не собралась случаем? За этого своего… Который в гости приходит… Учитель физики, кажется?

– Нет, не собралась.

– А чего так?

– Не хочу. Не нравится он мне.

– А тебе, значит, надо обязательно, чтобы нравился?

– Конечно, Ев… А как еще по-другому?

– Ну да, ну да… И все равно – выглядишь отпадно! Просто молодуха, кровь с молоком! Клубника со сливками!

– Спасибо, Ев… Засыпали меня комплиментами, честное слово… И мама тоже… Знаешь, как она меня вчера назвала?

– Как?

– Зимняя рябина…

– А что? Правильно… И очень похоже. Любит она тебя, Анька, очень любит. Даже завидно… Эх, поддам-ка я еще парку, Анька! И готовься давай – сейчас веником тебя охаживать буду, чтобы жизнь медом не казалась! Давай, давай, подставляй свои шикарные белые телеса, не жалей…

Парились они до позднего вечера. Вышли в темноту, вдохнули холодного воздуха, и Аня произнесла удивленно:

– Смотри, у мамы в окне свет горит… Может, случилось что-то?

– Да ну… – отмахнулась Евка. – Что может случиться, сама подумай? Просто не спит…

– Но она всегда крепко засыпает после бани. И спит до утра! Побегу-ка я, Евка, что-то тревожно мне…

– Беги, что ж. А я не спеша пройдусь, воздухом подышу. Так хорошо после бани… Моя-то явно спит крепко, в доме ни одно окно не светится.

Аня быстро дошла до дома, взбежала на крыльцо, прошла в комнату, не раздеваясь. Мама сидела на кровати, лицо ее было задумчивым и печальным. Повернув голову к Ане, спросила удивленно:

– Ты чего так запыхалась? Бегом бежала, что ли?

– Ага, бегом… Увидела свет в окне и побежала… Испугалась чего-то вдруг.

– Чего испугалась? Что я померла? Не бойся, я не помру сегодня. К тому же мы с тобой так и не поговорили. Я ж обещала все рассказать… Раздевайся да присаживайся к столу, послушай меня внимательно.

– Сейчас, мам… Сейчас… – проговорила Аня, быстро разматывая на шее теплый шарф. Услышала вдруг, как трепыхается в тревоге сердце, и вздохнула глубоко, пытаясь его успокоить. В самом деле, чего она так испугалась?

Уселась за стол, проговорила тихо:

– Я слушаю, мам…

– А ты, прежде чем слушать, вот это сначала прочти…

Мама подвинула к ней по столу старый конверт, от времени пожелтевший. Рука ее при этом слегка подрагивала, будто она до последнего момента сомневалась, отдавать ли Ане письмо.

– Что это, мам? – тихо спросила Аня.

– Письмо… От отца твоего письмо. От Павла. Храню его уже пятьдесят лет. Аккурат перед твоим рождением его и получила, с тех пор и храню.

Аня растерялась, не зная, что и ответить. И впрямь – растеряешься тут… Всю жизнь ждала от мамы хоть каких-то объяснений, куда делся ее отец, и так и не дождалась. Вернее, только сейчас дождалась…

– Читай! – скомандовала мама, глянув на нее требовательно.

Аня взяла конверт, осторожно выудила из него хрупкий пожелтевший листок. Прочитала первую строчку: «Дорогая моя любимая Сонюшка…» А дальше читать не смогла. Горло перехватило, в глазах какая-то резь началась. От слез, наверное. Да еще почерк был почти нечитаемый, буквы налезали одна на другую, то выскакивали из ряда углами, то круглились так, что одну от другой не отличишь. Сидела, нахмурив брови, пыталась разобрать что-то.

– Ладно, не мучайся… – вдруг тихо проговорила мама, протягивая ладонь и забирая у нее письмо. – Почерк у Паши и впрямь такой, что не разберешь ни черта. Только я одна его почерк и разбирала. А я тебе и без письма расскажу все, как было. Так даже лучше – с самого начала начну… Чтобы тебе понятнее было.

– Да… Сама расскажи, мам… – согласилась Аня, отдавая маме письмо. – Сколько раз я тебя об этом просила, помнишь? А ты все время отмалчивалась. Я даже у подруги твоей, тети Шуры, однажды спросила: почему мама мне про отца ничего не рассказывает? Мол, был ли он вообще или как? А тетя Шура, помню, рассмеялась так грустно и сказала: от святого духа детки не родятся, Анютка… А про отца, говорит, ты сама у мамки спроси, она расскажет… Я тогда пришла домой, снова спрашивать начала и расплакалась даже. Помнишь?

– Помню, а как же? Но раньше нельзя тебе рассказать было.

– Почему?

– Потому что время еще не пришло. Потому что не поняла бы ничего, сердиться на отца начала. А он ни в чем и не виноват вовсе… Он же не знал, что ты на свет родилась, не сказала я ему ничего.

– Почему?!

– Потому! Лучше слушай меня и не перебивай…

Мама молчала какое-то время, нервно елозя сухими ладонями по столешнице, потом заговорила тихо:

– Мы с Пашей свадьбу сыграли в пятьдесят восьмом, нам обоим только-только по восемнадцать исполнилось… Родители нас отговаривали – куда торопитесь, мол? Еще и не погуляли, а жениться надумали… Да только не могли они нас отговорить, потому как мы с Пашей давно для себя решили: как только можно будет, сразу поженимся. Потому как любовь промеж нас была большая, можно сказать, с малолетства образовалась. Всегда и везде вместе были – водой не разольешь… Как же я его любила, Нюрочка, как же любила… Да и сейчас люблю, чего уж. Не знаю, жив ли, а может, помер уже… Его ведь нельзя было не любить-то. Такой парень был…

Мама вздохнула, помолчала немного, улыбаясь чему-то своему. Даже лицо посветлело от этой тихой улыбки. Аня ждала, не торопила ее. Зачем торопить? Если уж начала, то обязательно все расскажет, как было.

– Поженились мы, значит… И жили счастливо, дальше друг друга любили… Работали много, дом свой выстроили. Вот этот дом, в котором мы сейчас с тобой… Паша его по бревнышку, по дощечке сам собрал, от души работал, старался. Колхоз нам тогда хорошо помог с домом-то. Раньше в Снегирях колхоз был, «Светлый путь» назывался. Тогда ведь так и называли колхозы-то, особо не мудрили. Куда ни плюнь – так в очередной «Светлый путь» попадешь. Паша в колхозе механизатором был, передовик, на Доске почета всегда красовался. А я учетчицей в конторе сидела, никаких особых достижений у меня не было. Только и умела – мужа любить да с хозяйством управляться. И счастлива была…

– А я когда родилась, мам?

– Погоди, не перебивай меня. Куда ты торопишься? Торопыга! Всему свое время!

– Все, мам… Больше не буду. Рассказывай…

– Ну вот, значит… Жили мы с Пашей, жили, да только детей у нас никак почему-то не получалось. Годы идут, а нет ничего… Я давай горевать да переживать по этому поводу, слезы ночами лить, а Паша меня успокаивает – ну что ты, мол, Сонечка… Нет и не надо, что ж. Без детей проживем. Живут же другие… Я кивала в ответ, конечно, да только все равно успокоиться не могла. Знала же, как Паша хочет детей. Как на соседских мальчишек-сорванцов смотрит. Как у него глаза печальной досадой горят… Он все время возился с ними, с ребятишками соседскими, помню. Возьмет самого младшего на колени да тютюнькается с ним, как со своим будто. А у меня сердце кровью обливается – да как же так, да за что мне такое наказание, почему я мужа счастливой новостью обрадовать не могу? Ревела белугой, когда он не видел. Да только что я могла поделать? Ничего и не могла. Не дает бог дитя. И все тут…

– Но ведь я все-таки родилась, мам? – осторожно спросила Аня. – Ведь ты меня родила, правда?

– Да я, я, кто ж еще… В тот год, когда ты родилась, все в один клубок завернулось, будто по заказу. Судьба мне дитя подарила, а Пашу забрала. Видать, там, сверху, так и решили, что этой бабе, которая дитя выпрашивает, слишком много счастья отмерено, надо бы половину-то поубавить. А что ты думаешь, так ведь и бывает! Одно приходит, другое уходит… Вот и Паша от меня ушел… За все надо платить, Нюрочка. За все.

– Куда ушел, мам? К другой женщине?

– На словах получается, что да, к другой ушел. А если по сердцу и по совести рассудить… То вроде и нет. Вроде ничем и не обидел.

– Загадками говоришь, мам… Лучше расскажи по порядку – как все было?

– Ну что ж, давай по порядку… Как сейчас помню тот день – вполне себе счастливый. День рождения у меня был, тридцать исполнилось. Гости вечером должны были прийти… Я на работе отгул взяла, суетилась по хозяйству, стол накрывала. И вдруг мне голову как окружило, как тошнота окаянная подступила, только и успела на стул осесть, иначе бы в обморок брякнулась. Сижу и думаю: что это со мной такое, заболела, что ль? А потом догадалась вдруг… В уме все быстренько посчитала… И так обрадовалась с перепугу, что решила молчать до времени, тайну эту чудесную в себе хранить! Сглазить боялась, дурочка. И даже Паше решила пока ничего не говорить, лучше потом… К тому же он тоже с новостями в тот день с работы пришел – в командировку его посылают, в срочную. В Сибирь, новые комбайны осваивать. Как лучшего механизатора района. Да, так раньше и было… Из передовых колхозов помощь отправляли в отстающие. Ну вот, пришел домой Паша в тот день, говорит мне… Так-то, мол, и так, Сонечка… Сегодня твой день рождения гуляем, а завтра мне в командировку уезжать, аж на целый месяц. А я только рукой махнула – подумаешь! Поезжай, конечно! Надо, так надо! Я ж такая счастливая была. Вот он и уехал…

– И ты что, так и не сказала ему, что ребенка ждешь? – тихо всплеснула руками Аня.

– Не-а. Не сказала. Думала, вот приедет, тогда и скажу.

– Ну ты даешь, мам… А он, выходит, так и не приехал?

– Нет. Не приехал. Вот это письмо прислал. Там все как есть и описано, почему не приехал.

– И почему же?

– А вот тут вся закавыка и есть – почему… Боюсь, ты этого не поймешь, Нюрочка. Осудишь отца. Ты ведь не знаешь, какой он был… А я знаю. И понимаю прекрасно, что иначе он поступить просто не мог. Да, мой Паша такой был… Он просто не мог иначе… Любил меня до смерти, а не мог!

– Да почему, мам? Что, там какая-то необыкновенная женщина была, что ли? И как это – тебя любил, а с ней вдруг остался?

– Да если бы так… Не в женщине было дело, Нюрочка. В детях ее. Мне Паша в письме всю эту беду описал. Зиной ее звали, вдовствовала в нищете да в болезни, с четырьмя маленькими детьми на руках. Пашу поэтому на постой в ее дом председатель колхоза и определил, чтобы эта самая Зина за него хоть какую-то копейку получила. Работать она почти не могла, стало быть, и заработать тоже не могла. А дети – мал мала меньше. Худые, голодные – жуть… Конечно, он стал с ними возиться, сердце не выдержало со стороны на заморышей смотреть. И они к нему потянулись, это ж понятно. А как Паше вышел срок домой уезжать, так они и вцепились в него со всех сторон, давай от горя рыдать – не надо, мол, не бросай нас! Конечно, Паша не пишет в письме во всех подробностях, как оно было, но я-то представляю эту картину во всей красе… Да разве бы он смог через них перешагнуть? Вот он и не смог… Так что не греши на отца – ни на какую женщину он не польстился. А что детей не смог бросить – это да, в этом весь Паша и есть… И письмо у него получилось такое, что и я все поняла и не осудила. И даже любить не перестала…

– Да как же так, мам? Ведь так не бывает…

– Отчего ж не бывает? Бывает. Когда любишь по-настоящему. Ты ведь счастлив уже из-за того, что любовь в тебе есть. Жалко, что у тебя такой любви не случилось, очень жалко… А Ромочка твой… Это ж не любовь была, а обманка. Что есть она, что нет – одна недолга…

– Погоди, мам. Давай снова все по порядку… Значит, ты получила письмо, в котором твой муж рассказал тебе про несчастную Зину, про ее детей… Что бросить не смог… И что ты ему в ответ написала?

– А ничего не написала. Чего писать-то? И без того все ясно.

– Но как же… А я? Ведь я у тебя родиться должна была? Он что, так и не узнал, что я родилась?

– Нет, доченька, не узнал.

– О, боже… Но как же так, мам… Ведь он бы вернулся, если б ты ему написала…

– Да, вернулся бы. Но я так решила, доченька. Прости меня. Я просто отца твоего хорошо знала и понимала, как ему будет трудно через обещанное перешагнуть. Ведь он уже, получается, с теми детьми остался, никуда не уехал, они ему поверили… Так что считай, пожалела я его. Потому что любила очень. Решила – пусть он ничего про тебя не знает, сама ребеночка выращу. А Паша пусть спокойно взятый на себя долг исполняет… Если уж так решил – чужих деток не бросать… Не мог он их оставить, понимаешь, не мог! Да, он такой был! Именно таким я его и любила всю жизнь… И знаю, что он меня любил… Получается, что мы с ним вместе и тебя любили, хоть его рядом с нами и не было. Я старалась тебя любить и за себя, и за Пашу… Ну, что ты на меня так смотришь, Нюрочка? Не можешь меня понять, да?

– Ну почему же… Могу, мам. И все равно обидно как-то. Он же мой отец… Все-таки надо было ему про меня написать, я думаю.

– Ну прости меня, что не написала. Ему ведь тоже то самое решение нелегко далось, пойми. Вот я и решила – пусть лишний раз не тревожится, не казнится. Пусть спокойно живет. Ты уж прости меня, правда… Я старалась изо всех сил, любила тебя…

– Ну что ты, мам… Разве я могу тебя осуждать? И я тебя тоже очень люблю… И горжусь тобой, правда. Не каждый так умеет любить, а у тебя особый талант, наверное.

– Да какой там талант… Ведь получается, что любить я тебя любила, но жизнь твою семейную все же порушила, ведь так? Но я ж не хотела… Не виновата я в том, что ноженьки мне отказали…

– Да перестань, мам! Ничего ты не порушила, оно само все порушилось, не выдержало испытания! Да и я тоже… Я ж, наоборот, рада, что полезной тебе оказалась. Я ж тебя тоже очень люблю.

Они посмотрели друг на друга и заплакали почти одновременно, и Аня бросилась к маминой кровати, обняла ее, прижала к себе сильно.

– Да ну тебя, Нюрочка… Как маленькая, ей-богу. Задушишь ведь! Ладно, ладно, хватит реветь… Устала я что-то сильно, лечь мне надо… Иди, Нюрочка, иди…

Аня помогла маме лечь поудобнее, и вскоре та уснула, положив сухие ладони под щеку.

А она еще долго потом стояла у окна, всматривалась в темноту. Было видно, как ветер качает ветки рябины, полные зрелых ягод. Скоро зима… Снег выпадет, красиво рябина смотреться будет… Как там мама сказала давеча? От мороза ягода ярче да слаще становится? И даже птицы ее не клюют, не посягают на красоту?

Мама… Как же сегодня она открылась по-новому. И самой непонятно пока, что делать с этим открытием. Ведь так любить, как мама любила, далеко не каждая женщина может. Просто уникальный случай, можно сказать. Жаль, что ей эта способность не передалась, жаль…

Может, и нет. Не жаль. Разве достоин Ромочка такой любви, к примеру? Если вообразить хоть на секунду Ромочку в подобной ситуации. Да он бы и возиться не стал с чужими детьми, это ж понятно. А отец… Только сейчас она узнала, каким был отец… И даже не понимает пока, как к этому знанию относиться. Судя по маминому рассказу, он был точно достоин такой вот любви. А с другой стороны – вполне возможно, что мама все эти достоинства себе придумала, как всякая влюбленная женщина. Вот бы знать…

Может, уговорить ее написать ответное письмо отцу? На конверте ведь есть обратный адрес… Пусть через много лет, но узнает, что у него родная дочь есть! Может, и увидеть его получится… Интересно же…

Ладно, хватит об этом думать. День закончился, пора уже спать идти. Завтра с утра вставать рано. С пирогами надо затеяться, наверняка завтра Матвей приедет. Да, надо спать…

* * *

Утро сразу не задалось – все валилось из рук почему-то. Любимую чашку разбила, пирог подгорел, борщ посолила два раза, теперь хоть выбрасывай, есть невозможно… Пришлось на скорую руку картошку жарить – Матвей вот-вот должен заявиться. Позвонил уже с дороги – на автобусе едет. А вот и дверь громыхнула в сенцах – приехал сынок!

– Мам, привет… А что с Милордом, не понял? – спросил Матвей сразу, как показался на пороге. – Лежит около будки как мертвый… То есть точно мертвый, да. Я даже растерялся как-то…

Она вдруг поняла, что ее беспокоило все утро – не слышно было бряцанья цепи во дворе и грозного ворчания Милорда. Он же каждый шорох вблизи калитки сторожил, на каждого прохожего рычать начинал. Неужели все-таки умер? Да как же так-то, неужели…

Выскочила во двор, в чем была – в легком халатике, в тапочках. Милорд и впрямь лежал около будки, вытянув лапы и откинув назад лохматую голову. Подошла к нему, позвала тихо:

– Милорд, ты чего это… Ты умер, что ли? Да как же так…

– Умер он, мам. Не трогай его, не надо. Я уже потрогал – холодный совсем, – проговорил у нее за спиной Матвей. – Иди в дом, простудишься.

– Так надо ж похоронить его, сынок…

– Надо, да. Сейчас отнесем в лесок и похороним. Я только съем чего-нибудь сначала, ладно? И согреюсь…

– Да, да, конечно… Пойдем в дом. Я там картошки пожарила, мясо в духовке сейчас подойдет. А пирог у меня сегодня подгорел… И борщ пересолила, придется выбросить… Все к одному как-то, все не так, как надо… Еще и Милорд умер… Я ведь просила его – не надо, не умирай…

Она говорила и чувствовала, как голос сползает в самую высокую плаксивую ноту, еще немного, и впрямь заплачет. Но плакать было нельзя – некогда просто. Дел много. Да и вообще она старалась не плакать, чтобы мама ее слез не видела, не обвиняла в них себя лишний раз.

Матвей ел много и с аппетитом. Она смотрела на него, вздыхала тихо.

– А бабушка еще спит, да? – спросил Матвей, мотнув головой в сторону комнаты.

– Спит… Вчера у нас банный день был, потом допоздна засиделись… Вот она и спит сегодня подольше. Мы ее будить не будем, ладно? Завернем Милорда в старое покрывало и в лес отнесем, похороним… А бабушке не скажем, что он умер. Она ж расстроится…

– Так она ж все равно догадается, мам. Лучше сказать, я думаю.

– Ну тогда чуть позже скажем… Ты поел? Согрелся? Может, пойдем уже?

– Пойдем… Лопату еще надо взять. Хорошо, что земля еще промерзнуть не успела.

– Да. Хорошо…

Похоронили Милорда в ближайшем лесочке, пошли домой. Аня спросила осторожно, взглянув на сына:

– Как вы там все живете-то, расскажи хоть…

– Да как… Воюем потихоньку, что еще остается делать. Мы-то с отцом не принимаем участия в военных действиях. А Вика с Мариной кухонные квадратные метры все никак не поделят. Ты бы видела лицо этой Марины, когда я объявил, что моя девушка будет жить со мной! Конечно, она к такому повороту не была готова! Да еще и Вика ей опомниться не дала, сразу показала себя хозяйкой… Знаешь, мам, я даже не думал, что Вика такая боевая. Будто по-новому вдруг открылась. Была такая тихая, такая скромная, а потом – раз! В настоящую хулиганку превратилась! Если что не по ней, может и глаза этой Марине выцарапать!

– А тебе это не нравится, да?

– Ой, да так этой Марине и надо!

– Нет, я про Вику спрашиваю… Тебе самому такое ее преображение нравится?

– Не могу сказать. Я ж ее с этой стороны и не знал вовсе. Привык уже, что она всегда такая спокойная, такая вся из себя рассудительная. Психологией увлекалась, на все и всегда у нее свои объяснения были. А тут вдруг… Может, это она со мной такая раньше была, а? Хотела казаться лучше, чем есть? Понравиться мне хотела?

– Может быть, сынок… Не могу судить. Я ж с твоей Викой и не знакома даже.

– Да я хотел ее сюда пригласить, а потом подумал, что тебе и без того хлопот хватает. Ты же с бабушкой… Как она себя чувствует, кстати? Не болеет?

– Да нормально… Только в последнее время постоянно о смерти говорить стала. Не нравится это мне, сынок.

– Ну, кому ж понравится? Это понятно… Ты уж держись как-то, мам. Хотя… Глупо это звучит – держись… С моей стороны. Бросили мы тебя с отцом, я ж понимаю. Ты прости, мам…

– Ты меня не бросал, сынок. И на отца я обиды не держу, пусть дальше живет, как умеет.

– Так уж прям и не держишь?

– Нет, не держу.

– Но ведь ты любила его, мам. И он тебя любил, я знаю.

– Значит, это не любовь меж нами была, а что-то другое.

– Что же, по-твоему?

– Удобный для совместной жизни инстинкт или еще что-то в этом роде… Когда неудобно стало, инстинкт ушел сам по себе. Как-то так, в общем…

– Значит, у нас с Викой тоже инстинкт? Просто нам удобнее жить вместе? А Вике еще и удовольствие доставляет за кухонные квадратные метры бороться?

– Тут я тебе не советчик, сынок. Ты уже взрослый, сам решай.

– Знаешь, мам… Я ей недавно предложил – давай в съемное жилье переедем? А она возмутилась – еще чего, мол! С чего ради мы половину квартиры уступать будем? Да еще и за съемное жилье платить? С одной стороны, она права, конечно, а с другой… Как-то стремно все это получается. Не нравится мне… И мысли всякие в голове бродят… Вроде того – не любит меня Вика по-настоящему. И я ее не люблю… Просто обстоятельства так сложились, что живем теперь вместе, в одну постель спать ложимся. А любовь… Это ведь что-то другое совсем, правда? Я вот в школе Дашку Потапову любил… Помнишь, как с ума сходил, как под окнами ее целыми днями дежурил? А теперь вспоминаю о ней и думаю – во дурак… Гормоны играли у пацана, только и всего. Может, и сейчас что-то подобное со мной происходит, а? Только гормоны уже не пацанские, а мужицкие? Может, я и не влюблялся еще ни разу по-настоящему?

– Возможно, сынок, и так. Это ведь твоя жизнь, все ответы на эти вопросы ты сам в себе найти должен. А любовь… Она вообще ни объяснениям, ни формулировкам не поддается, она такая штука… Необъяснимая. Иногда такие причудливые формы принимает… Вот я вчера узнала, к примеру, как наша бабушка своего мужа любила. То есть моего отца, твоего дедушку. Представляешь, она сама его к другой женщине отпустила и даже не сказала ему, что я должна была родиться…

– Как это – не сказала? А какой смысл? Почему отпустила-то, если любила?

– Да потому и отпустила, что очень сильно любила! Он чужих детей пожалел, с ними остался, тоже через свою любовь переступил. И она его поняла и приняла его решение. И за всю жизнь ни разу о себе не напомнила. Вот такая любовь, как хочешь, так и суди…

– Ну не знаю! Я бы так не смог, наверное. Да и никто бы не смог…

– А наша бабушка смогла, выходит.

– И разве это правильно, мам? Взяла и лишила тебя отца… Чем тут восхищаться-то?

– Да я и не восхищаюсь. Я тоже в ее поступке не понимаю многого. Но это был ее выбор, это она так любила, и мы не вправе судить… Говорю ж тебе, что любовь – вещь необъяснимая. Иногда очень причудливые формы принимает. И каждый ее в себе по-своему чувствует.

– Что ж, понятно… И я буду решать, что ж…

В разговорах и подошли к дому. Мама давно уже проснулась, встретила их легким ворчанием:

– Где вы с утра бродите, гулены? Обедать пора, а вас нет и нет… Я уж беспокоиться начала, не случилось ли чего!

– Да мы в лес ходили, бабушка… Милорда похоронили… – ответил Матвей и тут же глянул на Аню испуганно – прости, мол, проболтался…

Мама ничего не ответила, только взгляд ее будто потух. Дрогнули слегка руки, лежащие на коленях. Аня подошла, обняла ее за плечи, проговорила тихо:

– Он ведь очень старый уже был, мам… Ему уж давно собачий срок подошел… Жалко, конечно, но что делать?

– Да я понимаю, Нюрочка, понимаю… И то понимаю, что и моя очередь подошла…

– Ну что ты опять начинаешь, мам, не надо! Хотя бы Матвея такими разговорами не пугай!

– Да, чай, не маленький он, чтобы пугаться! Иди лучше стол к обеду накрывать… Сядем по-человечески, Милорда помянем…

После обеда, когда уже пили чай, мама произнесла решительно:

– Хоть и не нравится тебе, Нюрочка, хоть и ругаешь меня, но все же сказать мне надо… И хорошо, что Мотечка тоже здесь, пусть послушает!

– Мотечка… – тихо хмыкнул Матвей, глянув на бабушку насмешливо. – Чего ты нас с мамой так прикольно называешь сегодня, а? Она у тебя Нюрочка, я Мотечка…

– Из-за того и называю, что вы для меня любимые Нюрочка с Мотечкой, что прощаться мне с вами пора. Чую, последний раз за столом все вместе сидим…

Аня поймала растерянный взгляд Матвея и свела брови к переносице: мол, что я тебе говорила, помнишь? Мама часто о смерти говорить в последнее время стала…

А мама тем временем тихо продолжила:

– Вроде я все земные дела сделала, все порешала… Дом на тебя, Нюрочка, отписала. Давно еще дарственную оформила, чтобы потом тебе по конторам не бегать. И про отца твоего тебе рассказала… Когда встречусь с ним там, прощения попрошу за содеянное, что скрыла от него… Он простит, он такой. Когда любят, то все прощают. Думаю, очень скоро мы с ним встретимся… Ему ведь тоже пора…

– Откуда ты знаешь, бабушка, что ему тоже пора? – хмуро спросил Матвей не без грустной иронии в голосе. – Может, он и не собирается помирать, как ты?

– Собирается, Мотечка. Я знаю. Я так чувствую. Я всегда Пашу рядом чувствовала и всегда про него все знала. Так бывает, Мотечка, уж поверь мне.

Матвей поднял брови, взглянул на Аню: что она такое говорит, мол? Аня едва заметно мотнула головой – молчи, мол… Молчи и слушай. Не перебивай.

– Я за тебя попрошу, Нюрочка, я уж говорила тебе… Попрошу для тебя счастья. И за тебя, Мотечка, попрошу… Ты своей дороги еще не нашел, вот я и попрошу… Чтобы ты ее в жизни нашел, свою долю нашел, свою женщину… И ты тоже смотри, Мотечка, мать без меня не обижай. Люби ее, береги. Понял меня, внучок?

– Понял, бабушка, понял… – послушно кивнул Матвей, и Аня взглянула на него благодарно. Молодец, мол, спорить не стал.

– Ну все… Вроде бы все сказала. Убирай, Нюрочка, со стола. Что-то устала я, прилечь хочу…

Вскоре мама уснула, а Матвей засобирался домой. Аня пошла его провожать до автобуса. И денег сунула, как всегда. Будто ей очень неловко было. Да и Матвею тоже неловко. Поморщился, поежился, но взял. И ладно, слава богу… Трудно ему там живется, в боях за кухонные квадратные метры, что уж там говорить… И дорогу свою в жизни пока не нашел, как мама давеча говорила.

Обратно бегом бежала, сама не понимая, почему. Будто в спину кто подталкивал. Зашла в дом, подошла к маминой кровати…

Она уже не дышала, лежала спокойная, с тихой улыбкой на лице. Во сне умерла.

Опустилась перед кроватью на колени, заплакала. Но чувствовала, что плачет легко. Что нет на душе тяжести. Что мама так хочет… Ведь не зря она ее к этому готовила все последние дни. Мол, я хорошо ушла, счастливо, и не надо по мне горевать. Я же там со своим Пашей встречусь – о чем горевать-то?

Глава II

– Соня… Сонюшка… Что ж ты меня не дождалась… Погоди, и я тоже скоро… Совсем скоро к тебе приду… Погоди, Сонечка…

Иван склонился к отцу, нерешительно тронул его за плечо. Наверное, разбудить бы надо, если что-то тяжелое снится. Вон как голова по подушке мечется. И стонет так жалобно, и все какую-то Соню выкликает…

– Пап… Проснись… У тебя опять приступ, наверное. Давай я тебе лекарство дам, пап…

Отец вздрогнул, чуть приоткрыл глаза, глянул на Ивана так, будто и не узнал. Будто и не рядом с ним был, а где-то далеко, очень далеко. Потом произнес с досадой:

– Чего тебе, Ваньша? Зачем разбудил? Не надо, я спать буду, не мешай…

– Извини, пап. Просто ты стонал во сне, все время Соню какую-то звал…

– Почему – какую-то? Это моя жена…

– Так маму же Зиной звали, пап!

– Твоя мама – это моя вторая жена, Ваньша. А первую мою жену Соней звали. Я ведь тебе рассказывал, забыл, что ли?

– Да, забыл… Прости, пап. Давно это было.

– В том-то и дело, что давно… Очень давно. А сердце все равно помнит. Соню мою помнит… Зачем ты меня разбудил, а? Я ведь там с Соней так хорошо разговаривал… Мне к ней уходить пора, Ваньша, к ней… Вернее, встретить ее надо… Я первый должен…

– Где встретить, пап? Что ты такое говоришь?

– Там встретить… Ухожу я, сынок. Да ты и сам понимаешь, что ухожу. Не мешай мне, слышишь? Иди и своими делами займись. Чего ты сидишь все время со мной, спокойно помереть не даешь. Иди, Ваньша, иди… Я уж сам как-нибудь…

Отец отвернул голову к стене, снова закрыл глаза. Иван промокнул салфеткой его влажный лоб, вздохнул тихо. Только и остается теперь – вздыхать… Потому что ничего уже сделать нельзя. Ничего, совсем ничего! И врач так сказал, провожая их из больницы, – мол, сделали, что могли. Медицина бессильна. Готовьтесь к худшему, мужайтесь…

Хороший совет – мужайтесь. Только он вряд ли кому-то хоть когда-то помог. Как можно мужаться, если сидишь рядом с близким человеком и видишь, как он на твоих глазах умирает? Если внутри все криком кричит, а ты должен мужаться? Глупости какие-то, ей-богу…

Тихо скрипнула за спиной дверь, и услышал, как Лена спросила шепотом:

– Ну что, Вань? Как папа? Спит, да?

Иван ничего не ответил, только рукой махнул – уйди, мол. Наверное, слишком досадливо получилось, потому что Лена проговорила обиженно:

– Я ведь только спросила, что ты… Уже и спросить нельзя…

Обиделась. Нашла время. Хотя вроде понимать должна, ведь не чужая женщина, а жена все-таки.

Отец вдруг снова открыл глаза, посмотрел на него внимательно, будто сумел прочитать его мысли. И проговорил виновато:

– Вот же, все никак не помру… Хотя уж давно мой срок вышел. И по болезни, и по старости. Измучил я вас, да? И Лена нервничает, и Катеньке могу свадьбу испортить… Когда у нее свадьба-то?

– Через месяц, пап.

– А… Ну тогда не испорчу. Главное, чтобы день в день не совпало. Я уж скоро помру, Ваньша, скоро… Ты Лене так и скажи… Пусть не нервничает…

– Пап, перестань! Ну что ты? И вовсе Лена не нервничает! Она переживает за тебя, пап!

– Ладно, пусть будет так. И это… Вот еще что… Никаких обычаев и не вздумайте соблюдать, ладно? Считается ведь, что нельзя свадьбы играть после того, как в семье кто-то помер… Целый год нельзя… Катеньке теперь и замуж не выйти?

– Пап, ну не надо, прошу тебя… Ты же скоро поправишься, пап! Ты встанешь еще, вместе с тобой будем Катю замуж отдавать! И врач так сказал…

– Не ври, Ваньша. Не умеешь ты врать. Знаю я, что он тебе сказал. Да ты думаешь, я боюсь помирать, что ли? Нет, Ваньша, не боюсь… Я и сам знаю, что пора пришла. Вон и Соня меня позвала… Нет, что ты, Ваньша, я же радуюсь… Наконец-то мы с ней там встретимся… Там ведь никто никаких обид не знает, не помнит. Там души друг другу радуются, потому как освободились от всех земных долгов. Кто перед кем да за что виноват – уж не считается… Так что не переживай за меня, Ваньша, не надо. Иди, я спать буду.

– Ну чего ты меня от себя гонишь, пап? Не пойду я…

– Иди, я сказал! Лучше к жене пойди, больше пользы будет. Слышишь, она на кухне посудой гремит? Сердится… А это нехорошо, когда жена сердится, Ваньша. Нехорошо…

На кухне и впрямь что-то громыхнуло. Иван встал, шагнул к двери, не скрывая досады, – да что это такое? Понятно, что Лена нервничает, но зачем уж так свое настроение демонстрировать?

Зашел на кухню, попросил раздраженно:

– А потише нельзя, Лен?

– Извини… Я случайно сковородку на пол уронила, Вань. С утра из рук все валится, извини. Ты думаешь, я из-за Павла Семеновича не переживаю, что ли? Да еще больше твоего переживаю, может быть!

– Вот именно – может быть… А может и не быть…

– Ну что ты к словам придираешься, Вань? И не надо на меня так смотреть… Твой папа хорошую и долгую жизнь прожил, как говорится, дай бог каждому. И вообще… Я разве виновата, что все так совпало? И болезнь Павла Семеновича, и Катина свадьба… А вдруг он аккурат перед днем свадьбы умрет? Что тогда будем делать, а?

– Что, что… Хоронить будем вместо свадьбы, вот что…

– Ну почему ты опять сердишься, Вань? Что я опять не так сказала, а? Ну скажи, в чем я перед тобой провинилась?

– Да при чем тут ты, Лен… У меня отец умирает, а ты все о себе… В чем виновата и в чем провинилась… Да ни в чем, Лен! Просто… Неужели трудно понять, что… Да ну, не хочу даже объяснять…

– Зря ты так, Вань. Я очень хорошо отношусь к Павлу Семеновичу, ты же знаешь. И всегда хорошо относилась, и всегда с ним прекрасно ладила. Но дочь мне тоже дорога, ты пойми! Я за нее волнуюсь и переживаю: вдруг ее свадьба расстроится? Ведь гости уже приглашены, за аренду кафе деньги внесены… И сваты им путевки в свадебное путешествие уже купили… Очень дорогие путевки, между прочим, нам с тобой такие суммы никогда не потянуть! И что теперь будет, если… Если Павел Семенович вдруг перед самой свадьбой… Что мы сватам объяснять будем, а?

– Да что объяснять… Так и будем объяснять, Лен. Они что, не люди, не поймут?

– Они не простые люди, Вань. Они очень обеспеченные люди, понимаешь? Можно сказать, люди другого сорта. И отношение к жизни у них совсем другое. И я очень рада, что наша Катя попадает в такую семью! Хоть другую сторону жизни познает, не ту, которая нам досталась, Вань.

– А нам что, плохая сторона жизни досталась, по-твоему?

– А разве хорошая? Да ты посмотри, как люди сейчас живут, посмотри… На каких машинах ездят, в каких домах живут… На каких курортах отдыхают, в конце концов… Неужели ты за нашу дочь не радуешься, Вань?

– Не знаю, Лен… Если честно сказать, как-то не очень. Мне этот Олег, ее жених, совсем не нравится. Бездельник он, избалованный родительскими деньгами. Наглый, хамоватый. Не понимаю, как наша Катюша могла в такого влюбиться?

Лена посмотрела на него очень внимательно, усмехнулась. Долго молчала, будто решала, стоит ли продолжать этот разговор. Потом произнесла с тихой иронией:

– Экий ты у меня идеалист, Ванечка… Все любовь тебе подавай, надо же.

– Хочешь сказать, что Катя по расчету замуж выходит, да?

– Ну, по расчету или по любви, это уже не имеет значения… Да и какая разница, в общем? Просто у нашей дочери голова на плечах есть, и она очень хорошо работает, вот и все. Девочка видит перспективы жизни, в облаках не витает, слава богу.

– Что-то я не пойму, Лен… Так любит наша Катя Олега или не любит? Или все же по расчету замуж выходит?

Лена вздохнула и глянула на Ивана так, будто устала от его непонятливости. Потом проговорила почти весело:

– Как сказала героиня в одном известном хорошем фильме – по расчету очень даже можно! Главное, чтобы расчет был правильным! Да и что ты вообще привязался ко мне с этим расчетом, Вань? Если тебе так приспичило, сам и спроси у Кати! Мы ж ее не силой под венец ведем, так ведь? Она уже взрослый человек, сама все решила! А нам с тобой только и остается, что радоваться ее правильному решению! Вот сам ее спроси обо всем, спроси!

– И спрошу… Обязательно спрошу. Так прямо и спрошу, да…

Лена вдруг свела брови к переносице, задумалась. Глянув на Ивана, произнесла осторожно:

– Вообще не надо бы тебе ни о чем таком ее спрашивать… Погорячилась я с подобным советом. Лучше не надо, Вань…

– Почему?

– Да потому… Не надо сбивать ее с правильной дороги, сеять сомнения. Я ведь знаю, как ты умеешь в душу залезть со своей философией счастливого бессребреника. Не надо…

– Да я и не собираюсь ее сбивать… Я просто спрошу… Если она уверена в том, что делает, ее ничем не собьешь. Взрослая уже девица, скоро двадцать пять исполнится.

– Вот именно – слишком взрослая… В девках просто до неприличия засиделась. Давно уже замуж пора, детей рожать пора. Да ты радоваться должен, что дочь наконец семью обретет, а ты! Любовь ему подавай, надо же…

– Лен… А ты любила меня, когда замуж за меня выходила? Ведь тебе было двадцать пять, как и Кате сейчас… Или тоже на что-то рассчитывала?

– Ой, да не смеши меня, Вань! На что я могла рассчитывать? Что у тебя было-то, господи? Только и было, что этот отцовский дом… Велико богатство, ага! Еще и неизвестно, кому он в наследство достанется! Набегут твои братья и сестры, начнут делить…

– Не набегут, не бойся. Никто ничего не будет делить. Они давно решили, что этот дом наш с тобой. Я не просил, сами так сказали. Если я с отцом до его последних дней прожил, то… Я же младший, так положено было, значит…

– Ой, да мало ли чего они там сказали! Вот погоди, погоди… Отец еще жив пока… А потом… Так все потом поменяется, что руками только разводить в недоумении будешь! Погоди, выкинут нас еще из этого дома, не постесняются! Когда дело до дележа наследства доходит, с каждым родственником приходится будто по-новому знакомиться! Будто он и не родственник, а чужой тебе человек… Погоди, Вань, погоди, увидишь все своими глазами! Я ж говорила тебе, чтобы ты попросил папу завещание на дом написать, но ты же у нас такой, ты в людей веришь, в доброе отношение к тебе родственников! А я…

– Лена! – перебил он ее нетерпеливо. – Ну что ты говоришь, перестань, пожалуйста! Ну почему ты всегда так…

– Как, Вань? Как?

– Почему ты заранее о людях плохо думаешь?

– Потому что я реалист, Вань. А ты идеалист, весь в папу пошел. И вообще, давай прекратим этот разговор бесполезный… Все равно я тебе никогда и ничего не докажу, ты же упертый, как баран! Скажи лучше – ужинать будешь?

– Нет, не хочу… Кусок в горло не лезет. Лучше дай мне что-нибудь, я отца накормить попытаюсь. Кашу какую жидкую, что ли…

– Может, бульон?

– Ну, давай бульон…

Иван вошел к отцу, держа на подносе чашку с бульоном. Спросил тихо:

– Не спишь, пап?

– Нет… – с трудом повернул тот голову на подушке.

– Может, поешь тогда? Смотри, какой хороший бульон. Давай проглоти хоть несколько ложек.

– Не могу, Ваньша… Не надо. Убери. Лучше поговори со мной чуток. Вернее, послушай… Мне бы рассказать тебе надо… Успеть надо…

– Да ты не волнуйся, пап! Я рядом, я никуда не уйду. Я слушаю, говори…

– Сейчас. С духом соберусь только. Хотя ничего нового и не услышишь, но мне надо… Чтобы ты понял меня… И чтобы Соня поняла, да…

Иван испуганно глянул на отца – опять бредит, что ли? Опять Соню вспоминать начал…

– Соня ведь тоже меня слышит, да. Это я больше для нее рассказываю, но и ты тоже послушай… Как все было…

– Я слушаю, пап. Слушаю.

– Ага, ага… С чего бы начать, дай сообразить. Ты ведь знаешь, Ваньша, что я тебе не родной отец. И Коле, и Лизе с Настенькой – не родной… Тебе всего три годика тогда было… Слабенький такой, совсем доходяга, едва на ножках держался. Не помнишь ничего, конечно…

– Ну зачем ты об этом, пап? Знаешь ведь, что ты нам родней родного! Что мы все тебя любим…

– Да я не об этом. И не перебивай меня, пожалуйста. Дай рассказать…

– Прости, пап, не буду больше перебивать. Рассказывай.

– Да. Я с самого начала начну. Я ведь очень счастливо жил, пока в ту командировку не уехал. Сюда. На Урале я жил… Жена у меня была любимая, Сонечка. Ох как же я ее любил. Ваньша, как любил! И она меня тоже! Душа в душу жили, друг на друга нарадоваться не могли. Я и не думал, не гадал, что смогу вот этак-то… Чтобы из командировки да к Соне своей не вернуться… А судьба, видать, по-своему нами располагает и не спрашивает, чего мы хотим, а чего не хотим. Ну да ладно… Опять меня куда-то не туда понесло… Погоди, с мыслями соберусь… Дай-ка мне водички глотнуть, Ваньша!

Иван поднес к его губам кружку с водой, просунул руку отцу под голову, приподнял слегка, и тот сделал несколько жадных глотков. Потом продолжил тихо:

– Приехал я, стало быть, сюда, пришел к председателю. Я, говорю, тот самый и есть, механизатор с Урала, буду учить ваших ребят с новыми комбайнами управляться. А председатель обрадовался – давно, мол, тебя поджидаем! Только надо придумать, куда ж тебя на постой определить… Это ничего, что я тебя в бедную избу отправлю? Там баба-бедолага одна с четырьмя детишками мается, заработать толком не может, потому как больная насквозь вся. А за постой ей копеечка полагается… Хоть подкормится маленько на казенных деньжонках. Ты как, не побрезгуешь, мол? Я ему и ответил – из-за чего ж не помочь… Куда укажешь, туда и пойду на постой. Так я у вас и оказался, Ваньша… И подумать не мог, чем дальше все обернется…

Отец замолчал, улыбнулся слабо. Потом продолжил, не торопясь:

– Ну, вот… Зашел я в избу, увидел всю обстановку своими глазами… Нищая была обстановка, чего уж там говорить. Зинаида стоит у печи, похлебку готовит. Худая, болезная, подглазья темные, как омуты. Поклонилась мне в пояс, да сама же и обомлела от смущения. И руки не знает, куда девать, голову в плечи втянула. А вы сидите за столом вчетвером, мал мала меньше, похлебки ждете. Глаза у всех такие голодные… Ты, помню, самый младший, сполз со скамьи, приковылял ко мне кое-как, ухватился за коленки, голову поднял, глянул в самое сердце… Говорить-то еще не умел, только лепетал что-то жалостное. А потом Коленька ко мне подошел, спросил тихонечко: «Дядя, а ты с нами жить будешь?» А девчонки, Лиза с Настей, ничего не спрашивали. Сидели, стеснялись. А я так растерялся поначалу… Что делать-то, как быть? То ли за стол садиться, то ли бежать от этого горюшка, куда глаза глядят… Ведь жалко было на вас глядеть, сердце разрывалось, ей-богу. Я и не смог за стол сесть… В магазин побежал, купил всего, что там было. Хлеба, сахару, баранок… Пряников, конфет… Все, что глаза видели, то и покупал без разбору. Едва потом до дому все это доволок, вывалил на стол – ешьте… Вы и наелись так, что потом болели неделю, у всех животы крутило. Помог, называется, ага… Зина, когда чуть осмелела, даже ругала меня… Хорошая была у вас мать, добрая.

– А я ее не помню совсем… – виновато произнес Иван, отводя глаза.

– Так тебе ж всего пять годков и было, когда она умерла! Лизе было семь, Насте десять, а Коле двенадцать. Маленькие еще… А Зина тихо померла, незаметно как-то. Она вообще такая была – скромная, незаметная. Работой с детства надорванная. Как еще умудрилась четверых родить – не понимаю. Муж у нее, родной ваш отец, суровым был человеком, рассказывали. Поколачивал ее почем зря. Еще и водку пил беспросветно. Все пропивал, не жалел. И вас тоже не жалел. Как раз в тот год и помер, когда ты родился. Да и Бог ему судья, что ж… Он перед Богом за все грехи ответил. Как так можно было жить мужику, если четверо детишек на свет произвел? Не понимаю…

– А почему ты с нами остался, пап? Почему к своей жене не уехал? Ты ж ее любил, сам говоришь…

– Так я и собрался уезжать, как только срок моей командировки вышел… У двери уж стоял, прощался. А вы как все заревете в голос, будто по покойнику! Ты так вообще… В колени мои вцепился, не отпускаешь. Я ручонки твои хочу разомкнуть и не могу… Только сердце себе напополам рву. И Зина тоже ревет… Не смог я уехать. Не смог. Думал, умру по дороге, если уйду…

– Остался, значит?

– Да. Остался. Соне своей письмо написал. Так, мол, и так, прости меня, жена любимая. Получается, что другую судьбу себе нашел. И жену другую. А что я еще мог ей написать? Так и получилось, что променял Соню на Зину… Хотя любил Соню всем сердцем…

– Выходит, ты нашу маму пожалел просто?

– Да, пожалел. Это правда. И вас тоже пожалел. И это правда, сынок. Иногда жалость бывает сильнее любви, ничего не поделаешь. А ты что, за мать сейчас обиделся, да?

– Нет, что ты. Хоть два года она пожила счастливой. И потом… Ты же нас один растил, когда она умерла. Тебе ведь нелегко это далось, я думаю. Да ты вообще у нас отец-герой, пап…

– Ну, уж и герой! О чем ты говоришь, сынок! Это ж обычное дело для каждого мужика – детей вырастить.

– А скажи, пап… Ты говоришь, письмо своей жене написал… Она тебе потом ответила что-нибудь?

– Нет. Не ответила. Но это мою Соню знать надо… Она такая была, гордая. Так до сих пор и не знаю, то ли простила меня, то ли нет… Да и некогда мне было об этом думать, надо было вас растить, в люди выводить. И в этом ты прав, пожалуй… По тем временам нелегко это было, конечно. Да еще и одному, без подмоги…

– Да, пап, нелегко, я понимаю. И мы все тебе очень благодарны, правда.

– Спасибо, сынок. Я тоже горжусь, что всех вас выучил в институтах, все себе специальность по душе выбрали. Ты у меня лесотехнический окончил, Лизочка – педагогический, Настя на врача выучилась, а Коля для себя политехнический в свое время выбрал. Только они в городе все остались, а ты вернулся, со мной живешь…

– Да, я сразу так и планировал, пап. В городе с дипломом лесотехнического и делать нечего. А тут я при деле…

– Да. Лесничий в любой местности – человек уважаемый. Я очень рад за тебя, сынок. И что ко мне вернулся, тоже рад. В свое время ты меня от себя не отпустил, а теперь я тебя от себя не отпускаю, выходит… Мои последние дни с тобой пройдут, и глаза именно ты мне закроешь. Судьба, значит… Жалко только, что я Соню так и не увидел, прощения у нее не попросил…

– Пап… А ты совсем не знаешь, как она дальше жила? Может, замуж вышла и счастлива?

– Не знаю, Ваньша. Даже не знаю, жива ли. Только чувствую, будто зовет она меня… И вину перед ней чувствую, тяжким камнем на сердце лежит… Да я как раз об этом и хотел с тобой поговорить, сынок, просто издалека начал, чтобы ты понял меня правильно. Просьба у меня к тебе будет большая, Ваньша. Уж не откажи, обещай, что выполнишь.

– Обещаю, пап… Все, о чем попросишь, все сделаю…

– Спасибо. Спасибо, сынок.

– А что за просьба, пап?

– А, ну да… Я ж не сказал… Ты вот что сделай… Ты съезди к ней, повинись от моего имени, ладно? Я и сам все время думал об этом, да теперь поздно уже, не смогу… Раньше надо было. А ты съезди… Скажи, что я никогда ее не забывал, что всегда любил… Обещаешь?

– Обещаю, пап. А куда ехать, скажи?

– Там, на листочке в моем блокнотике, адрес записан… Найдешь потом в ящике стола. Как меня похоронишь, так сразу и поезжай. Поселок наш Снегири назывался, может, сейчас и переименовали уже. Да ничего, найдешь…

– Найду, пап. Обещаю.

– Ну, спасибо тебе, Ваньша. Уважил. Верю, что ты цену своему обещанию знаешь. Ты у меня всегда такой был. Мужик сказал, мужик сделал. Верю…

Дверь за спиной чуть скрипнула, и будто тень пробежала через полоску света из коридора. Иван догадался – Лена за дверьми стояла, все слышала. Глянул на отца виновато – тоже ведь понял, наверное…

– Ты иди, Ваньша, иди. Видишь, она волнуется да нервничает. Мы тут с тобой секретничаем, а ей обидно, наверное. Да и мне отдохнуть надо… Иди, Ваньша, иди, успокой жену…

Лена на кухне встретила его сердитым настороженным взглядом, спросила тихо:

– Он что, опять бредил сейчас? Куда это он просил тебя съездить? К какой еще Соне? А ты слушаешь еще, киваешь, обещаешь чего-то…

– Да, обещаю, Лен. Обещаю и сделаю.

– И кто такая эта Соня, интересно мне знать?

– Жена его бывшая. Которую он оставил ради нас. Пожалел нас, понимаешь?

– Ну, когда это было… Сто лет прошло… Даже звучит нелепо – давным-давно свою жену бросил, а теперь, значит, прощения попросить решил! Надо же, сантименты какие…

– Лен, перестань… Не надо так сейчас говорить…

– Да как?

– Таким вот тоном насмешливым – не надо. Тем самым ты проявляешь неуважение к моему отцу. Неужели ты сама этого не понимаешь, Лен?

– Господи… Забот у меня больше нет, ага… И без того кручусь по дому с утра до вечера, как белка в колесе, еще и понимать всех должна…

– Между прочим, ты в его доме крутишься, если на то пошло. Это отца дом, ты не забыла?

– Да что я такого сказала, что? Почему ты на меня волком смотришь? Уже и спросить ничего нельзя, да?

Не дав ему ответить, Лена повернулась и быстро вышла из кухни. Слышно было, как скрипнули лестничные ступени – наверх ушла, на второй этаж, в спальню. Обиделась. Ну и ладно, пусть… В конце концов, не он этот дурацкий разговор затеял, сама напросилась. Да и время уже позднее, пора спать ложиться. А утро, как говорят, все обиды стирает, оставляет их в пережитом дне. Ничего, помирятся…

Заглянул в комнату к отцу, прошел к его кровати на цыпочках, прислушался.

Спит вроде. Пусть спит…

Перед тем как подняться в спальню, постоял немного на крыльце, поеживаясь от холода. Ноябрь нынче какой-то странный… Земля вроде промерзла, а снег никак не выпадет. Все кругом будто замерло в ожидании – когда же, когда… Все устали от межсезонья: и природа, и люди. Надо идти спать… Может, завтра небеса все же расщедрятся на первый снежок?

Лена лежала на своей половине кровати, плечи ее подрагивали слегка. Вот всхлипнула тихо, но так, чтобы он все же услышал. И проникся чувством вины: мол, я плачу из-за тебя, а ты молчишь… И не совестно тебе нисколько…

Да совестно ему, совестно. Обидел жену. Надо мириться, он понимает. Как там французы мудрые говорят? Если женщина не права, надо попросить у нее прощения? Он не француз, конечно, и нисколько не мудрый, но надо признать, что в этой французской присказке что-то есть…

– Ленусь… Ну прости меня… Был неправ, немного погорячился. Прости… – огладил он ладонью ее белое круглое плечо. – Ты тоже пойми, каково мне сейчас, Лен. Отец умирает, а я ничем ему помочь не могу, от бессилия нервы не выдерживают. Ну все, Лен, хватит, хватит…

Лена ничего не ответила, но всхлипывать и дрожать плечом перестала. Так и не повернувшись к нему, протянула руку, выключила настольную прикроватную лампу. Вскоре он слышал, как она посапывает слегка. Уснула…

А он долго не спал, вглядывался в темноту, перекатывал в голове грустные мысли. Много их было, этих мыслей. И не мыслей даже, а чувственных ощущений. И вовсе не хотелось придавать этим ощущениям форму законченных мыслей… И вопросы самому себе задавать… Почему, например, они с Леной рядышком в одной постели лежат, но будто бы пропасть меж ними холодная? Хотя, может, у всех так бывает. С годами остывает общее супружеское пространство как земля в межсезонье. И ничего с этим поделать нельзя…

* * *

Утром Иван зашел к отцу и сразу понял, что он умер. Выражение лица было особое – спокойное и умиротворенное. Скорее всего, во сне умер, как все добрые люди. Просто тихо ушел, никого своей кончиной не потревожив…

– Хорошо, что не перед самой свадьбой Павел Семенович умер! Теперь ее откладывать не придется! – с явным облегчением в голосе проговорила Лена и быстро прижала ладонь ко рту, испуганно покосившись на Ивана.

Он глянул на нее с обидой, но ничего не сказал. Что тут скажешь? Ругаться в такой день, что ли?

– Прости меня, Ванечка… Ну прости… – виновато проговорила Лена, понимая свою оплошность. – Конечно же, я понимаю твое горе, Ванечка… Я тоже очень любила Павла Семеновича, ты же знаешь. И он ко мне хорошо относился… Ну прости меня, Вань!

Катя вышла из своей комнаты, как была, в пижаме. Спросила сонно:

– Мам, пап… Чего у вас такие лица печальные? Случилось что-нибудь, а я не знаю?

– Дедушка умер, Катюш… – тихо произнес Иван, глядя в окно. – Вчера вечером я еще с ним разговаривал, а сегодня зашел… И все… Умер…

– Ой, пап… Да что ты… – поднесла ладони к дрожащим губам Катя, собираясь заплакать. – А я… Я ведь вчера поздно домой пришла, вы с мамой уже спать легли… Хотела к деду зайти, но потом подумала: чего я его будить буду? Надо было зайти, наверное… Ой, как мне дедушку жалко, ну как же так-то, а? Даже попрощаться с ним не получилось! Но откуда ж я знала, что он этой ночью умрет…

Катя заплакала тихо, потом повернулась и ушла к себе. Лена проговорила деловито и немного осторожно:

– Надо всех родственников обзвонить, Вань, пусть едут… Ты сам будешь звонить или как? Если тебе трудно, я могу позвонить… И вообще, столько всего надо сделать! И похороны организовать, и отпевание заказать, и поминки… Надо что-то делать, Вань! Ну что ты стоишь и молчишь, будто меня не слышишь? Очнись, Вань!

Ему казалось, и впрямь плохо слышать стал и не совсем понимает, что происходит. Осознание утраты сдавило обручем голову, и голос Лены звучал откуда-то издалека раздражающей нотой. И потом, когда съехались все родственники, брат Николай, сестры Лиза и Настя, он никак не мог войти в это осознание утраты и горя. Сам себе казался заведенным механизмом и будто сторожил в себе ту самую пружину, которая приводила механизм в действие, – не сломалась бы раньше срока…

Как это ни странно, отпустило его во время отпевания. Все собрались в небольшой церковке, стояли плечом к плечу, смиренно опустив головы. И он будто заново увидел их всех, родных и любимых… Вот брат Николай стоит – высокий, седой, красивый. Рядом жена его Света то утирает глаза платочком, то крестится истово. А вот сестренки, Лиза и Настя, рядышком стоят, плечом к плечу. За их спинами мужья – Сережа и Вадим… Знакомые лица, родные. А где же Катя, что-то не видно ее? Ах, да вон она… Рядом с Олегом стоит, с женихом. Видно, что Олегу скучно здесь находиться, переминается с ноги на ногу в нетерпении. Хоть бы совесть поимел, торопыга! И что Катя в нем нашла, никогда этот Олег ему не нравился… Мажор местного разлива. Но возражать ведь не будешь, это ж Катя так решила – замуж за него согласилась пойти. Да и ладно, что ж. Лишь бы он не обидел ее потом, милую доченьку…

Батюшка старательно выпевал слова заупокойной молитвы, свечи кругом потрескивали, а его мысли почему-то неслись себе и неслись. Туда, вглубь неслись, в память… Увидел вдруг Катю, маленькую еще, пятилетнюю. Такую, какую нашел тогда в лесу…

Обход лесопосадок он делал, проверял, прижились молодые деревца или нет. Как и положено лесничему по его службе. Уже обратно шел, к поселку, как вдруг услышал – плачет невдалеке кто-то. Сначала подумал – птенец из гнезда выпал, пищит… Потом прислушался – нет, вроде непохоже. Пошел на этот писк осторожно и вскоре обнаружил под кустом боярышника девчонку. Маленькую, испуганную, насквозь зареванную. Она уже и громко плакать от страха не могла, только попискивала жалобно. Присел на корточки, спросил тихо, чтобы еще больше не напугать:

– Ты как здесь? Потерялась, да? Как тебя зовут, скажи?

– Я Катя… Я в садике была и через дырку в заборе убежала…

– А зачем ты убежала, Катенька?

– Белочке хотела орешков отнести… Я шла, шла, и все никак белочки не было… А потом я обратно пошла… И заблудилась… Я так устала, дяденька, даже ножки больше идти не хотят. А еще я кушать очень хочу…

– Что ж, понятно… А у меня вот тут бутерброд припасен с сыром… Будешь?

– Да, буду…

– А на ручки ко мне пойдешь?

– Да, пойду…

– Вот и молодец! Давай, иди сюда… Я тебя понесу, а ты пока бутерброд ешь. Куда тебя отнести? Домой? Или обратно в садик?

– Не знаю, дяденька… – невнятно проговорила девчушка с набитым ртом. – Как вкусно… Я так сильно кушать хочу…

– Ладно, давай сначала из лесу выйдем, потом сообразим, куда тебя отнести…

– Лучше в садик, дяденька. Может, так мама не узнает, что я убежала. Она сильно ругаться будет. Знаете, какая у меня мама строгая?

– Конечно, будет ругаться… А как же? В другой раз уж ты не ходи одна белочку кормить, ладно? Только вместе с мамой. Или с воспитательницей. Поняла меня?

– Да, поняла… Я правда так больше не буду, честное слово! Я так испугалась, дяденька…

– Меня дядей Ваней зовут. А тебя Катенькой, стало быть. Хорошее у тебя имя, очень хорошее. Вот и познакомились, Катенька. Значит, сначала в садик пойдем, да?

– Ага…

Около детского сада уже наблюдалось большое волнение – стояла милицейская машина, народ бегал туда-сюда.

– Ну вот… Кажется, тебя уже давно потеряли… А это не твоя мама там у милицейской машины стоит?

– Моя…

Женщина, в которой Катя признала маму, вдруг обернулась. Лицо ее было таким испуганным и заплаканным, что он торопливо шагнул к ней, протягивая с рук ребенка:

– Вот, не волнуйтесь. Она нашлась, в лесу заблудилась… А я как раз после обхода шел.

Женщина молча схватила дочь, прижала ее к себе изо всех сил и, кажется, даже дышать перестала. Только две крупные слезы скатились из-под сомкнутых ресниц, и горло дернулось в нервном спазме.

– Ну все, все… – осторожно погладил он ее по плечу. – Все закончилось, успокойтесь… Все хорошо уже.

– Да, спасибо вам… А вы кто? Как вы ее нашли?

– Я лесничий, я с обхода шел, – повторил он терпеливо. – Вообще-то лесник должен был обход делать, да приболел…

Он уж не стал уточнять, что лесник Федор Васильич вовсе не приболел, а просто не мог с утра с постели встать по причине большого похмелья, но ведь это и неважно было, в общем? К тому же Катина мама на него вдруг так посмотрела, что пришлось от смущения глаза опустить.

– А как вас зовут, уважаемый лесничий? Можно узнать?

– Иваном меня зовут. То есть я Иван Павлович, если точнее…

– А меня Леной. И можно без отчества. Просто Лена.

– Тогда и я просто Иван…

– То есть Ваня?

– Ну да… Можно и так.

– А если я вас в гости приглашу, Ваня, не откажетесь? Должна же я вас отблагодарить как-то? Вы ж мою дочку спасли, можно сказать…

– Да что вы, какие могут быть благодарности! Не нужно ничего такого!

Новая знакомая Лена посмотрела так, что он еще больше смутился.

– А вы ведь меня сейчас обижаете, Ваня… В конце концов, я женщина, я вас в гости зову… – проговорила она немного насмешливо.

– А… Ну, извините тогда. Если так… Я просто не понял. Я приду, конечно.

Он видел, как у нее мелькнула озорная искорка в глазах, и снова смутился отчаянно. Вот же бестолковый какой, вот же увалень! И всегда таким был, и в институте, помнится, над ним ребята всегда подсмеивались. Ну что делать, если не умеет он этого? С детства свое стеснение так и не переборол. Хотя оно ему жить не мешало, если по большому счету. Жил себе и жил. На работу ходил, дом новый вместе с отцом строил… Некогда было по гостям ходить да в реверансах с дамами раскланиваться!

– Тогда я вас жду вечером… Мы с Катей вас ждем… Дом около школы, справа, там еще мальвы такие высокие под окнами растут. Маленький такой домик. И забор покосившийся…

– Знаю. Найду. В этот дом всегда поначалу новеньких учительниц селят.

– Ну, стало быть, я та самая новенькая учительница и есть… Приходите часам к семи, я успею ужин приготовить!

– Да, я приду. Спасибо…

Ровно в семь он уже сидел за столом в том самом маленьком домике с покосившимся забором. Слушал, как Лена говорит весело, накладывая ему в тарелку тушеной картошки с мясом:

– Ой, даже не знаю, как мы с Катюшей будем в этой халупе зимовать… Раньше следующего лета мне жилье и не обещают. Я ведь только приехала, буду в вашей школе математику преподавать. Пока только такое жилье выделили, совсем неказистое. Но и на том спасибо, что ж… Мне ведь на данный момент вообще податься некуда с дочкой. От мужа я сбежала, так уж получилось, ничего не поделаешь…

Лена замолчала, будто ждала от него уточняющих вопросов. Но он тоже молчал – из деликатности. Потом она продолжила все же:

– Разошлись мы с мужем, так вышло. Он очень жестокий человек, дочку совсем не любил… Даже своей не хотел признавать, вот что обидно. Да это и неинтересно, в общем… Я вижу, что вам неинтересно…

Он вскинулся было – отчего же да почему же, мол, и вовсе даже наоборот, но она опередила его вопросом:

– А вы, стало быть, местный лесничий?

– Да. Я после института в свой поселок вернулся. У меня здесь отец живет.

– А лесничему разве обязательно институт нужен? А я думала… Их обычно такими отшельниками представляют, бородатыми такими, с ружьем за плечами…

– Это вы лесничего с лесником путаете, наверное.

– А разве это не одно и то же? И чем же лесник отличается от лесничего?

– Ну, тут своя специфика, в двух словах и не объяснишь. У лесничего обязанностей больше, ответственности. Бумажной волокиты очень много, отчетов всяких…

– А, поняла. Значит, вы как бы начальник получаетесь, да? Хозяин лесничества, хозяин местности? А лесники – это ваши подчиненные?

– Ну, можно и так сказать…

– Какая у вас профессия замечательная, Иван! Все время в лесу, на природе!

– Ну, не все время, допустим… Бумажной волокиты тоже хватает.

– Да, ее везде хватает. Я вон тоже все время с тетрадками сижу, устаю страшно иногда. А вы один живете или с семьей?

– Я с отцом живу…

– Только с отцом? Не женаты разве?

– Нет…

– И никогда не были женаты?

– Нет. Не был.

– А почему?

– Да так получилось, что ж… Не встретил пока ту самую…

Он снова смутился, да так сильно, что не мог поднять глаза на свою собеседницу. Даже сердился слегка – чего она допрос ему устроила? Он же не спрашивает про ее бывшего мужа, как она с ним жила! И вообще… Загостился уже, хватит. Пора и честь знать…

– Я вас обидела, Иван, да? – вдруг мягко спросила Лена. – Да вы не обижайтесь на мои вопросы, просто мне очень хочется про вас все знать… Я, как все женщины, весьма любопытна. И мне здесь очень одиноко, даже поговорить не с кем. Вы же не обижаетесь, правда?

– Нет. Не обижаюсь.

– Вот и хорошо… Тогда давайте на «ты» перейдем? Что ж мы сидим и выкаем друг другу, нехорошо как-то.

– Давайте, если вам так больше нравится… Я не против. То есть… Давай на «ты»… Что-то я твоей дочки не вижу, где она?

– К соседской девочке поиграть пошла. Я ей не сказала, что ты в гости придешь. Иначе бы она с коленок твоих не слезла, так ты ей сильно понравился. Весь день сегодня рассказывала мне, какой хороший дядя ее в лесу под кустом нашел.

– Да я не против, пусть бы не слезла с коленок… Я люблю детей, они все забавные такие.

Лена улыбнулась, посмотрела на него очень внимательно. Потом нахмурила лоб, будто собираясь с мыслями или никак не решаясь что-то сказать. Вскоре произнесла осторожно:

– А пригласи нас с Катей в гости, Иван? Просто в гости… У нас ведь пока никаких знакомых здесь не образовалось, не к кому даже в гости сходить! Я пирог принесу. Я умею… Ты с чем пироги больше любишь, скажи?

– Да мне все равно, с чем… Приходите. Приходите с Катюшей, конечно.

– Тогда мы придем в субботу вечером, ладно? Самое хорошее время для гостей!

– Хорошо. Жду вас с Катей в субботу вечером. Я на соседней улице живу, дом такой двухэтажный, с балкончиком. Улица Лесная, пятнадцать.

– С балкончиком, говоришь? Как интересно… Тогда точно найдем, если с балкончиком.

В субботу они с отцом принимали гостей. Прибрались в доме, накрыли стол, запекли гуся в духовке. Отец поглядывал на него чуть насмешливо – давай, мол, старайся, ага… Если сам себе жену никак не найдешь, значит, она сама тебя будет искать, и не надейся, что в холостяках навеки останешься. Если Магомет не идет к горе, то гора сама придет к Магомету…

Лена отцу понравилась. И Катя сразу запала в сердце, он потом так и сказал:

– Хорошая девчоночка, светлая… Дедушкой меня назвала… И мать ее тоже в общем и целом… Нормальная женщина. Хорошая жена будет. Деловая, хозяйственная, хваткая. Женись, Ваньша, давно тебе срок вышел. Что мы как два бобыля живем. Женись…

Брат Николай и сестры, Лиза и Настя, тоже кандидатуру Лены одобрили. Настя даже прослезилась, услышав такую новость:

– Я так рада за тебя, Вань… Наконец-то у тебя семья будет! И дом свой будет… Это ведь твой дом, Вань, твоим всегда и останется. Я и Лизе, и Коле так скажу – хватит ездить сюда как на дачу! В любое время, когда нам захочется! Здесь теперь только Ванечка хозяин… Когда позовет в гости, тогда и будем приезжать…

– Да ну, Насть! – начал было он возражать. – Приезжайте, когда хотите! Лена вовсе не будет против!

– Нет, Вань. Неправильно это. Она теперь здесь хозяйка. Привыкай, Вань, к новой жизни. Надеюсь, Лена папу нашего не обидит… Да и ты не позволишь, я думаю.

Отец и сам принял новые правила жизни, то есть принял в дом Лену как полноправную хозяйку. Даже переселился со второго этажа в маленькую комнату под лестницей, чтобы не мешать молодым. С указаниями да советами не лез, только возился целыми днями с Катей. Сам уводил ее по утрам в детский сад, сам забирал, кормил ужином, спать укладывал. Даже колыбельные пел низким бархатным баритоном и сказки читал с удовольствием. Иногда у него сердце обрывалось, когда он слышал эту колыбельную из своего детства – отец ему тоже ее напевал, бывало…

Как у нашего кота была мачеха люта,

Она била кота, приговаривала:

«Не ходи ты, коток, на чужой на шесток,

Приходи помогать, нашу люлечку качать…»

Катя тоже к отцу привязалась, называла его дедушкой. Все свои девчачьи секреты ему рассказывала… Лена даже ревновала ее иногда, спрашивала шутливо: «Ты разве больше дедушку любишь, чем свою маму?» На что Катя вполне серьезно отвечала, кивая: да, мол, больше люблю…

Впрочем, Лене было и недосуг такими мелочами заниматься – она очень быстро в роль хозяйки дома вжилась. И двух лет не прошло, как появились у нее в обиходе эти постоянные присказки – а что делать, мол, весь дом на мне держится. Кручусь как белка в колесе, с утра и до вечера. Устаю к вечеру, как собака. Так трудно бедной женщине с хозяйством справляться…

Никто и не раздражался на эти присказки. Жизнь текла себе и текла по своему распорядку, и как-то незаметно выросла Катя, превратившись из маленькой забавной девчушки в симпатичную русоволосую девицу. И даже кавалер у нее объявился – в восьмом классе еще. Олегом звали. Катя его отвергла, а он доказывал свой интерес, как умел. То окно в ее комнате камнем разобьет, то соперника-шестиклассника вусмерть отлупит, то всю ночь под окнами на мотоцикле будет гонять. Когда Катя после школы поступила учиться и собралась уезжать в город, Олег напился и орал на всю улицу, переполошив соседей: «Я все равно женюсь на тебе, Катька, поняла? Все равно женюсь!» Родители его потом Лене звонили, просили прощения за такое поведение сына. Как Лена говорила – с долей обиды просили. Чего это, мол, ваша дочка нашего сына так вероломно отвергла? Чем он ей не угодил, интересно?

Катя училась, сдавала сессии, приезжала к ним на выходные. На четвертом курсе приехала с новостью – к свадьбе готовьтесь, родители. Влюбилась, выхожу замуж за городского парня, домой после учебы не вернусь. А потом все расстроилось как-то, и о свадьбе Катя больше не заговаривала. Окончила свой институт, приехала домой, устроилась на работу к отцу Олега. Он сразу взял ее на должность финансового директора, не без протекции Олега, наверное. К тому времени семья Катиного кавалера уже весь поселок под себя подобрала – владела всем, чем можно владеть. Лесопилкой, бензозаправкой, двумя магазинами, парикмахерской, аптекой…

А через три года Катя объявила, что выходит замуж за Олега. Довольно грустно объявила, без радости в голосе. Будто так, между прочим. Еще и добавила про себя тихо: «Пусть не думает, что я без него тут пропала…»

– Кто не думает, доченька? – осторожно уточнил Иван. – Это ты сейчас про того парня, с которым у тебя не сложилось?

– Да какая разница, пап?

– Большая, дочка. Очень большая разница. Потому что нельзя выходить замуж только для того, чтобы кому-то доказать что-то.

– А я и не собираюсь никому ничего доказывать! Я выхожу замуж по любви! Ты же сам знаешь, как Олег меня любит!

– А ты?

– А что я? Жить буду, как жила, только замужем. Вот и все. И не надо больше ничего говорить, пап, пожалуйста! Не надо мучить меня вопросами… Я уже решила! Мы уж и заявление подали… И родители Олега просто счастливы.

– Конечно, они счастливы. Мол, наконец-то сын образумится. Надоели им его вечные пьянки-гулянки. Вроде взрослый уже человек, а ведет себя как юный мажор местного разлива.

– Пап, ну хватит, я же прошу тебя! Все уже решено, это мой выбор… А Олег со временем поменяется, вот увидишь! Он и мне обещал…

Как же, поменяется он. Вот и сейчас стоит рядом с Катей, переминается с ноги на ногу, лицо скучное, недовольное. Зачем тогда пришел, если не хочешь? Сюда ведь идти никого не неволят…

Батюшка громче начал произносить слова заупокойной молитвы, и прежние мысли умчались из головы испуганными птицами. В самом деле – не время и не место для воспоминаний. Еще раз обвел взглядом всех присутствующих. Подходит время прощания, стало быть. Прости, отец. И прощай… Обязательно исполню данное тебе обещание, обязательно съезжу к первой твоей жене, к твоей Соне… Последний поклон передам, прощения попрошу…

На кладбище дул сильный промозглый ветер, вороны пугливо носились над головой. Когда кладбищенские ребята забрасывали могилу землей, они сбились в тесную кучку как сироты – Николай, Лиза, Настя и он, самый младший. Очень хотелось поплакать, но постеснялся. Мужик все-таки. Далеко уж не молодой. И не тот маленький Ваньша, что ухватил чужого дядьку за коленки – не уходи, не оставляй меня, не надо…

На поминках Николай взял первое слово по праву старшего брата. Хорошо говорил, долго. Про то, как все они благодарны отцу, как много он для них сделал. Какой он был добрый, чуткий, внимательный. Только главного Николай не сказал, что отец им вовсе не родным был. Разве это главное на самом деле? Да и незачем всем присутствующим на поминках знать этот факт. И те, которые знали, уже забыли про это давно. Какое им дело до правды-то настоящей? Правды о том, что отец всю жизнь первую жену любил, не забывал о ней никогда. Любил, но любовью своей ради них пожертвовал. Нет никому дела до этого…

Когда все гости разошлись и остались за столом только близкие, Лиза проговорила тихо, обращаясь к нему:

– Дом этот теперь только твой, Ванечка… Никто из нас претендовать на него не будет, это я за всех говорю.

Николай и Настя кивнули – да, мол, подтверждаем. Настя добавила тихо:

– Папа никогда не говорил про завещание, но я знаю, что он так хотел… Да и по совести тоже… Ты ведь был последние годы с ним, Ванечка. У тебя на руках он умер, так что пусть все будет по справедливости.

Лена слушала их осторожно и жадно, переводя востренький взгляд с одного лица на другое. Потом произнесла как бы между прочим, убирая тарелки со стола:

– Тогда я к нотариусу потом схожу, пусть она все бумаги для вас подготовит, ладно? Она моя хорошая знакомая, она вас без очереди пропустит. Когда приедете на девятый день, надо будет только сходить да подписать, что вы от своих долей на дом отказываетесь.

– Да, Леночка, конечно. Приедем на девятый день, все подпишем, – покладисто кивнула Лиза. – Не переживай, Леночка.

– Да я не переживаю, что ты… – немного обиженно ответила Лена. – Ты же сама этот разговор начала…

– Прости, Леночка. Я не хотела тебя обидеть.

– Да ладно… Мы же свои, родные, уж разберемся как-нибудь.

– А со свадьбой Катеньки что теперь будет? – вздохнув и утерев слезу, тихо спросила Настя. – Переносить ведь придется свадьбу-то? Говорят, на год надо переносить…

– Да кто говорит, кто? – немного рассерженно проговорила Лена. – Зачем переносить из-за предрассудков каких-то? Нет, не будем мы ничего переносить… Я думаю, Павел Семенович нас простит. Он добрый был человек, понимающий. Конечно же, простит… Я думаю, он и сам бы не хотел, чтобы Катенька из-за него чего-то лишилась… Будет свадьба, будет! Скоро мы вам всем приглашения пришлем, ждите!

Уже через несколько дней Иван засобирался в дорогу, оформил на работе несколько дней в счет отпуска. Пришел домой, сообщил об этом Лене – уезжаю, мол… Она глянула непонимающе, потом проговорила сердито:

– С ума сошел, Вань? О чем ты сейчас толкуешь, не пойму? Куда ты собрался, какой еще отпуск? Я без того вся на взводе, а ты ко мне с какими-то глупостями лезешь, Вань!

– Это не глупости, Лен. Мне и правда уехать надо ненадолго. Я быстро обернусь, дня за два-три, обещаю. Ну, может, за четыре…

– Ничего себе, быстро! Да как ты не понимаешь, что сейчас каждый день на счету! У тебя дочь замуж выходит, ты в курсе?

– Я в курсе, Лен. Но мне надо уехать. Я отцу обещал.

– Что? Что ты ему обещал, ну?

– Съездить к его первой жене обещал.

– И зачем, скажи на милость?

– Отец просил последний поклон отдать. Если он просил, я должен это сделать, понимаешь?

– О… Как же я устала от всего этого, господи… – картинно воздела руки над головой Лена. – Ты сам-то себя сейчас слышишь, Вань? Какие поездки, какие поклоны, у нас дел невпроворот, до свадьбы чуть больше двух недель осталось! Или ты думаешь, я семижильная? Все и всегда должна тащить на себе? Еще раз тебе объясняю – у нас дочь замуж выходит! Удели ей немного драгоценного внимания и любви, очень прошу!

– Зря ты так говоришь, Лен… Ты же знаешь, как я Катю люблю…

– А я уже что-то сомневаться стала в этой любви, Вань! Ты так себя ведешь по отношению к Кате, потому что она тебе не родная?

Он даже не нашел, что и сказать. И как возмутиться этому заявлению. Знает ведь прекрасно, что он любит Катю как родную дочь. И даже больше… Если вообще можно любить больше. И бьет по больному месту зачем-то…

Лена и сама, по всей видимости, почувствовала, что перегнула палку. Замолчала, глядела на него настороженно. Потом произнесла тихо:

– Ну прости меня, я не хотела… Я знаю, что ты Катю любишь, и Павел Семенович ее любил… Он же ее вырастил как родную внучку, можно сказать. Все время с ней возился, с утра до вечера… У нас с тобой и хлопот никогда не было с ребенком, да, это так. Руки развязаны были. Прости меня, Вань, прости…

– Ладно, проехали, – махнул он рукой, слегка поморщившись. – И все равно мне надо ехать, Лен. К тому же к свадьбе уже все готово.

– Да что все-то, что все? – снова взвилась Лена, сверкнув глазами. – Я ж тебе объясняю, еще всяких дел невпроворот! И вообще… Я и без того нервничаю, Вань… Представляешь, они вчера еще и поссорились!

– Кто поссорился, не понял?

– Да Катя с Олегом поссорились! Разругались просто страшно, я сама слышала, как она с ним по телефону разговаривала!

– А что случилось? Опять Олег натворил что-то?

– Ну да… Всю ночь зажигал в баре с какой-то компанией, и девицы там были…

– А ты откуда знаешь про девиц, Лен?

– Да успели уж рассказать… У нас же люди такие добрые, про хорошее никогда не расскажут, а уж про плохое… Хлебом не корми, дай посплетничать! И Кате тоже донесли… Одна девица особенно наглая была, так и лезла к нему, так и лезла! Кому такое понравится, скажи? Вот Катя и нервничает теперь, сам понимаешь.

– Нет, не понимаю… Хоть убей меня, не понимаю я этого, Лен. Не любит она этого Олега, я знаю! Зачем замуж за него выйти решила? Ведь ничуть не изменится, нечего чудес ожидать. И сколько еще этих девиц будет… Неужели Катя этого сама не понимает?

– А ей виднее, Вань. Решила и решила. И я ее в этом поддерживаю. Хорошая жизнь так просто никому не дается, Вань, всегда за что-то надо платить.

– И чем же наша Катя будет платить за хорошую жизнь?

– Да всего лишь маленькими неприятностями, Ванечка. Всего лишь. Подумаешь, муж гульнет иногда, ничего страшного в этом в принципе нет. Наоборот, эмоции подстегиваются. А хорошего брака без эмоций не бывает, вот что я тебе скажу, Ванечка.

– А у нас с тобой какой брак, Лен? Достаточно в нем эмоций, по-твоему?

– Еще бы… Ты ж иногда бываешь такой упертый, что я вся нервами изойду, прежде чем добьюсь от тебя чего-то. Вот как сейчас, например… Заладил одно и то же – поеду, поеду, надо поклон отдать! Бубнишь как заведенный… И ведь знаю, что все равно сделаешь по-своему, оттого и злюсь! А ты говоришь, эмоций у нас недостаточно…

– Я этого не говорил, Лен. Я просто спрашивал.

– Да какая разница, господи… – раздраженно махнула рукой Лена, подходя к окну.

И тут же спина ее напряглась, и даже показалось, будто она сделала стойку как породистая борзая, голос зазвучал совсем по-другому:

– Ой, Вань, смотри, к нам Олежек идет… С шикарным букетом роз… Мириться с Катей пришел, наверное. Иди, Вань, встречай… А я пока прическу поправлю! Да не стой истуканом, ради бога, и лицо сделай приветливое, не хмурься! Где у меня расческа? Ты не видел мою расческу, Вань? Мне же и впрямь причесаться надо, с утра хожу непричесанная!

Но вместо зеркала Лена вдруг ринулась в комнату Кати, приговаривая заполошно:

– Катя! Катенька! К тебе Олежек пришел! Папа пошел ему дверь открыть, Катенька! Ну что у тебя такое лицо, будто ты целый лимон без сахара съела? Тебе не идет такое лицо, Катенька, не идет… И что вы с отцом оба такие недовольные, не пойму? Почему я одна должна суетиться? Такое чувство, будто это я замуж выхожу, а не ты, Катенька!

Олег уже вошел в прихожую, держа перед собой круглый букет роз. Улыбнулся натужно, потом проговорил довольно бодренько:

– Здрасьте, Иван Павлович! А Катя дома? Я к ней…

– Дома. Проходи, она у себя в комнате.

– Ага… Вот, извиняться пришел, Иван Павлович. Катя на меня очень сердится, да? Я вчера покуролесил немножко… Решил оторваться напоследок, потом уж нельзя будет… Я ж все понимаю, что нельзя… Сильно Катя сердится, Иван Павлович?

– Не знаю, ничего не говорила. С утра из своей комнаты не выходит.

– Сердится, значит. Ну да… Мне можно было и понедельника дождаться с извинениями, когда она на работу придет, но я решил – чем раньше, тем лучше. К тому же на работе много глаз да ушей посторонних, как-то не хотелось бы при них…

– Олежек, здравствуй! – выплыла в прихожую Лена, ласково улыбаясь. – Ах какой шикарный букет, с ума сойти… Я сейчас тебе вазу большую дам, Олеженька!

– Не надо вазу… – небрежно отказался Олег, слегка поморщившись. – Что я, в вазе Кате этот букет дарить буду?

– Да, Олеженька… Ты прав, конечно. Да ты проходи, проходи, Катюша у себя в комнате! А я пока стол к чаю накрою…

Не успел и чайник на кухне вскипеть, как Олег уже выскочил из Катиной комнаты, едва увернувшись от летевшего ему вслед букета. Ничего не сказав, быстро прошмыгнул в прихожую, вышел за дверь.

– Ничего себе… Круто она с ним поступает… – испуганно проговорила Лена, теребя в руках лямку от фартука.

Потом обернулась к Ивану, попросила тихо:

– Ты бы поговорил с ней, Вань… Что она вообще думает-то? Может, и впрямь уже решила замуж не выходить? Я хотела спросить, а она со мной даже разговаривать не стала. Сходи к ней, а, Вань? Тебя она больше уважает…

– Ты же знаешь мое отношение к этой свадьбе, Лен. Я давно сказал, что мне этот Олег не нравится.

– Да я ж не про тебя сейчас хочу узнать, а про Катю! Сходи и поговори с дочерью! Трудно тебе, что ли?

– Ладно, поговорю…

Катя сидела на диване, закрыв глаза, слушала музыку в наушниках. Голова ее покачивалась в такт ритму, лицо было отрешенным и сосредоточенным одновременно. Иван сел рядом, тронул пальцами ее плечо. Лена вздрогнула, открыла глаза, глянула на него быстро:

– Ой, пап… Напугал… Я и не услышала, как ты вошел. Совсем в моего любимого Стинга провалилась. Тебе нравится Стинг, пап, скажи?

– Мне больше «Пинк Флойд» нравится, дочка. В мои времена все по этой группе с ума сходили. У каждого времени своя музыка, сама понимаешь.

– Но Стинг – он же особенный… Он в каждую клеточку организма своей мелодичностью попадает! Да он вообще уникальный в этом смысле, пап!

– Согласен. Но я пришел с тобой не о Стинге говорить, Катюш.

– А о чем? Или о ком, пап?

– О твоем женихе, как ты и сама догадываешься, наверное. Скажи, ты и правда Олега любишь?

– Странный вопрос, пап… Особенно странно звучит накануне свадьбы, не находишь? Ты мне этот вопрос уже задавал. И не один раз, насколько я помню.

– Но ты мне так и не ответила, Катюша…

– А чего отвечать? Ты и сам все прекрасно знаешь. Все ж на твоих глазах было. Ты ж знаешь, как он меня любит. С третьего класса за мной бегает, никак не устанет. Он просто зациклен на мне, пап…

– Вот именно, что зациклен. И это совсем не значит, что он тебя любит, Катюш.

– Ой, перестань! Не придирайся к словам. Я знаю, что он меня любит. Да, может гульнуть с другой, чтобы самому себе что-то доказать или как-то там самоутвердиться, а любит меня. Так бывает, пап…

– А ты? Ты его любишь, скажи?

– Ой, ну что ты ко мне привязался? Мне двадцать пять лет уже, я в романтических облаках давно не летаю! Я семью хочу, детей хочу… А твоей этой любви можно ведь так и не дождаться, правда? А годы идут…

– Да какие годы, Кать! О чем ты! Хоть убей, не понимаю твоих страхов!

– Потому что ты мужчина, вот и не понимаешь.

– Да какая разница…

– Большая разница, пап! Ну, представь, я буду сидеть в ожидании этой любви, пока совсем не состарюсь… Кому от этого легче будет, а? И вы с мамой внуков не дождетесь! Потом спохвачусь и буду себе локти кусать…

– Да глупости ты говоришь, Катенька! Ты лучше о том подумай, как ты жить будешь с Олегом, если его не любишь! Ведь это не жизнь будет…

– Ой, пап, ну хватит уже, а? – сердито проговорила Катя, подскакивая с дивана и подходя к окну. – Что ты мучаешь меня подобными разговорами? Мне и без того плохо… Отстань… Ну не знаю я, что тебе сказать, не знаю, как быть… Сама не знаю…

– Что ж ты так в себе не уверена, доченька? – тихо проговорил Иван, качнув головой. – Откуда в тебе взялась эта неуверенность, не понимаю?

– Не понимаешь, да? – развернулась от окна Катя, нервно сплетая руки на груди. – Вот правда не понимаешь?

– Нет… – пожал плечами Иван, чуть растерявшись.

– А ты сам-то в себе уверен, пап? Если честно? Вот ты сам… Разве ты любишь маму, скажи?

– Конечно, люблю… Странный вопрос, Кать.

– Может, и любишь… Сам себя в этом убедил, вот и любишь. А на самом деле просто живешь на коротком поводке. Это ведь она тебя на себе женила, я хоть и маленькая была, а все помню!

Иван опешил, не зная, что и ответить. Потом собрался с мыслями, проговорил тихо:

– Ты сейчас не права, Кать. Совсем не права.

– Разве? Что, духу не хватает самому себе в этом признаться, да? Или думаешь, я до сих пор та маленькая девочка, которую ты в лесу нашел? И не обижайся на меня, пап, я ведь не со зла все это говорю. Ты знаешь, как я тебя люблю. Может, родных отцов так сильно не любят, как я тебя люблю. Просто мне обидно за тебя иногда бывает. И совестно… За маму совестно… Как она тебя в своих целях использовала тогда…

– В каких целях, Кать? Я сам ей предложение сделал, никто меня не неволил.

– В каких целях использовала, говоришь? Да в тех же самых, которые преследует каждая женщина, которая хочет устроить свою женскую судьбу! Каждая хочет замуж выйти, гнездо свое свить, так ей по природе положено! К тому же, когда гнездо готово уже, остается только туда проникнуть… Хозяйкой стать…

– Катя, Катя… Ты ужасные вещи сейчас говоришь, не надо так про маму, что ты…

– В каком смысле – ужасные? Что мама чувствует себя полноправной хозяйкой положения и держит тебя на коротком поводке? А ты сам этого не видишь, что ли? Да хоть бы взять, к примеру, эти ее вечные присказки, которые она все время повторяет… Мол, все в доме на мне держится, да вечно мне одной приходится все решать… Она же вбивает тебе эти присказки в голову, как гвозди!

– Ну, здесь ты опять преувеличиваешь, дочка…

– Да ничего я не преувеличиваю, пап! Дьявол – он же всегда в деталях… Одна эта фразочка чего стоит: «Все в доме на мне держится». И ты сам в это веришь. Ведь так, пап?

Иван ничего не ответил. Напало вдруг странное состояние, похожее на равнодушие, когда ничего отвечать не хочется. Может, потому оно и напало, что Катя права? Да только думать об этом сейчас не хотелось, не за этим пришел…

– Так что не учи меня жить, папочка, ладно? – тихо ответила Катя, глядя на отца с сожалением. – И про любовь мне сейчас ничего не говори. Лучше в себе сначала разберись, а уж потом… И не обижайся на меня, пожалуйста, что наговорила тебе всякого. Может, потому и наговорила, что очень тебя люблю…

– Ладно, я понял… – рассеянно проговорил Иван, поднимаясь с дивана. – Я обязательно подумаю над тем, что ты мне сказала, Кать. Сейчас просто некогда – в дорогу собираться пора.

– Ты что, уезжать куда-то собрался?

– Да… Надо в одно место наведаться. Это ненадолго, дня через три вернусь.

– И что, мама тебя отпускает?

– Нет. Не отпускает. Но я все равно уеду. Потому что так надо. Потому что я отцу обещал.

– А куда, если не секрет?

– Не секрет… Отец попросил к его первой жене съездить, прощения от его имени у нее попросить. Он ведь оставил ее ради нас. Мы совсем пропадали, вот он и решил с нами остаться…

– Да, я знаю эту историю, мне дедушка рассказывал. Все правильно, пап, поезжай. А хочешь, я с тобой поеду, а?

– Нет. Я один должен, Кать. Я почему-то так чувствую, что я один должен.

– Ну, если чувствуешь… То ладно тогда. Иди, собирайся в дорогу. Счастливого тебе пути, пап…

– Спасибо, дочка.

– Не обижаешься на меня?

– Нет, что ты…

Собрался он быстро, вышел на кухню, где Лена готовила ужин, проговорил тихо:

– Я поехал, Лен…

– Что, и ужинать не будешь? – обернулась она сердито от плиты.

– Нет, не буду. Боюсь на поезд опоздать.

– Все-таки я не понимаю тебя, хоть убей… Зачем куда-то ехать, поклоны отдавать… И не говори мне, пожалуйста, что это папин наказ был такой, не надо! Да мало ли что папа тебе сказал, он ведь уже не в себе был! А ты… Какие поклоны, какие наказы? Прошлый век какой-то…

– Я так решил, Лена. Мы ведь уже поговорили обо всем, ты забыла? Я так решил.

– Да делай, что хочешь, господи… Видать, доля у меня такая, все это терпеть… И без того все хлопоты на мне, весь дом на мне держится! Вечно кручусь как белка в колесе, никто этого не ценит…

Она и сама не заметила, что произносит свои последние фразы в пустоту – Иван уже вышел из дома, тихо прикрыв за собой дверь. Выйдя за ворота, сразу прибавил шагу, быстро направляясь в сторону станции. И впрямь бы на поезд не опоздать…

Глава III

– Ну, давайте помянем рабу божью новопреставленную Софью… Царствие небесное, земля пухом, хорошая женщина была… Сегодня девятый день, как ушла…

Баба Шура с трудом поднялась со стула, и все последовали ее примеру, и Аня встала вместе со всеми из-за стола, выпила стопку водки. Почти автоматически выпила. Потому что так надо. Она в последние дни все делала автоматически, никак не могла привыкнуть, что мамы больше нет. Сегодня девятый день, все знакомые собрались на поминки, и она хлопотала с утра по хозяйству, чтобы накрыть на стол, но усталости будто не чувствовала.

Народу собралось много – едва-едва за столом уместились. Все подружки мамины пришли, которые еще на своих ногах передвигаются, во главе с бабой Шурой, которая взяла застолье в свои руки и первое поминальное слово сказала. И прослезилась, и все бабушки вслед за ней чуть всплакнули. Потом, утерев слезы и помолчав, баба Шура проговорила с почти веселым укором:

– А холодец ты, Анюта, так и не научилась делать, как твоя мамка умела, однако! Чеснока положила мало и мясцо крупно порезала. Учти на будущее, слышь?

– Учту, баба Шура, учту… – покладисто согласилась Аня, кивнув.

– Да зачем ей этому учиться, она и без этого всех научит! Не зря учительницей в школе работает, баб Шур! – заступилась за подругу Евка, накладывая себе в тарелку кружочки копченой колбасы. – Она ж не делает вам замечания по поводу того, что вы Толстого от Достоевского не отличаете!

– А кто они такие, чтоб я их отличала, а? – сердито спросила баба Шура, слегка обидевшись.

– Ну вот… И не знаете… А ваша подружка покойная все знала и даже почитывала их на досуге, между прочим!

– Ну, так ей положено было, куда деваться-то… – не сдавала баба Шура своих позиций. – Коли дочка на учительницу выучилась, ничего не поделаешь, приходилось почитывать. Ноги у Сони не ходили, а глаза до самой старости хорошо глядели.

– А ваша дочка Нина на бухгалтера выучилась, и что? Вы теперь дебет с кредитом свести сможете, что ли?

– Ну, ты меня всякими умными словами-то не пугай, Дунюшка… Сама выберу, чего мне надо знать, а чего не надо!

– Меня вообще-то Евой зовут…

– Ладно, что ж. Евой так Евой. Давайте-ка еще нашу Соню помянем, царствие ей небесное…

Все выпили молча, и даже тетя Люба, смирно сидящая рядом с Евкой, тоже сделала попытку потянуть рюмку ко рту, но Евка быстро пресекла ее намерение, сунув ей в ладонь вместо рюмки кусок пирога. Тетя Люба отвернулась, обиженно скривив губы скобкой. Даже пирог есть не стала.

– Да пусть капельку выпьет за помин души, чего ты! – заступилась за тетю Любу одна из бабушек. – Чего ей будет с одной капельки-то!

– А я знаю, что будет… – сердито ответила Евка, махнув рукой. – Такой спектакль вам тут будет, что Альцгеймер с Паркинсоном и рядом не стояли!

– А это еще кто такие, интересно мне знать? – тихо удивилась бабушка, заступившаяся за тетю Любу.

– Да лучше вам и не знать… – вздохнула Евка. – Не будите лихо, пока оно тихо… А как разбудите, так они и придут…

В этот момент все и услышали, как в дверь кто-то постучал. Ева глянула на Аню, спросила удивленно:

– Кто это может быть? Вроде все уж пришли, кого звали…

– Так на поминки же не зовут, на поминки люди сами приходят! – тут же вставила свое слово бойкая баба Шура. – Значит, кто-то еще вспомнил про твою мамку, Анечка! Открывай! Нельзя долго человека у закрытой двери держать, не полагается!

– Да там не закрыто…

– Ну так и что? Видишь, кто-то скромный пришел, на крыльце топчется, а в хату зайти не смеет! Иди, иди…

Аня встала из-за стола, быстро прошла в прихожую, оттуда шагнула в холодные сенцы. Открыла дверь…

На крыльце стоял совсем незнакомый мужчина. Да, точно, она никогда раньше его не видела. А сердце дрогнуло почему-то, будто заволновалось сильно. И голос тоже дрогнул, когда спросила тихо:

– Вам кого? Может, адресом ошиблись?

– Это Рассветная, восемнадцать? – деловито спросил мужчина, глянув ей в глаза. – Здесь Софья Григорьевна Снегирева проживает?

– Да, здесь… То есть проживала здесь раньше, да…

– Она что, переехала куда-то?

– Нет. Она умерла недавно. Сегодня девятый день уже, как ее нет.

– Да что вы? – искренне огорчился мужчина. – Ах как жаль… Выходит, я не успел… Зря приехал, выходит.

– А вы кто, собственно, будете?

– Да я… Это долго рассказывать, в общем… Ладно, что ж, пойду я тогда… Опоздал…

Он повернулся, чтобы уйти, но Аня остановила его торопливо:

– Постойте, куда же вы… Заходите, если пришли. Мы тут как раз маму поминаем… Заходите же, ну! А то мне стоять на крыльце холодно!

Она повернулась, чтобы уйти в дом, и даже не увидела, как озадачилось лицо мужчины после ее упоминания о маме. И как он спросил тихо, себе под нос, так тихо, что Аня и не расслышала:

– Как – маму? Почему маму? Отец же говорил, что не было у них детей…

– Дверь за собой закройте, пожалуйста! – попросила она, чуть повернув голову. – И раздевайтесь вот тут, в прихожей, потом в комнату проходите…

– Кто там пришел? – встретила ее громким шепотом баба Люба. – По голосу слышно, что мужчина пришел, да?

Она только плечами пожала, соображая, как бы втиснуть за стол нового гостя.

– Да мы подвинемся вот тут, на диванчике… – выручила ее Евка, вжимая тетю Любу в самый угол. – Уместимся как-нибудь, не переживай…

Все замолчали, когда незнакомец вошел в комнату. Только тетя Люба пропела кокетливо-радостно:

– Ой какой мужчина пришел… Какой красивый… Это ко мне, наверное…

– К тебе, к тебе! К кому ж еще-то! – осторожно огладила ее по плечу Евка, неловко взглянув на незнакомца. И показала место на диване рядом с собой:

– Садитесь сюда, пожалуйста! Места маловато, конечно… Но в тесноте, да не в обиде!

– Спасибо, я умещусь… – вежливо улыбнулся мужчина, присаживаясь на край диванчика.

Аня принесла из кухни чистую тарелку, поставила перед ним, налила в рюмку водки.

– Давайте мою маму помянем… – предложила тихо. – Вы ведь сказали, что ее ищете, Снегиреву Софью Григорьевну? Вы ее раньше знали, да?

– Нет, я не знал… Это отец мой знал. Она его первой женой была…

За столом повисло долгое молчание, все сидели с напряженными лицами, пытаясь осознать произнесенные гостем слова.

– Ахти, мил человек! Так ты от Паши Снегирева пожаловал, что ли? – только и выдохнула баба Шура, забыв вместе со всеми приложиться к рюмке. – Вот это новости, стало быть… Вот это да… А мы тут ее поминаем, как видишь…

Сердце у Ани снова забилось в непонятной тревоге, как давеча на холодном крыльце. Хотя – из-за чего же в непонятной? Вполне тревога понятная – родственничек у нее объявился… Как не тревожиться такому обстоятельству, да еще в такой день?

– Значит, он ваш отец… – осторожно произнесла Евка, с жадностью разглядывая гостя. – Ну, вы хоть представьтесь тогда, как вас зовут, а то мы и не знаем…

– Иваном меня зовут. Отец перед смертью очень просил меня съездить к Софье Григорьевне, вот я и приехал.

– Перед смертью? – снова ахнула баба Шура, всплеснув сухими ладошками. – Тоже помер Паша-то?

– Да… Два дня назад тоже на девять дней стол накрывали.

– Надо же… Прямо как в сказке – умерли в один день… Ну, или почти в один день… – с придыханием произнесла баба Шура, закатив глаза к потолку.

– Да в какой сказке, баба Шура, о чем вы! – перебила ее Евка, махнув рукой. – В сказке вон как красиво прописано – мол, жили всю жизнь счастливо и умерли в один день… А тут у нас другая история получается, правда, Ань? Потому что не жили всю жизнь счастливо, а в раздельности жили…

– Ну да, ну да! – покладисто закивала баба Шура. – Как Паша Снегирев уехал тогда в командировку, так и сгинул навсегда! Соня одна всю жизнь жила, без мужа… Сватались к ней, и не один раз, уж я-то знаю! А она ни за кого не пошла, потому что Пашу своего больше жизни любила. Так-то вот… А ты говоришь, не как в сказке… Да такая любовь только в сказках и бывает, если на то пошло!

– Она-то любила, да… А вот муж ее не любил, выходит… Если обратно не вернулся… – упорно гнула свою линию Евка.

– Да ты-то откуда знаешь? Сидишь тут, о чужой жизни рассуждаешь! Молодая еще, чтобы со старухами спорить, слышь? Если я говорю, что любовь промеж них большая была, значит, так оно на самом деле и есть! А почему не вернулся – это уж не нам судить. Любил, да разлюбил, может…

– Он любил ее! Очень любил! – вдруг довольно громко произнес Иван, поднимая глаза и обводя всех присутствующих за столом долгим и слегка смущенным взглядом. – Он так и просил ей передать, что любил… И что никогда не забывал…

– А отчего ж тогда не вернулся-то? – подавшись вперед, спросила баба Шура.

– Он… Он не мог, понимаете? Он нас пожалел… Его на постой к нашей матери определили, нас четверо у нее было, мал мала меньше. Мама больная была, работать почти не могла, мы пропадали совсем… Я самый младший был, это я его не отпустил тогда. Уцепился за колени и не отпустил. И у него не хватило духу мои ручонки от себя оторвать. Выходит, я в этом виноват, что он не вернулся…

– Так вы, значит, Павлу не родной сын?

– Нет. Я приемный. И все мы приемные – брат Николай, сестры Лиза и Настя. Он нас вырастил как своих. И всегда говорил, что у него других детей нет…

– Говорил, потому что не знал! – перебила его тихо Аня. – Мама ему просто не сказала ничего, понимаете? А на самом деле… Когда он в ту командировку уезжал, она беременная была. Просто ничего ему не сказала… Думала, когда вернется, тогда и обрадует новостью. А оно вон как получилось, видите…

– Выходит, вы брат с сестрой, что ли? Что-то я никак не пойму? – снова всплеснула ручками баба Шура. – И впрямь чем-то похожи…

– Да какие брат с сестрой, баба Шура, о чем вы! – досадливо отмахнулась от нее Евка. – Он же объяснил сейчас, что приемный! Это Аня родная дочь, роднее некуда! Вот и получается, что никакие они не брат и сестра, понятно?

– Понятно… Теперь понятно, что ж… Голова моя старая стала, не сразу соображает… Значит, отец перед смертью тебя попросил к Соне съездить, да, мил человек? Просил повиниться за него, да?

– Да, очень просил… Повиниться и поклониться. Но выходит, не успел он… Выходит, всего на два дня раньше умер, чем Софья Григорьевна.

– Ну да, ну да… Если вы девять дней два дня назад отмечали… Так все получается, мил человек. Не успел Паша Сонечке свой поклон отдать. Не успел…

Баба Шура помолчала немного, потом продолжила, тихо вздохнув:

– А уж как Соня всегда своего Пашу любила, я могу рассказать… Уж я-то знаю, мы с молодости подружками были. И не сердилась на него никогда, не обижалась… И про то письмо она мне тоже рассказывала, где он сообщал, что не может вернуться из-за чужих детишек. Я ей, помнится, говорю: «Что ж ты делаешь, глупая! Зачем сама мужика отдаешь, с ума сошла, что ли!» А она только молчит да улыбается своему чему-то… Потом уж я поняла, чему она улыбалась, когда беременной ее увидела. И снова уговаривала Паше обо всем написать, да так и не уговорила. Да она будто и не переживала вовсе, счастливая такая ходила, пузо свое оглаживала…

– Да, странная женщина была тетя Соня, я бы так не смогла, – коротко вздохнула Евка. – Ни за что бы так не смогла…

– А Соня такая была, у нее свое представление обо всем было! Тебе, Дунюшка, и не понять! – заступилась за подругу баба Люба. – Я ведь тоже тогда удивлялась, зачем она так поступила – ничего не сказала Павлу, что его дитя под сердцем носит. Спрашивала ее… А она в ответ одно твердит: «Если Паша так решил, значит, ему так надо. Я ему верю, что так надо. Мешать не стану. Если остался с четырьмя чужими детьми, значит, по-другому не мог…» Это тебе, Дунюшка, непонятно, а мне как есть все про Соню понятно. Она такая была, да…

Аня слушала этот диалог, улыбалась тихо. Ей тоже было все про маму понятно, как и бабе Шуре. А еще она пыталась потихоньку разглядеть Ивана так, чтобы он не заметил, что она его разглядывает. Хотя и ничего выдающегося в его лице не было, но чем-то оно взгляд притягивало, было в нем что-то такое…

Может, глаза? Умные и грустные, будто обращенные внутрь себя. Или эта глубокая складка на переносье… И тронутые сединой волосы на висках. В общем, лицо как лицо. Хорошее, интеллигентное. Но что-то в нем было особенное… Просто уловить не могла…

Он вдруг посмотрел на нее быстро, и пришлось отвести глаза, и даже смутилась немного – и впрямь, чего она его так разглядывает? Ведь он ей никто. Как выяснилось, никакой не родственник. Да, этого человека вырастил ее родной отец, но ведь и отца своего она никогда не видела!

– Мужчина! Мужчина! Вы ведь ко мне пришли, да? – с возмущенным повизгиванием спросила тетя Люба, пытаясь высунуться из-за Евкиной спины. – Почему вы пристали все к моему мужчине? Он же ко мне пришел, отстаньте от него!

Иван поднял голову, глянул на Аню в неловком недоумении, и она торопливо пояснила ему:

– Не обращайте внимания, пожалуйста… Тетя Люба у нас не в себе… Это у нее возрастное, это бывает… Просто не обращайте внимания.

– А когда танцы уже начнутся? – снова громко спросила тетя Люба. – Мужчина, вы пригласите меня танцевать?

– Да успокой ты мать, Евдокия! – сердито попросила баба Шура. – Перед человеком же неудобно, ей-богу! Он ведь подумает бог знает что!

– Да, я сейчас ее уведу… – быстро согласилась Евка, вставая с места. Погладив мать по плечу, проговорила ей тихо на ухо: – Танцы нынче не здесь будут… Пойдем, я тебе покажу, где они будут…

– А пусть мужчина с нами пойдет! – не унималась никак тетя Люба, кокетливо поводя сухими плечами. – Чего ж мы его здесь оставим, он ведь ко мне пришел!

– Мужчина потом подойдет… Чуть позже. Идем скорее, идем!

Евка потянула мать за руку, помогая подняться с дивана, потом обняла за плечи, повела к выходу. Тетя Люба шла неохотно, оглядывалась назад, даже упиралась немного. Все за столом молчали, опустив головы. Будто им было стыдно перед гостем за такое явное безобразие. Когда в прихожей хлопнула дверь, одна из бабушек вздохнула тихо:

– Бедная, бедная Любка… Совсем не в себе стала уже… Как Дуня все это переносит, не знаю… Раньше-то Любка хоть памятная была, а теперь уж ни в какие ворота, как говорится. Старость не радость, что ж поделаешь?

Баба Шура тоже вздохнула, потом спросила у гостя:

– А Паша-то как уходил? В хорошей памяти был?

– Да… Он просто болел долго, не вставал уже… Ночью умер, во сне.

– Мама тоже во сне умерла… – тихим эхом откликнулась Аня. – А перед смертью сказала, что пришла пора ей с Пашей встретиться. Я вот все думаю… Неужели она и правда чувствовала, что он тоже уходит? Столько лет без него жила, но все равно чувствовала?

– А ты как думала, милая? Конечно, все чуяла! – уверенно ответила ей баба Шура. – Человек перед смертью по-особому себя чувствует, все про себя и про других знает, вся прожитая жизнь перед ним по-новому открывается. Помирать ведь тоже надо уметь… Я вот, к примеру, пока не готова помирать, все еще за жизнь цепляюсь, как молодуха. И Любка вон тоже… Беспамятная, безумная, а за жизнь цепляется крепче крепкого. Хотя, по сути, какая такая у нее жизнь, в безумии-то? Посмешище, а не жизнь. Жалко ее, бедолагу… Не знаешь, Ань, Евдокия будет ее куда пристраивать или нет?

– Нет. Не будет. Она же ей не чужая. Она ей мать.

– Ой, удивила… А то сейчас молодые с матерями-то не церемонятся! Стряхивают с рук, как старые рукавицы. И все дела! Я вот шибко боюсь, что моя дочка задумает пристроить меня куда… Взялась было поговорить с ней об этом, а она отмахивается!

Разговор за столом завязался на эту грустную тему, с рассуждениями и печальными примерами, и велся бы еще долго, если бы сердобольная баба Шура не произнесла тихо, глянув на Ивана:

– Устал с дороги гость-то твой, Анюта… Да и мы заболтались, давно по домам пора. Пойдемте, девки, пора и честь знать! – обратилась она к другим бабушкам, первой вставая с места. – Ишь, пригрелись тут на вкусных харчах!

«Девки» согласно закивали, начали вставать с места. Аня метнулась на кухню – дать каждой бабушке по заготовленному гостинцу, чтобы не с пустыми руками ушли.

Проводив гостей, начала собирать со стола, и Иван подхватился тут же, проговорил быстро:

– Я вам помогу, Аня… Только вы командуйте, что нужно делать, ладно?

– Да, спасибо… – благодарно улыбнулась Аня. – Тогда вы посуду из комнаты в кухню носите, а я ее перемывать буду. Вместе мы быстро справимся, я думаю.

Когда вся посуда была перемыта, Аня предложила гостю:

– Может, чаю хотите, Иван? Я бы с удовольствием чаю выпила.

– Что ж, чаю так чаю… – покладисто согласился он.

Сели за кухонный стол, Аня разлила по чашкам чай, придвинула гостю вазочку с вареньем:

– Вишневое… У нас много вишни в саду растет. Правда, она мелкая и кислая, но варенье вкусное получается. Попробуйте…

– Спасибо, Аня. Спасибо вам за все, правда.

– Да за что вы меня благодарите, Иван?

– Ну… Хотя бы за то, что не прогнали. Я ведь и впрямь свою вину перед вами чувствую за отца. Это ж я тогда его не отпустил… А ведь он любил вашу маму, очень любил…

– И она его очень любила, Иван. И нет за вами никакой вины, что вы. Столько лет с тех пор минуло… Да и в чем можно обвинить ребенка, который несмышленышем еще был?

– Расскажите мне про вашу маму, пожалуйста. Или хотя бы фотографию покажите… Ведь наверняка у вас есть ее фотографии, правда?

– Конечно, есть. И много. Раньше ведь фотографии в цифровом варианте не хранились, как сейчас, их обязательно распечатывали и хранили в толстых бархатных альбомах. И у меня такие альбомы есть. Сейчас я их вам принесу…

Иван долго рассматривал фотографии, вглядывался в лица, комментировал тихо:

– Какой отец здесь молодой, не узнать… А ваша мама просто красавица, Аня. Особенно вот здесь, на свадебной фотографии. Оба такие молодые и счастливые…

– Да, они были самой красивой парой в Снегирях, все так говорили. И никто понять не мог, почему расстались. И даже мне мама ничего не объясняла, хоть я и пыталась у нее про отца выспросить. Недавно только рассказала… Перед смертью… Если бы слышали, Иван, с какой любовью она про моего отца говорила! То есть… И про вашего отца тоже…

– И он вспоминал о ней с любовью, Аня. И просил меня съездить, поклон передать… Но, выходит, опоздал я с поклоном-то. Зря приехал, выходит. Жаль…

– Ничего не зря, Иван. Если отец вас об этом просил, значит, надо было приехать. А скажите… У вас ведь фамилия отцовская, Снегирев?

– Да… Он всех нас усыновил и удочерил потом. И фамилию свою дал. И вы тоже Снегирева, да?

– Нет… По молодости Снегирева была, потом замуж вышла, Воробьевой стала. Понижение взяла по птичьему рангу, выходит…

Иван взглянул на нее коротко, улыбнулся. Потом вздохнул, аккуратно закрыл альбом, проговорил тихо:

– Ладно, пойду я… Извините за беспокойство, Анечка. Спасибо вам за все…

Она смотрела растерянно, как он поднимается из-за стола, потом вдруг неожиданно для себя сказала быстро:

– Да куда ж вы пойдете, на ночь глядя! До станции далеко… Оставайтесь, переночуйте! Я вам на диванчике в большой комнате постелю. И не возражайте даже, вы меня ничуть этим не стесните! А я завтра утром на кладбище вас отведу, вот и поклонитесь от отца маме… Хоть так…

– Хорошо. Спасибо, Аня. Тогда я земли с могилы немного возьму, отвезу на могилу отца. Да, пусть хоть так, вы правы…

Потом они еще долго сидели, разговаривали. Аня рассказывала про маму, Иван – про отца… И странным образом их рассказы соединялись в единое целое, будто продолжались один в другом, и со стороны казалось, наверное, что они говорят о людях, проживших вместе всю жизнь. И последнее письмо отца Аня тоже Ивану показала. Он читал его долго, желтый листок подрагивал в его пальцах.

– Мама перед смертью мне это письмо показала… – тихо вздохнула Аня, подперев ладонью щеку. – Знаете, Иван, до сих пор не могу понять, как она все так чувствовала? И свою скорую кончину чувствовала, и про отца говорила, что он скоро уйдет, ее зовет… Неужели так любить можно, а? Любить и прощать… Ведь это очень трудно – простить…

– Да, ваша мама была необыкновенной женщиной, я это понял. И отец все время повторял, когда умирал, что такая она, его Соня… О такой любви можно только мечтать, я думаю.

– Мама своей любовью жила, силы в ней находила. И счастливо жила, между прочим. Если б я сама этого не видела, то и не поверила бы, что так бывает.

– Да, Аня. Бывает, но редко. Остается только позавидовать тому, кому такое счастье познать удалось.

Они замолчали, сидели тихо, будто боясь спугнуть это одно на двоих знание, и какие-то другие слова для этого знания были уже лишними, казалось. Аня произнесла с легким вздохом:

– Давайте спать ложиться, Иван… Устала, ноги не держат… Завтра утром вас разбужу, позавтракаем и на кладбище пойдем. Сейчас я вам на диванчике постелю…

* * *

Утром Аня проснулась со странным ощущением внутри – будто что-то важное происходит в ее жизни. И не столько важное, сколько счастливое. И будто она уже не прежняя Анна Павловна Воробьева, школьная учительница русского языка и литературы, а какая-то совсем другая женщина, с другими привычками, другой судьбой…

А еще вспомнился сон, который привиделся ночью. Маму во сне видела, будто она улыбается ей, пальцем грозит шутливо – что, мол, я тебе говорила, а? Помнишь, говорила, что человека тебе пошлю? Того, который тебе надобен да необходим? А ты мне все никак не верила…

Хмыкнула, улыбнулась. Надо же… Мама этого Ивана, что ли, имеет в виду? Это он ей так надобен и необходим, что ли? Да ну…

А сердце сжалось в ответ болезненно, отвергая это легкомысленное «да ну». И стало вдруг ясно в один момент, что это правда, самая настоящая, что ни на есть. Что и надобен, и необходим…

От ясности понимания происходящего даже растерялась. И что же теперь со всем этим делать?

Да ничего не надо делать. Надо начинать день. Еще целый день впереди! Ну, или половина дня… Когда он рядом будет…

Хотела тихо подняться, но вдруг услышала со стороны кухни какие-то шорохи. Потом запахло съестным, слегка пригорелым. Яичницей, кажется. И кофе. Да, отчетливо приплыл запах свежесваренного кофе, его ни с чем не спутаешь! Выходит, гость ее давно уже встал и вовсю на кухне хозяйничает? А она спит и не слышит ничего? А который час, интересно?

Глянула на часы, удивилась. Девять почти! Никогда не спала так долго. Видимо, усталость вчерашняя сказалась, да и засиделись вечером допоздна…

Подскочила с постели, накинула халатик, мельком глянула в окно. И зажмурилась от того, что увидела – ночью, оказывается, снег лег! Так плотненько лег, так окончательно, что и сомневаться не приходится – не растает уже. И солнце так хорошо светит по-зимнему, ярко и холодно.

Но в доме тепло, не остыл за ночь. Или Иван успел печку подтопить?

Вспомнилось отчего-то, как они с мамой спорили относительно этого печного вопроса… Никак она не могла уговорить ее провести в дом паровое отопление, чтобы с дровами и с печкой не возиться. У мамы всегда один аргумент был на это, самый веский – от живого печного тепла жить веселее, Анюточка! Дышать веселее! Ничего с тобой не случится, если к поленнице во дворе по морозцу сбегаешь да дровишек принесешь, только крепче да проворнее будешь! Человек тогда здоровье теряет, когда разленится да разнежится, когда самому уже и делать ничего не приходится! А с твоим паровым отоплением уже и около печки не посидишь, на теплый огонь не посмотришь… На него ведь все лучше глядеть, чем на железную батарею, верно?

Обычно их спор заканчивался грустной маминой фразой – вот помру, тогда и делай, что хочешь… Печку выбрасывай, на батареи свои меняй… А пока оставь в доме все, как есть…

Вот и получается, что теперь можно все поменять. Но почему-то не хочется. И в самом деле – трудно ей сбегать во двор за дровишками по морозцу? Нисколько не трудно, а наоборот, в охотку… И долго смотреть потом, как пляшет по ним огонь в печурке, и слушать, как гудит довольная печка…

Застегнула все пуговки на халате, завязала поясок на талии. Крепенько так завязала. Благо, есть еще на чем завязать. Прибрала волосы, уложила небрежным узлом на затылке, вышла на кухню.

Иван стоял у плиты, повернулся к ней с улыбкой:

– Доброе утро, Анечка… Я тут у вас похозяйничал немножко, вы на меня не рассердитесь?

– Доброе утро, Иван… Нет, не рассержусь, конечно. Наоборот…

– Сейчас завтракать будем, я кофе сварил. А утро-то какое сегодня, а? Солнце яркое. И снег… И рябины у вас такие красивые, я вчера и разглядеть не успел…

– Да, рябины у нас много. Все село в рябиновых зарослях. Когда пойдем на кладбище, сами увидите… Только боюсь, что дорогу туда снегом за ночь завалило.

– Ничего, пройдем как-нибудь! Садитесь быстрее за стол, а то завтрак остынет.

Только встали из-за стола, как заявилась Евка – и ойкнула от неожиданности, увидев Ивана:

– Вы еще здесь, что ли? А я думала…

И тут же оправилась, заговорила дальше, как ни в чем не бывало:

– Я чего прибежала-то, Ань. Ты в курсе, что у тебя со стороны улицы забор в палисаднике обвалился?

– Нет, не в курсе… – озадаченно ответила Аня. – Вроде он и не собирался обваливаться…

– Да я на маму грешу, Ань, ты уж прости! – виновато махнула ладонью Евка. – Вчера отводила ее домой после поминок, а она как ухватится за твой палисадник, как вцепится в доски ладонями… Еле-еле ее оторвала! После этого заборчик у тебя и обвалился! Я уж сама его как-нибудь поправлю, Ань, хорошо?

– Да брось, Евка. Ничего страшного. Сейчас мы на кладбище пойдем, и я посмотрю, чего там и как. Да мы уже собираемся, только из-за стола встали…

– А! Ну, не буду тогда вам мешать. Я ж не думала, что ты не одна, Ань… Пойду тогда…

Евка торопливо попятилась к двери, не забыв скользнуть быстрым взглядом по лицам Ивана и Ани, будто хотела разглядеть что-то новое для себя. И эта ее фразочка – «не буду вам мешать»… Тоже был в нее некий вопросец заложен, вполне себе любопытствующий.

Евка ушла, а эта неловкость после ее посещения осталась. Иван предложил было посуду помыть, но Аня махнула рукой:

– Не надо… Потом… Я сейчас быстро оденусь, и пойдем на кладбище. Еще и забор надо посмотреть, что там за разрушения такие.

Оказалось, разрушения есть. Видимо, сильно тетя Люба сопротивлялась, уходить не хотела. Но Иван тут же предложил деловито:

– Я все поправлю, Аня, вы мне позволите? Тут работы немного. Вернемся с кладбища, и я все сделаю.

– Да вы что… Да как же не много! Да тут работы на целый день! – неловко возмутилась Аня, разглядывая нанесенный тетей Любой ущерб. – Мне неловко, Иван, правда! Получается, вы в такую даль ехали, а я еще и забор вас поправлять заставлю!

– Да ладно вам… Я ведь тоже в этом ущербе виноват, хоть и косвенно… Это ведь от меня тетя Люба не хотела уходить домой, верно? Она ведь как говорила? Этот мужчина ко мне пришел…

Аня хмыкнула, глянула на него с осторожной улыбкой. Он смотрел на нее спокойно, с легкой смешинкой в глазах. Очень хорошей смешинкой, вовсе не обидной для тети Любы. Понимающей.

Она только кивнула – ладно, мол. Согласна. Принимаю вашу помощь. Спасибо…

На кладбище она стояла чуть поодаль, чтобы не мешать ему. Не стеснять. Вон как человек сосредоточен, как серьезно относится к просьбе отца. Как внимательно смотрит на мамину фотографию, тихо шепчет что-то…

Показалось, мама на фотографии улыбается. Понятливо улыбается. И что эта улыбка ей тоже предназначена, не только Ивану. Даже засмущалась вдруг и отвернулась, захотелось возразить – ну что ты, ей-богу, мам… Он же к тебе приехал, не ко мне! Он поклон от отца привез! Вернемся домой, он заборчик поправит и уедет. И все. И больше не будет ничего…

Она и не знала, что Иван чувствовал то же самое. Этот непонятный страх, это не высказанное вслух – уеду, вот и все? И больше ничего не будет?

Ответ приходил сам собой – да, ничего не будет. А как ты хотел? Все же идет как надо. То есть… Всего лишь как надо. Приехал поклон отдать, отдал его, как мог, как умел. Ну, заборчик еще поправит, поможет женщине… Что в этом особенного, если он останется ненадолго и поправит заборчик?

Весь день он потом с ним возился, с заборчиком. И думал про Аню весь день. И все время поглядывал на крыльцо – не выйдет ли она во двор за какой-нибудь хозяйственной надобностью. И ловил себя на мысли – да что это с ним такое? Никогда ничего подобного о себе не знал… Чтобы все так пело и волновалось внутри. И тревожилось, и сомневалось. И пугалось при этом страшно – ведь уезжать надо…

Потому и работа никак не ладилась и затянулась до самого позднего вечера. Или он сам ее затянул… Чтобы снова услышать от нее, как вчера: «Ну куда же вы пойдете на ночь глядя, Иван? Оставайтесь…»

Ужинали в молчании, друг на друга не глядели. Оба понимали, почему молчат, почему друг на друга не глядят. И эта неловкость, это мучение стало в конце концов невыносимым. Надо было положить этому конец…

– Спасибо за ужин, Аня. Мне пора уходить. Там как раз поезд вечерний есть, я на него успеваю.

Аня едва заметно кивнула, ничего не ответила. Потом подняла глаза…

Лучше бы он не смотрел в эти глаза. Потому что все мысли и благие намерения тут же пропали куда-то – какое там «пора уходить», какой там вечерний поезд, на который он успевает? И вместо благих намерений только свой хриплый голос услышал:

– Аня… Я хочу вам сказать… Вернее, тебе сказать, Аня… Мне так трудно уйти, я просто не могу встать… Не могу… Не сердись на меня, пожалуйста.

– А мне страшно из-за того, что ты можешь уйти, Ваня… Не уходи… Сейчас не уходи, ладно?

Их бросило друг к другу с такой силой, что перехватило дыхание у обоих, и казалось, что ничего важнее в данный момент нет, кроме этого объятия. Что, если разомкнут руки хоть на секунду – умрут… Даже пошевелиться страшно было. Так и стояли долго, пока Аня тихо не проговорила ему в самое ухо:

– Останься, Вань… Пожалуйста, прошу тебя… Пусть это будет всего одна ночь, пусть… Но она нашей будет, Вань… Только нашей…

Уже поздней ночью, когда настырная луна все пыталась заглянуть в прореху между задвинутыми занавесками, они кое-как пришли в себя. Лежали рядышком, обессиленные, счастливые. Аня прошептала, улыбаясь в темноту:

– Я даже не знала, что так бывает, Вань… Сама о себе ничего не знала… Не знала, что могу быть такой страшно счастливой, просто до безобразия счастливой! Теперь я маму свою прекрасно понимаю, да! Вот ты утром уедешь, а я все равно счастливой останусь, я знаю. Потому что буду знать, что ты есть…

– Мне и правда надо утром уехать, Ань… Я должен, у дочки свадьба скоро…

– Да я понимаю, все понимаю, не оправдывайся, не надо! Я ж тебя не удерживаю, что ты! Я так тебе благодарна, Вань! Теперь я знаю, что буду счастлива… Буду вспоминать тебя, жить мыслями о тебе. Ты всегда будешь рядом со мной, Вань…

Он хотел ей что-то ответить, да горло перехватило. Не смог. Да и что он мог ей ответить? Что тоже будет думать о ней, что не сможет забыть? И будет этой памятью счастлив? Да, все так… Но как же горько от этого все-таки… От невозможности быть рядом – горько…

Утром она вышла его проводить. Стояла на морозном крыльце, как юная Кончита, накинув большой платок на голову, – «я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…» Он обнял ее, прижал к себе, сглотнул в себя горечь горькую, невыносимую. Потом спохватился вдруг запоздало:

– Я ж твой телефон даже не записал… Дай мне свой номер телефона, Ань…

– Не надо, Ванечка. Не надо… Зачем? Так нам тяжелее будет, не надо. Ты просто знай, что я люблю тебя, что я всегда думаю о тебе, что я рядом с тобой… Я тебя никогда не забуду, Ванечка, слышишь?

– Слышу, Ань… Я тоже тебя очень люблю. Если бы я мог просто взять и остаться! Если б мог…

– Все, Вань, иди, а то опоздаешь. Надо ехать, тебя ждут… И помни – я всегда буду рядом с тобой. Ты почувствуешь… Иди, Вань, иди…

Он потом не помнил, как шел до станции. То бежал, чтобы не опоздать на поезд, то поворачивал обратно. Потом снова бежал, чтобы не опоздать…

Уже в поезде подумалось вдруг – да что он наделал, идиот! Зачем ушел, надо было остаться! Зачем сам себе сердце напополам разорвал? И как теперь жить дальше – с этим разорванным сердцем? Ведь оно не простит… Счастье не может жить с сердцем в раздоре, правда? Ведь оно теперь есть у него, это счастье!

Да, есть… Но и голос разума тоже есть, никуда от него не деться. Вон как громко командует – приди в себя, мол, опомнись. Оглянись на свою предыдущую жизнь – ее нельзя отменить. Обязательства, работу, семью… Нельзя отменить, нельзя!

Глава IV

– Ну что, все душевные папины приказы исполнил? Надеюсь, на этом успокоился, можешь дальше жить?

Лена смотрела на него, улыбаясь. И вроде хорошо смотрела, по-доброму. А его словно перекорежило от вспыхнувшего внутри раздражения – так покоробила эта насмешливость в ее голосе! Даже сам испугался – никогда он раньше по отношению к жене такого не испытывал.

– Да, все исполнил, – ответил сухо, опуская глаза.

Все же не смог, не смог в глаза Лене смотреть, хоть и разозлился! Наверное, сам на себя разозлился. Получается, что вроде как виноват? Изменил жене, подлец? А с другой стороны – не чувствовал за собой никакой вины… Не до нее как-то было. Такое внутри творилось, что и сам ничего не понимал. И хотелось только одного – чтобы Лена оставила его в покое.

– Мы завтра к сватам в гости идем… Ты какой костюм наденешь, синий или серый?

– Мне все равно, Лен. Какой скажешь…

– Да как это – все равно! Как ты можешь так говорить, Иван! Ты, случаем, не забыл, что твоя дочь скоро замуж выходит?

– Нет. Я не забыл. Я синий костюм надену. Такой ответ тебя устраивает?

– Нет, синий не надо… Лучше серый. Синий ты на свадьбу наденешь. Ты в нем таким представительным смотришься. Сразу видно – человек при должности.

– Да какой еще должности, перестань…

– Ну, не скажи! Лесничий в сельской местности это, знаешь… Далеко не последний человек. Если бы ты еще использовать умел свое должностное положение, как другие умеют… Кстати, сват возлагает на тебя большие надежды, ты в курсе? Мы ведь родней будем. А он человек деловой, сам знаешь. Лесопилка у него. Так что ты уж будь как-то поуступчивее, что ли…

– Как это – поуступчивее? Ты о чем?

– Вот… Тебя еще и не попросили ни о чем, а ты уже в позу встал! Ну что ты из себя такого благородного строишь, Вань? Нехорошо. Нынче такое благородство уже не в цене, мы в другом веке живем.

– А что нынче в цене, Лен?

– Деловая хватка, предприимчивость, трезвый расчет… Ну что я тебе такие элементарные вещи объясняю?

– Так и не объясняй… Не надо… Я ж не просил. И вообще… Может, ты одна в гости к сватам сходишь, а? У меня работы много накопилось, я бы посидел вечером.

– Еще чего! Не пойду я одна! Чего это ради? Я замужем вообще-то… Ты меня что, обидеть сейчас хочешь, Вань?

– Да вовсе не хочу я тебя обидеть… Я просто предложил.

– Нет, не просто, не просто! Я же вижу, с какой неохотой ты Катиной свадьбой занимаешься! Это потому, что она тебе не родная, да?

– Перестань, Лен… Зачем ты опять так?

– Как, Вань? Как?

– А так… В последнее время слишком часто эту обидную фразу повторяешь, что Катя мне не родная дочь. И я прошу тебя – перестань! Ты же знаешь, что Катя мне роднее родной… Знаешь, как я ее люблю…

– Тогда пойдем со мной в гости! Мы ведь не просто так идем, мы ради дочери идем! Ну, чего ты молчишь? Я что-то ужасное опять сейчас говорю, да?

– Хорошо, Лена… Как скажешь. Конечно, я пойду в гости, если так надо. В сером костюме пойду…

Лена кивнула удовлетворенно, хоть лицо ее и оставалось обиженным. Подумав немного, спросила с прежним напором в голосе:

– А мне какое платье надеть, Вань? Что ты мне посоветуешь?

– Ну, тут уж ты сама, Лен…

– Тебе все равно, да, какое я платье надену? Все равно, как я буду выглядеть, да? Ладно, ладно, можешь не отвечать… Я спать пошла. И ты не засиживайся… Если тебе все равно, какое на мне будет платье, то помни хотя бы, что жена у тебя есть как таковая…

В голосе ее явно слышались обиженные нотки, и понятно было, что вовсе не в том дело, какое она выберет платье. Наверное, ее агрессия и объяснялась этим его равнодушием, стремлением не участвовать в диалоге, выйти из него поскорее. Все это он понимал, да. Но сделать ничего не мог. Играть в искреннюю заинтересованность не мог. Не умел просто.

Он сам себя не узнавал, если честно. Такое иногда было чувство, будто перестал быть. Перестал жить. Перестал работать с удовольствием. Что перестал видеть все вокруг как раньше. То есть видел, но казалось, в одном только черно-белом варианте, без красок, без обычной игры тени и света. Будто было у него нутро и вдруг переместилось куда-то, осталось там, где хотело. Там… В уральском поселке Снегири, где живет эта женщина…

Как она сказала, когда прощались? Я буду думать о тебе, всегда буду с тобой, ты почувствуешь… Но ведь не этого она хотела, наверное? Чтобы вот так… Чтобы он сам себя без нее потерял?

И что теперь делать? Как жить?

Дни проходят, а жизни нет. Можно отправиться в гости, можно заниматься приготовлениями к свадьбе, можно ходить на работу каждый день… И не жить. И сколько это будет продолжаться – неизвестно. Может, это навсегда с ним случилось, надо как-то привыкать к этой серой маетности.

Но зачем привыкать? Зачем? И разве надо – привыкать? Может, надо решать что-то? Хотя бы для себя решать…

А ведь всего неделя прошла, как он с Аней расстался. А кажется, будто год. Да что там год! Целая жизнь прошла…

– Вань! Ты долго будешь там полуночничать? – услышал он сверху Ленин голос. – Уже час сидишь за столом, в окно смотришь… Поднимайся в спальню, мне поговорить с тобой надо!

– Да, иду… – нехотя встал он с места. – Иду…

Лена сидела на кровати в ночной рубашке, подогнув под себя ноги и глядя на него настороженно. Он сел на свою половину кровати, спросил почти обреченно:

– О чем ты хочешь поговорить, Лен? Может, мы завтра поговорим? Поздно уже…

– Нет, сейчас! – нетерпеливо вскинула она голову. – Именно сейчас поговорим, потому что я тоже так не могу! Мне надоело, понимаешь?

– Что тебе надоело?

– А то! Я хочу знать, что с тобой происходит, Вань, я хочу, чтобы ты мне все объяснил. Почему ты таким хмурым стал в последнее время? Что с тобой случилось? Ты заболел? Скажи мне, Вань, ради бога… Объясни…

Она потянулась к нему всем корпусом, положила руки на плечи, требовательно заглянула в глаза. И ничего не поделаешь, надо смотреть в ее глаза, не отвернешься. Если со стороны глянуть – такая чудесная семейная картинка, так все красиво… Заботливая жена беспокоится о муже, тянется к нему, обнимает за плечи. Вечер, спальня, жена соскучилась… А он сидит как истукан, смотрит на нее и будто не видит. Кретин, одним словом. Не орел. Или как там еще этих самых «не орлов» обзывают – это все про него.

– Я так соскучилась, Вань… – потянулась к нему Лена, красиво высвобождая из-под кружева рубашки гладкое белое плечо. – Так соскучилась…

– Не надо, Лен! Не надо… Не сейчас…

Он не хотел этих обидных слов говорить, само вырвалось. И Лена как-то странно растерялась, застыла немым изваянием. Потом спросила на высокой, слезной, почти срывающейся ноте:

– Да что с тобой такое, Ваня? Ты же… Ты же никогда раньше таким не был… Ты же обижаешь меня сейчас, неужели ты этого не понимаешь? Я что, перестала быть для тебя желанной? Но это же… Это так оскорбительно… Это невыносимо просто…

Заплакала, отвернулась и как-то совсем некрасиво, на четвереньках, быстро переползла на свою половину кровати, юркнула под одеяло, закрылась с головой.

Обидел… Зачем он ее обидел? В чем она перед ним провинилась, в чем? Ведь не в том же, что стала чужой в одночасье, что он ее разлюбил?

Или… Или не любил никогда?

Подумал так и сам испугался этой мысли. Как же это – не любил? Они же столько лет вместе… Изо дня в день, из ночи в ночь… Да ему раньше и в голову такое не могло прийти – как это, не любит?

Он видел, как дрожит от рыданий ее тело под одеялом, и все равно сидел как истукан. Не мог заставить себя сделать то, что в такой ситуации делают те, которые не истуканы и не кретины. Вдруг Лена рывком сбросила с себя одеяло, повернула к нему заплаканное лицо, спросила почти злобно:

– Ну что я делаю не так, скажи, что? Чем я тебе не угодила, а? Я же стараюсь… Я кручусь целыми днями как белка в колесе… Все для тебя, для дочери… Неужели я ничего не заслужила, кроме вот этого твоего… «не надо»? Еще бы сказал – не лезь… Как будто я тебе не жена, а жалкая женщина из подворотни! Сама ласку от тебя выпрашиваю… Неужели я другого отношения не заслужила, Вань?

Что он ей мог ответить? Что любовь нельзя заслужить? Что она сама по себе на голову сваливается, без приглашения? Что жил ты себе, жил, не знал о ней ничего раньше… Думал, что твоя устоявшаяся, привычная семейная жизнь и есть любовь… А она пришла неожиданно и поселилась внутри, живет. И болью болит. И мыслями болит, и памятью. Все время болит, не отпускает ни на секунду. Как это объяснишь, как?

Видимо, его виноватое молчание каким-то образом ее успокоило, и в следующую минуту она уже спросила почти спокойно:

– Может, ты на работе устаешь, Вань? Если так, то я пойму, ты только скажи…

Что ж, хорошая подсказка, почти из суфлерской будки. Спасибо тебе, дорогая жена, большое тебе спасибо.

– Да. Я устаю, Лен. Очень устаю.

– Ну конечно, если сам за лесников обходы делаешь! Они сели тебе на шею и ножки свесили! Еще бы – начальник добрый такой! Построже надо быть с ними, Вань… А еще я слышала, что к тебе в лесничество скоро проверка приедет.

– Да, будет проверка… Целая комиссия соберется, документы смотреть будут.

– Надеюсь, у тебя все в порядке?

– Да, все в порядке, не волнуйся. Это обыкновенная плановая проверка, она через каждые три года бывает.

– Ладно, я поняла… Ты прости меня, Вань, что тебе такую истерику закатила, ладно? Что-то сильно нервничаю в последние дни… Будто предчувствие какое-то нехорошее, и на душе неспокойно. Еще из-за свадьбы этой нервничаю… Но ведь у нас все хорошо, правда, Вань? Просто ты устал, и я устала… Нам бы потом поехать куда-нибудь отдохнуть… Дня на два, на три… Давай что-нибудь спланируем, а?

– Хорошо. Спланируем, – машинально согласился он, кивнув.

– Ложись спать, Вань… Что ты сидишь на кровати? Ложись… Я вот, например, страшно спать хочу… – зевнула Лена. – Еще и наревелась зачем-то на ночь глядя…

Вскоре он услышал, как Лена задышала глубоко и ровно. Уснула, значит. Ему тоже хотелось спать, но знал, что не уснет. Будет лежать и думать… О ней думать, о той женщине, которая стояла на холодном крыльце, накинув платок на голову. Смотрела, как он уходит. Интересно, плакала она потом или нет?

Встал с кровати, тихо вышел из спальни, спустился по лестнице в гостиную. Подошел к окну, отодвинул штору…

На улице валил снег белыми хлопьями. Полная луна светила на темном небе ярко и торжественно. Красиво, глаз оторвать невозможно. Но ему сейчас эта красота казалась унылой и неестественной. Даже раздражала слегка. Зачем ему эта красота одному?

Аня… Как ты там, Аня? Ты тоже одна… И луна так же светит в твое окно. Я помню о тебе, слышишь? Я думаю о тебе… Я все время чувствую тебя рядом… Кажется, только стоит руки протянуть, и я обниму тебя за плечи. Но отчего-то не получается у меня быть счастливым, как ты говорила. Совсем, совсем не получается. Наоборот… И я не знаю, что мне со всем этим делать, как дальше жить. Подскажи, Аня…

Интересно, как бы она сейчас ему ответила? Наверное, вспомнила бы любимого Чехова… Как оказалось, они вместе его любили, и он очень обрадовался, когда услышал от нее тихое признание в нежной привязанности к Антону Палычу. Просто его синий томик на прикроватной тумбочке в ту ночь лежал, и он автоматически взял его в руки. И проговорил что-то такое… Вроде того – привязанности у нас с тобой одинаковые… Она радостно-насмешливо глаза распахнула, склонилась над ним – да неужели? Неужели ты Чехова любишь перечитывать, моего любимого Антона Палыча? Да, так получилось, что ж… Если бы этот потрепанный томик на тумбочке не лежал, сам бы он первым ни за что в своей привязанности не признался и даже не заговорил об этом, потому что считалось, что это вроде как неприлично, не следовало бы мужику такими женскими привычками баловаться – любимый томик Чехова до дыр зачитывать. А он в этом силы для жизни черпал… Не настоящий он мужик, наверное. Да и ладно. Какой есть, такой есть. Вот и сейчас вдруг всплыло в памяти то самое место из «Дамы с собачкой», когда Анна Сергеевна приехала к Гурову в Москву и остановилась в гостинице «Славянский базар». Как же там, надо найти это место…

Подошел к полке с книгами, достал потрепанный синий томик, нашел знакомые строчки. Начал читать…

«И казалось, еще немного, и решение будет найдено, и тогда начнется новая, красивая жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается…»

Будто для них с Аней эти строчки были написаны. Да, именно так – самое сложное и трудное только начинается…

– Пап! Ты чего не спишь? Почитать решил на ночь, да?

Катин голосок хоть и прозвучал тихо, но он все равно вздрогнул и быстро захлопнул книгу, посмотрел виновато, будто Катя застала его за чем-то неприличным.

– Ты меня ждешь, пап, да? А я задержалась сегодня… На улице так хорошо, снег идет, мы с Олегом пешком от его дома шли…

– Да, я видел в окно. Снег идет, да…

– Пап, да что с тобой? Ты так на меня смотришь… Будто я привидением тебе на голову свалилась. И вообще… Ты какой-то другой приехал из этого своего трехдневного путешествия. Не узнаю тебя совсем. А мне бы поговорить с тобой хотелось, пап…

– Так давай поговорим, в чем дело-то? Я тебя очень внимательно слушаю, Катенька.

– Ты правда будешь меня слушать? Мне кажется, ты в последнее время вообще ничего не слышишь, все будто мимо тебя проходит. И мама тоже говорила, что ты какой-то стал… Будто не в себе… Что-то случилось, пап, да? Ты от нас с мамой что-то скрываешь?

– Все хорошо, Катюш. Я в себе, что ты. И ничего я не скрываю, вот он я, перед тобой. И очень внимательно тебя слушаю. Кстати, мне тоже хочется тебе кое-что сказать… Да…

Решение рассказать Кате о том, что с ним происходит, пришло спонтанно, хотя и показалось странным после того, как он только что попытался убедить Катю в обратном. Что все хорошо с ним, что ничего не скрывает. И показалось на данный момент спасительным, потому что не мог он в себе больше носить это мучение, просто не мог… И пусть Катя рассердится на него и обидится, будет призывать к совести – пусть! Может, и впрямь его совесть проснется, и все встанет на свои привычные места. И жизнь наладится. Хотя… Совесть-то тут при чем?

– Да, я хочу тебе сказать, Катюш…

– Давай сначала я тебе скажу, пап, ладно? – перебила она его неожиданно.

– Что ж, давай…

– Ой, даже не знаю, с чего начать… Помнишь, ты у меня спрашивал, уверена ли я в том, что делаю? Так вот, пап, я тебе отвечу… Я совсем не уверена. И чем ближе дело идет к свадьбе, тем больше я не уверена. Вот сейчас даже… Идем мы рядом с Олегом, и так хорошо вокруг, и снег такой с неба красивый валится – большими белыми хлопьями… А я понимаю, что на душе у меня как-то смутно. Нерадостно как-то. Из-за того, что Олег рядом идет, понимаешь? Ну не люблю я его, пап, не люблю. А самое главное, и он ведь меня не любит, я знаю…

– Как это – не любит? Ты всегда говорила, что он тебя очень любит. Да и все так считали… И давно привыкли к этой мысли за столько лет…

– В том-то и дело, что привыкли, пап. И я тоже привыкла. А на самом-то деле, если глубже копнуть… Олег ведь сам себе внушил, что он меня любит, вот и все. Еще со школы внушил. Да ты вспомни, как он за мной тогда бегал, как мне проходу не давал! Какие поступки дурацкие совершал, помнишь? Я его гнала от себя, этим только самолюбие раззадоривала, наверное. И он очень хотел своего добиться, во что бы то ни стало, понимаешь? И вот… Теперь цель близка, получается… Он на мне женится… Я для него как приз, как результат мучительного соревнования, как средство доказать самому себе что-то. Еще и родители его уговаривают – женись, женись… Я ведь для них весьма хорошая кандидатура, потому что прекрасно знают, что собой их сынок представляет. Серьезная, мол, неизбалованная, из хорошей семьи… Будет их сына непутевого в ежовых рукавицах держать, особо не забалует. Опять же здоровье у меня хорошее, значит, и внуков здоровых рожу. У всех свой расчет, пап, понимаешь?

– Да, Катюш. Понимаю. Понимаю тебя, да…

– Тогда зачем это все, скажи? Когда кругом только один расчет… Любви-то в этом расчете ни с одной стороны нет, получается. Как же мы жить будем, пап? Что мне делать, скажи?

– Ну, тут есть только один выход, дочка. Давай все отменим. Просто отменим.

– Хм… – грустно усмехнулась Катя. – Это сказать легко – отменим… Ты хоть представляешь, как мы маме об этом скажем? Вот она проснется утром, а мы ей такую новость скажем… Это же ужас, что тогда начнется!

– Ну начнется, да… Как начнется, так и закончится. Вот и все.

– И ты что, мамы не испугаешься? Мне кажется, что ты все время боишься даже хоть немного ее огорчить… Она ведь считает, что вот тут тебя держит! – выставила она перед собой сжатый кулачок. – Что ее слово в семье последнее! Что у нее муж подкаблучник, только и может жить по ее указке!

– Ну, это уже другой вопрос, Катюш… Давай для начала твой вопрос решим, что будем делать со свадьбой. Я считаю, надо маме сказать, нечего долго тянуть. Завтра утром и скажем.

– И что, сам скажешь?

– Да, скажу.

– Ну, это прям что-то невероятное. Ты что, перестал быть подкаблучником?

– Выходит, что перестал.

– И что же с тобой случилось, пап?

– Да ничего не случилось… Вернее, случилось, да. Об этом я и хотел с тобой поговорить…

– Говори, я слушаю.

– А ты на меня не обидишься? Дай слово, что постараешься не обидеться.

– Даю слово, пап. Я даже допустить не могу, что ты сделал что-то такое… Что может меня обидеть.

– Ну, это как сказать…

– Пап! Я обещаю тебе, что не обижусь, правда! Говори уже, а то я волноваться начинаю!

– Да, я скажу… Я встретил другую женщину, Катюша. Я полюбил. И я не знаю, как мне теперь жить дальше… Только одно знаю – по-прежнему жить уже не смогу. Но ведь получается, что я маму обманываю…

– Понятно, пап… – тихо произнесла Катя, медленно кивнув. – Теперь мне все понятно. Из-за чего ты такой в последнее время. И кто же эта женщина, если не секрет? Я ее знаю?

– Нет. Она не здесь живет. Она дочь первой жены твоего деда, Кать. Я поехал его первой жене поклон от него отдать и встретил ее. И влюбился. И даже не так… Я теперь жить без нее не смогу, понимаешь? Такие вот дела, дочь…

– Погоди, пап… Но ведь дедушка мне рассказывал, что у него с первой женой не было детей?

– А он не знал, что у него дочь родилась. Ее мать ему не сказала.

– Почему?

– Ну, это долгая история… Она решила ему не мешать, понимаешь? Если он принял решение с чужими детьми остаться, то решила – пусть так и будет. Уважила его выбор. Она очень любила его, потому так и решила.

– Странно… – тихо проговорила Катя, пожав плечами. А немного помолчав, добавила уже более уверенно: – А может, ничего странного в этом и нет! Может, она для себя все верно решила! Любовь, она ведь такая… Она свои законы жизни диктует… Я тоже любила, я знаю. По крайней мере, не нам судить…

– Да, Кать. Не нам судить. Ты права.

– Значит, ты любишь эту женщину, пап… Не скажу, что мне это приятно слышать, но придется принять, что ж. И для мамы тоже катастрофа случится, когда узнает… А она обязательно узнает, ты даже не сомневайся. Любыми путями, но узнает. Я думаю, нелегко тебе придется, пап… Как хоть ее зовут-то?

– У нее чудесное имя… Аня…

– Ну да. Чудеснее некуда, конечно. А главное, редкое.

– Ты все-таки на меня обиделась, да?

– Нет, пап… Я-то как раз тебя понимаю. Я ж говорю, я больше о том думаю, как мама все это воспримет. Бедная, бедная мама… Каково ей будет с этим знанием жить? А ведь жить с ним придется, потому что она тебя все равно никуда не отпустит, я в этом просто уверена. Сам посуди – что это за жизнь, когда женщина понимает, что ее муж любит другую? Да еще я ей свои новости преподнесу, что замуж за Олега выходить передумала… Как мы все это ей скажем, а, пап? В какой очередности? Ты сам когда хотел ей про себя сказать?

– Я не знаю, Кать. Не знаю пока… Надо как-то с духом собраться.

– Ну, все понятно… Трусишь, значит. И правильно трусишь, потому что мама так просто тебя не отпустит, еще раз тебе говорю. Скорее всего, вообще не отпустит. Придумает что-нибудь этакое. На чувство вины тебя посадит как на осиновый кол. Я ж свою маму знаю…

Катя вздохнула, помолчала немного, потом проговорила более решительно:

– Тогда давай с моих новостей начнем, ладно? Согласись, твоя новость покруче моей будет. Я первая пойду голову класть на плаху. Утром мама проснется, и я ей все скажу…

* * *

– Нет, нет, я даже слышать этого не хочу, Катя! Подумай, что ты говоришь, а? Как это, свадьбу отменим? Ты нас с отцом опозорить хочешь перед людьми, да? Что мы тебе плохого сделали, скажи?

Лена будто задохнулась собственным гневом, закашлялась тяжело, склонив голову вниз. Потом проговорила с надрывом:

– Воды… Воды мне принесите скорее…

Жадно припав к стакану с водой, сделала несколько больших глотков, отдышалась и снова заговорила на слезной ноте, обращаясь уже к Ивану:

– А ты почему молчишь, не говоришь ничего? Почему я одна должна все решать, скажи? Опять за моей спиной спрятался, да? Удобную для себя позицию выбрал, как обычно?

– Нет, Лена. Я не спрятался. Просто я думаю, что Катя права. Она вправе сделать свой выбор, это ее жизнь, пойми.

– Даже так? Ее жизнь, говоришь? А нашу с тобой жизнь ты отдельно от ее жизни рассматриваешь? Хотя… Да, я понимаю… Ты можешь свою жизнь отдельно рассматривать, да. А я не могу. Потому что она моя дочь, и я желаю ей только хорошего! А ты… Тебе все равно, значит!

– Мам, ну зачем ты так, правда… – встав рядом с Иваном, виновато проговорила Катя. – Зачем ты сейчас папу обидела? Я же всегда его родным отцом считала, я люблю его… Не надо так с ним, мам!

– А ты сначала своего мужа себе заведи, им и командуй, поняла? А со своим мужем я сама как-нибудь разберусь!

– Мужей не заводят, мам… Они же не собаки и не коты…

– Давай, поучи мать жизни, поучи! Мало того, что ты нам публичную порку хочешь устроить! Чтобы все на нас пальцем показывали!

– Да какую порку, мам? О чем ты?

– Да все о том же, милая доченька! Нам же теперь из дому выйти нельзя, на глаза людям стыдно будет показаться! А что мы родителям Олега будем объяснять, по-твоему? Что плохо дочь воспитали, если она такое себе позволяет? Считаные дни до свадьбы остаются, а она, видишь ли, изволила передумать! Ну вот что мы им будем объяснять, что?

– Я сама им все объясню. Они поймут…

– Да как же, поймут! Люди столько денег на приготовление к свадьбе потратили, почти все расходы на себя взяли… Ты хоть знаешь, что они вам свадебное путешествие на Мальдивы уже оплатили? Ты хоть представляешь, что это такое – Мальдивы? Ну же, пошевели своими мозгами, Катя, пошевели! Я тебе еще раз повторяю – Маль-ди-вы… Да, такой будет твоя жизнь… Многое тебе доступно будет, и я бы на твоем месте ужасно радовалась и до потолка прыгала, а ты…

– А я не прыгаю, мам. Извини. Не люблю я Олега, и все эти удовольствия мне не в радость. Ну как ты этого не понимаешь, а, мам? Ведь должна же понять… Папа меня почему-то понял, а ты…

– А папа твой тоже в облаках витать любит, можешь на него не ссылаться. Тоже, нашла пример… Да если бы не я, что бы с твоим папой было? Все ведь на мне держится, весь дом и вся наша семейная жизнь. Что, разве не так, Иван? – резко обернулась она к мужу. – Ну скажи ей, скажи!

– Лена, я прошу тебя, прекрати. Это просто слышать невыносимо, как ты с дочерью разговариваешь!

– Вот именно – с дочерью! Это моя дочь, не твоя! И не вмешивайся, пожалуйста! Я сама разберусь! То есть… Мы сами разберемся, правда, Кать?

– А мы уже во всем разобрались, мамочка. Разве нет? – тихо спросила Катя.

– Нет! Ни в чем мы не разобрались! И вообще… Надоели мне твои глупости, Кать, правда. Хоть убей, не понимаю, почему ты так нервничаешь. Давай уже закончим этот дурацкий разговор… Свадьба все равно состоится, потому что… Потому что так надо. И в загс ты с Олегом сходишь, и подпись оставишь. И на Мальдивы съездишь. А потом… Потом видно будет. Поживем, увидим. В конце концов, развестись в любой момент можно, правда?

– А зачем разводиться, если можно вообще замуж не выходить, мам? Что ты сейчас говоришь, ты слышишь себя вообще?

– Не смей со мной в таком тоне разговаривать, я тебе не подружка!

– А я тоже не маленькая девочка, на которую можно кричать! Мне двадцать пять лет, я вправе сама решать свою судьбу! И ты права, мамочка, надо прекратить этот дурацкий разговор! Никакой свадьбы не будет, потому что я так решила!

Они стояли напротив друг друга, две женщины, мать и дочь. Катя была очень решительной, а Лену трясло от бессильного гнева. Ведь только в страшном гневе можно произнести то, что она в следующий момент произнесла:

– Значит… Если свадьбы не будет… Если решила меня перед людьми опозорить… Ты больше не дочь мне после этого, поняла? Уйди с моих глаз, все, видеть больше тебя не хочу!

Катя помолчала секунду, потом губы ее задрожали, лицо побледнело, и казалось, она вот-вот упадет в обморок. Иван шагнул к ней инстинктивно, чтобы поддержать или хотя бы ухватить за плечи, но Катя вдруг вывернулась из его рук ужом, быстро пошла прочь из комнаты. Вскоре они с Леной услышали, как громко хлопнула входная дверь…

– Ты не права была сейчас, Лена! – тихо проговорил Иван, глядя на жену исподлобья. – Ты мне не позволила вмешаться в разговор, но я думаю, что зря не вмешался. Потому что я считаю Катю своей дочерью, и ты меня очень обидела тем, что…

– Ах, ты обиделся, бедненький! – не дала ему договорить Лена. – Обиделся, что тебя не спросили! Да разве ты когда-нибудь хотел, чтобы тебя о чем-то спрашивали, а? Тебе ж хорошо всегда жилось на своем облаке, наши земные дела тебя мало касались! Вот и сиди там теперь, болтай ножками! Сиди и молчи! И не беси меня… Если б ты знал, как ты меня сейчас раздражаешь… Видеть тебя не могу!

– Может, мне тогда вообще уйти, Лен? – спросил он неожиданно для себя.

Видимо, она услышала что-то в его голосе – опасное для себя. Вскинулась поначалу, чтобы ответить что-нибудь резкое, потом переспросила озадаченно:

– В смысле – вообще уйти? Что ты хотел этим сказать, не поняла?

– Ну, если я тебя так сильно раздражаю… Может, не стоит тогда жить со мной рядом? Я могу уйти, хоть сейчас…

– И куда это ты можешь уйти, интересно мне знать? В лесничестве будешь жить, в своем кабинете? В полях спать, лесной росою питаться?

– Нет. Если уж мы начали этот разговор… Я тебе все прямо скажу, Лена. Я полюбил другую женщину, я хочу уйти от тебя.

– Ах, полюби-и-ил… Надо же, как интересно… Ты – и вдруг полюбил! Да ты хоть знаешь, каково это, ты разве любить умеешь? Да ты ж без меня никто! Никто, понял? И звать тебя никак! Ты и шагу в этой жизни не можешь без меня сделать, а туда же, полюбил он! Смешно даже слышать, честное слово!

Они оба не заметили, как вернулась Катя, как она стоит в дверях, смотрит на них с ужасом. И вздрогнули, когда услышали ее отчаянный заплаканный голос:

– Не надо, мама, прошу тебя! Не надо с ним так разговаривать! Со мной можешь сколько угодно… А с папой не надо, пожалуйста!

Лена будто опомнилась от ее голоса и как-то обмякла вдруг, села в кресло, закрыла лицо руками. И заплакала. И даже на заплакала, а будто завыла тихо:

– Катенька, ну что же это такое, доченька… За что, за что? Ведь ты слышала, как он меня словами своими ударил… В самое сердце сейчас ударил… Другую он полюбил, надо же… А меня что, любить нельзя, я таковская была, что ли? Я же пашу для семьи, как лошадь… Всю жизнь вам отдала… Для мужа, для дочери старалась, про себя забыла… А он – другую полюбил, надо же!

– Мам… Но папа же не виноват, что все так случилось… – безнадежно произнесла Катя, садясь перед ней на корточки. – Не плачь, мам… Не надо…

– Да как же – не плачь, Катенька? Как же мне не плакать, скажи? Ведь мне же обидно, столько лет жизни я ему отдала! А он… Только и знал, что по лесам гулять, задрав голову вверх! Ему, видите ли, на верхушки деревьев смотреть приятнее, чем на землю! Это мы все ходим, в землю глазами уткнувшись, а он не такой, видите ли! Дитя природы, последний романтик, любитель писателя Чехова! А я, земная женщина, всю жизнь семейный воз на себе тащу… Все тащу и тащу, как загнанная лошадь…

– Да как, как ты его тащишь, мам? Ведь, если честно, папа всегда тебе помогает! И дом этот дедушка с папой вдвоем строили… Тебе просто нравится во всем и всегда его упрекать, ты к этому привыкла, мам… Он молча всегда сносит твои упреки, ты к этому привыкла уже!

Лена повела плечами и сильно мотнула головой, даже выставила перед собой ладони, будто отгораживаясь от слов дочери. А может, просто не хотела слушать то, что она ей говорит. И снова заговорила в прежней тональности, со слезным надрывом:

– Тащу этот воз на себе, тащу… И вот благодарность, получите и распишитесь! Другую женщину полюбил! Дождалась я… Ну за что меня казнить, скажите, за что? Катя, Ваня… За что?

Катя неловко взглянула на отца, пожала плечами в растерянности – мол, я не знаю, как с ней еще говорить… Лена в этот момент схватилась за сердце, проговорила сдавленно:

– Принеси мне воды, Кать… Быстрее… Что-то плохо мне, очень плохо… И окно распахни, воздуху не хватает… Я умираю, Кать… Умираю…

И повалилась на спинку кресла, откинув голову и прикрыв глаза. Дышала часто и трудно. Иван бросился к ней, дрожащими пальцами расстегнул пуговки блузки на горловине, приказал Кате испуганно:

– «Скорую» вызывай, быстро! Или я лучше сам… А ты воды принеси! У нас какие-нибудь сердечные лекарства есть?

– Ой, я не знаю… – растерялась Катя. – По-моему, нитроглицерин есть. Дедушкин еще…

Иван уже говорил с оператором «Скорой помощи», почти кричал в трубку:

– Быстрее, пожалуйста! Я вас очень прошу, быстрее!

«Скорая» и впрямь приехала очень быстро, доктор осмотрел Лену, медсестра по его указанию сделала укол.

– Сейчас ей лучше станет… Не волнуйтесь… – успокоил доктор стоящих невдалеке Катю с Иваном. – Ничего страшного, обыкновенный гипертонический криз.

– Но она ведь не гипертоник… – тихо возразила Катя, пожав плечами. – По крайней мере, никогда я от нее про гипертонию не слышала…

– А она штука такая, очень коварная, знаете ли. Человек может жить и не знать, что у него гипертония давно развилась. Ваша мама ведь не измеряет себе давление ежедневно, верно?

– Нет, не измеряет…

– Ну, вот видите. Считайте, что первая ласточка прилетела. Да и по возрасту уже пора, уж простите… А вот ваша мама уже и в себя пришла! Говорю же – ничего страшного.

Лена удивленно смотрела на доктора и медсестру, потом перевела глаза на Ивана с Катей, спросила тихо:

– Вы мне «Скорую» вызвали, что ли? Зачем? Лучше бы я умерла, все бы только обрадовались…

Не дав им ничего ответить, она снова посмотрела на доктора, проговорила почти радостно:

– Ой, а я вас узнала, да… Вы ведь папа Оли Колесниковой из девятого «Б»? Верно?

– Да, это я, Елена Георгиевна… Я вас тоже узнал… – растянул в улыбке губы доктор. – Вы у моей дочки в школе математику преподаете. Как же вас угораздило с приступом-то? Сильно перенервничали, наверное?

– Не то слово, доктор… Не то слово. И я вас очень прошу, заберите меня в больницу, пожалуйста. Мне так сейчас плохо, если б вы знали… Так плохо… Меня так сильно сейчас обидели… Я просто не могу оставаться дома, доктор, так мне сейчас плохо!

– Ну я могу вас забрать, в принципе… Если хотите, конечно… – пожал плечами доктор. – Полежите у нас недельку, полечим вас, прокапаем…

– Я не могу недельку, доктор. Через неделю у моей дочери свадьба. Я же мать, я обязана… Вы просто сейчас меня увезите отсюда, очень вас прошу! Именно сейчас…

Доктор озадаченно глянул на Ивана, словно хотел спросить: что делать-то? Но тут же сам принял решение, проговорил быстро:

– Ну, тогда три дня у нас полежите! Тоже хорошо! Сделаем вам интенсивную терапию! Сами до машины дойти сможете или носилки нести?

– Я сама… Я все в этой жизни делаю сама, доктор… Только никто этого не ценит, к сожалению…

– Можно мне тоже поехать в больницу? – быстро спросил Иван у доктора. И, не дожидаясь ответа, помог Лене подняться из кресла.

Катя уже несла из прихожей ее пальто, и вместе они под руки довели ее до машины «Скорой помощи».

В машине Лена с ним не разговаривала, сидела рядом, отвернувшись. В приемном покое ему выдали ее одежду, но в палату к ней не пустили.

– Она все равно сейчас будет спать после укола… – пояснила медсестра на посту. – Раньше завтрашнего утра не проснется. Не волнуйтесь, мы сделаем для вашей жены все, что только возможно. Идите домой, пожалуйста. Завтра, завтра приходите…

Дома Катя встретила его тревожным вопросом:

– Ну что там, пап? Как мама?

– Сказали, чтобы завтра приходили… Она все равно спать после укола будет… Что мы с тобой наделали, Кать, что? Это мы ее до приступа довели…

– Да перестань, пап, не казнись, ради бога! Мама ж сама захотела ехать в больницу, сама доктора попросила! Как это ни жестоко сейчас прозвучит, это ведь тоже своего рода манипуляция… Именно этого она и хотела, чтобы ты сейчас сидел и казнился! Перестань…

– Но ей ведь и в самом деле стало плохо, Кать! Ты же видела!

– А как ты хотел? Кому после таких новостей бывает хорошо? И дочь делает не так, как ей хочется, и муж собрался к другой уходить! Конечно, плохо, а как ты думал?

Иван не успел ей ничего ответить – услышал, как в прихожей хлопнула дверь. И тут же на кухню ворвалась соседка Людмила, по совместительству ближайшая Ленина подруга, и затараторила яростно:

– Что, угробили мать, да? Упахали? Да как вам не стыдно, бессовестные! Я ведь слышала, как вы ругались, я все слышала! Специально близко к окнам подошла, чтобы все услышать! Ты что, Катерина, и правда передумала замуж выходить, да? С ума сошла, что ли, накануне свадьбы?

– Теть Люд… Мы сами разберемся, ладно? – устало глянула на нее Катя, подперев щеку кулачком. – Это наше дело, теть Люд…

– Да что вы там разберетесь, господи! – всплеснула руками Людмила, сверкнув глазами. – Да вы ж без матери как сироты, ничего сами сделать не можете! И что теперь с этой свадьбой делать станете, а? Что людям объяснять? Или ждать надо, когда Лену из больницы выпишут? Что там врачи говорят? Долго она там у них пролежит?

– Не знаю… – сердито ответила Катя. И повторила так же сердито: – Мы сами во всем разберемся, теть Люд…

– Да что там, сами… Опять – сами… – махнула рукой Людмила. Подумав немного, проговорила тихо себе под нос: – Ладно, я завтра схожу в загс, у меня там знакомая работает… Пусть отложат торжественную регистрацию на две недели… Или сразу на месяц просить, а, Кать?

– Да ничего не надо, теть Люд, я же вам объясняю! Не надо никуда ходить и просить… Мы сами решим, что нам делать! Сами, понимаете?

– Ага… Довели мать до инфаркта, теперь сами… Ладно, пойду я, о чем с вами еще разговаривать? Бессердечные вы оба, вот что… И ты, Катя, и ты, Иван! Совести у вас нет, а уж тем более благодарности! Лена так старалась для вас, так старалась…

Причитая, соседка пошла к двери, а Катя и Иван остались сидеть на кухне. Молчали долго. Потом Иван предложил осторожно:

– Может, и впрямь свадьбу перенести, Кать? Просто по сроку перенести, на месяц. Или на два… А там видно будет…

– Да не знаю я, пап, что делать! Уже и сама ничего не знаю… Такое чувство, что в капкан попала, ей-богу!

– Ладно, давай доживем до завтра. Сходим завра к маме в больницу… Вместе пойдем, ладно?

– Хорошо, пап… А что нам еще остается? Давай доживем до завтра, да…

Глава V

Евка взяла ковш, набрала в него воды, умело плеснула на каменку, и Аня заверещала привычно:

– Зачем так сильно поддаешь, я же свариться могу! С ума сошла, Евка!

– Ничего, не сваришься. Только краше будешь.

– Да куда уж краше… – с грустной иронией ответила Аня. – В нашем с тобой возрасте думать о красоте уже не приходится, Евка…

– Не кокетничай, Анька! Думать о красоте ей не приходится, ага! Я ж видела, как на тебя этот мужик запал… Ну, который к тете Соне с поклоном от твоего отца приезжал, помнишь? Хотя чего я спрашиваю, дурочка… Конечно, помнишь. Тебя ж как подменили в последнее время, ходишь и сама себе улыбаешься, глазами сияешь. Сознавайся, было у тебя с ним, да?

– Было, Евка. Еще как было.

– И все, что ли?

– В каком смысле – и все?

– Ну… Продолжение-то этого «было» случится, надеюсь? Когда он еще к тебе приедет?

– Нет. Не случится. Не приедет он. Не спрашивай меня об этом, пожалуйста. Не надо…

– Почему это не случится? – сердито переспросила Евка, будто и не услышав ее просьбы. – Почему, Ань? Ты ж вроде влюбилась… Это ж сразу видно. Он что, даже телефона своего не оставил? Уехал, и прости-прощай, спасибо за прекрасную ночь, за любовь и ласку?

– Да, именно так. И прости-прощай, и спасибо. Мне этого хватит, Евка. На всю оставшуюся жизнь хватит.

– Да ну… Ерунда какая-то. Он что, сам так сказал? Мол, на этом все, спасибо?

– Нет. Ничего он такого не сказал. Он… Он тоже любит меня, я знаю. И думает обо мне. И очень хочет увидеть.

– Ну, тогда я вообще ничего не понимаю! – смешно выпучила глаза и развела руки в стороны Евка. – Она любит его, он любит ее, но все равно прости-прощай и спасибо! Как так-то, Ань? Почему ты его отпустила, не понимаю?

– Потому что он женат… У него семья и обязанности…

– И что? Когда это семейные обязанности кого останавливали?

– Евка, ну чего ты ко мне привязалась, а? Говорю же, меня все устраивает! Я люблю, и мне хорошо. Потому что знаю, что где-то он есть… А это знание уже дорогого стоит, Евка.

– Странная ты… Видать, в матушку свою пошла. Вон, баба Шура тоже рассказывала, как она себя вела, когда муж ее бросил. Спокойная такая была, счастливая, будто так и надо…

– Потому что она любила его, Евка. И не переставала любить никогда.

– Да слышала я от тебя это уже сто раз… И все равно не понимаю я, хоть убей. Это ведь своего рода эгоизм получается, если вдуматься…

– Эгоизм? Почему эгоизм?

– А потому! Потому что мужики совсем по-другому устроены. Это ты женщина, ты так можешь – держать свою любовь внутри и жить ею, быть счастливой. А мужик – нет… Он же страдает от этого. Он даже скрыть это не может. И семья его страдает. И кому от этого хорошо, скажи?

– Хм… Интересно ты рассуждаешь, Евка…

– Да ничего интересного, Анька! Абсолютно ничего! Это ж совсем разные миры – мужской и женский, можешь ты это понять? Вот возьми, к примеру, любую бабу и посмотри, как она себя в семье ведет, если вдруг в кого-то на стороне влюбилась… Ведь это же артистка, честное слово! Марлен Дитрих, Вера Комиссаржевская! Ведь никто и никогда не догадается, что она любит и душевно страдает! Так будет себя вести, будто ничего такого и нет, и ничем себя не выдаст! Хоть под пытками, а не выдаст! Кремень просто! И с мужем по-прежнему ласкова будет, и домашними делами заниматься с той же энергией! А мужик? Разве он так сможет, если влюбился? Да никогда! У мужиков природа другая, они так себя наизнанку вывернуть не умеют, притворяться не умеют, они в этом смысле попроще. По мужику сразу видно, что влюбился и по ком-то страдает. На раз-два просчитывается. И если жена у него умная, она сразу это увидит и тоже страдать начнет. Это как цепная реакция такая получается, понимаешь? Вот я и говорю – эгоистка ты, Ань… Решила, что тебе хорошо жить, в кого-то влюбившись, и ладно. А что там с твоим любимым происходит, тебе по фигу.

– Хм… И что ты мне предлагаешь, Евка? Не пойму тебя…

– А чего тут не понимать? Бороться нужно за свою любовь, вот что! К тому же ты уверена, что он тебя тоже любит! И вообще… Этот Иван тебе очень многим обязан, я так понимаю…

– Чем это он мне обязан? Ничем не обязан!

– Да как это? Ну вот сама рассуди… Если твой родной отец так нехорошо поступил с твоей матерью, то этот Иван просто обязан теперь его поступок компенсировать! А как ты думала? В человеческих отношениях ничего просто так не бывает, если в одном месте когда-то убыло, то в другое место когда-нибудь прибыть должно! Это ж законы физики, Анька!

– Да ну тебя, Евка… – смеясь, отмахнулась от нее Аня. – Ну что ты выдумываешь, а? Какие еще законы физики?

– Нет, ну а чего? Все так и есть… Ты родная дочь, ты без отца росла, правда? А Иван приемный сын, он с малолетства при отце был… Он же забрал у тебя отца, значит, теперь тебе должен! Вот пусть свой должок и отдаст, если на то пошло!

– Да ну, Евка… Ерунду говоришь. Ничего мне от Ивана не надо.

– Значит, не будешь за любовь бороться, я так понимаю?

– Правильно понимаешь, Ев.

– А одной разве лучше жить, Ань?

– Ну, это с какой стороны посмотреть…

– Да с обыкновенной. С житейской. Я смотрю, что-то уже и прежнего твоего ухажера не видно, перестал к тебе в гости захаживать… Этого, который учитель физики. Николай Николаевич. Тетя Соня его еще Ипполитом Ипполитовичем называла.

– Почему же перестал? Нет, он заходит иногда… Просто давно уже не был… Наверное, беспокоить меня своими визитами не хочет. Понимает, что мне не до того, что я маму схоронила недавно.

– Так сама его пригласи…

– Зачем? Я ж, наоборот, попросить его хочу, чтобы не приходил больше. Объяснить надо как-то помягче, чтобы ни на что в отношении меня не рассчитывал. Зачем хорошему человеку время понапрасну терять?

– Ну и дура… И в самом деле одна останешься! И ни там, и ни сям ничего не получишь! Будешь свой век одна куковать!

– Я не одна, Ева. Со мной Иван… Навсегда со мной, вот тут… – положила Аня руку на сердце и улыбнулась счастливо. – Так что куковать я не стану, а буду песни петь…

– Во блаженная, а? – тихо проговорила Евка, тоже улыбаясь. – Блаженная, вся в мать пошла… Но у матери хоть ты была, верная любимая дочь, которая все бросила да ринулась в Снегири за ней ухаживать! А к тебе кто ринется, а? Сынок твой такие подвиги совершать будет? Вот уж не думаю… Мужики в принципе на такие подвиги не способны! Так что думай теперь, Анька, думай… Старость впереди, а ты одна! Вон, у тебя снегом весь двор завалило, и даже убрать некому! А был бы рядом этот Ипполит Ипполитович… Да за радость бы посчитал тебе помочь! Зря ты им пренебрегла, Анька, зря! Он бы тебе не помешал нисколько! И даже думать бы о твоем Иване не помешал! В нашей деревенской жизни очень даже мужик под рукой нужен! Да говорю же – хотя бы снег убрать…

– Подумаешь, снег… – весело отмахнулась Аня. – Завтра выйду во двор с лопатой и все сама уберу… И вообще, Евка, хватит обсуждать мою личную жизнь, давай сменим тему для разговора!

– А есть она у тебя, эта личная жизнь, что ли? – тихо себе под нос пробурчала Евка. – Сама же ее изничтожила безжалостно, вот в чем дело… На корню изничтожила… Эх ты, глупая баба! Пойдем, что ль, в предбанник, пивка выпьем с горя.

– Пойдем… Иначе я тут изжарюсь уже. Ну и натопила ты сегодня баню, ну и постаралась!

– А ты давай сразу в снег… Говорят, для организма очень полезно! И для кожи, и для морды лица!

– Да запросто!

Аня смело выскочила из бани, следом за ней Евка, и обе с визгом упали в сугроб и принялись барахтаться в нем, закидывая друг друга пригоршнями снега. Потом вернулись в предбанник, страшно довольные. Евка плюхнулась на лавку, припала к пивной кружке, сделала несколько жадных глотков. Потом проговорила, блаженно откинув голову:

– Хорошо… Правда же хорошо, Ань?

– Да… – тихо откликнулась Аня. – Только не приставай ко мне больше с вопросами, ладно? Очень тебя прошу… Лучше про своих расскажи, как там у твоей дочки дела?

– Ой, не спрашивай… – вяло махнула ладонью Евка.

– А что, случилось что-нибудь, да?

– Случилось, Анька, случилось. Вчера мне позвонила, обрадовала новостью. Беременная она, Ань. Замуж собирается срочным образом.

– Но ведь это хорошая новость, Ев? Внук у тебя будет… Или внучка… – осторожно проговорила Аня. – Чего ты так странно на эту новость реагируешь? Не рада, что ли?

– Да я даже не знаю, как сказать… То ли радоваться мне, то ли огорчаться. Нет, что внук или внучка будет, это хорошо, конечно, но… Мне-то теперь что делать, не знаю!

– Как – что? Жить и радоваться, Ев! А как еще?

– Ну, я ж не такая блаженная, Ань, как ты! У меня сразу куча вопросов в голове возникает, я в будущее смотрю, как оно все может быть.

– И как же?

– А так! Вот выйдет моя Лизка замуж, ребеночка родит… Хорошо, конечно, кто спорит? Потом второго родит… Между прочим, в моей квартире, которую я с таким трудом на северах добывала… Расплодятся они там, пока я здесь с мамой живу, ага… И что потом? Получается, мне и вернуться потом некуда будет? Они ж привыкнут сами по себе жить, зачем им мама под боком? И что мне остается, а? На всю оставшуюся жизнь в родных Снегирях застревать? Получается, всем я что-то должна от себя отдать, а мне в ответ – ничего? Как-то это несправедливо, однако…

– А жизнь вообще не знает никакой справедливости, Ев… – тихо ответила Аня, осторожно глянув на Евку. – Справедливость в том и состоит, что надо эту жизнь просто жить… С благодарностью жить, понимаешь? И за хорошее ее благодарить надо, и за плохое. Потому что никогда не знаешь, что на самом деле есть это плохое, а что хорошее.

– Мудрено сейчас говоришь, Ань… Очень мудрено… – грустно усмехнулась Евка. – Вот вся ты в этом и есть – тебе лишь бы кружева плести из плохого и убеждать саму себя, что сильно красиво получается. А плохое – оно и есть плохое, из него конфетку не сделаешь, как ни старайся! Если все плохо у тебя, то и надо честно признать, что все плохо.

– Опять же спорный вопрос, Ев…

– Да ничуть не спорный! Обыкновенный вопрос! Ты же не будешь отрицать, что у меня в жизни все плохо сложилось, правда? Ну почему я такая несчастная, Ань, вот скажи?

– Да потому что ты ощущаешь себя несчастной, Евка! В этом все дело! Да, да! Счастье и несчастье – это ведь по большому счету наши внутренние ощущения, всего лишь! Я бы даже сказала – свойство внутренней жизни… Как этой жизнью живешь внутри, так ее снаружи и чувствуешь. Понимаешь меня?

– Нет, не понимаю. Хоть убей. Придумки все это – про внутреннюю жизнь. Самоуспокоение. Если снаружи все хреново, то и внутри не может быть хорошо. Это же очевидно, Анька, о чем еще толковать?

– Нет, Евка, нет… Как раз все наоборот! Вот я тебе про себя скажу… У меня такое счастье внутри живет из-за того, что я полюбила! Мне теперь все нипочем, Евка! Просыпаюсь утром – уже счастливая… И день впереди тоже счастливый ждет, как бы он ни сложился, какие бы неприятности в этом дне ни случились. Да, я тоже понимаю, что из Снегирей уже никуда не уеду… Что всю жизнь проведу здесь, и что? Я все равно счастлива, Евка, вот и все!

– Ну, ты ж влюбленная, тебе виднее… Я-то не влюбленная, правда? Я про эту любовь и слышать уже не могу, от мамочки своей за всю жизнь наслушалась – во! – резко провела ребром ладони по горлу Евка. – Мне этих разговоров с лихвой хватило! Так что не надо мне тут про любовь рассказывать, не хочу…

Аня кивнула, глянула на подругу виновато. Подумалось вдруг: чего она в самом деле учить жизни ее взялась? У каждого ведь свое отношение к ней, свои счеты и претензии. Бывает, очень трудно по этим счетам платить. Вот как Евке, например…

– Представляешь, вчера опять какой номерок моя мамочка выкинула? – тихо принялась рассказывать Евка. – Я полезла в погреб, картошку хотела перебрать… А она крышку погреба закрыла и сверху столом ее придавила, я взаперти оказалась, как идиотка… Ладно, у меня телефон с собой был, но ведь и он, зараза, из погреба не срабатывает, связи нет! Хорошо, как-то Люська, продавщица из магазина, сама до меня дозвонилась. Она мне обещала сказать, когда иглы для швейной машинки привезут, у меня старые все сломались… Ну, я и завопила – выручай, мол, Люська, я взаперти по милости мамочки сижу! Выручай, ради бога!

Евка засмеялась нервно, схватила бутылку с пивом, наполнила свою кружку, сделала несколько жадных глотков. Аня спросила нетерпеливо:

– Ну? И что дальше было? Быстро Люська пришла?

– Да, быстро… Вытащила меня из застенков. Я весь дом быстренько обежала – нет мамочки… Гулять ушла. Что и следовало ожидать, в общем… Пошла ее искать по всему поселку, а что делать?

– И что? Где нашла?

– А догадайся с трех раз! На дискотеке в клубе, где ж еще! Музыка играет, она стоит посреди зала, вся размалеванная, старой задницей трясет… А народ развлекается, хохочет – бесплатный цирк показывают, почему бы не повеселиться? И вот знаешь, Ань… Сколько раз уж такое было, а я все никак привыкнуть не могу… Почему они все такие злые и жестокие, а? Неужели не понимают, что нельзя над больным человеком потешаться? Ведь бог накажет, ведь может последний умишко у пересмешника отобрать… Один такой юный пересмешник подвалил ко мне – отстаньте, говорит, от бабуси, пусть пляшет, прикольно же! Я ему чуть в морду не съездила, веришь? Жаль, что не съездила. До сих пор ладонь чешется от досады. Как думаешь, зря?

– Я думаю, это ничего бы не изменило, Евка… Юная жестокость физической силы не боится. Уж я-то знаю, я много лет в школе работаю.

– Понятно, что ж… В общем, увела я мамочку кое-как. Она ж сопротивляется, зараза! Веду ее домой, а она блажит… Ну вот за что мне такое наказание, за что? А ты говоришь – счастьем внутренним надо жить… Где его столько набраться-то, этого счастья?

Они долго еще сидели, спорили, беседовали, смеялись. Потом еще парились до одурения и снова бросались в снег… Возвращались домой почти ночью, гуськом по прочищенной от снега узкой тропинке. Евка вдруг остановилась, задрала голову вверх, и Аня ткнулась ей в спину, проворчала недовольно:

– Ты чего, Евка? Я чуть на тебя не завалилась…

– Анька… Посмотри, какие там звезды… Красиво-то как, Ань… Сто лет уже на звездное небо не смотрела.

– Ну и зря. Ты почаще смотри, может, еще чего для себя увидишь.

– Чего, например?

– Ну, не знаю… Каждый свое видит в небе и звездах.

– Ладно, ладно, не начинай мне свои старые песни о главном… А то ведь начнешь рассуждать – не остановишь! Блаженная ты моя… Пойдем лучше скорее по домам, а то после бани замерзнем!

– Пойдем, Евка, пойдем…

Войдя в дом, Аня первым делом глянула в телефон, который оставила на столе. Ого, сколько вызовов, и все от Матвея! Может, случилось что-то, а она и не знает? Надо было телефон с собой в баню забрать.

Быстро кликнула номер Матвея, с тревогой вслушивалась в гудки. Услышала его заспанный голос:

– Да, мам… Ты чего мне не отвечала? Я уж беспокоиться начал… Потом заснул…

– Да все в порядке, сынок! Просто я в баню ушла, телефон на столе оставила! Прости, что разбудила… А у тебя ничего не случилось, надеюсь?

– Да нормально, мам… Я просто так звонил. Соскучился. Я в следующий выходной к тебе приеду, ладно?

– Конечно… Конечно, приезжай. У меня на неделе как раз будет зарплата… Ты же знаешь, я в любое время тебя жду, сынок, и тоже ужасно скучаю. Как у тебя дела, расскажи?

– Я приеду и расскажу, мам, ладно? Новостей у меня много. А сейчас я засыпаю уже. Потом расскажу, мам… Потом…

– Ладно, спи. Жду тебя. Целую. Пока.

– Пока, мам.

Нажала на кнопку отбоя, подошла к окну, глянула вверх, на звездное небо. Красиво как, Евка права… Может, Ваня сейчас тоже на звездное небо смотрит. И думает о ней…

Улыбнулась, вздохнула легко. И прошептала тихо, будто он мог ее услышать:

– Ложись-ка ты спать, Ваня… Утро вечера мудренее, все будет хорошо. Спокойной ночи тебе, Ваня. Я здесь, я рядом с тобой… Я знаю, что ты меня слышишь, Ваня. Знаю…

* * *

– Анна Павловна, зайдите ко мне, разговор есть! Прямо сейчас и зайдите!

Завуч Александра Антоновна стояла у дверей своего кабинета, строго глядела поверх очков. Заходя в кабинет, Аня спросила немного испуганно:

– Что-то случилось, Александра Антоновна?

– Да ничего не случилось… Чего ты перепугалась, Анечка? Просто спросить у тебя хочу… Ты ведь мне не чужая, сама знаешь. Ты когда-то моей любимой ученицей была, помнишь?

Аня улыбнулась грустно, кивнула. Конечно, она помнила, как пришла к ним в школу молодая учительница русского языка и литературы – только-только после окончания института. Разница между ней и учениками старших классов была незначительной – подумаешь, каких-то шесть или семь лет. А тогда эта разница казалась огромной, конечно. К тому же сама Александра Антоновна была строгой и никакого панибратского к себе отношения не позволяла. Но они, старшеклассники, любили ее, за глаза называли Сашенькой.

Потом, когда Аня пришла работать в свою школу, Александра Антоновна взяла над ней шефство, старалась оберегать от неприятностей. И сопереживала искренне, когда узнала, что личная Анина жизнь оказалась такой неустроенной, ругала на чем свет стоит бедного Ромочку. И теперь тоже – глянула на нее, спросила осторожно, будто боясь обидеть своим вопросом:

– Что теперь думаешь делать, Ань? Ты же вроде как свободна теперь… Уедешь от нас, да?

– Нет. Не уеду. Буду работать. Мне некуда ехать, Александра Антоновна.

– Ну да, ну да… Все-таки сволочь твой муж, предал тебя в трудную минуту! Взял и быстренько другую себе нашел! Как же ты пережила это его предательство, даже представить себе не могу!

– Да нормально пережила, Александра Антоновна. Как все переживают, так и я пережила.

– Ну, знаешь… Ты так спокойно говоришь об этом… Да доведись до меня, я бы… Не знаю, что бы с ним сделала! Да я бы так ему отомстила, что он всю оставшуюся жизнь ходил бы и локти кусал! И тебе советую отомстить ему, Анечка!

– Хм… И как же я должна ему отомстить? – тихо смеясь, проговорила Аня.

– Да очень просто! Возьми да замуж выйди, например!

– Замуж выйти из мести? Что вы такое говорите, Александра Антоновна?

– Ну да… А что? Сразу двух зайцев убьешь! И личную жизнь свою устроишь, и бывшему отомстишь! Чем плохо, скажи?

– И за кого же мне надо замуж выйти, по-вашему? У вас уже для мести моему бывшему кандидатура имеется, да?

– Так понятно же, за кого… – пожала плечами завуч, не реагируя на явно ироничную тональность ответа. – Ни для кого ведь давно не секрет, что наш Николай Николаевич вокруг тебя кругами ходит. Тебе только один шажок всего в его сторону остается сделать, самой эту историю в руки взять… И молчи лучше, ничего не говори мне сейчас, поняла? Знаю я, что ты мне скажешь! Ты пойми, Анечка, я ведь добра тебе хочу, я за тебя переживаю… А наш Николай Николаевич такой тюлень неповоротливый, ему смелости не хватает, чтобы самому что-то решить! Ну женщина ты или нет? Ты пойми, Анечка, сейчас женщины такие пошли, они же любую ситуацию в свою сторону вырулить могут! И тебе тоже надо… Поворачиваться как-то надо, Анечка… Ты пойми, я от души советую, от сердца…

– Спасибо, Александра Антоновна. Спасибо вам за участие. Но я сама как-нибудь…

– Ну вот! Я знала, что ты так и ответишь! Что сама как-нибудь разберешься! Да только ни черта ты не разберешься, Ань! Ты одно пойми – жизнь мимо проходит, меж пальцев утекает как песок… Тебе ведь годков-то уж много, хоть и выглядишь молодухой-красавицей. Это ж до поры до времени, Ань… Вот хотя бы на меня посмотри! Весь свой век одна прожила, тоже все думала, что сама в своей жизни разбираюсь. Да ни черта… Если б мне кто раньше такие слова сказал да на правильный путь наставил… Послушай меня, Анечка, прошу тебя! Я понимаю, что наш Николай Николаевич не Ален Делон и даже с его тенью рядом не стоял, но все же… Присмотрись к нему повнимательнее, что ли… Где и через себя переступи… Так надо, Анечка. Так надо.

– Хм… Вы так меня уговариваете, Александра Антоновна, будто речь идет о жизни и смерти. Будто завтра уже что-то изменится, и мне надо совершить геройский поступок именно сегодня…

– А ты не смейся, Анечка, не смейся! Потому что именно так дело и обстоит… Именно сегодня и надо… Просто потому, что у Николая Николаевича сегодня день рождения!

– Да? А я и не знала…

– Ну вот, теперь знаешь, стало быть. Он еще не приглашал тебя в гости сегодня?

– Нет… Я вообще его сегодня не видела… Я только что в школу пришла, у меня двух первых уроков нет.

– Понятно. Я думаю, он тебя обязательно сегодня пригласит на свой день рождения.

– Да почему вы так думаете? Чего ради?

– Да мне соседка донесла, она продавщицей в магазине работает… Говорит, он пару дней назад приходил и всяких вкусностей полный пакет набрал. И вина еще, и шампанского… И самый дорогой шоколад прихватил, который вообще никто не покупает… Я думаю, он для тебя старается, Анечка. Хочет твое воображение поразить.

– Да уж! Информация у нас в Снегирях поставлена хорошо, Александра Антоновна, ничего не скажешь!

– Вот опять ты смеешься, Анечка, а зря, совершенно зря! Ничего смешного я тут не вижу! Так пойдешь на день рождения к Николаю Николаевичу или нет, говори?

– Да с чего вы взяли, что он меня вообще пригласит! Это ваши придумки!

– Знаю, если говорю… Именно тебя и пригласит… То есть тебя одну…

– Что, тоже какая-то информация на этот счет поступила?

– Да, поступила. Не хотела тебе об этом говорить, да ладно… В общем, ко мне с утра наш трудовик приходил, Сергей Степаныч… И рассказал мне кое-что по секрету… Рассказал, как Николай Николаевич советовался с ним – мол, удобно ли это будет, если он на свой день рождения только одного гостя пригласит? Вернее, гостью…

– И что же ему Сергей Степаныч посоветовал?

– Так он за этим самым советом ко мне и приходил, Сергей Степаныч-то. Поняла теперь?

– О, как все сложно, оказывается… Прям тайны мадридского двора, хитросплетение подлых интриг! Заговор патриархов!

– А мы с Сергеем Степанычем патриархи и есть… Мы в школе давно работаем, уж всякого повидали, знаешь. И не первую тебя сосватываем, между прочим. Так что спасибо еще нам скажешь, Анечка. И зря мы ничего никому не посоветуем, учти!

– И что вы Сергею Степановичу посоветовали, чтобы он в ответ Николаю Николаевичу посоветовал?

– Опять смеешься, да?

– Ну что вы, Александра Антоновна… Мне и самой стало ужасно интересно! Так что же?

– А то и посоветовала, что тебя нахрапом брать надо. За горло хватать и перед фактом ставить. Иначе ты опять вывернешься. Пусть Николай Николаевич мужика, мол, включает, не будет размазней! То есть приглашает тебя в гости да предложение делает! Ну, и с тобой тоже решила поговорить, чтобы и ты тоже…

– Чтобы и я нахрапом брала, за горло хватала и перед фактом ставила?

– Ну, как сказать… Просто чтобы ему легче было, понимаешь? И чтобы для тебя неожиданностью не было…

– Ладно, Александра Антоновна, я поняла. Спасибо вам за искреннюю заботу обо мне, правда. Я пойду, сейчас уже звонок на урок дадут…

– Погоди! Погоди еще минуточку, Ань… Я вот тут подарок для Николая Николаевича приготовила… Может, ты от себя его подаришь, а? Тут коньяк хороший, пятизвездочный… У тебя ведь нет подарка, если ты даже не знала… Возьми, а?

– Нет, не надо. Спасибо, конечно… Но не надо, правда.

– Значит, не убедила я тебя… Зря старалась, выходит.

Аня не успела ничего ответить – в этот момент прозвенел звонок на урок. Улыбнулась, пожала плечами, быстро вышла из кабинета. Александра Антоновна только вздохнула, глянув ей вслед…

Весь день Ане как-то удавалось избегать встречи с Николаем Николаевичем, после уроков тоже решила ускользнуть незамеченной. Но не тут-то было…

Он ждал ее в переулке у дома. Улыбался так неприкаянно-виновато, что она тихо чертыхнулась про себя – вот идиотка! Могла бы и другой дорогой пойти! А еще огородами можно было… Правда, какая разница? Он бы и дома ее нашел, дорогу ведь знает…

– Добрый день, Анна Павловна! А я вот… Жду вас… Я знаю, что вы всегда этим переулком домой идете… Я вас к себе в гости хочу позвать, Анна Павловна. У меня сегодня день рождения.

Увидев озадаченность на ее лице, он вдруг заторопился, заговорил довольно шустро, что было для него несвойственно:

– Не отказывайтесь, Анна Павловна, пожалуйста, прошу вас! Я ведь никого больше не пригласил, не одному же мне за накрытый стол садиться, правда? Это ведь нехорошо, если человек празднует свой день рождения один… Это неправильно, не должно быть так…

Вот что, что она должна была ему ответить на это его «нехорошо» и «неправильно»? Тоже какой-нибудь «правильностью», что ли? Волга впадает в Каспийское море? Лошади кушают овес и сено? Без пищи человек не может существовать?

– Но… Но у меня даже подарка нет, Николай Николаевич! – в отчаянии развела она руки в стороны, прекрасно понимая, что этот аргумент его точно не убедит.

– Да что вы, какой подарок, Анна Павловна! В день рождения человеку не подарки важны, а проявление внимания и уважения. В другие дни эти проявления для человека незаметны бывают, а в день рождения он их обязательно замечает.

Ну да… Как же он, бедный, обойдется без штампов? Сразу было понятно, что лошади кушают овес и сено, а не телячью грудинку, запеченную в ананасе…

– Очень вас прошу, Анна Павловна, не откажите… Вы ведь ни разу у меня в гостях не были… Я у вас все время чаевничаю, а вы… Не откажите, Анна Павловна!

Господи, как жалобно звучит это его «не откажите». И впрямь ведь не хватит сил отказать, придется идти. Ладно, что ж… Как говорится, от нее не убудет… Все равно бы он когда-нибудь заговорил о том, что «надо бы нам две жизни в одну связать». Или еще что-нибудь в этом роде… А ей бы пришлось отказывать. И почему не сегодня? Чего тянуть? Сам виноват, что для этого разговора свой день рождения выбрал… Не здесь же, в переулке около ее дома, объясняться, правда?

– Подарок тогда за мной остается, Николай Николаевич… – произнесла обреченно, с тоской глянув в сторону дома. – Только ненадолго, ладно? У меня сын в воскресенье приедет, я еще хотела кое-какие дела успеть сделать…

Он кивнул радостно. Показалось, даже глазами блеснул. Хорошо, хоть не выдал какой-нибудь очередной штамп, вроде того, что дети регулярно должны навещать родителей. Хотя ведь еще не вечер, может, и выдаст еще…

Идти надо было по главной улице, и ей все время казалось, что прохожие смотрят на них и улыбаются понимающе – вот и хорошо, мол, и давно пора… И еще все время казалось, что Николай Николаевич взглядывает на нее сбоку, будто хочет увидеть что-то на ее лице. Может, улыбку довольную, может, еще что-нибудь в этом роде. А вот и пришли…

Во дворе у Николая Николаевича тоже все было устроено правильно. Вдоль забора кусты по линеечке, аккуратная скамейка у крыльца, перед входной дверью круглый вязаный коврик точно по центру. И в самом доме все чистенько-уютненько, не за что глазу зацепиться. И стол накрыт посреди комнаты на две персоны.

Он помог ей снять пальто, аккуратно пристроил его на плечики, потом так же аккуратно пристроил в шкаф. Хотя и в этой аккуратности хватало излишней суетливости, и в голосе тоже присутствовала суетливость:

– Вы проходите, Анна Павловна, проходите… Чувствуйте себя как дома… Я сейчас, я только немного еще хозяйством займусь… У меня в духовке утка с яблоками томится, аккурат к нашему приходу должна поспеть! В день рождения всегда готовят необычные блюда, вот и я решил – утку с яблоками…

Он пятился в сторону кухни и улыбался немного растерянно. Ей вдруг захотелось сказать ему что-нибудь ободряющее – хватит, мол, суетиться! Будьте проще, Николай Николаевич! И даже не в том дело, нет… Не проще, а как-то естественнее, что ли…

Ничего не сказала. Зачем? Только хуже сделает. Наверное, он в этой суетливой неестественности лучше себя чувствует. По-другому не умеет просто. Да и какая разница, собственно… Сейчас она его быстренько поздравит, утку с яблоками откушает и уйдет. Поговорит еще на животрепещущую тему про связывание судеб в один узел…

– Вы что больше предпочитаете, Анна Павловна, вино или шампанское? – спросил Николай Николаевич, торжественно внося в комнату блюдо с уткой.

– Да мне все равно, в общем…

– Тогда откроем шампанское! Я думаю, как раз к случаю будет шампанское…

Она насторожилась – к какому такому случаю? Уж не прямо сейчас ли собрался предложение ей делать по совету трудовика Сергея Степановича и по наводке Александры Антоновны? А что, вполне может быть… Не зря же Александра Антоновна с ней упреждающую беседу провела!

Сели за стол, она проговорила слова вполне себе дежурного поздравления. Николай Николаевич улыбался счастливо, кивал после каждого слова. Потом решительно выпил свой бокал до дна и совсем по-дамски поднес пальцы к виску:

– Ой, как сразу голова закружилась… У меня привычки такой нет, знаете… Алкоголь наносит вред организму. Но в день рождения можно себе позволить, ведь правда?

– Да, Николай Николаевич. В день рождения можно.

– Тогда давайте еще выпьем, Анна Павловна! Сегодня такой день хороший… Я так рад видеть вас у себя в гостях, если б вы знали! Так рад…

И второй бокал осушил до дна, и ей показалось, как-то обмяк сразу. Расслабился. Грех говорить, но даже какая-то человеческая эмоция в лице проявилась. Неправильная. И вздохнул тоже как-то неправильно, и даже, показалось, заговорил совсем другим голосом…

– Я знаю, Анна Павловна, я иногда бываю очень смешон… И даже знаю, как я похож бываю на того чеховского героя, который говорит одними штампами. Это смешно выглядит со стороны, да… Я понимаю. Но это ведь от одиночества так происходит… Когда человек мало общается, когда знает, что не нужен никому. Совсем, совсем никому…

Она растерялась, не зная, что ему и ответить. А он вдруг продолжил тихо, будто и не ожидал от нее никакого ответа:

– Я ведь с детства очень одинок, знаете ли. Хотя и вырос в полной семье, с отцом, с матерью. Но иногда и в семье можно быть одиноким… Когда тебя не любят, когда замечать не хотят…

– Но разве так бывает, Николай Николаевич? Чтобы и отец, и мать…

– Бывает, Анна Павловна, бывает. Отец у меня очень суровым человеком был. Безэмоциональным. Есть в семье ребенок, и ладно, и пусть. Так и должно быть, мол, как у всех людей. А чтобы приласкать, поиграть со мной… Нет, этого не было. И мама тоже… Мне кажется, она всегда боялась отца, во всем ему потакала. Вела себя со мной так, чтобы ему нравилось. То есть тоже довольно сурово. А может, я им и не нужен был… Все, что от меня требовалось, это чтобы хлопот никаких не доставлял. Ни друзей в дом не водил, ни сам под руку не лез. Да я и не лез, в общем… Сам все в своей жизни решал. Даже в педагогический институт поступил потому, что туда мальчиков почти вне конкурса брали. Чтобы уж наверняка… Хотя вовсе и не мечтал быть учителем, если честно. Да я и мечтать не умел, что уж там говорить… Просто заставлял себя жить по определенным правилам, чтобы родителям глаза не мозолить. Потом институт закончил, меня по распределению сюда отправили… Хотя я хорошо учился, мог бы и в городе остаться. Но я сам так попросил, чтобы подальше… И все на этом. Получилось так, что я уже отрезанный ломоть. И я к родителям не ездил, и они ко мне сюда ни разу не приезжали. Потом они умерли, а я здесь остался. Так и прожил один… Будто всегда меня чувство преследовало – я не должен ничьей жизни мешать, раздражать своим присутствием никого не должен…

Николай Николаевич вдруг замолчал и в следующую секунду поднял на нее глаза, полные неприкаянного отчаяния. И спросил тихо:

– Зачем я все это вам рассказываю, сам не понимаю… Зачем?! Я ведь не об этом хотел с вами поговорить, Анна Павловна… Это шампанское сыграло со мной такую коварную штуку, простите меня, ради бога!

– Ну что вы, Николай Николаевич… Не надо просить у меня прощения, что вы. И хорошо, что рассказали, я думаю, вам легче стало. Ведь правда?

– Не знаю… Не сказал бы, что легче. Скорее, наоборот… Только лишний раз убедился в том, что я… Не такой, как все, в самом худшем смысле этого слова. Что меня полюбить нельзя… Разве таких любят, скажите?

Ну вот что, что она могла ему на это ответить? Да, мол, таких не любят? Что надо самому над собой работать, меняться как-то? Что спасение утопающих – дело рук самих утопающих? Да и явно, что он от нее совсем не этих ответов ждет…

А чего тогда ждет? Пресловутой бабьей жалости? Ну, тогда уж точно не по адресу обратился! Но ведь этого не скажешь ему, слишком грубо звучит…

– Да вы не отчаивайтесь так, Николай Николаевич, что вы! – произнесла она нарочито бодренько. – Вы еще встретите женщину, которая вас полюбит! Вы просто не там ищете, как мне кажется…

– А вы? Вы… Не смогли бы? Ну… Постараться как-то… Я давно уже понял, что мне никто не нужен… Только вы. Я ведь, собственно, об этом и поговорить с вами хотел, Анна Павловна… И не надо, не торопитесь с ответом, пожалуйста! Я прекрасно понимаю, что вы мне хотите сказать! Не торопитесь… Я могу ждать столько, сколько потребуется… Может, вы как-то со временем привыкнете к мысли, что вы и я… Что у нас может все-таки получиться что-нибудь… Если вы захотите, мы можем вместе уехать отсюда, новую жизнь начать, как говорится, с чистого листа! У меня же родительская квартира пустая в городе стоит, большая, хорошая, в самом центре! Можно там хороший ремонт сделать… Подумайте, Анна Павловна, а?

– Нет, Николай Николаевич, простите меня, но нет… Я вас даже обнадеживать не стану, простите.

– Но почему… Почему?

– Потому что я другого люблю. Очень сильно люблю. И… Я пойду, пожалуй, ладно? Спасибо вам… Еще раз поздравляю вас с днем рождения, спасибо…

Выбралась неловко из-за стола, быстро оделась, выскочила из дома. Получается, почти сбежала.

Нехорошо все получилось, конечно. Нехорошо. И жалко ужасно бедного Николая Николаевича. Поздравила, называется, человека с днем рождения… Так муторно на душе, так грустно!

Хорошо, что завтра уже суббота. В воскресенье Матвей приедет, сынок… Соскучилась просто страшно! Скорей бы уж это воскресенье было…

* * *

Матвей приехал утром. Пока она накрывала на стол, прошелся по комнатам, постоял у окна, потом вернулся на кухню, проговорил грустно:

– Как непривычно в доме без бабушки… Она всегда радовалась, когда я приезжал. Хоть и могла сказать что-нибудь этакое, но я знал, что она рада.

– Бабушка очень тебя любила, Матвей…

– Да, я знаю. Я все время сердился, дурак, когда она меня Мотей называла… А теперь думаю – ну Мотя и Мотя, пусть будет Мотя. Хорошее имя, кстати.

– А меня она Нюрочкой называла… Особенно в последнее время, когда уже уходить собиралась.

– Как это – собиралась? Разве она знала, что умрет?

– Выходит, знала. Но я и сама все это не очень понимаю, Матвей… Мне тоже это странным кажется. И тем не менее – знала…

– Мам… Ты прости, что я на девятый день не приехал. Я собирался, честно, но все как-то закрутилось вдруг… Думаешь, бабушка обиделась на меня, да?

– Думаю, что не обиделась. И ты не думай об этом. Как получилось, так и получилось, обратно уже ничего не вернешь.

– Я сегодня схожу на могилу к бабушке, хочешь?

– А чего ты моего одобрения ждешь? Ты сам должен это решить, пойдешь или нет.

– Я пойду, мам, конечно. Или давай вместе сходим.

– Хорошо, сынок. Вот сейчас пообедаем и сходим. Садись за стол, все готово уже. Вот, смотри, я твой любимый пирог испекла… С грибами… А вот тут еще с яблоками и с вишней…

Матвей кивнул, начал есть молча. Аня видела по его лицу, что он о чем-то думает напряженно или боится заговорить. Или спросить о чем. Хотела прийти ему на помощь, но он сам заговорил осторожно:

– Я тебе кое-что рассказать хочу, мам… Даже не знаю, с чего начать. Как-то… Обидеть своими вопросами боюсь…

– Начни с главного, Матвей. И вопрос сразу главный задай. Чтобы не было недомолвок.

– Ну, хорошо… Я спрошу, да. Ты где хочешь жить, мам? Теперь, когда бабушки нет… Ты ведь ничем не связана, так получается?

– А где мне жить, сынок? Конечно, я здесь останусь, в Снегирях. Здесь у меня дом, работа… Да и привыкла уже как-то… Это же моя родина, мне здесь хорошо.

– А я тебе другое хочу предложить, мам… Чтобы ты домой вернулась…

– Не поняла… Куда домой?

– Ну, к отцу!

– Что-то я тебя не понимаю, сынок… Ты предлагаешь отцу гарем завести? Но у нас вроде запрещено многоженство! – смеясь, тихо проговорила Аня.

– Да какое там еще многоженство… – нетерпеливо перебил ее Матвей, быстро жуя пирог. – Ты не дослушала до конца, а уже выводы делаешь… Я хотел сказать, что у папы не заладилось ничего с этой Мариной, ругаться они стали часто. Сначала вроде идиллия такая была, а потом… Когда она свой настоящий характер стала показывать… В общем, он тебя хочет вернуть, мам. Я знаю. Ты как к этому всему относишься, а? Сильно на него обижена, да?

Матвей глянул на нее настороженно, и она вдруг догадалась, что он сейчас выступает в роли гонца, посланника Ромочки. Что это он его отправил к ней – обстановку разведать… Сам приехать испугался, сына послал. Вернуть ее надумал, стало быть. Чего ж не вернуть, если она теперь свободна от дочерних обязанностей? Да, в этом весь Ромочка и есть, как на ладони… Все у него просто, все на основах собственного эгоистически жизненного удобства построено.

– Нет, а правда, мам… Почему бы тебе не вернуться? – виновато проговорил Матвей, глядя на нее. – И все было бы по-прежнему, как раньше… Ты же можешь теперь вернуться, мам. А в Снегири мы бы все вместе ездили как на дачу… Помнишь, как отец мечтал тут современную дачу забабахать?

– А почему отец меня сам об этом не просит, Матвей? Почему ты? Ведь это он тебя попросил со мной на эту тему поговорить, правда?

– Да, мам… Все так… Но ты его тоже пойми, мам… Это же он себя так повел, он вроде как предал тебя, даже замену тебе нашел… Теперь боится, что ты его не простишь.

– Что, некачественная замена получилась, да?

– Ну зачем ты так, мам… Ему с этой Мариной и впрямь плохо. Да и мне тоже… Мы ж как враги живем, все время воюем друг с другом. Да если б ты слышала, как они на кухне собачатся, моя Вика и эта Марина! Хотя Вика в основном защищается, оборону держит. А Марина все время на нее нападает. Мне кажется, ей сам факт нападения страшное удовольствие доставляет. Такая женщина – ходячий скандал… Представляешь, каково с ней отцу приходится?

– Ну, он же сам себе такую женщину выбрал. Что тут скажешь…

– Да не выбирал он, это она его выбрала, сама навязалась! Наглостью своей взяла, настойчивостью! Он ее на одну ночь привел, а утром она просто осталась… Теперь еще и меня мечтает из квартиры выжить, представляешь? Да только Вика этого ей не позволит, не на ту напала!

– Ты хочешь, чтобы и я в этих разборках участвовала, сынок? Это ты мне сейчас предлагаешь?

– Да нет, что ты… Отец сам все с Мариной решит… Хотя ему трудно будет, я думаю. Он и без того все время на взводе из-за этих скандалов живет. Представляешь, он даже решил квартиру продать из-за этого.

– То есть как – продать? Зачем?

– Ну, чтобы потом деньги поделить… Чтобы мы с Викой своей половиной взнос за ипотеку внесли, а он – своей. И за свою ипотеку… Но Марина не хочет ипотеку, она хочет нас Викой прогнать. Представляешь, какая нахальная? Пришла и командует чужой собственностью! Как в той пословице получается – дайте водички попить, а то так есть хочется, что переночевать негде! А если ты вернешься к нему, мам, можно будет всем вместе жить… И без скандалов…

– Так все же ты этого хочешь, Матвей, чтобы я вернулась, или папа хочет, я не пойму?

– Да он хочет, он хочет, конечно! Он так по тебе скучает, мам… Я думаю, сам заценил со временем, кто есть кто. Да он другим будет, мам, вот увидишь! Он же любит тебя, я знаю! Хоть и предатель, а все равно любит! Прости его, ты же добрая… Пойми и прости… Ему просто характера для жизненных трудностей не хватило. Сама же знаешь, что легкий характер обычно слабым бывает. Ну прости, мам…

Аня взглянула на сына удивленно – как про отца-то сказал сейчас… Что легкий характер обычно слабым бывает. Откуда он это взял, интересно? Сам придумал или прочитал где-нибудь? Но спрашивать не стала, только проговорила осторожно:

– Дело ведь не в том, сынок, прощу я его или нет. Я его давно простила, тут дело в другом…

– А в чем, мам? В чем еще может быть дело, если давно простила?

– Я… Я не люблю его больше. Может, и не любила никогда по-настоящему. Да, теперь я думаю – не любила…

– Даже так? – с обидой спросил Матвей, отводя глаза. – Понятно, что ж…

Она почувствовала, как сыну было неприятно это услышать. Зря она так сказала. Зря. Каждому ребенку хочется знать, что он родился в любви. Может, и подсознательно, но очень хочется. Даже если этот ребенок давно повзрослел… Зря она так сказала, зря!

Они молчали какое-то время, и обоим было неприятно это молчание. Пока Аня лихорадочно соображала, как сгладить свою материнскую оплошность, Матвей успел проговорить тихо:

– А у меня для тебя еще новости есть, мам… Ты скоро бабушкой станешь. Вика беременная, я сам только недавно узнал…

– Да ты что, сынок! Вот это новости так новости! Ой, я даже растерялась как-то…

– Не рада, что ли?

– Да рада, конечно, рада! А как же теперь… А ты…

– Хочешь спросить, буду ли я жениться?

– Ну да…

– Буду, мам. А что мне еще остается? Я знаю, что Вика этого хочет… И даже настаивает, если честно. И как можно скорее. И мать ее потребовала от меня, чтобы мужскую порядочность проявил. Так и сказала мне сразу – ты должен проявить мужскую порядочность!

– А ты сам… Ты сам этого хочешь, сынок?

– Да я, конечно, хочу! Только мне не нравится, что мной командуют, понимаешь? Будто берут под уздцы как необъезженного коня. И в стойло ведут… А Викина мать уже и планы на будущее строит, советы дает, как дальше жить! Мол, если твой отец продаст квартиру и выделит тебе твою долю, то я к этой доле свои деньги добавлю, чтобы вы себе приличное жилье купили… Получается, что за меня все решают, мам! Как-то нехорошо это, неправильно… Не нравится мне…

– Да почему же не нравится? Маму Вики ведь тоже можно понять, она любит свою дочку и хочет ей помочь. Хочет видеть счастливой… Что тебе здесь кажется неправильным? Ведь ты любишь Вику, ты сам говорил?

– Да, люблю… И жениться хочу, и ребенку я рад… Кстати, Вика очень хочет с тобой познакомиться. Можно мы в следующий раз вместе приедем?

– Ну зачем ты спрашиваешь, сынок! Я рада буду с ней познакомиться! И давно пора…

Матвей взглянул на мать благодарно, потом проговорил с легким вздохом:

– Какая ты у меня хорошая, мам… Вот если бы ты еще с отцом помирилась, а? Ведь было бы всем лучше, правда? И мне тоже… Мне ведь так жалко тебя, если честно! И я так за тебя беспокоюсь…

– А не надо меня жалеть. И беспокоиться обо мне не надо. Со мной все хорошо, сынок.

– Да как же хорошо, мам? Как же? Ведь ты совсем одна… Ведь плохо одной, мам…

– Я не одна. Вы ко мне приезжать будете с Викой, правда?

– Будем, конечно… А вообще, ты не выглядишь несчастной и одинокой, мам, это правда. У тебя глаза светятся. Так светятся, будто ты все время улыбаешься изнутри. Что-то такое случилось, чего я не знаю, да?

Она улыбнулась, опустила глаза. Не хотелось говорить сыну правду о том, что с ней такое случилось. Может, потом, когда-нибудь… А может, и не надо… Зачем ему знать, что с ней такое случилось?

– Все будет хорошо, сынок… Все будет хорошо… Кстати, ты не сказал, когда у тебя свадьба?

– Через месяц…

– Уже?!

– Ну да… Мы уж и заявление в загс подали.

– Так ведь готовиться надо как-то…

– О, об этом не беспокойся, пожалуйста! Там Викина мать уже бурную деятельность по подготовке ведет! По-моему, ей это и самой ужасно нравится. Отец предложил ей помощь, а она отказалась вежливо так… Но если хочешь с ней пообщаться, то я скажу, чтобы она тебе позвонила.

– Да, скажи. Или я сама могу позвонить. Вместе порадуемся тому, что внук у нас будет! Или внучка… Жаль, что мама до этой новости не дожила, она бы тоже порадовалась.

– Мам… А можно отец тебе позвонит? Может, все-таки что-то наладится у вас? Вам все равно пообщаться надо по поводу моей свадьбы… Ведь так?

– Да, так. Пусть позвонит, конечно. Поговорим.

Звонка от Ромочки долго ждать не пришлось – перезвонил в тот же вечер, только она домой пришла, проводив сына до автобусной остановки.

– Здравствуй, Аня… Матвей сказал, что мы можем поговорить… Я и сам давно хотел тебе позвонить, да не решался. Потому что знаю, как виноват. Ты прости меня, Ань, пожалуйста. Если сможешь, конечно… Но я очень надеюсь, Ань…

Она с удивлением вслушивалась в Ромочкин голос и будто не узнавала его. Казалось, будто чужой совсем. А ведь когда-то таким родным был… Музыкой звучал когда-то. Легкой веселой музыкой, ни к чему не обязывающей.

– Ну что ты молчишь, Ань? Скажи хоть что-нибудь… Не хочешь мне отвечать, да?

– Нет, почему же… Я рада тебя слышать. К тому же нам есть о чем поговорить, правда? Я сейчас говорю о свадьбе сына… И вообще… Ты рад, надеюсь, что у тебя скоро внук родится? Я вот ужасно обрадовалась! А ты?

– Да, я рад… Но я не о свадьбе хотел поговорить, Ань… То есть о свадьбе, конечно, тоже, но сначала о нас с тобой… Ты сможешь простить меня, Ань? Может, найдешь в себе силы?

– Хм… Как ты это смешно сейчас сказал – найдешь в себе силы… А я думала, что для прощения никаких сил и не нужно, оно как бы само собой случается. Или случается, или нет. Чтобы простить, сначала обидеться нужно. Правда?

– Что-то я не понимаю тебя, Ань…

– А чего тут понимать, Ромочка? У меня нет на тебя обиды, значит, и прощать мне тебя не за что. Просто я не люблю тебя, вот в чем дело. Если бы любила, тогда бы да… Обиделась бы вусмерть. А так…

– Я не понял… У тебя что, есть кто-то, да?

– Есть, Ромочка. Есть.

– И кто же?

– Да это неважно…

– Ну да. Ну да. Что ж, это все меняет, согласен. И когда ж ты успела, интересно мне знать?

– А у меня много времени было. Ты сам это прекрасно знаешь, Ромочка.

– Обиделась все-таки. А я думал, мы сможем как-то… Пойти навстречу друг другу…

– Не сможем, Ромочка. Извини.

– Ань… А ты меня не обманываешь? Ну… Что у тебя кто-то есть, не обманываешь? Может, ты так из гордости говоришь, а? Или от обиды решила все мосты сжечь? Не надо так, Анечка… Это же глупо и неправильно, согласись. Ты же всегда такой разумной была, такой рассудительной…

– Была, да. А сейчас стала неразумная и нерассудительная. Живу, как хочу, и мне это ужасно нравится.

– Ань, ну перестань, чего ты… Просто скажи, что мне надо сделать, чтобы ты меня простила… Просто скажи, я все сделаю… Хочешь, я к тебе в Снегири жить перееду? А в нашей квартире пусть молодые живут… Хочешь?

– Нет, Ромочка. Не хочу.

– Ну почему, Ань? Ведь мы же с тобой хорошо раньше жили, вспомни, как хорошо… Только я не ценил нашу с тобой жизнь по-настоящему. А теперь я понял, что лучше тебя и нет никого, что ты та самая и есть, моя единственная. Что я очень люблю тебя…

– Ой, Ромочка, не надо, не говори больше ничего, пожалуйста! Мы с тобой уже все решили, не надо!

– Это ты решила, Ань. Я еще ничего не решил. Вот встретимся скоро и еще раз поговорим, ладно?

– Давай лучше о свадьбе сына поговорим… Скажи, я правильно поняла Матвея? Это правда, что ты хочешь с ним квартиру поделить?

– Да, я хотел… Отец я ему или кто?

– Отец. Конечно, отец. Ты хороший отец, Ромочка. И дедом будешь хорошим. А я – бабушкой… Жизнь продолжается, как видишь! И никуда нам с тобой от нее не деться, все равно мы будем сыном и внуками связаны… Да у нас еще столько совместных забот и хлопот впереди, что ты!

– Да, но… Если бы и впрямь совместных… Ведь так всем лучше будет, Ань. И тебе, и мне, и Матвею. Подумай хорошо, Ань… Ведь не зря говорят – коней на переправе не меняют. Я понимаю, что у тебя кто-то появился, что ты влюбилась, может… Но иногда можно и любовью поступиться для своего же блага. И для блага близких тебе людей…

– Это ты мне сейчас говоришь, Ромочка, да? Что нужно чем-то поступиться для блага близких? А сам ты умеешь чем-то поступаться, Ромочка? Или твое благо главнее всех остальных благ? Нет, правда, смешно…

– Я не понимаю тебя, Ань… Какая-то ты другая стала. Раньше ты никогда так со мной не разговаривала – чтобы тебе смешно было. Еще и голос у тебя такой непривычный… Будто тебе и впрямь очень весело.

– А мне весело, Ром! И радостно! И я счастлива, Ром! Очень счастлива, да!

– Значит, у тебя действительно кто-то есть… Понял… Жалко, что ж. Остается только одно – порадоваться за тебя, Ань.

– Спасибо Ромочка. И тебе я желаю всего хорошего.

– Да какое там хорошее у меня… Маета одна… Но и на том спасибо, что ж. Но я тебе потом еще позвоню, можно?

– Конечно, звони. Пока, Ромочка.

– Пока, Ань…

Закончила разговор и почувствовала в себе странное возбуждение – такое было ощущение, что жизнь ее круто переменилась. Или в самом деле переменилась?

Подошла к зеркалу, глянула на себя… Казалось, даже лицо не таким стало, а более молодым и гладким. Будто старую шкурку с себя сбросила. Или, как цыпленок, из скорлупы вылупилась. И надо начинать жить сызнова. Делать первые робкие шажки…

Но ведь ничего же не изменилось, ничегошеньки! Ну да, с Ромочкой отношения выяснила… Как он сказал – мосты сожгла. Можно сказать, на другой берег перескочила, отвергнув предложенные возможности на прежнем берегу остаться. Но ведь к новому берегу еще привыкать надо, обживать его физически и душевно. И, чего греха таить, страшно к нему привыкать…

Наверное, если со стороны посмотреть, она сейчас очень большую глупость сделала. Надо было на старом берегу остаться, наверное. Так надежнее. Помириться с Ромочкой, жить дальше, как жила. Ведь коней на переправе не меняют, он прав… Да и перемены никакой нет, по сути… Если эти перемены рассматривать в физическом смысле. А в духовном… В духовном она одна со своей любовью к Ивану. Она здесь, а он там, своей жизнью живет. И думает о ней, может быть. Но берег-то у него все равно другой…

Представилось на секунду, как бы все было, если бы Ромочка переехал к ней в Снегири. Сидели бы вечерами перед телевизором, пили чай, молчали. И говорили о чем-то бытовом и малозначительном. Так бы жизнь шла до старости, день за днем, за весной лето, за летом осень… Что в этом плохого, если рассудить по большому счету? Ведь до старости всего ничего и годков осталось, какая такая любовь ей вдруг понадобилась? Может, она вообще себе придумала эту любовь? Если бы она только согласилась…

Да. Если бы. Это проклятое «если бы». Чего об этом вообще рассуждать, ведь не согласилась же. Потому что не бывает у счастья сослагательного наклонения – если бы да кабы, да как посмотреть… Надо быть честной перед самой собой. И ничего она не придумала, есть она, эта любовь. Жива-живехонька. Обиделась только слегка, потому и сердце сжалось тревогой.

Интересно, а как бы мама на ее месте поступила? Хотя вопрос глупый, конечно… Мама всю жизнь одного мужчину любила и всю жизнь этой любви была верна. Да и отец не просто так от любви своей отказался, у него причины на то были. А Ромочка? Если говорит, что только ее всегда любил, почему предал в тяжелую минуту?

Нет. Не вернется она к нему. Да это и сразу было ясно, и думать об этом нечего. И мама бы ее решение одобрила, это понятно.

Мама, мама… Как же мне тебя не хватает… Голоса твоего не хватает, родного присутствия. Я бы тебе сейчас все рассказала про себя, про Ваню… Ты бы поняла меня, мама…

Захотелось плакать, и она даже всплакнула немного, но быстро успокоилась. Включила проигрыватель, поставила мамину любимую пластинку, а когда сильный женский голос пропел знакомое вступление «не корите меня, не браните», снова заплакала вдруг. И плакала до тех пор, пока не затих последний аккорд. И не услышала даже, как тихо вошла в дом Евка, и вздрогнула, обернувшись на ее голос:

– Ты чего это, Ань? Чего рыдаешь-то? Или случилось что, а? Матвей тебя чем обидел, да?

– Нет… Ничем не обидел, наоборот… – улыбнулась Аня, поспешно вытирая слезы. – Матвей мне такую новость сейчас сообщил! Он женится, Евка, представляешь? Внук у меня скоро родится! Или внучка… Радость у меня, Евка, большая радость!

– Ой уж и радость… Обычное дело, подумаешь. Вот женятся, ребеночка родят, потом будут его тебе на все лето подкидывать. Погоди, набегаешься еще с такой радостью, света белого не увидишь. Ну, чего ты на меня выставилась, глазами моргаешь? Обломала я тебя с этой радостью, да?

– Евка! Ну какая же ты, ей-богу… Все тебе не так да не этак!

– Ну да, такая я… Уж какая есть, прости. Чаю хоть мне налей, что ли… Все-таки в гости к тебе пришла!

– Ев… У тебя настроение сегодня плохое, да?

– А с чего оно может хорошим быть, при моей скорбной жизни? Сама ведь знаешь…

– Опять тетя Люба что-то выдала, да?

– Ой, да ну… Не хочу вспоминать даже. Лучше давай про Матвея твоего посплетничаем. Расскажи, что там у них с Ромой, как живут… То есть как идут военные действия за квадратные метры?

– Да никак… Рома решил квартиру продать и половину денег Матвею отдать, чтобы он с жильем как-то вопрос решил.

– Ух ты! Неожиданно… А молодец твой Рома, я даже и не думала, что он на такие подвиги способен! Молодец…

– Да я и сама не ожидала… А еще он предложил мне начать все сначала, Евка. Ну, как бы мы с ним и не расставались, и никакой другой женщины не было. Даже захотел ко мне в Снегири переехать…

– А, ну понятно… Тетя Соня же умерла, ты теперь свободна от ухода за ней, можешь себя мужу посвятить… Отчего ж не предложить себя любимого, если местечко освободилось?

– Ну, Евка, ты как скажешь… Хотя и правильно все, и даже спорить не буду.

– Вот и не спорь, и не надо. Ты чаю мне нальешь или нет, Ань?

– Да, сейчас… Ты с медом будешь или с вареньем?

– Да мне все равно… А конфеты шоколадные есть?

– Есть… Сейчас достану…

– Мне в последнее время все время сладкого хочется. Наверное, совсем нервы сдают. Посмотрю на тебя – аж завидно… Ты всегда такая спокойная, что бы у тебя ни случилось… Хоть и плакала сейчас, но все равно как бы и не считается…

– Так у меня и так ничего плохого не случилось! Наоборот, кругом одни хорошие новости!

– Так ты что, решила к Роме своему вернуться, я не поняла? Это, что ли, для тебя хорошая новость?

– Да ничего я такого не решила, Евка…

– И правильно! И не надо! Эгоист твой Ромочка до мозга костей! Нет, я тебя не отговариваю все ему простить и забыть, нет, конечно… Если хочешь, возвращай себе Ромочку да будь счастлива… Но ведь ты вроде у нас влюбленная нынче иль нет уже? Прошла любовь, завяли помидоры?

– Нет, Евка, не завяли. В том-то и дело, что не завяли. И Ромочке я поэтому от ворот поворот дала. Потом, правда, испугалась, а хорошо ли я делаю, правильно ли? Но это всего лишь минута была, всего лишь минута…

– А ты знаешь, Ань… Я вот что тебе сейчас скажу, хотя минуту назад и обратное говорила… Уж прости ты мою натуру противоречивую, Ань! Знаешь, я бы на твоем месте простила Ромочку. И обратно бы приняла. Хоть он и законченный эгоист, а все же муж твой. А всякие там любови… Это ж такой эфир… Сегодня он в тебе есть, а завтра проснулся – и нет его! А Ромочка – он свой, привычный. Его руками потрогать можно. Ведь жила же ты с ним столько лет, правда? И если бы у матери твоей инсульт не случился, то и дальше бы жила, не знала, что он сможет тебя предать… Мужской эгоизм, он ведь такая штука противная, к нему ж привыкаешь. И не замечаешь порой. Думаешь, что так и надо, или на характер да привычки списываешь. Вот скажи, ты замечала что-нибудь этакое в своем Ромочке, когда первые годы с ним жила?

– Нет, не замечала… Вернее, даже и не старалась что-то там подмечать и замечать… Но если вспомнить… Да, если вспомнить…

Аня замолчала, будто провалилась в давнее прошлое, сидела, подперев щеку рукой. Евка смотрела на нее долго, потом затормошила нетерпеливо:

– Ну? Чего ты там вспомнила? Рассказывай!

– Да ничего особенного я не вспомнила. Но если со стороны посмотреть… Другими глазами посмотреть…

Аня вздохнула, начала рассказывать:

– Когда мы с Ромочкой познакомились, он с бабушкой жил. Почти сразу меня к ней знакомиться привел, сообщил довольно небрежно – вот, мол, это Аня, я на ней женюсь! Бабушка только ахнула да руками всплеснула, начала меня спрашивать с пристрастием – откуда я, да где учусь, да кто у меня родители. Выспросила, потом вдруг заплакала тихо и попросила, знаешь, жалобно так… Ты не обижай моего Ромочку, он сирота, без матери без отца рос… Я ему с малолетства и матерью служу, и отцом… Так и сказала, помню. Служу. Но я и не задумалась тогда, что все это значит…

– А что это значит, Ань? – с интересом спросила Евка. – Ну, растила и растила одна… Многие бабки внуков растят в одиночестве, и ничего, справляются как-то.

– Так Ромочкина бабушка тоже справлялась… Только она с большим фанатизмом справлялась, понимаешь? В жертву себя принесла. Для нее Ромочка был таким прекрасным цветочком, которому надо жизнь посвятить. Всю, без остатка. И чтобы другие, те, кто рядом с Ромочкой находится, тоже себя ему посвящали.

– А, понятно… А ты, стало быть, не оправдала ее надежд, правильно?

– Почему же? Как раз оправдала. Я тоже окружила своего мужа заботой, любовью и нежностью. Мы вместе с бабушкой его окружили… Я не по принуждению это делала, просто мне так самой хотелось. Тоже прониклась тем, что Ромочка сирота, что ему особое внимание нужно. Но дело вовсе не в этом, Евка, не в этом… Дело оказалось в самом Ромочке, как он эту любовь воспринимал…

– Так понятно же – как! Так и воспринимал, что все вокруг ему должны и обязаны! Вы сами с бабушкой виноваты, что тут еще скажешь?

– Может быть, ты и права. Виноваты. Но сначала было все хорошо, нам казалось. В семье царит мир да гладь да божья благодать. Матвей родился, и бабушка все заботы на себя о правнуке взяла. Жили да радовались, пока… Пока бабушка не заболела… Онкологию у нее обнаружили. Операцию сделали, бабушка вроде в себя пришла… Конечно, она уже не такой была, как раньше, за ней уход нужен был. Я старалась, конечно… Изо всех сил старалась ей жизнь облегчить… Но вот тут вся трагедия и началась, Евка. Именно на эту трагедию я сейчас другими глазами и смотрю. А тогда мне казалось, что это такое продолжение жертвенного поведения с бабушкиной стороны. Она ведь в одночасье нам заявила, что не будет нас беспокоить своими болезнями, что переезжает от нас в интернат для одиноких стариков, что уже и договорилась обо всем, и спорить с ней не надо…

– А Ромочка спорил, что ли?

– Нет. Ромочка как раз и не спорил. Это я спорила. Уговаривала ее не делать этого, обещала, что и дальше буду ухаживать за ней. Сердилась, уговаривала отчаянно, даже плакала, помню! А Ромочка глядел на меня странно так, будто не понимал… Мол, это ведь она сама так решила, чего ты вмешиваешься? Пусть переселяется в свой интернат, не надо с ней спорить. Каждый человек вправе решать, что ему с собой делать и как жить.

– И что? Уговорила ты бабушку дома остаться?

– Нет. Не уговорила. Уехала она от нас, поселилась в интернате. Мы сначала вместе с Ромочкой ездили ее навещать, а потом я одна… У него все время какие-то важные дела находились. А еще мне постоянно казалось, что бабушка радуется, когда я без Ромочки приезжаю. Однажды так и сказала – зачем ему на все это глядеть… Не хочу… И ты, мол, Анечка, тоже не езди… Я уж сама как-нибудь свою жизнь доживу. Главное, Ромочку вырастила, свой долг исполнила. Я возмутилась было – да как же так, да что вы такое говорите! Обязательно к вам буду каждый выходной приезжать! А она мне в ответ уже сердито – не надо, не езди, прошу тебя! Я так хочу! И Ромочку не отпускай, пожалей его! Я его всю жизнь жалела, и ты жалей! А я все равно скоро умру… Да, в одиночестве умру, мне так легче. Потому что человек рождается один, и умирать ему положено одному. И не спорь со мной, Аня, не надо… Я так хочу, я сама так решила!

– Ничего себе, бабушка… – тихо проговорила Евка, качнув головой. – Сильная какая женщина, надо же…

– В том-то и дело, что сильная, – согласилась Аня, печально улыбнувшись. – Этой своей силой она Ромочку, можно сказать, испортила. Сделала его эгоистом, который никому и никогда не сможет быть опорой. Нет, он добрый, конечно, и характер у него легкий для жизни, да… Но это когда в жизни все хорошо, а если случится беда, то он сразу как ветер в поле. Раз – и нет его рядом.

– Да все про твоего Ромочку ясно, можешь не продолжать! – тут же перебила ее Евка. – Алгоритм до боли понятен, чего уж там! Заболеешь – сбежит. Состаришься – тоже не нужна будешь, он себе помоложе найдет. Меня в этой истории больше всего бабушка поразила, эта ее концепция ухода из жизни… Никого своей некрасивой смертью не напрягать… Сильная была женщина, сейчас таких не найдешь, да. А с другой стороны – какая от этой силы польза, скажи? Получается, что рядом с такой силой слабость укоренилась в лице твоего Ромочки. Укоренилась и выросла, как сорняк. Выходит, она ему плохо сделала, да? Всякая палка о двух концах получается?

– Наверное… Все наши хорошие благостные желания понятно, куда ведут. И еще я подумала сейчас о тебе, Евка… Ты молодец, что тетю Любу никуда от себя подальше не определяешь. Потому что это тебе больше нужно, чем ей. Чтобы человеком остаться. Ты молодец, Евка, горжусь тобой.

– Да ну… Скажешь тоже… – небрежно отмахнулась Евка, но Аня видела, как приятны Евке ее слова. Как нужны. Как необходимы даже.

Они помолчали немного, пребывая в этой ауре взаимопонимания и поддержки. Потом Евка вздохнула тяжело, произнесла довольно грустно:

– И тем не менее, Анька, и тем не менее… Похоже, все равно выбора у тебя нет… Если не хочешь в одиночестве свою старость встречать, то нет у тебя выбора, да. Или учитель физики Ипполит Ипполитович, или Ромочка. Других вариантов нет, а жить как-то надо. Согласись, что одной все равно труднее!

– Я не одна, Евка. Я Ваню люблю. Ты же знаешь.

– Да где он, твой Ваня, где? Ну скажи, вот где он? Ведь нет его в твоей жизни!

– Он со мной, Евка… Всегда со мной…

– Фу, заладила, запела свою лебединую песню! Ведешь себя как глупая малолетка, ей-богу! Даже слушать противно!

– Ну чего ты злишься, Евка, чего? Не видишь разве, что мне и без того нелегко? Что я с трудом держусь…

Неожиданно для себя Аня заплакала, и слезы полились из глаз так обильно, будто с радостью вырвались на свободу. Видимо, слишком долго она в себе их сдерживала. И слова через эти слезы выходили расплывчатыми и дрожащими от икоты:

– Я так по нему скучаю, Евка, если б ты только знала… Я все время о нем думаю, каждую минуточку думаю… Мне так его не хватает, так… Просто сердце на части рвется, вот как! Да хоть одним глазком на него взглянуть еще, мне бы надолго хватило!

– Так сама ж виновата, глупая! – в отчаянии всплеснула руками Евка, закатив глаза к потолку. – Сама ж во всем виновата! Почему номер телефона его не взяла? Сейчас бы позвонила, поговорила… Рассказала бы ему, как скучаешь, как видеть его хочешь… Глядишь, и дело бы с мертвой точки сдвинулось… Сама виновата, что теперь поделаешь?

Евка вдруг перестала говорить, глянула на Аню, прищурив глаза. Потом предложила вкрадчиво:

– Слушай, Ань… Может, мы твоего Ивана в соцсетях поищем, а? А что, это мысль…

– Нет, Евка. Не будем мы его нигде искать, – перестав плакать, решительно проговорила Аня.

– Почему?

– Потому что он женат. Вот почему.

– И что-о-о?! – возмущенно пропела Евка, выпучив глаза. – Я никак понять тебя не могу, Анька, ты чего хочешь вообще? Любовью страдать и при этом честной женщиной оставаться, так, что ли?

– Да. Именно так я и хочу. Любить и оставаться при этом честной.

– Ой, ну и не дура ты после этого, а? Ты что, совсем от жизни отстала? Да сейчас такое бабское поведение не актуально и даже смешно, поняла? Сейчас бабы за свое счастье знаешь, как бьются? Только перья летят, вот как! Это нас с тобой в честном духе воспитывали – нельзя, мол, на чужих мужей посягать, надо честной-порядочной быть! А сейчас прежние постулаты уже не в ходу, отстала ты от жизни, Анька! Да сейчас и понятий таких в этом вопросе нет, как честность да порядочность! Да и вообще… Все наше поколение – анахронизм уходящей эпохи.

– Ну уж… Не преувеличивай, Евка, не надо! Настоящие ценности, они, знаешь, во все времена остаются настоящими.

– Ну, давай, закидай меня штампами, ага… У своего Ипполита Ипполитовича научилась, что ли? С кем поведешься, от того и наберешься?

– Вот опять ты преувеличиваешь…

– Ни капельки даже! Все так и есть. Твое поведение – это настоящий анахронизм. Да и мое тоже, в общем… Это ж мы родителей в старческие дома не сдаем, до последнего свои долги отдаем, а они, нынешние… Для них постаревшие родители – всего лишь отработанный материал. Думаешь, я на свою Лизку надеюсь в этом плане? Да ни фига. И ты на своего сыночка особо не надеешься, ведь правда, скажи?

– Ну почему же? Я бы не стала так утверждать категорически…

– Да ладно! Ты ж сама впереди паровоза побежишь, чтобы сыночке место потеплее освободить! Знаю я тебя, знаю, не спорь… И тоже будешь объяснять свои поступки большой любовью. А любовь, Анька, она вещь не материальная. Любовь – это прежде всего человек, которого ты любишь. И надо все сделать для того, чтобы этот человек был рядом! Давай свой телефон, я сама этого Ивана в соцсетях поищу…

– Не надо, Евка. Я не хочу. Правда, не надо.

– Ну, тогда дальше страдай… Мне-то что, я же как лучше хотела, тебе помочь хотела…

Евка поджала губы, съежилась вся, отвернулась к окну. Обиделась. Аня тоже молчала, больше не плакала. Но на душе после слез легче стало, светлее как-то. И даже предложила довольно весело:

– Вина хочешь, Евка? У меня после маминых поминок осталось…

– Да не хочу я ничего… – сердито пробурчала Евка, поднимаясь со стула. – Домой пойду. И без того засиделась. Еще и голова разболелась вдруг после всех этих разговоров…

Аня не стала ее удерживать. Закрыла за Евкой дверь, прошла на кухню, глянула в окно. Евка медленно шла по двору, глядя себе под ноги и придерживая на груди края не застегнутой на «молнию» куртки. Холодный ветер трепал ее волосы на ветру, но Евка, казалось, этого вовсе не замечала. Так ее жалко вдруг стало… Бедная, бедная Евка. Никого у нее нет, получается, кроме больной мамы. У дочери своя жизнь, подруга своими чувствами занята, а до Евки, получается, нет никому дела. И где она только силы находит для жизни? Где?

Снова захотелось плакать, но сдержалась, потому что слезами ведь не поможешь, только хуже сделаешь. Да и Евку жалеть тоже не надо. Жалость ничего не решит, но унизить может. А Евка – женщина сильная. Сегодня погрустит, а завтра будет жизни радоваться. Той жизни, какая есть.

Ветер снова завыл за окном, раскачивая ветки рябины. Вот высветило фонарем рябиновую гроздь, и она сверкнула коротким оранжевым сполохом, будто передала привет с радостью… Не грусти, я здесь, я с тобой, я думаю о тебе!

Ваня. Как ты там, Ваня? Все ли у тебя хорошо, здоров ли? Надеюсь, что все хорошо. И я тоже с тобой, и я думаю о тебе, Ваня…

Постояла еще у окна, потом повернулась, ушла в комнату, включила проигрыватель, поставила мамину пластинку. И начала подпевать тихо:

Не корите меня, не браните,

Не любить я его не могла,

Полюбивши же, все, что имела,

Все ему я тогда отдала…

Глава VI

Иван и Катя шли по больничному коридору, который, как им казалось, никак не кончался. Коридор не был длинным, они это знали. Просто путь казался долгим. Когда на душе есть чувство вины, путь кажется всегда долгим.

А чувство вины было, было… Получается, это из-за них Лена попала в больницу, из-за них случился тот самый сердечный приступ. Или гипертонический криз, как сказал врач «Скорой помощи»… Да это и неважно, в общем, как назвать то, что случилось с Леной по их вине. Ведь все равно случилось…

А вот и дверь в палату, где лежит Лена. Иван потянулся к ручке, но дверь сама вдруг открылась, явив им заплаканное лицо соседки Людмилы. Катя спросила испуганно:

– Что случилось, теть Люд? С мамой что-то, да?

– Что, что… – со всхлипом произнесла Людмила, глянув на Катю сердито. – Будто сама не знаешь, что! Натворили делов, теперь спрашиваете! А мне так жалко Леночку, так жалко… Вот отпросилась с утра с работы, пришла ее проведать… Лежит, бедная, сама не своя. Бледненькая такая, слабенькая, сил моих нет смотреть на нее. Ну что ж вы с матерью-то творите, сволочи?

– Значит, ничего страшного не случилось? – со вздохом облегчения переспросила Катя, заглядывая через плечо Людмилы в палату.

– А то, что она здесь по твоей милости оказалась, этого тебе мало, что ли? – огрызнулась Людмила, уходя от них по коридору. – Иди теперь и прощения у матери вымаливай, как можешь… Она для тебя старается, бедная, а ты ее в спину ножом…

Иван вслед за Катей вошел в палату, поспешно закрыл дверь, чтоб отгородиться от обвинений Людмилы. Ясно же было, что эти самые обвинения доставляют ей огромное удовольствие. Человеку ведь иногда странным образом кажется, что если он обвиняет кого-то, то сам автоматически безгрешным становится. Людмила была как раз из тех людей…

Лена лежала на кровати под капельницей, смотрела в потолок отрешенно, будто и не замечая их вовсе.

– Мам… Как ты себя чувствуешь? Сегодня уже лучше? – спросила Катя, усаживаясь на край кровати. Иван примостился рядом с ней на стуле, пристроил на тумбочке пакет с фруктами и соком.

Лена чуть повернула голову, долго всматривалась в Катино лицо, потом поинтересовалась тихо, как им показалось, почти без эмоций:

– Ты с Олегом еще не говорила, надеюсь? Не сказала ему, что передумала?

– Нет, мам… Не сказала еще. Когда бы я успела сказать?

– Ну, для глупостей и ошибок всегда время найдется… – печально улыбнулась Лена. – Это исправить ошибки у нас порой уже времени нет… Ну согласись, Кать, ведь ты сейчас такой шанс упускаешь, жизнь свою меняешь в плохую сторону… Я лежу тут, все думаю о тебе, думаю… Так жалко мне тебя, доченька! Вроде и взрослая уже, а поступки глупые совершаешь, до безобразия глупые. Ну чем перед тобой бедный Олег провинился, скажи? А родители его чем провинились? За что ты их всех наказать хочешь, доченька?

– Да никого я не наказываю, мам, перестань… Я ж тебе объяснила уже – я не люблю Олега, не хочу за него замуж.

– А зачем соглашалась тогда? Зачем надежду дала? Зачем мы эту свадьбу тогда затеяли?

– Будем считать, что я ошибалась. Имею я право на ошибку, правда? Ну не люблю я его, мам… Не люблю…

– Зато он тебя любит, и с этим тоже считаться надо. Для того чтобы счастливо жить в замужестве, достаточно того, чтобы мужчина любил, это тебе каждая женщина скажет. Вот когда мужчина тебя не любит – это уже катастрофа получается, Катенька. Ужасная катастрофа. Я знаю, что говорю. Знаю…

Губы у Лены задрожали, и вся она вдруг выгнулась на подушке, и даже из груди ее вырвался то ли короткий плач, то ли стон.

Они смотрели на нее виновато, не зная, что делать. Катя наклонилась над ней, произнесла плаксиво-испуганно:

– Мамочка, не надо… Не переживай так, пожалуйста… Ну хочешь, я врача позову? Пусть он сделает что-нибудь, а?

– Да не надо врача… При чем тут врач, доченька? Чем он мне может помочь, если… Если мне так плохо сейчас, что умереть хочется… Умереть, и все. Не мучить вас с отцом больше. Да, я очень хочу умереть…

– Лена, не говори так, пожалуйста… Ну зачем ты… – тихо сказал Иван, слегка тронув ее за руку.

Лена руку отдернула, будто обожглась сильно. И проговорила с прежней болью в голосе:

– А ты молчи лучше, Вань, не говори сейчас ничего… Молчи, молчи…

– Хорошо, как скажешь. Я буду молчать.

– Вот и молчи… А ты, Катя, обещай мне, что не скажешь пока ничего Олегу. Что еще раз обо всем подумаешь… Обещай мне, Катя, пожалуйста.

– Хорошо, мам. Обещаю.

– Да, да… Людмила сейчас у меня была и сказала, что договорится в загсе… Чтобы отсрочку на регистрацию брака дали. Ты слышишь меня, Катенька?

– Да, мам. Слышу, – обреченно кивнула Катя.

– Вот и хорошо… А сейчас уходите, я спать хочу. Я очень хочу спать, просто сил уже нет. Устала… Видимо, это лекарство из капельницы так на меня действует. Идите же, ну?

Они послушно встали, вышли из палаты, медленно пошли по коридору. Катя вдруг резко остановилась, проговорила сердито:

– Если б ты знал, пап, как мне хреново сейчас! Чувствую себя маленькой девочкой, которую высекли ремешком и в угол поставили! Причем за проступок, который эта девочка и не совершала! Ну почему все так, пап, скажи? Почему? Почему мама себя так ведет, будто мы ее безраздельная собственность? Что же это получается, а? Ты взрослый мужик… Я тоже взрослая женщина, мне двадцать пять лет! И вдруг мы оказались в чьей-то собственности, а?

– Да не вдруг, Кать… Просто мы жили раньше и не замечали этого. Или не хотели замечать… Нам так было удобно, понимаешь? И вообще… Больничный коридор не место для выяснения семейных отношений. Давай лучше дома поговорим. Идем… А то мы уже внимание привлекаем…

Людмила ждала их на больничном крыльце, переминалась с ноги на ногу. Увидев их, произнесла недовольно:

– Холодно как сегодня, зараза… А я стою тут, мерзну, вас поджидаю! Делать мне больше нечего, что ли? Оно мне надо все, а?

– Так вас никто и не просил нас поджидать, теть Люд! – огрызнулась Катя, застегивая «молнию» на куртке. – Шли бы и шли дальше по своим делам!

– Да и шла бы, да только мне мать вашу жалко, понятно? Хороший человек ни за что страдает! Только ради матери вашей и суечусь… В общем, слушай сюда, Катерина! Я только что звонила моей знакомой в загс, она перенесет день регистрации. Тебе только надо самой подойти к ней, заявление оставить. Так, мол, и так, в связи с болезнью матери. Да она подскажет, как правильно написать! Поняла меня, надеюсь?

– Да, тетя Люда, поняла. Чего ж тут не понять… – согласилась Катя.

– Вот и хорошо. Иди прямо сейчас, она тебя ждет.

Катя взглянула на Ивана, будто искала в нем поддержки. Людмила тоже поймала ее взгляд и, не дав Ивану ничего ответить, затараторила быстро:

– А ты тоже хорош, Вань! Мне ведь Леночка все рассказала, как все было, не думай! Убил жену одним своим заявлением, в самое сердце ранил! И попробуй только Катерину сейчас отговорить, попробуй только! Если ты для нее не отец, то и не вмешивайся не в свое дело! Мать всегда знает, что для ее дочери лучше, слышишь?

– Да схожу я, оставлю это заявление… Схожу… – тихо проговорила Катя, делая шаг вперед и будто загораживая отца от настырной женщины.

Людмила быстро глянула на часы, заторопилась:

– Я ж на работе только на полчасика отпросилась! А на самом деле уже почти полтора часа тут с вами потеряла! Все, побежала я… Звоните, если что вдруг не так пойдет…

Катя проводила взглядом быстро удаляющуюся Людмилу, повернулась к отцу, спросила с нервным вызовом в голосе:

– Ну вот что это, пап? Зачем я согласилась, а? Ведь решила же для себя все… И не смогла на своем настоять… Я бесхарактерная, да, пап?

– Нет. Просто ты любишь свою маму, Катенька.

– Люблю, да… Но ведь она сейчас просто манипулирует мной, неужели ты этого не понимаешь?

– Отчего же? Прекрасно понимаю. И компромисс этот понимаю с переносом регистрации.

– Да, компромисс… Ради мамы… Так, глядишь, и до самой регистрации доберемся ради мамы, и до свадебного стола… И все окажется так, как мама хочет. Неужели мы с тобой бессильны перед ее манипуляцией, пап? Я думаю, что и этот сердечный приступ – тоже часть одной большой манипуляции!

– И тем не менее, Кать… Мама лежит сейчас в палате под капельницей. Через этот факт тоже не переступишь, правда?

– Да. Не переступишь. Откуда же столько смелости взять, чтобы переступить через него? Так и замуж выйдешь и не заметишь, как это само собой случилось…

– Кать… Хочешь, я сам с Олегом поговорю? Объясню ему все… Что ты его не любишь…

– Да бесполезно, пап. Он и сам прекрасно понимает, что я его не люблю. Для него это неважно, я знаю. Для него главное, что он сам любит… А на мои чувства ему плевать. Для него свои чувства главнее, понимаешь? И даже не столько сама по себе любовь ему важна, сколько важно непременно добиться своей цели. Целеустремленный такой чувак, недалекий и самонадеянный. Господи, где моя голова была, когда я соглашалась на все это, а? Такое ощущение, будто мне руки связали и кляп в рот засунули! Хотя это так просто кажется – только одно «нет» сказать… Ну почему мама меня не слышит, почему? Если я скажу «нет», она на весь свет кричать начнет, что я ее убиваю! Что час ее смертный пришел…

– А я думаю, тебе надо все же сказать Олегу. Сказать это твердое «нет». И пусть будет, что будет.

– Да ладно… Пойду я на этот компромисс, ладно. Схожу в загс, оставлю заявление об отсрочке. А когда мама из больницы выйдет, тогда и с Олегом поговорю, и родителям его скажу. Ладно, пойду я, пап… Мне еще на работу надо, там потеряли меня уже, наверное…

Иван кивнул, ничего не ответил. Что он мог ей ответить? Что и сам не знает, как ей помочь? Или что сам будто в капкан попал и не знает, как выбраться?

Как же он презирал себя сейчас за это незнание. За бессилие окаянное это. За бесхарактерность. Ощущал в себе тяжестью. Ну что же это такое, а? Не мужик он, что ли, совсем?

Отец, помнится, всегда говорил – слишком характер у тебя мягкий, Ваньша. Трудно тебе в жизни придется, очень трудно. На всякую силу да власть не наздравствуешься, а уметь сопротивляться все равно надо. Учись, Ваньша, учись… Бери силы, откуда можешь…

В лес надо идти, вот что. Он всегда уходил в лес, когда совсем плохо было. Там набирался жизненной силы, там приводил мысли в порядок. Из-за того и специальность себе «лесную» выбрал, наверное. Само собой как-то получилось.

Да, в лес… Переодеться надо только. Но это быстро можно сделать… И на целый день в лес, до темноты!

Решил пойти долгим путем – через просеку, Медвежье болото, потом через березовую рощу до Синего озера, а там и до кордона лесника Федора Васильича рукой подать. По болоту сейчас можно идти без опаски – уже сильно подмерзло.

Шел размеренно, по сторонам смотрел. Оглядывал свое хозяйство. Места были с детства знакомые, почти родные. Помнится, как мать их летом посылала в лес за ягодами да грибами. И надо было непременно полные корзинки набрать, не для баловства, как другие грибники-ягодники, а для заготовок на зиму. Мать сушила эти грибы, солила, мариновала… Зимой часто этими заготовками и пробавлялись. А ему, маленькому, вовсе не хотелось грибного супа, а хотелось мясного, чтобы плыл по избе сытный и плотный запах, чтобы в животе урчало вкусным предчувствием. Но был чаще грибной, ничего не поделаешь.

Однажды он потерялся в лесу, отстал от брата и сестер, так испугался, что и звать их громко не мог. Сидел под березой, скулил жалобно. Когда темнота сгустилась, приготовился совсем помирать-пропадать, лег на землю, зарылся носом в мох, замер. А кругом тишина такая, и редкие шорохи, и мох щекочет лицо… Брат Коля его там и нашел, схватил под мышки, поставил на ноги, начал ругаться:

– Ваньша, ты что! Ты почему не откликался, когда мы тебя звали! А если б не нашли тебя, а? Как бы перед мамкой ответ держали? Она и без того едва живая по дому ходит, а ты… Почему ты от нас отстал?

– Я не мог, я устал… Я сел отдохнуть немножечко… – начал оправдываться он и заплакал.

– Устал он! А мы не устали, что ли? – сердился Коля, оглядываясь на Лизу и Настю, жавшихся у него за спиной. – Правильно про тебя мамка говорит, что ты доходяга и недокормыш! И зачем она тебя только родила… Папка, когда пьяный домой приходил, бил ее, помню… А ты в животе еще был… Так и не увидел тебя папка-то. Помер, потом уж ты родился. Ну, пойдем, что ли, домой… Давай мне руку…

– Так и хорошо ведь, что папка-то помер… – осторожно предположил он, ухватываясь за руку брата. – Зато теперь мамку никто не бьет…

– Ну да. Не бьет. Но и кормить нас некому, мамка-то больная лежит все время, – деловито пояснил Коля, пробираясь через заросли папоротника. – Жалко мамку… Если помрет, куда мы тогда денемся? Кому мы нужны-то шибко?

Позже оказалось – нужны. Тому дяденьке и нужны, которого к ним на постой определили. Дяденьке, который для них отцом стал.

Он его больше всех любил. Может, потому что родного отца никогда не видел. Жался к нему все время, как зверек, любил засыпать рядом, спрятав голову у него под мышкой. И всю жизнь так прожил – рядом с отцом. И не знал даже, что отнял его для себя у другого ребенка. То есть у Ани… У той женщины, которая стала так дорога и любима и о которой все время теперь думает…

Аня. Анечка. Анюта. Имя как музыка. И сама она тоже как музыка… Как счастье сердечное, невыносимое. Из-за того и невыносимое, что невозможное…

Или возможное? Да черт возьми, отчего же нет? Ведь так все просто – взять и уехать… Бросить все. Оставить. Забыть…

Но как? Как оставишь? Лену в больнице с гипертоническим кризом – как оставишь? И это понятно, что сегодня у нее гипертонический криз. А завтра что-нибудь другое будет, не менее серьезное и уважительное. И для Кати у Лены что-нибудь тоже найдется. Кто любит манипулировать, тот на выдумки неистощим. И разберись потом, где настоящая правда, а где та самая манипуляция. Ведь на самом деле не знаешь, к каким последствиям может привести этот пресловутый гипертонический криз!

Наверное, есть мужчины, которые могут через это перешагнуть. Не поверить. Уйти. Мужчины с боевым характером, решительные и целеустремленные. Наверное, он не из таких. Правильно все-таки отец говорил про его мягкий характер и про то, что трудно ему в жизни придется. Вот и платит теперь – сердечным своим страданием. Душа живет в одном месте, а всеми силами рвется в другое…

И сам не заметил, как дошел до березовой рощи, остановился передохнуть. Глянул вверх, на небо, зажмурился от яркого солнца, потом посмотрел вокруг… Стволы берез жались друг к другу, будто стыдились белой своей наготы. Тянули к солнцу тонкие ветки, просили тепла. Шагнул к одной из берез, огладил ее нежно – терпи, красавица, до весны… Этой весной солнышко пригреет, и хорошо тебе будет. А пока – терпи… Все мы всегда чего-то терпим, так надо, стало быть… Ничего не поделаешь, так надо.

Оставалось обогнуть чуток Синее озеро, а там на взгорке кордон лесника Федора Васильича будет виден. Аккурат к сумеркам управится. У Федора Васильича и заночевать можно, он гостеприимный мужик.

– О-о-о, какой гость ко мне пожаловал… – встретил его Федор Васильич, улыбаясь. – Давненько ты ко мне не наведывался, Иван Палыч! Ты по делу иль просто в гости?

– В гости, Федор Васильич. Я сегодня не при должности, отгул взял. Вот и гуляю себе потихоньку.

– Ну, проходи… Сейчас ужинать будем. А может, и от рюмочки не откажешься?

– Да я ж не пью вроде…

– А я пью? Но уж такая самогонка у моей Клавдии нынче получилась – сама в стакан просится. Да испробуй только, не погнушайся! Понравится, за уши потом не оттащишь!

– Ладно, давай… Гулять так гулять, если такое дело.

Федор Васильич быстро спроворил ужин – выставил на стол блюдо с исходящей паром вареной картошкой, нарезал толстыми кусками сало, принес из погреба квашеную капусту и соленых огурцов. И спохватился тут же:

– О, да у меня и культурная закуска имеется, Иван Палыч! Колбаску копченую сейчас принесу! Она стылая, правда, с холода…

– Не надо колбасу, ну ее к лешему… – махнул рукой Иван, садясь за стол. – Вон у тебя сало какое аппетитное, любую колбасу за пояс заткнет. Тоже твоя Клавдия солила, наверное?

– Не, это я сам… Я к салу ее не допускаю, это мужицких рук дело.

– А самогонка, значит, женских рук дело, так выходит, по-твоему?

– Ну да… Это ж самогонка, она нежной должна быть… Горячей, как баба…

– Да ты поэт, Федор Васильич! И Пушкин такого не придумает, чтобы самогонку с бабой сравнить!

– Ну уж скажешь – поэт… Я ведь полжизни в лесу прожил, а от одиночества не только поэтом станешь, а и писателем, может быть… Клавдия моя ни за что здесь, на кордоне, оставаться со мной не хочет. Говорит, одичать боюсь. А мне, наоборот, хорошо… И без нее обхожусь нормально…

Федор Васильич разлил по граненым стаканчикам самогонку, и они выпили разом и весело захрустели соленым огурчиком. Тут же Федор Васильич налил и по второй, приговаривая:

– Чтоб сразу до сердечной душевности добралась, чтобы не пропала, не найдя дороги! Давай, Иван Палыч, за тебя… Спасибо, что пришел старика проведать…

Иван опрокинул в себя второй стаканчик, снова захрустел огурцом. Почувствовал, как самогон горячо прошелся по желудку, потом сильно ударил в голову, вышибая слезу.

– Ох, крепка, зараза… – крякнул Федор Васильич, тоже отирая ладонью глаза. – Прямо в самую сердцевину шибает, где душенька обитает… Ну ничего, пусть она расслабится малость. Пусть отдохнет. Ей ведь тоже иногда отдых требуется.

– Да уж… – тихо вздохнул Иван. – Очень требуется иногда, ты прав…

– Чего-то больно грустно ты это сейчас сказал, Иван Палыч. У тебя случилось чего, а я и не знаю? Я ж далеко от поселковых новостей живу, мне даже и позвонить нельзя, телефон сигнала не принимает. Все ли у тебя хорошо, все здоровы в семье-то? Слышал, свадьба у дочки вскорости намечается…

– Да передумала она насчет свадьбы, Федор Васильич. Не хочет уже замуж выходить.

– А чего так, интересно?

– Говорит, жениха не любит.

– А чего согласилась тогда, голову парню морочила?

– От страха, наверное…

– А, понял! Испугалась, что больше никто не посватается, что в холостячках останется! Это понятно, что ж… Все девки этого боятся, это понятно. Хотя, смотрю, нынче все девки смелые стали! Мол, не получается замуж, ну и не надо, и одной можно весело жизнь прожить! А в наше время все бабы боялись незамужней-то жизни, да… Если какая не замужем к сроку бабьему оказалась, то считалась уже как бракованная… Ты тоже, наверное, переживаешь из-за дочки-то, Иван Палыч?

– Да я-то нет… А вот Лена, жена моя… У нее даже сердечный приступ случился. Сейчас в больнице под капельницей лежит.

– Ну, чего уж она так? Не надо бы… Всякое в жизни бывает… К тому же Катерина у вас хорошая девка, умная да красивая, все равно одна не останется. Зря твоя Лена так близко к сердцу приняла…

– Так и я еще обидел ее, Федор Васильич, вот в чем дело. Как-то все к одному вышло…

– А ты чем обидел?

– Да я… Я сказал, что другую люблю. Что хочу от нее к этой другой уйти.

– Что, прямо так и сказал, что ли? Ну ты даешь… Да разве бабам такое говорить можно? Конечно, она у тебя после таких слов и хлопнулась в обморок! А как ты хотел, милок? Конечно… А что хоть за баба-то, в которую ты влюбился? Здешняя какая иль нет?

– Не здешняя. Да тут целая история приключилась, Федор Васильич… Отец перед смертью попросил меня к его первой жене съездить, поклон отдать… А у отца, как оказалось, дочка родная есть, о которой он и не знал вовсе. Аней ее зовут… Ну и я… Я влюбился в нее, да так, что теперь не знаю, как дальше жить…

– Понятно… Ну что ж, давай тогда за любовь выпьем. Если такое дело.

– Наливай, Федор Васильич. Выпьем.

Иван лихо опрокинул в себя стаканчик, снова вздохнул тяжело. Федор Васильич глянул на него с прищуром, проговорил тихо:

– А теперь давай я тебе про свою любовь расскажу… Со мной ведь тоже такое было, давно, правда… А помнится так, будто и годы не пробежали… Иль неинтересно тебе, Иван Палыч?

– Почему? Очень даже интересно… Расскажите…

– Ну, слушай тогда… Мне годков тридцать было. Может, и побольше, сейчас уж точно не вспомню. Мы с Клавдией женаты уже были, сын Сашка подрастал, еще под стол пешком ходил. А меня, стало быть, на военные сборы отправили, на три месяца… Тогда ведь желания не спрашивали, звонили из военкомата и приказ давали – в такое-то место к такому-то сроку должен прибыть, и все тут. А я приболел чего-то, но все равно на сборы поехал, потому как не смел ослушаться. Да и поди-ка ослушайся… Будет тебе тогда полный кирдык… Только на место прибыл и сразу в лазарет загремел с прободением язвы, будь она неладна. А в лазарете санитарочка работала, Маней ее звали… Такая тихая, беленькая, румянец на щечках розовый… Халатик на ней белый, шапочка, а под шапочкой косы богатые, русые. И вся она как лазоревый цветок нежный… Вот не поверишь, Иван Палыч, столько лет уж прошло, а вспомнил об этой Манечке, и сердце болью зашлось, заныло, зараза! Так что я тебя понимаю прекрасно, ты не думай… Влюбился я в эту Манечку по самое не могу, и она в меня тоже влюбилась, от моей кровати не отходила почти. Иногда так глянет своими глазищами, как сердце иглой прошьет… Вот, думаю, где мне господь послал счастье-то настоящее… Придется теперь все в своей жизни менять да с Маней судьбу свою связывать! Да, так я и думал поначалу, что ж…

Федор Васильич замолчал, глядел размытыми от самогона глазами куда-то поверх головы Ивана. Долго молчал, пока Иван не растормошил его вопросом:

– И что же дальше было, Федор Васильич? Выходит, вы передумали с Маней судьбу связывать?

– Да не, я-то не передумал… Это Клавдия все по-своему решила да постановила, она у меня баба такая, и лишнего не возьмет, и своего от себя не отдаст. Видать, кто-то написал ей, что я в лазарете с санитарочкой женихаюсь, она и примчалась тут же, давай свои порядки наводить. Маню так отделала, что жалко было глядеть. Все волосенки ей на голове выдрала. И я ничего сделать не мог, я ж лежачий был, слабый. Потом Клавдия к начальнику лазарета сходила, потребовала Маню убрать как морально неустойчивую. Тогда ведь на эти вещи по-другому смотрели, да… Маня тут же исчезла куда-то, в один момент. А Клавдия со мной осталась. И на ноги сама подняла, домой увезла. Да и все кругом хвалили ее – мол, правильно сделала, что мужа от себя не отпустила. Я и сам вроде как опомнился уже… Даже нравилось, что Клавдия за меня так шибко воюет. Возгордился… Так и живем с ней до сих пор, и ничего, нормально живем. Детей родили, внуки уже подросли. Но ты не поверишь, Иван Палыч, иногда меня как прижмет, как выкрутит всего болью сердечной… Как вспомню мою Манечку, цветочек лазоревый… Ведь это и была любовь самая настоящая! Такая, какую Господь только один раз в жизни посылает! Одно время я даже разыскать эту Маню хотел, съездить к ней, повидать…

– И чего же не разыскали?

– Да вовремя одумался как-то… Ну, разыщу, ну, увижу. Да ведь только не та эта Маня будет, которую я помню. Другая. Лет-то уж сколько прошло. Годы из любого лазоревого цветка сухую былку сделают, не пожалеют. А моя Клавдия до сих пор крепким огурчиком выглядит, потому как на моих глазах годы пережила. Когда каждый день бок о бок с бабой живешь и не замечаешь вроде, что с ней время-то делает. А Маня… О Мане только одна память осталась. А с памятью-то куда? Она тебе под бок не ляжет, не согреет да борща не нальет. Вот и получается, что жизнь – это одно, а любовь, стало быть, другое. Хотя ты не слушай особо меня, не слушай! Может, я и не прав… Ты по-своему делай, Иван Палыч, по-своему… Может, если бы мне года мои вернуть, и я бы по-другому свою жизнь прожил…

– Все-таки жалеете, что Маню не нашли, да?

– Иногда жалею. Это как найдет, какой день выдастся. А бывает, снится она мне часто… Как увижу во сне, так и хожу потом долго в тоске, думаю про себя с жалостью – почему ж тогда от Клавдии-то не сбег… А на другой день проснусь и думаю – и хорошо, что не сбег. Все ж таки Клавдия своя, родная… А Маня – это просто мечта. Да если бы все наши мечты исполнялись, и жизнь бы складывалась по-другому! А мы живем, как живем, и Бога за это благодарим. Да что такое есть эти наши мечты? Как говорит мой умный внук – всего лишь игра гормонов. Мол, гормоны управляют человеком, а не он сам собой управляет. Не знаю, что это за гормоны такие, но вообще не хотелось бы, чтобы какая-то хрень тобой управляла, которую ты глазами не видишь. Ведь так, согласись, Иван Палыч? О, да я смотрю, ты сомлел уже… Давай-ка я тебе на диванчике постелю… Крепкая, видать, нынче у Клавдии самогонка получилась, с ног человека враз валит, и поговорить не дала…

Иван не помнил, как провалился в сон. Снилась ему Аня, но лицо ее почему-то было другим… Очень молодым было, свежим, румяным. Потом он вдруг догадался – да это и есть Аня, только совсем юная! И халатик на ней белый, и шапочка белая… И косы под шапочкой богатые, русые. Такая и есть, на Маню похожа, про которую только что Федор Васильич рассказывал. Еще и называл как-то нежно, вспомнить бы! Лазоревый цветок, вот как! Аня, Анечка, лазоревый цветок… Подойди ко мне ближе, Анечка…

А она стоит, не подходит. Смотрит грустно. Ладошки в карманы белого халатика просунула и стоит. И он тоже не может к ней подойти. Да что там, даже пошевелиться не может! Хотя кажется, что все так просто – протяни руки. И все. И обнять ее можно…

И еще ему было ужасно стыдно за себя. Стыд был почти видимым, материальным. Стоял прозрачной твердой стеной меж ним и Аней. Мучение какое-то, а не сон…

Открыл глаза на рассвете, когда за окном светлеть начало. Сел на диванчике, ухватил себя за голову, застонал от бессилия. Из кухоньки выглянул Федор Васильич, спросил участливо:

– Что, болит головушка-то, Иван Палыч? Это с непривычки она у тебя болит, ты ж непьющий. А моя голова ничего, приспособилась. Я как с вечера намахну стаканчик-другой, мне и спится крепче. Это вместо лекарства у меня, как Клавдия считает. Я, говорит, корвалол на ночь пью, а ты самогонку. Может, тебе опохмелиться налить, а? Говори, не стесняйся!

– О нет… Нет… – испуганно проговорил Иван, выставляя вперед ладонь. – Спасибо, Федор Васильич, не надо…

– Ну, как хочешь. Иди завтракать тогда. Я тебе кофейку покрепче сделаю. Сейчас еще яишенку с салом спроворю, я быстро…

– Не надо яишенку, Федор Васильич. Я только кофе попью.

– Ну-у-у, видать, совсем плохо самогоночка-то пошла… Организм у тебя к ней непривычный. Как теперь домой-то пойдешь, не позавтракавши?

– Да нормально…

– Сегодня похолодало чуток. Ничего, пробежишься по морозцу, очухаешься. Лесной воздух, он такой… От всех болезней лечит.

На воздухе и впрямь стало легче, и сам не заметил, как бодро отмахал весь путь до дома. Взбежал на крыльцо, хотел открыть дверь, но вдруг увидел, что она и не заперта вовсе. Катя, что ли, забыла закрыть, уходя на работу?

Увидев на кухне Лену, спросил удивленно:

– Ты… Как же? Почему ты дома, а не в больнице? Тебя ж только через неделю должны были выписать!

– Я смотрю, ты не очень и рад моему появлению… Извини, конечно, что раньше пришла. Но я тоже в этом доме живу, между прочим.

Лена говорила сухо и немного насмешливо, взглядывая на него изредка. Он снова проговорил виновато:

– Ты бы позвонила, сказала, что домой хочешь… Я бы встретил…

– А я звонила. Я весь вечер вчера звонила. У тебя телефон не отвечал.

– Да, я в лесу был. На обходе. Заночевал на кордоне у Федора Васильича.

– Ну да, я так и поняла… И не надеялась особо, что ты меня встретишь. Решила для себя, что нет у меня сейчас такой возможности – в больнице отлеживаться. Дома дел много. И со свадьбой Катиной еще ничего не понятно… Хорошо, что у Люды знакомая в загсе работает, перенесла регистрацию. Катя все же сходила, оставила заявление, послушала меня. Может, у нее и на дальнейшее ума хватит… Я сейчас сватам звонила, они вовсю к свадьбе готовятся.

– Но ведь Катя еще не решила ничего, Лен… То есть она решила просто отсрочку взять, потому что за здоровье твое переживает… Я думаю, надо сказать родителям Олега правду. Не ставить их в дурацкое положение. Хочешь, я сам поговорю с ними, Лен?

– Нет. Не хочу. И слышать об этом не хочу, понял? Катя выйдет замуж за Олега, это решено.

– Кем решено, Лен? Только тобой?

– А ты опять меня жизни учить будешь, да? Прошу тебя, не надо. Я вовсе в твоих советах не нуждаюсь. Я просто хочу счастья для своей дочери, хочу, чтобы она жизнь свою достойно устроила. Понимаешь ты это или нет?

– А достойно – это значит, что с Олегом?

– Да, именно так! Чтобы не считала всю жизнь копейки! Да и вообще… У нее что, выбор какой-то есть, по-твоему? Оглянись вокруг, Ваня, за кого тут замуж выходить, никого же приличного больше нет! Кругом одна нищета да пьянь…

– Я думаю, Катя сама в своей жизни разберется, Лена. Не надо с таким упорством ей свое мнение навязывать. Я уверен, что она все равно сделает по-своему, а ты своим упорством только отношения с дочерью испортишь, вот и все. Ну послушай меня, Лен… Пожалуйста, оставь дочь в покое, прошу тебя… Поверь, это даже выглядит странно, с каким остервенением ты на своем настаиваешь… Будто Кате не двадцать пять лет, а как минимум пятнадцать!

– А мне наплевать, как это выглядит со стороны, понял? И на советы твои наплевать! Если ты не хочешь счастья для моей дочери, так мне не мешай! И вообще… Кто ты такой, чтобы мне что-то советовать? Я ведь не спрашиваю тебя о том, в кого ты там влюбиться надумал, правда?

– Так спроси, я отвечу…

Лена глянула на него почти с ненавистью, ему показалось даже, зубами скрипнула. Наверное, не ожидала, что он так сейчас ответит. Думала, оправдываться начнет – мол, прости, неправда все это, не слушай, что я сказал…

Так и стояли молча, смотрели друг на друга в упор. Лена первой отвела взгляд и даже усмехнулась слегка, проговорив тихо:

– Не стану я у тебя ничего спрашивать, Вань, и не надейся даже… Не стану. Если влюбился – то на здоровье, что ж. Это твое личное дело. Хочешь немного развлечься – развлекись, ничего не имею против. Живи, как хочешь, как тебе больше нравится. Но только так, чтобы на семью тень не бросать, чтобы разговоров досужих вокруг семьи не было… Потому что для меня семья важнее всего, а не какая-то там… Твоя интрижка на стороне. Ты меня понял, надеюсь?

– Нет, Лена. Не понял. Извини.

– Да ладно, не извиняйся… И все ты прекрасно понял, я думаю. Я не позволю тебе разрушить семью, вот и все. Да, я долго думала над этим, пока лежала в больнице под капельницей… У каждой семьи бывает такой период, и наша семья тоже не исключение. Все мужчины по природе своей полигамны, это просто понимать надо, что ж. А я умная, я понимаю. Влюбился, Вань, да? Ну и флаг тебе в руки! И на здоровье! Или ты решил, что я без твоей любви страдать буду, что ли? Ты думаешь, я сама так сильно-безумно люблю тебя? Ведь нет, Вань, нет… Есть ведь еще другие приоритеты… кроме любви. Уважение людей, например, порядок в доме, хорошо устроенная жизнь детей… Я надеюсь, ты понимаешь сейчас, о чем я говорю, Вань? Если не понимаешь, я тебе прямо скажу… Я тебя не отпускаю. Как жили, так и будем жить. Дочь замуж выдавать будем. Потом внуков ждать… Вся жизнь идет обычным порядком… Ну, чего ты так на меня смотришь? Надеялся, я что-то другое тебе скажу? Что выгоню тебя вон, и пойдешь к той, которую любишь? Нет. Не будет этого. Не сделаю я тебе такого подарка, Вань…

Лена не стала ждать, что он ей ответит, повернулась, торопливо вышла из кухни. А через пять минут вернулась, проговорила уже более сердито и раздраженно:

– Да и что во мне тебя не устраивает, хотелось бы знать, а? Иди еще и поищи себе дуру, которая этот семейный воз на себе будет тащить… Ведь живешь как у Христа за пазухой. На всем готовом! И обед в доме всегда есть, и чистота, и порядок, и рубашки всегда наглажены… Ну чего, чего тебе не хватает, скажи?

Вопрос, конечно же, был риторическим, да и сама Лена не ждала на него ответа. Не нужен он ей был. Но на всякий случай проговорила уже довольно спокойным голосом:

– И ничего мне можешь не отвечать, не надо… У меня и без того голова разболелась, просто сил нет. Слаба еще… Пойду и прилягу… Потом встану, обед приготовлю. Я ж с себя семейные обязанности не снимаю, в отличие от тебя…

Лена вышла из кухни, и тут же затрезвонил мобильный. Глянул на дисплей – Света звонит, бухгалтерша.

– У вас все в порядке, Иван Павлович? Вы сегодня на работу придете? Тут вас люди ждут…

– Да, Света, иду. Скажи, через пятнадцать минут буду. Я тут задержался немного – по семейным делам…

Выходя из дома, подумал вдруг – никогда такого не было раньше, чтобы на работу опаздывал. Надо как-то входить в привычный ритм, брать себя в руки. Может, Федор Васильич и прав в том, что все мечты о другой жизни перетерпеть можно… Или просто хранить их в душе как нежный лазоревый цветок. И этого достаточно будет. Ведь это уже не так и мало, когда он распускается вдруг в череде привычных будничных дней?

Придя вечером с работы, поднялся по лестнице, осторожно заглянул в спальню. Лена лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, положив руку на лоб. На него даже не глянула. Только проговорила тихо, почти злобно:

– Уйди, Иван… Уйди… Мне так плохо сейчас! После этого нашего разговора плохо… Будто я в грязи вывалялась. Или сама через себя переступила. Какое ж трудное это дело – семью сохранять… Не всем по силам, видимо. Но я сильная, я должна справиться, просто должна. И ничего мне не говори сейчас, не надо! Только хуже сделаешь! Уйди, уйди лучше…

Он повернулся, чтобы уйти, и услышал, как она проговорила уже спокойнее:

– Я ни обед, ни ужин не готовила, извини… Хотела было, да не получается ничего, все из рук валится. Ты сам себе сделай что-нибудь… Я позже спущусь, когда Катя с работы придет…

Он хотел было ответить, что, мол, и не ждал от нее никаких геройских подвигов с обедом и ужином, что это все такие мелочи по сравнению с тем, что вообще в их отношениях происходит, но промолчал опять же, только кивнул.

Занялся на кухне приготовлением ужина. Решил картошки пожарить и салат сделать – невелика работа, можно быстро управиться. Аккурат к приходу Кати успеет. А вот и она идет – тень за окном мелькнула…

Но это была не Катя. В дверь грузно ввалилась Людмила, деловито стянула с себя пальто, стащила с ног сапоги, спросила капризно:

– Где у вас тапки-то, не вижу? Леночка, между прочим, всегда сама мне тапки дает… Как она, кстати? Зачем из больницы-то сбежала? Я вот решила зайти, проведать ее…

– Лена в спальне. Тапки на полочке сбоку, сама возьми, – ответил он коротко, выглядывая из кухни.

Людмила фыркнула так, будто он ей сказал что-то грубое, не очень приятное. Сопя от напряжения, подняла свое грузное тулово по лестнице и тут же вернулась к нему на кухню, проговорила разочарованно:

– Спит Лена-то… Я не стала ее будить. Пусть поспит, бедолага… А ты, стало быть, ужин готовишь, да? Картошку-то на плите помешай, сгорит ведь…

Усевшись за стол, она долго смотрела в окно, сопела у него за спиной. Присутствие ее страшно раздражало, он прекрасно понимал, почему она не уходит. Любопытство ей не дает уйти. Сейчас вопросы всякие задавать начнет, что да как…

– Слышь, Иван… Я вообще-то не к Лене сейчас пришла, а к тебе… Поговорить мне с тобой надо. Да ты повернись лицом-то, не в спину же мне говорить! Хватит уже эту картошку мусолить, пять раз уж перемешал!

Он повернулся, глянул почти неприязненно. А может, ему показалось, что неприязненно. По крайней мере, по выражению Людмилиного лица было видно, что никакой неприязни она не увидела.

Любопытным было лицо. Жаждущим информации. Глаза навыкате смотрели нагло, будто хотели добыть эту информацию силой. А вот и первый вопрос прозвучал – тоже довольно наглый:

– Ты с кем загулял-то, а, Вань, честно признайся? Я уж всю голову себе сломала, никак вычислить не могу, хоть убей! Поселок-то наш не больно велик, такие новости быстро дорогу находят. Если бы загулял, я бы уж давно в курсе была…

– Да, я понимаю твои страдания, что ж… – насмешливо проговорил он, разводя руки в стороны. – Но ничем помочь не могу, извини. Нет у меня для тебя ничего интересного, Люда. Нет…

– Вот в этом ты весь и есть, Ваня, в этом и есть… – грустно ответила Людмила, вздохнув. – Так и живешь, будто сам по себе, до других людей тебе и дела нет. Отгородился от людей, как чужой. Даже по душам побеседовать не умеешь. Но ведь сам же Лене сказал, что другую женщину полюбил, правда? Значит, она все-таки есть, эта другая женщина? Кто она, Вань, скажи?

– Я еще раз тебе говорю, Люда, ничем помочь не могу. Извини.

– Да мне-то чего помогать, я ведь не для себя стараюсь! Мне просто Леночку жалко, она ж извелась уже вся! Зачем ты ей так сказал, если у тебя нет никого? Да и я тоже думаю – врешь ты все, Вань… Цену себе набиваешь… Я же всех наших поселковых шалав наперечет знаю, я бы тебя на раз-два вычислила! Ну признайся, наврал ты Леночке про другую женщину? Ведь наврал? Ты ведь не такой, чтобы со всякими шалавами связываться, правда?

Слово «шалава» ударило ему в голову, как давешний самогон в гостях у Федора Васильича. Оно в отношении Ани было произнесено, хоть и косвенно. От этого удара он даже задохнулся, смотрел на Людмилу так, что она и сама испугалась, махнула рукой опасливо:

– Да что это с тобой, Вань? Так побледнел вдруг… Что я такого спросила-то? Я ж только правду хочу знать… Такое чувство, что ударить готов, Вань! Никогда тебя таким не видела, ей-богу!

– Тебе бы лучше уйти сейчас, Люда… – произнес он глухо, откладывая в сторону деревянную лопатку, которой только что перемешивал картошку на сковороде. – И чем быстрее, тем лучше.

– Да я… Я вообще-то не к тебе пришла, а к Леночке! Я к подруге своей пришла, Вань! – с напором ответила Людмила, инстинктивно втягивая голову в плечи.

– Ты пришла в мой дом… Это мой дом, Людмила! Я и прошу тебя немедленно покинуть его!

– Ишь ты, как заговорил, надо же… Будто подменили тебя… Вот я всегда Леночке говорила, что ты себя еще покажешь! Что снаружи вроде тихий да податливый, а глубже копни… Не зря ж говорят, что в тихом омуте черти водятся!

– Да, ты права, Люда. Мы в основном в омутах водимся, да. Особенно в тихих. И советую тебе подальше от этих омутов держаться!

– Что-то я никак в толк не возьму… Ты это все шутейно проговариваешь сейчас или всерьез?

– Всерьез, Люда. Серьезнее уже некуда. И даже более того, я настоятельно требую, чтобы ты немедленно покинула мой дом.

Людмила подняла брови, смотрела на него во все глаза. Потом пожала плечами, хмыкнула, произнесла тихо:

– Ну и сволочь же ты, оказывается, Вань… Права я была все-таки, да. А я вот сейчас поднимусь к Лене в спальню да расскажу ей, как ты меня выгоняешь! Не боишься, что расскажу?

– Нет, не боюсь. Обязательно расскажешь, только потом, позже… А сейчас уйди, Люд, пожалуйста. А то я сам за себя не отвечаю. Или еще что-нибудь тебе сейчас наговорю…

Странно, но он ощущал в себе в эту минуту какое-то странное удовольствие от своего хамства. Казалось, оно выскакивает из него, как звонкий сухой горох… И рассыпается-раскатывается по всей кухне. Довольно весело рассыпается и раскатывается, будто радуется освобождению.

Он даже не заметил, как рука вновь потянулась к деревянной лопатке. Видимо, Людмила тоже приметила этот его невольный жест и истолковала его по-своему. Вскочила со стула, быстро понесла грузное тулово в прихожую, так же быстро натянула пальто, сунула ноги в ботинки. Открыв дверь, оглянулась, крикнула в сторону кухни визгливо:

– Ненормальный! Как есть ненормальный! Как только Леночка живет с тобой, не понимаю? А я еще беспокоюсь, в загсе обо всем договариваюсь, чтобы дочка его без мужа не осталась! Оно мне надо, а?

Натолкнувшись на входящую в ту же дверь Катю, она отодвинула ее мощным плечом так, что хрупкой Кате пришлось прильнуть всем телом к дверному косяку. Потирая ушибленное плечо, Катя вошла в кухню, спросила удивленно:

– Что это с тетей Людой случилось, пап? Чуть меня не снесла…

– Это я ее из дома выгнал, Кать.

– Ты? Выгнал? Да не может быть…

– Да, представь себе. Еще и нахамил ей от души.

– Ты? Нахамил? – снова страшно удивилась Катя. – Ты же не умеешь никому хамить!

– Как видишь, умею. Правда, я сам об этом сейчас только узнал…

– Ну, так я тебя поздравляю! Ты делаешь успехи, пап!

– Ну, это вопрос спорный, доченька… Я бы не осмелился хамство причислять к успехам.

– В твоем случае это как раз и есть успех. И даже прогресс в некотором роде. И что тебя на этот прогресс подвигло?

– Да сам не понимаю… Спонтанно как-то все получилось. Хотя нет… Я понимаю, кажется. Просто Людмила сделала попытку оскорбить мои чувства, хотя и сама не догадывалась об этом. Нельзя в чужую душу залезть безнаказанно, нельзя оскорбить то, что для этой души свято. Потому она и сопротивляется так… Для самого человека неожиданно.

– А тебе идет быть сердитым, пап! Сразу такой становишься… Мужик-мужик! Нет, как она рванула отсюда, ты видел, а? – громко рассмеялась Катя, выглядывая в окно. – Даже калитку за собой не закрыла!

– Тс-с-с… Говори потише, доченька, мама спит… Она из больницы уже вернулась…

– Да я в курсе, пап. Она мне звонила утром. Спрашивала, оставила ли я вчера заявление на отсрочку регистрации в загсе.

– А ты оставила?

– Нет, пап… Я вообще туда не ходила. То есть пошла уже, когда мы с тобой из больницы вышли… А по дороге передумала. Ну что я, в самом деле, сама за свою жизнь отвечать не могу? Обязана делать так, как мама этого хочет? Ведь она манипулирует мной, ей же важно своего добиться любыми средствами! Не так важна моя жизнь, как важно ею управлять, понимаешь? А я этого вовсе не хочу… Хотя и маме тоже не хочу ничего плохого. Да, я понимаю, она такая вот, собственница… И ничего с этим не сделаешь. Родителей не выбирают, а любят их такими, какие есть. Ну да ладно, чего это я в психологию ударилась? Не время сейчас рассуждать… В общем, я уже поговорила с Олегом, пап. Только что поговорила. Сказала ему все как есть. Что никакой свадьбы не будет.

– И что? Как он отнесся к этой новости? Понял тебя, надеюсь?

– Да нет, конечно… Совсем не понял. Сказал, что я ненормальная. Что нельзя так с ним поступать… Ну, еще что-то там говорил – грубое очень… Что я его опозорить хочу, семью его опозорить… Я просто больше не могла слушать, повернулась и ушла. А Олег, наверное, к родителям побежал, не знаю… Скажет им все… Ой, что теперь будет, пап? Что будет?

– Да ничего не будет, дочка. Все решится так или иначе. Ничего, переживем, я думаю.

– Да… Надо было просто раньше ему сказать, а не тянуть столько времени! А мне все маму жалко было… И к чему привели все эти ее манипуляции, ну скажи, пап? Ни к чему хорошему не привели… Ну почему все так получается по-глупому, а?

Они и не заметили, что Лена давно стоит в дверях кухни, смотрит на них растерянно. Так смотрит, будто ее только что ударили по лицу, и в глазах застыл немой вопрос: за что? За что вы меня ударили?

– Кать… Это правда? – спросила Лена тихо, протягивая вперед руку с зажатым в пальцах телефоном. – Мне сейчас позвонила мама Олега… Это правда, Кать, да?

– Да, мам. Это правда. Я так решила, мам… – осторожно проговорила Катя, отступая. – Ты только не волнуйся, пожалуйста, ладно? Уже ведь все свершилось, уже все решено… Остается принять как факт…

– Да что ты такое говоришь, доченька? Ты убила меня сейчас и при этом говоришь – не волнуйся? Ты что творишь со мной, а? Хочешь, чтобы я снова под капельницу в больницу отправилась?

– Мам… Ну вот сейчас-то… Не надо уже, а?

– Что – не надо? Что?

– Шантажировать меня не надо! Все, мам, все! Прими этот факт, наконец! Не будет никакой свадьбы!

– Но как же… Как же я людям теперь в глаза смотреть буду… – растерянно проговорила Лена так, будто из последних сил цеплялась за эту привычную фразу. – Ну хоть ты ей скажи, Иван…

Лена глянула ему в лицо с такой надеждой, будто уверена была, что он в состоянии изменить что-то. Видимо, ничего такого в его лице она не увидела – да и что она могла в нем увидеть? Ничего, кроме сочувствия к ее неприкаянному отчаянию. И заплакала навзрыд, прислоняясь плечом к дверному косяку. В какую-то секунду ноги ее подкосились, и он едва успел подхватить ее, поддержать. И проговорил как можно увереннее:

– Все, Лен, все… Не надо так убиваться, ну что ты, в самом деле? Катя права – все ведь уже свершилось… Пойдем, я тебя в постель уложу, ты едва на ногах держишься…

Кое-как он довел ее до спальни, уложил на кровать, сел рядом, поглаживая по плечу. Лена плакала еще долго, потом вдруг затихла, лежала неподвижно, закрыв глаза. Лоб ее пересекала тяжелая поперечная морщина – казалось, она думает о чем-то напряженно.

– Ты меня сейчас презираешь, да, Вань? – спросила вдруг тихо, с горечью в голосе. И, не дав ему ответить, продолжила так же тихо: – Знаю, что презираешь, знаю… За то и презираешь, что Катю не слушала… Она же сколько раз говорила – мол, не люблю я Олега, не люблю… А я все равно на своем настаивала… Ты думаешь, Вань, я враг своему ребенку, да? Не хочу, чтобы Катя в любви жила? Да хочу я, хочу… Не в этом же дело, Вань, не в этом…

– А в чем, Лен?

– А в самой жизни, Вань. Нету в жизни никакой любви, нету. Мечты о ней есть, это да… Но жизнь важнее мечты, Вань, вот в чем дело. Стараться надо для жизни, работать… Семья – это ведь не любовь, по большому счету, это же просто работа, как вы все этого не понимаете-то? Вот я работаю для семьи, стараюсь для нее, бьюсь как рыба об лед… Это и есть любовь, Вань… Настоящая, земная, а никакая не мечта эфемерная… И поэтому я могу с уверенностью сказать: я люблю тебя, слышишь? Люблю. И ты не имеешь права, просто не имеешь никакого права, слышишь?

Она снова заплакала, на сей раз беззвучно, только видно было в сумерках, как слезы бегут по щекам. И проговорила на тихом всхлипе:

– Ты не бросай меня, Вань, пожалуйста… Очень тебя прошу… Я просто не смогу дальше жить, смысла не будет… Не бросай меня, Вань, слышишь? Обещай…

Вскоре она задышала тихо и ровно. Уснула. Иван встал с кровати, вышел на цыпочках из спальни, унося в себе это ее последнее – обещай… Такое было чувство, будто он и впрямь обещал ей что-то, хотя на самом деле ничего обещать не успел.

А если бы Лена не заснула… Обещал бы? Кто его знает… И сам себе не мог сейчас ответить на этот вопрос.

– Что, мама на меня очень сердится, да? – осторожно спросила Катя, когда он вошел на кухню. – Хотя чего я спрашиваю, конечно же, сердится. Досталось тебе, пап?

– Да нет, Катюш… Она про тебя не говорила. Она про нас говорила. То есть про себя и про меня…

– И что же, пап, если не секрет?

– Ну, что любит меня, как умеет… Как вообще понимает любовь…

– А! Ну, понятно. Знаю я эту мамину позицию, конечно, знаю. Если люди живут вместе, в одном доме, ведут исправно совместное хозяйство, то это и есть любовь, и ничего себе больше придумывать не надо. А что? Очень удобная позиция, кстати… Постарайся привыкнуть к тому человеку, с которым рядом живешь, и тем самым внуши себе, что ты его страшно любишь. И отчего бы тебе в самом деле не жить по маминым принципам и жизни не радоваться, а?

– Но ты же знаешь, Катюш… Я люблю другую женщину. Чем больше времени проходит, тем больше я понимаю, как сильно ее люблю. И от этого уже никуда не деться, не спрятаться за чьими-то удобными принципами и правилами. Нет, не спрятаться…

– И что ты собираешься делать, пап? Ты собираешься делать какие-то шаги, конкретные поступки?

– Не знаю, Кать… Честно, не знаю.

– Ну, пап, это не ответ. И не решение. Это проявление трусости и слабости, пап. Хотя я, как член семьи и любящая дочь, тоже вроде должна быть заинтересована в ее сохранении, но я тебе вот что скажу… Если сейчас не примешь решение, то не примешь его уже никогда. Так и будешь ходить с болью в душе, лелеять это свое «не знаю». А мне очень хочется, чтобы ты был счастлив, пап… Поверь, ты этого заслуживаешь. Тебе надо сейчас принять решение, в эту минуту и в эту секунду! Сейчас или больше никогда!

– Ну, это сказать легко, доченька. А на самом деле…

– Пап, перестань! Ты же смелый, я знаю! Вон как лихо тетю Люду с ее наглым любопытством отфутболил! И знаешь, что? Ты перестань сейчас думать, пап. Просто уходи. Даже зубную пресловутую щетку с собой не бери. Уходи налегке и любовь свою уноси… Не жди, когда мама проснется и снова разговоры про семейные обязанности начнет. Она ж опутывает тебя этими разговорами, она очень хорошо понимает, что ты из этой паутины не выберешься. Да и я тоже… Ты посмотри, сколько времени я в этой паутине плюхалась! Ведь давно поняла, что не хочу и не буду жить с Олегом! Ну же, пап, уходи, прошу тебя!

– Нет, Кать… Я так не могу. Это же бегство какое-то получается, по-моему. Это ж неправильно, если вот так, даже не попрощавшись… И подло даже…

– Да пусть! Как хочешь свой поступок называй, хоть бегством, хоть подлостью! Ты же сам понимаешь, что если объясняться начнешь, то всю оставшуюся жизнь так и будешь в этих объяснениях плюхаться. Мама тебя любыми путями удержит, пап. Ты ей нужен как собственность, неужели ты этого не понимаешь? Где ты видел такое, чтобы собственник добровольно лишил себя собственности? Или хотя бы статуса… Ведь ты ей нужен еще и как статус для уважухи в обществе, она это так понимает, да… Чтобы обязательно муж в доме был, иначе как женщина за второй сорт пойдешь.

– Ну, зачем ты так, Катюш… Она ведь мама твоя…

– Да, мама. И я ее люблю такой, какая она есть, со всеми этими прелестными прибабахами. Но тебя-то я тоже люблю, пап… И очень хочу, чтобы ты был счастлив… Иди, пап. Вставай и иди.

– Ну, допустим… Но как ты себе это все представляешь? Мама проснется, выйдет к ужину, а меня нет? И что ты ей скажешь? Будешь врать, что я прогуляться перед сном вышел?

– Нет. Я ей правду скажу. И сама все объясню как есть. Возьму на себя такой подвиг, кинусь грудью на амбразуру. И будет у меня сегодня такой день… День собственных подвигов…

– Не страшно?

– Не-а. Не страшно. Я уже научилась быть смелой, пап. Да, мне теперь не страшно, и я поняла, какое это классное ощущение! Когда не надо никому врать. И ты тоже учись, тебе полезно будет. Мы ведь с тобой ужасно похожи, натуры у нас такие – мягкие и нерешительные. Особенно у тебя… Но это вовсе не значит, что нами можно манипулировать, правда?

– Но… Мне ведь хотя бы с работы уволиться нужно…

– Да это уже детали, пап! Сейчас надо главное для себя решить, понимаешь? Встать и уйти в другую жизнь! Потом пришлешь заявление на увольнение по почте, я вышлю тебе документы… Детали, пап, детали!

– Катюш… Но ведь с тобой мы тоже не будем жить рядом… Ты что, не будешь по мне скучать? Так легко все это проговариваешь, так настаиваешь на своем…

– Да буду я скучать! Конечно же, буду! Ты думаешь, мне и впрямь так все это легко дается, что ли? Да у меня сердце сейчас просто на части рвется, что ты! Я тебя очень люблю, правда! Но… Я переживу наше расставание, знаю, что переживу. Потому что буду знать, что ты счастлив. А это для меня главное, пап… И вообще… Хватит уже… Иначе я сейчас разревусь… Давай будем прощаться уже, что ли…

– Но ведь ты будешь приезжать ко мне, правда?

– Конечно… Конечно, буду… Ну все, пап, иди… Кажется, в это время проходящий поезд есть, успеешь дойти до станции. Иди, я верю в тебя, пап… Я верю…

Он не помнил потом, как шел этот путь, как покупал в кассе билет на проходящий поезд. Помнил только, что уверенность в правильности поступка росла с каждым шагом. Росла, подавляя чувство вины. И Катины последние слова звучали рефреном этой уверенности – я верю в тебя, пап. Я верю…

Однако уверенность поутихла, когда поезд начал набирать ход, а проводница спросила удивленно, провожая его до купе:

– А где же ваши вещи? Вы их случаем на перроне не оставили? Поезд-то всего две минуты стоял…

– Нет у меня вещей. Налегке еду.

– Странно… Вроде и путь не близкий… – подозрительно оглядела его проводница. – Ну ладно, не мое это дело, в общем. Вот ваше купе, располагайтесь.

Попутчицей его оказалась женщина с маленьким сынишкой, которого укладывала спать. Подняв голову, женщина проговорила быстрым шепотком:

– Вы пока посидите тихо, ладно? Пусть ребенок уснет… Вам же на верхней полке располагаться надо, шуметь начнете…

Он улыбнулся и кивнул. Сел у окна, начал смотреть, как проплывают мимо знакомые до боли места. Вот мост проехали, вон там озерцо промелькнуло. И свежая делянка открылась глазу за перелеском. Зря он не успел сходить на эту делянку, проверить, как там работает бригада заготовителей. Планировал, да не успел. Теперь вместо него нового лесничего пришлют…

И снова сомнения заползли в душу – господи, да что же он делает? Взял и порушил свою жизнь, такую привычную, такую устоявшуюся!

Поднял руку, с силой потер ладонью подбородок. Зарос уже, щетина жесткая появилась. Теперь и не побриться уже, придется к Ане в таком виде заявиться. Хотя какая разница, в каком он заявится виде… Главное, Аню снова увидит!

От одной этой мысли сердце взорвалось радостью, и губы сами собой растянулись в счастливой улыбке. И приказал сам себе – все, хватит в прежних рефлексиях жить, надо начинать жизнь сначала! Все уже сделано, все решено! Катя права – надо самому жить свою жизнь, пусть и с чистого листа, но самому!

– Все, можете устраиваться… Уснул мой сынок… – тихо проговорила женщина, улыбаясь. – Давайте знакомиться, меня Таней зовут…

– А я Иван…

– Очень приятно, что ж. И еще спрошу… Может, бестактной покажусь… У вас что-то случилось, да?

– Почему вы так решили, Таня?

– Ну… Я за вами наблюдала, пока вы в окно смотрели… Странный вы какой-то, правда. То хмуритесь, то улыбаетесь вдруг. Столько эмоций на лице!

– Да, можно сказать и так… Случилось у меня, да. То есть большой поворот в жизни случился.

– Счастливый или не очень?

– Счастливый, конечно. Хотя… С какой стороны посмотреть… Но для меня точно счастливый.

– Но по голосу вашему слышно, будто вы сомневаетесь… Расскажите мне все, если хотите. Обычно ведь случайным попутчикам все про себя рассказывают, ненавязчивый такой сеанс психоанализа получается. И я со своей стороны… Не просто выслушаю, но и совет какой дам… Я ведь не навязываюсь, не подумайте, я от души предлагаю! Просто лицо у вас такое… К себе располагающее, если можно так выразиться. Правда, очень хочется вам помочь!

– Нет, Танечка. Не стану я ничего рассказывать. Разве всю свою жизнь одним махом расскажешь? Да и вообще… Чем дальше я уезжаю от дома, тем более растет уверенность в том, что все правильно делаю. А за расположение спасибо, конечно! Только я уж сам в себе разберусь как-нибудь. Сам должен.

– А хотите, я просто угадаю, в чем дело? Вы ведь сейчас просто сбегаете от прошлой жизни, правильно? Так получилось, что налегке сбегаете. Вон, у вас с собой даже вещей нет.

– Ну, можно и так сказать… А можно и не так… Не важно, в общем.

– Да так, именно так, если судить по вашему виду! Сразу видно, что вы сейчас выбрали трудное для себя решение. Трудное, но счастливое.

– А у меня что, и впрямь счастливый вид?

– Вы знаете, да… И глаза блестят по-особому. Как будто искорки в них играют. Такие глаза бывают только у очень счастливых людей, и мне даже немного завидно… Вы простите меня, что я со своими вопросами пристаю, ладно? Это я так эгоистически поступаю, будто хочу кусочек вашей счастливой энергии для себя урвать. Счастье и несчастье – они ведь имеют свойство некоторой трансформации… Поговоришь со счастливым человеком, легче жить становится. А если поговоришь со злым и несчастным, то обязательно неприятности на голову посыплются, это совершенно точно! Так что не обижайтесь на мой эгоизм…

– Ну что вы, Танечка. Я бы обязательно с вами еще поговорил, да только устал ужасно. Простите.

– Да, да, конечно… Вы устраивайтесь, пожалуйста, и спокойной вам ночи…

Он уснул так крепко, как спят только очень счастливые люди. А может, оно уже так и было? Именно так – очень? Такой вот сон счастливого колобка, который и от бабушки убег, и от дедушки убег? И теперь мчится налегке, и поезд несет его в неизведанное? Хотя почему ж в неизведанное… В определенное и конкретное место поезд его мчит. То есть в поселок Снегири, где живет любимая женщина. И она ждет его. Очень ждет. Он знал это совершенно точно.

Утром проснулся и даже не понял сначала, где находится. Повернул голову вниз и встретился глазами с мальчишкой лет пяти. Тот сидел за столом, завтракал йогуртом и булкой.

– Доброе утро, дяденька! А мы все утро с мамой из-за вас шепотом разговариваем! А я не умею шепотом, у меня плохо получается! А вы все спите да спите…

– Ну извини, брат… – улыбнулся он мальчишке виновато. – Можешь теперь говорить громко, если хочется…

– Мама говорит, вас дядей Ваней зовут, да? – спросил мальчишка, деловито откусывая от булки.

– Да, правильно… А где твоя мама?

– А она за чаем ушла, сейчас придет.

– Понятно… Ну что ж, давай знакомиться… – протянул он мальчишке ладонь, спрыгнув с полки. – Меня ты знаешь, как зовут… А тебя как?

– А меня Максим…

– Очень приятно, Максим.

– Йогурт с булкой будете, дядя Ваня? У мамы еще есть… И бутерброды с колбасой есть и с сыром… Просто я не люблю бутерброды, я булки люблю. А еще газировку. И чипсы. И соленые сухарики. Но разве маму уговоришь, чтобы она с собой в поезд чипсы взяла? Да никогда в жизни не уговоришь…

Вошедшая в купе Таня рассмеялась тихо, с любовью глянув на сына:

– Успел уже пожаловаться на свою горькую судьбинушку, да? Наверное, только для этого дядю Ваню и разбудил?

– Я не будил, мам, честно… – вытаращил глаза мальчишка. – Я очень тихо сидел, он сам проснулся, мам…

– Да, я сам проснулся, это правда, – подтвердил Иван, успев подмигнуть мальчишке.

– А мы к бабушке едем, дядь Вань! – деловито сообщил Максим и тут же добавил со вздохом: – Я вообще-то не хотел ехать, да мама меня уговорила… Женщины, они ведь такие, они всегда добиваются от мужчин всего, чего хотят!

Иван коротко глянул на попутчицу: она сидела, озадаченно смотрела на сына. А шустрый сынок продолжил:

– Вот и папа наш говорит – с мамой лучше не спорить, сынок. Да только как, как не спорить, если я совсем не хотел к бабушке ехать? Эх…

– Мы ему собаку купили недавно, вот он и переживает, что с собой ее нельзя было взять… – тихо пояснила Таня, чуть наклонившись к Ивану. И уже громче добавила в сторону сына: – Папа прекрасно справится с Бимом, сынок! Не переживай! И покормит, и погуляет… Он же у нас ответственный, правда?

– Мам, да как ты не понимаешь, что Бим еще маленький! Он же щенок, а не большая собака! А папа – он взрослый! Биму с ним будет плохо, он же играть с ним не знает как! И вообще, он ко мне больше привык… Вот скажите, дядя Ваня, у вас есть собака? Она ведь к тому привыкает, кто с ней играет чаще, правда? – обратился мальчишка к Ивану. И глянул так жалобно, что Иван растерялся, не зная, что ответить.

– А у меня нет собаки, Максим… – развел руками виновато.

– Как это – нет? Совсем нет? И не было никогда?

– Не, почему же… Раньше была… И не одна…

Прозвучало вдруг очень грустно, и Таня глянула на него внимательно. И тут же осадила сына сердито:

– Максим, ешь давай! Вот чай пей, я тебе принесла… Не надо больше приставать к дяде Ване… Ешь! Не отвлекайся!

Мальчишка деловито откусил от своей булки, подтянул к себе чашку с чаем. Иван отвернулся к окну, и тут же память услужливо подсунула ему картинку из прошлого – как отец принес ему первого щенка, лопоухого дворнягу по кличке Бублик. О, какое это было огромное счастье – иметь свою собаку! Тискали тогда ее вчетвером – и он, и Коля, и Лиза с Настей… Но хозяином собаки считался вроде как он – самый младший. Это ведь ему отец собаку принес! Каким-то образом угадал тайное желание. И смотрел потом подолгу, как он возится с ней…

Да и всегда у них собаки во дворе жили, если вспомнить. До тех пор жили, пока Лена не появилась. Почему-то собаки ни за что не хотели признавать в ней хозяйку, каждый раз облаивали старательно. А может, их с отцом ревновали… Потом еще и выяснилось, что у Лены на собак аллергия. Так вопрос и решился, пришлось всех собак по людям раздать. Всегда все получалось так, как Лена хотела…

Но когда, в какой момент он сам перестал это понимать? Жил будто по заведенному ей распорядку, подчинялся молча, не протестуя. Как-то исподволь все получалось незаметно как-то.

Наверное, отец все видел, все понимал. И смотрел на него так, будто ждал чего-то. Или жалел… Хотя Лена относилась к отцу подчеркнуто уважительно, ни в чем ее нельзя упрекнуть. Но было, было в этом подчеркнутом уважении какое-то отчуждение, похожее на холодную рассудительность. Мол, если мне по статусу невестки положено уважать свекра, то посмотрите, я его уважаю. Видите? Даже придраться не к чему. Я все делаю правильно.

Да, все было так… Только однажды сестра Лиза, приехав на выходной в гости, спросила осторожно:

– Может, мы папу к себе заберем, Вань? По-моему, твоей Лене не очень нравится его присутствие в доме…

Он даже обиделся на Лизу за этот вопрос. Проговорил довольно резко:

– Это отцовский дом, Лиза. Это мы с Леной живем в его доме, а не он в нашем. И он будет жить здесь, и давай больше никогда не будем к этому вопросу возвращаться, хорошо?

– Хорошо, Вань… Хорошо… – торопливо согласилась Лиза и снова взглянула на него странно, будто удивилась такой смелости.

Но как он тогда еще мог Лизе ответить? Если речь об отце шла?

Больше они и впрямь к этому разговору не возвращались. Да и не до того было – вскоре отец заболел. Долго болел, потом умер… И получилось, что наказом своим его отправил в Снегири, к Ане… Будто хотел, чтобы они встретились.

А жаль, что отец не увидел Аню, не познакомился с ней. Даже не знал, что у него есть дочь, вот как все вышло. Интересно, как бы он отнесся к тому, что он сейчас едет к Ане? Навсегда едет? Понял бы его или нет?

Наверное, понял бы. Он всегда его понимал.

Голос проводницы, заглянувшей в купе, вернул его к жизни:

– Вам скоро выходить, ваша станция через двадцать минут! Сдайте белье, пожалуйста!

О… Приехали, значит. Как быстро в дороге время прошло. Приехали…

– А вы собаку себе купите обязательно, дядя Ваня! – посоветовал напоследок маленький попутчик по имени Максим. – С собакой же так здорово… Обязательно купите собаку!

– Да… Я так и сделаю, обещаю. Ну, счастливой тебе дороги…

Сошел на станции. Первое, что заметил, – мальчишка стоит, держит в руках щенка. Подошел к нему, попросил жалобно:

– Дядь… Купи собаку, а? Я задешево отдам…

Нет, ну не судьба ли? Только что речь шла о собаке – и на тебе…

– Чего ты усмехаешься, дядь? Что тут смешного-то, а? – канючил мальчишка, прижимая щенка к груди. – Если хочешь, то совсем бесплатно возьми, дядь… Жалко щенка-то… Мамка грозится утопить, у нас дома еще таких целый выводок… А этот самый хороший, дядь, я тебе точно говорю! Ну купи, а? Ну, пожалуйста… Ну хоть за сто рублей, дядь…

– Ладно, куплю. Вот, держи… – протянул он мальчишке тысячную купюру.

– Ой, а у меня сдачи нет… – радостно округлил глаза мальчишка.

– Да не надо сдачи, держи!

– Что, правда? – не мог поверить своему счастью мальчишка. – Ой, спасибо тебе, дядь… Спасибо… Знаешь, что сейчас сделаю, дядь? Я в магазин сбегаю, я мамке подарок куплю… Она одна бьется, нас с братом да сестрой на ноги поднимает… Я ей тапочки новые куплю, красивые, с пушистыми штуками! Старые-то у нее давно износились! Вот она обрадуется тапочкам-то…

– Это ты хорошо придумал, ага. Купи мамке подарок. Мамку, знаешь, беречь надо. Хороший ты сын, молодец.

Мальчишка улыбнулся благодарно, протягивая ему щенка. И убежал тут же, испугавшись, что дяденька может передумать.

Иван сунул щенка за пазуху, придержал рукой. Улыбнулся, проговорил тихо:

– Не дрожи, согревайся давай… Потерпи еще маленько, скоро домой придем, слышишь?

Он быстро дошел до дома, где жила Аня. Еще издалека увидел, что она стоит на крыльце, разговаривает о чем-то с соседкой. Даже имя этой соседки вспомнил – Евкой она ее называла. И что-то говорит эта Евка так возмущенно, так громко…

– Довела ведь меня опять, зараза такая, а! Вот что ты с ней будешь делать? Как малый ребенок, честное слово!

Вошел, тихо скрипнув калиткой. Обе женщины обернулись дружно, и Анина соседка произнесла весело:

– Ой! А это откуда нам такого красивого дяденьку принесло? Здрасьте вам, дяденька, рады вас видеть!

– И я рад… – улыбнулся он счастливо, доставая из-за пазухи щенка. – А я не один, я с другом!

– Ой… Это же Милорд… – тихо выдохнула Аня, делая шаг с крыльца ему навстречу. – Евка, да ты посмотри только, это же маленький Милорд, просто копия! Да, он такой же и был…

– А вы к нам в гости или как? – не унималась в своем любопытстве Евка, переводя взгляд с Ивана на Аню.

– Нет, я не в гости… Я насовсем…

– Что ж, понятно! Я так и подумала! Да я тебе, Ань, так и говорила, помнишь? Пусть теперь сын за отца отвечает… И тетя Соня тоже такое что-то говорила, помнишь? Что попросит за тебя там… Видать, услышали ее, Ань…

Евка многозначительно подняла глаза к небу и помолчала немного. Потом вздохнула, добавила тихо:

– Теперь они, наверное, радуются за вас… Одобряют, наверное.

Прилетевший во двор ветер согнал снег с крыльца, покружил его легкой поземкой и растворился в ярком солнечном свете. Будто и впрямь души Павла и Сони дали о себе знать – мы все слышим, да… Слышим и радуемся. Молодец, Евка, все ты правильно говоришь… Пусть будут счастливы на земле наши дети, Аня и Ваня. Пусть нас простят, что все вышло так…

Мы тоже любили, как могли. Как умели. Простите, простите нас, дети!

Content

Вера Колочкова
Зимняя рябина

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI