Светлана Мушаиловна Климова

Интеллигенция в поисках идентичности. Достоевский – Толстой

© С. М. Климова, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

* * *

Предисловие

Светлой памяти моих родителей посвящаю

Монография, в каком-то смысле, обращена к сугубо русской и «вечной теме» – определению роли и значения особой социальной прослойки – русской интеллигенции. Логически текст разбит на две части: в первой рассматривается проблема становления интеллигенции, ее важнейших тем и идей, начиная с XVIII века и по сегодняшний день, во второй – обсуждается дискуссия с русской интеллигенцией, развернутая Ф.М. Достоевским и Л.Н. Толстым во второй пол. XIX века. Оба писателя, будучи людьми, диаметрально противоположных мировоззренческих взглядов, оказались “versus” приемов мышления, идеологии, базовых ценностей и моделей поведения современной им интеллигенции.

Казалось бы, на данную тему написаны сотни книг, проведено огромное количество гуманитарных исследований. Точкой поворота стали недавние события нашей многострадальной истории, навсегда покинувшей мир советских «грез» и начавшей созидать что-то похожее на капитализм. Перестройка стала новым витком разговора о русской интеллигенции, ее судьбе, будущем, то ли возрождением, то ли повторной смерти (‘dead again’, – как выразилась известная современная российская и американская журналистка Мария Гессен).

Мы рискнули в очередной раз обратиться к нашей истории прежде всего потому, что многократно сформулированные тезисы о сути русской интеллигенции, специфике национальной её идентификации оказались так и не раскрыты в нашей реальной жизни. Точка не поставлена. Мы, как три столетия назад, все еще находимся в поиске ответов на вопросы о своей собственной сущности, пытаемся отстоять свою уникальность в многополярном мире Европы, Востока и Азии, говорить о себе дифференцированно. Обострение интереса обусловлено и нынешней чрезвычайно опасной геополитической обстановкой в мире.

Национальное самосознание – сложный нравственно-мировоззренческий конструкт, который имеет набор базовых черт, характеризующих любой этнос, а также периферийных характеристик, связанных с бытованием различных моральных установок, нарративов о реальных или мифологических ситуациях, героях и антигероях, добре и зле, либеральном и консервативном мировоззрении и т. д. Важную роль, безусловно, играют способы формирования самосознания, включающие рациональные и иррациональные установки. Уникальность подхода, представленного в монографии, заключается в обосновании особого пути становления русского интеллектуализма, двигавшегося от индивидуального познающего разума личности через диалогическое начало к формированию бинарного интеллигентского сознания, одномерного и «партийного» по своей сути.

В ходе фрагментарной историко-философской реконструкции процесса самоидентификации русской интеллигенции мы выявили некоторую повторяющуюся логику – закономерность движения мысли от диалогического к бинарному сознанию, «работающему» по принципу маятника и противоположному индивидуальному целостному (всеохватному) мировосприятию отдельных мыслителей. Бинарное сознание связанно не только с осмыслением, но и с ценностным содержанием интеллигентских идей, время от времени изменяющихся до основания в общей мировоззренческой картине, коллективно созидаемой на протяжении нескольких веков. Сочетание «цельного ума» личности с идеологической одномерностью ее жизненной позиции, перерастающей в фанатизм самопожертвования или саморазрушения – особенность поведенческой модели русского интеллигента в конце XIX – нач. XX веков.

Ментальные предпосылки возникновения такого оппозиционного и инверсионного способа мышления, ценностей мы обнаруживаем еще в петровских реформах, плавно перетекших в идеологию золотого екатерининского века. Проблема национального самосознания, как вполне конкретная задача, формировалась прежде всего в рамках идеологического (правительственного) и интеллигентского (художественно-критического) мировоззрений и была сформулирована в ряде диалогов интеллигенции с властью. Важно, что эти диалоги вначале были построены на общности понимания обеими сторонами субъекта национального самосознания: ее носителем выступила дворянская интеллигенция. Она негласно объявила себя «дипломатом» – представителем всего народа – в поисках интеллектуальных ответов на запросы времени. Этот «статус» зачастую позволяет смешивать интеллигентские идеи и взгляды с народными.

На примере прямых и косвенных диалогов интеллектуалов с властью мы пытаемся понять как специфику возможного диалогического общения разных интеллектуальных и социальных групп в России, так и причины и способы трансформации диалогического сознания в оппозиционное. Одновременно с этими процессами шло выявление и обсуждение важнейшего «объекта» рефлексии и власти, и интеллигенции: речь о русском народе, специфике русского национального самосознания – то есть о сути национальной идентичности.

Истоки бесконечного русского кризиса самоидентичности лежат не в экономической области, не в сфере практики, а в области бесконечных метаморфоз общественного и индивидуального интеллигентского сознания. Одним из главных просчетов интеллигенции стало желание управлять историей, «делать» всемирное будущее, опираясь не на внутреннее саморазвитие, а на внешнюю переделку жизни, руководствуясь не индивидуальной, но коллективной ответственностью, «партийным» долгом. В данных идеологических тисках и стал развиваться дуалистический мир русской культуры, философии и литературы.

Однако бинарность и дуализм не складывались прямолинейно и однозначно оппозиционно. Этот путь был извилист; следует отметить и следы диалогизма, и попытки выстроить подлинно гуманитарное, а значит, целостное мышление, характерное для многих поколений интеллигенции в дальнейшем.

В монографии показано, как изменялись тенденции в обсуждении важнейших тем о природе и сущности русского национального самосознания – от совместных поисков властью и интеллектуалами в XVIII веке до их резкой оппозиции в XIX – нач. XX вв. Немаловажная роль в этом процессе принадлежит так называемому общественному мнению, творцом которого, с нашей точки зрения, был Петр Яковлевич Чаадаев. Он стал зачинателем нового формата дискуссий о русской истории, ее национальном самосознании и перспективах, переведя обсуждение с официального (властного) – литературного (журнального) и научного (университетского) уровней на общественный. В тоже время он оказался одним из создателей этого публичного пространства, вовлекая в него самые широкие слои образованного (читающего) и полуобразованного общества, которому после него суждено было стать особой интеллектуальной силой, с самостоятельными суждениями и поступками в области созидания и укрепления национальной истории и самосознания.

«Загустителем» общественного мнения, давшим толчок для разделения интеллигенции на философскую и радикальную, был Федор Михайлович Достоевский, который в своем творчестве не только обозначил основные бинарные оппозиции времени, но и закрепил их в сознании масс. Созданные писателем мифообразы легли в основание не только общественного мнения, но и многих идеологических установок эпохи, став важными компонентами национального, патриотического и религиозного мировоззрения. Субъективность и идейность, лежащие в основе дискурсивных «обобщений» писателя, стали основой его индивидуального мифотворчества. Его текст обрел статус репрезентанта, а не означающего реальности.

Ему, как автору и пропагандисту «русской идеи», всегда был необходим оппонент – другой, рассмотренный через оппозицию мы – не мы; русское – нерусское. Этот принцип стал основой и литературного, и публицистического дискурса писателя, противопоставившего идею «всемирной отзывчивости» русского (православного) соборного народа идее «локальной отзывчивости» «нерусского» индивидуалистского Запада. «Запад» – понятие метафорическое, связанное с католицизмом, капитализмом, собственностью и расчетом, а также образами «нерусских народов-мироедов», таких, например, как поляки и евреи. В эту же оппозиционную обойму попали и интеллигенты-«отщепенцы». В рамках его бинарного подхода стало возможным уложить многообразие людей и идей, взглядов и подходов, народов и этносов в схему строгого противостояния русского (православного – лучшего – веровательного) и западного (рационального – худшего) способов мышления и жизни.

Необходимо учитывать и то, что авторский миф Достоевского являлся не сознательным искажением или идеологизацией процессов реальной жизни, но лишь специфической формой сохранения и укрепления определенной глобальной идеи, партийной, как и все идеи/идеологии, которым служат люди и ради которых жертвуют другими идеями и людьми. Миф претендовал на «соединение» всего со всем: реальности и идеи, чувств и разума, убеждений и поступков. Его воспроизводство давало лишь обратный эффект – укрепление оппозиционности и идеологизацию. Специфической чертой мифомышления является способность выдавать последствие за причину, историческое событие за естественное (природное), искать архетипические (вечные) мотивы в сиюминутном и случайном. В то время, когда процесс секуляризации вел ко все большей дифференциации общества и церкви, науки и культуры Достоевский создавал свою религиозную мифологию, объединяя (в художественной и публицистической формах) тысячи молодых поклонников.

Несмотря на то, что Достоевский обвинил интеллигенцию в беспочвенности, его позиция по отношению к ней выглядит двойственно: он в какой-то мере был ее «создателем», описав ее типологию и психологический портрет; в какой-то он оказался ее «разрушителем», в самых черных красках описывая бесовщину нигилистической радикальной молодежи. Удивительно точно заметил П.Д. Боборыкин, что даже внешне Достоевский был сам очень похож на «нервного страдающего русского интеллигента», в отличие от Толстого с его «мужицкой» – крестьянской внешностью.

Парадоксальность заключается в том, что, стремясь к утверждению однозначных истин и ценностей, Достоевский создал уникальный «полифонический роман» (М.М. Бахтин). Благодаря диалогической структуре своих произведений, он позволил читателю «корректировать мысли его героев» (М.А. Горький) в соответствии с их собственными предпочтениями и субъективным видением. Вместо целостности, характерной для мировоззрения Достоевского-художника, мы получаем многообразные партийные характеристики Достоевского – консервативного мыслителя и националиста, ксено- и юдофоба, противопоставляющего мыслящий, страдающий, жертвенный (а не только нигилистический) тип русского интеллигента всему русскому народу, православной вере, России.

Противоположной по своей сути представляется нам ход мыслей и религиозная философия Льва Николаевича Толстого, своей жизнью и творчеством опровергавшего не только бинарный подход в мышлении, но и пытавшегося вернуть в основание мыслительного процесса диалог и целостность. Он был зачинателем нового религиозного сознания в России и основоположником религиозной философии жизни. Ее особенность заключается в поиске единства предмета философии – жизни и познания ее смысла и соответствующего предмету метода, названного им «методом круга» или «сцеплением», позволяющим одномоментно и целостно сопрячь все основы человеческого знания о жизни в единое смысложизненное начало, не разлагая его на отдельные составные элементы.

На этом пути Толстой становится антагонистом для всех, кто стремится выстраивать «партийные оппозиции» идей и народов, веры и разума, культуры и цивилизации. Его учение о непротивлении злу насилием означало практическое неучастие личности в «злых делах государства», сознательный отказ от политической активности. Он повернул людей от морального утилитаризма и насильственной практики достижения целей к самим себе, ненасилию прежде всего над собой, поиску «царства божьего» внутри самих себя. Националистическим настроениям Достоевского он противопоставил подлинный гуманизм всечеловеческого братства и равенства при сохранении уникальных особенностей каждого человека, любой культуры и религии. Религиозная философия Толстого практически ориентирована, деятельно-любовна. Будучи защитником самых малых народов, самых униженных и обиженных – безземельных крестьян, голодающих и погорельцев, обитателей страшных ночлежных домов и бездомных, безработных людей, он искал пути к всеобщему Добру-Богу, который и был, с его точки зрения, «Океаном любви», несотворенным и неуничтожимым, слившись с которым человек воссоединится с человечеством, никогда не умрет, будет вечно жить, как капля, растворяясь в океане всеобщей любовной мудрости мира. На этом жизненном пути места интеллигентским социальным практикам не было.

В начале XX века выросло поколение экзистенциальных и религиозных философов, шедших тропами Достоевского и Толстого, пытавшихся создать философию жизни в противовес философии войн и революций, идущих от власти и радикальных кругов интеллигентов. К сожалению, попытки вернуть в историю личность и гуманистические начала провалились. XX век стал веком масс и вождей, «смерти» Бога и человека, дегуманизации всех сторон общественной жизни. Не окончательной, если быть оптимистом или верующим.

Несмотря на столь диаметральную оценку позиций Достоевского и Толстого, история продемонстрировала нам весь ужас реализации оппозиционного и националистического мышления первого и безнадежность романтического утопизма жизни-веры второго. Прежде всего, веры в любящего и деятельного религиозного человека. Для конкретизации этого вывода, мы осуществили ряд сопоставлений учения Толстого с идеями политических философов XX века: М. Вебером и Х. Арендт.

Что из этого вышло, можно узнать, прочтя книгу до конца.

Какой автор не надеется на это.

Часть I

Становление русской интеллигенции

Вокруг феномена интеллигенции или русской интеллигенции[1] вот уже почти три столетия не стихают философские, политические, научные и пр. страсти. После распада идеологической «связи времен» в современной России вновь насущной потребностью становится определение роли и значения этой особой социальной «прослойки» в процессе текущей жизни. Как ни парадоксально, сегодня в очередной раз потребовалось прояснение ее концептуального статуса. При всей дискуссионности подходов, точек зрения, мировоззренческих позиций один момент, пожалуй, остается неизменным. Разговор о природе и специфике интеллигенции происходит в процессе ее самоидентификации (автореф-лексии), или самоописания. И зачастую спор о «предмете» превращается в дискуссию о предпочтительном дискурсе, в котором должно происходить «распознание» этого сложного феномена.

Константный интерес к этой особой группе российского общества обусловлен, с одной стороны, «устойчивым кризисом» (оксюморон на века) российской самоидентичности, неспособностью внятно ответить на вопросы о том, кто мы и куда идем. Ответственность за решение этой «вечно-актуальной» проблемы лежит на русской интеллигенции, для которой кризисность – «конституирующая особенность», источник не столько общенациональной, сколько ее собственной идентичности. Об этом написано так много, что нет смысла обозревать позиции и литературу[2].

В тоже время, есть еще ряд важных обстоятельств, не позволяющих окончательно и корректно преодолеть национальную кризисность. Одно из них связано с особым дискурсом интеллигенции любого «разлива». Безусловно, развитие интеллигенции напрямую было связано с немецким идеализмом, под влиянием которого они находились в 30–40-е годы. Не менее важно было и влияние религиозного мировоззрения, осмысленного, прежде всего, дискурсивно. Переживая самые что ни на есть атеистические и нигилистические периоды своего бытия, интеллигенция всегда оставалась верна религиозному (христианскому) дискурсу и словарю[3]. В начале 30-х годов XIX века, в период зарождения национальной философии, религиозный язык, эмоциональное (даже, религиозно-эмоциональное) отношение к миру явилось психологической предпосылкой формирования рационального осмысления и созидания теоретического мира «русских» идей. Независимо от «номинации» (отцы, дети, внуки)[4] и декларируемого нашими мыслителями отношения к религии, вере, церкви ее дескриптивный словарь: христианин, вера, Бог, божий народ, святой праведник, жрец и жертва был «сцеплен» в единый концептуальный клубок, создавая особой духовный статус для его носителей. Так было в XIX–XX вв.; это же присутствует и в современном дискурсивном аппарате либералов, демократов, национал-патриотов образца XXI столетия.

Другим важнейшим фактором является особый способ, механизм самоидентификации и рефлексии, исторически присущий интеллигенции. Его основой является бинарное сознание, «работающее» по принципу маятника и противоположное диалогическому и полифоническому мышлению. Оно связанно не только с осмыслением, но и ценностным содержанием интеллигентских идей, время от времени сменяющим друг друга в общей мировоззренческой картине.

Ментальные основы возникновения такого оппозиционного и инверсионного способа мышления/ценностей, как мы уже отметили, находим еще в петровских реформах, плавно перетекших в золотой екатерининский, а затем и николаевский, век.

1.1. Введение в проблематику

Исторические предпосылки бинарного сознания

Петровское время стало известной полосой отчуждения между православным миром и секулярными[5] процессами дальнейшей модернизации страны. Бинарность[6] и оппозиционность стали отправной точкой будущего ментального и духовного раскола. Известна оппозиция между небольшой группой реформаторов и соратников Петра – нарождающегося слоя нового дворянства, ориентированного на Запад, и огромной массой русского народа, живущего традиционными ценностями и опирающегося на принципы жизнеустройства «восточного типа»: сельский мир, иерархические внутрисемейные отношения, русское православие.

Именно в это время бинарность духовной конфигурации жизни «нашла» специфический объект, вскоре ставший осью всех значимых оппозиций: «старое и новое», противостоящее друг другу как прогрессивное и консервативное, лучшее и худшее, хорошее и плохое. В рамках формирующегося процесса секуляризации это было названо оппозицией светской и духовной культуры[7].

Петровское время богато не только примерами бинарного описания «старой и новой» культуры, но и двойственным представлением об одних и тех же процессах и явлениях внутри общественного мировоззрения. Официальные (государственные) положительные характеристики и оценки тех или иных реформ, культурных новаций, даже просто моды зеркально были отражены в отрицательных оценках неофициальной (народной) культуры и общественном мнении. Одни и те же образы и понятия обрастали противоположными коннотациями. Хрестоматийную известность приобрел символ бороды, ставший в петровское время амбивалентным кодом русской культуры. Петровские указы о брадобритии – результат инверсии традиционных семиотических кодов. Петровский указ превратил наличие «бороды» в знак принадлежности старому, отсталому миру архаической культуры – прошлому. Все традиционные черты «русскости», опознаваемые через этот символ (принадлежность к крестьянству, священничеству, традиционной русской культуре) явно или неявно, но обросли в глазах реформаторов отрицательными коннотациями ретроградности и застоя, эксплицируя в их носителях неявных оппонентов государству и его реформам. Борода выдавала в русском человеке низшее начало, по сравнению с новой генерацией царевых людей и новой культурой прозападного типа. Сохранение права на ношение бороды за священниками и крестьянами автоматически поставило эту часть общества в оппозицию к миру петровской России, сделав неявными врагами власти. Безбородость, напротив, становится знаком, указывающим на человека новой формации – не ортодокса, образованного, чаще всего, нерусского и неправославного выразителя идеологии власти. В то же время подспудно признаки «нового русского» не отменяли, но сохраняли в общественном мнении отрицательные черты: нехристь, немчин, грешник. «Старое и новое» представляли собой лицо и изнанку, плюс и минус ценностного восприятия происходящего.

Как мы видим, произвольная природа знака позволяет за одним и тем же символом и образом увидеть противоположные установки культуры. Вот только в России Нового Времени эта возможность претворялась с удивительным постоянством.

Первые проявления подобного рода инверсий были отмечены еще исследователями духовной литературы XVII века. Яркий пример – «Житие протопопа Аввакума». Протопоп Аввакум одним из первых превратил эсхатологию в проблему личностного выбора и индивидуальной святости, делая ее основой для прояснения собственного пути и выбора индивидуальных жизненных ценностей. Он едва ли не первым обратил внимание на инверсионную природу преобразований, проявившуюся уже в предреформах Алексея Михайловича: «Чудо! Чудо! Заслепил диавол! Отеческое откиня, им же отцы наши, уставом, до небес достигоша, да странное богоборство возлюбиша, извратишися»,[8] – писал он в челобитной царю Федору Алексеевичу.

Запущен семиотический механизм (истоки которого можно найти еще при насаждении христианства в языческой Руси), который будет работать столетиями. Аввакум осуждает Никона за отступничество от старого. Никон же оправдывает свои действия с позиций «нового» – как реформатор, спасающий гибнущую Церковь. «Старое» Никон описывает в отрицательной коннотации враждебности новому – следовательно, лучшему, с его точки зрения. «Старое и новое» меняются местами в оценках, но все мировоззренческие установки на лучшее, на благо, на религиозное совершенство и общественный идеал остаются неизменными. И обе стороны, при всей их непримиримости, равно не способны усомниться в правоте или неправоте своей позиции – оппозиционной точки зрения, помыслить возможность описания дискуссии в каких-то других терминах и какими-то иными, не оппозиционными способами.

В зеркале нового мировоззрения все плюсы становятся минусами, а все минусы – плюсами, но речь все время идет об одних и тех же понятиях и смыслах. Отсюда и накал, непримиримость борьбы, нетерпимость: «новое» претендует не на новое место или статус, или содержательно новую ценность, но на место, роль и значение старого. Ведь «бинарные системы ставят между “старым” и “новым” момент полного уничтожения. Таким образом, спонтанный период складывания нового полностью отрицается»[9].

Изменения не мыслятся как какие-то переходные состояния, но представляют собой непримиримость нового и старого до полного уничтожения последнего и перестройку как бы «на пустом месте». И всегда кризис воспринимается как «момент истины», апокалипсис, влекущий за собой перерождение ума и чувств наиболее передовой части общества – интеллигенции.

Петровская эпоха, безусловно, стала культурной границей между старой и новой Россией, между быстро формирующейся интеллектуальной элитой и всем остальным русским обществом, сохранившим традиционный уклад жизни и приверженность традиционным ценностям, прежде всего религиозным и сословно-бытовым. Традиционный дуализм русской ментальности, в итоге, вылился в противопоставление интеллигенции и народа, традиции и новации, светского и духовного, частного и общего, образованности и невежества.

Конфликт «старого и нового» сложно понять изнутри той или иной культурной ситуации. В.В. Розанов верно указывал, что все новое в переломные петровские годы возникало в области реальных практических действий: об этом говорят проведенные в это время реформы практически во всех областях государственной жизни. При этом император опирался в своих действиях на достижения западной цивилизации, так как ее преимущества были самоочевидны. Но был ли Петр-реформатор «западником», разрушителем традиционного сознания и культуры – вопрос дискуссионный. Никто никогда не сомневался, что достижения Петра в области вооружения, медицины, образования, организации быта были и остаются непревзойденными образцами реформаторства, необходимого для развития собственного национального государства. Однако он не мог предвидеть конкретных последствий своих конкретных действий, ибо его действия лежали в области практической, а последствия – в ментальной и историко-культурной. Между ними нет прямой и жесткой зависимости. Истоки бесконечного русского кризиса самоидентификации лежат не в экономической области, не в сфере практики, а в области бесконечных метаморфоз общественного и индивидуального сознания.

В данных идеологических тисках и ментальных клише и стал развиваться дуалистический мир русской культуры, философии и литературы. Однако бинарность и дуализм складывались не прямолинейно и однозначно оппозиционно. Этот путь был извилист; следует отметить и следы диалогизма, и попытки выстроить подлинно гуманитарное, а значит, целостное мышление, характерное для многих поколений интеллигенции в дальнейшем.

1.2. XVIII век. Рождение гуманитария

Высокая значимость гуманитарного знания сегодня общепризнана. Между тем, когда речь заходит о его месте в целостной системе наук, эпистемологическом и социальном статусе, функциональных возможностях, практическом потенциале, единство в оценках исчезает[10]. В отношении отечественного гуманитарного знания это вдвойне удивительно, ибо труды Л.М. Баткина, М.М. Бахтина, В.С. Библера, А.Я. Гуревича, А.Ф. Лосева, Ю.М. Лотмана, Д.С. Лихачева, Б.А. Успенского считаются авторитетными в мировой науке.

Становление отечественного гуманитарного знания имеет непростую историю. Достаточно сказать, что почетными членами Академии Наук были избраны практически все крупные поэты и писатели XVIII–XIX веков: П.А. Вяземский, Н.М. Кармазин, И.А. Крылов, В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, А.В. Сухово-Кобылин, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, Вл. С. Соловьев и многие другие. Этот всем известный факт становится поводом к любопытному выводу о том, что наше гуманитарное знание в значительной мере формировалось писателями, поэтами, философами, чье творчество легло в основу всех последующих рефлексий – литературоведения, лингвистики, философии, истории, культурологии. Гуманитарий, овладевший словом, стал подлинным творцом русского духовного бытия.

Информационным поводом к философским размышлениям о специфике генезиса гуманитарных наук в России XIX века в связи с проблемой формирования русского национального самосознания стала заметка: «Российская Академия», опубликованная во втором номере пушкинского журнала «Современник» в 1836 году. Она привела нас к важнейшим обобщениям, и мы попытаемся на ее основе реконструировать некоторые исторические события, связанные с двумя русскими академиями. Когда приказом Петра I 8 февраля 1724 года в России была учреждена Академия Наук, в нее вошли три отделения: I – математики, астрономии с географией и навигацией, механики; II – физики, анатомии, химии, ботаники; III – красноречия и древности, истории, права, то есть гуманитарного направления.

Но в 1747 году гуманитарные науки были отданы в ведомство университета, и с этого момента начинается, как нам представляется, история особенных взаимоотношений между гуманитарными (затем и общественными) и естественными науками в русской научно-образовательной и интеллектуальной среде, сохраняющих свою специфику и по сегодняшний день.

В 1803 году второй Устав вернул в Академию Наук гуманитарные науки, за исключением русского языка и литературы, которые вошли в новую структуру – Российскую Академию, возникшую в 1783 году по инициативе и при прямом участии императрицы Екатерины II и княгини Екатерины Романовны Дашковой «для разработки русского языка и литературы». «Иждивением императорской Академии Наук», Российская Академия просуществовала до 1841 года, после чего ее деятельность была преобразована во второе отделение Императорской Академии Наук – «Русский язык и словесность».

Известно, что в течение всего XVIII века в Академии Наук был небольшой процент отечественных академиков, в основном – это были ученые-«прикладники» – участники огромного количества экспедиций по освоению Сибири (Камчатки) (С.П. Крашенинников, В.Ф. Зуев, И.И. Лепехин и др.). Большинство же русских академиков были прежде всего членами Российской Академии – то есть гуманитариями-словесниками: «в списке членов ее находятся имена первостепенных наших ученых и писателей… от Державина и Фонвизина в восемнадцатом столетии, от Карамзина до Востокова в девятнадцатом»[11]. Только в течение первых 1783–1784 годов их насчитывалось 56 человек[12].

Императорская Академия Наук генетически и логически была связана с развитием физико-математических, естественных (а затем и технических) наук, изначально (и по сегодняшний день) ориентированных на достижения западноевропейской науки как образцовой и истинной. Извечные имперские чаяния на европеизацию России (или под другими наименованиями: модернизация, вестернизация, глобализация, инновация и т. п.) были связаны с деятельностью наук «физических, математических и навигацких», в обойму которых как-то сразу слабо вписывались «красноречие, древности, история, право»[13], то есть все, что связано с языковыми, культурными или филологическими традициями собственного отечества.

Так, исторически внутри российского научного сообщества возникла неявная оппозиция между петровской и екатерининской академиями, естественными и гуманитарными науками. К первой со стороны общества было священное (почти сакральное), ко второй – панибратски-рефлексивное, а в начале XIX века даже холодное и отчужденное отношение. В этой исторической коллизии кроется начало той огромной проблемы, которую можно обозначить как вопрос о соотношении власти – гуманитарных наук – и общества. С одной стороны, Российская Академия, ее задачи, академики изначально были «созданы» и ориентированы властью; на государственные деньги выполнялись государственные заказы, формировалась наука в области языка и словесности, которая должна была отвечать требованиям научной компетентности и тем самым естественно «стоять» над обществом и его «мнением» и «одобрениями». С другой стороны, именно Российская Академия поднимала те вопросы, которые постоянно находились в эпицентре рождающегося исторического и национального самосознания XVIII–XIX веков, в фокусе общественной дискуссии в литературных кружках и «гуманитарных журналах». В этом плане ее задачи вполне совпадали с «интеллигентскими» интенциями времени. Российская Академия оказалась естественным звеном между государством (властью) и обществом, наукой и критикой (сначала общественной, потом профессиональной), по сути, выполняя уникальную функцию консолидации различных интеллектуальных и социальных (за исключением низших) слоев общества в единое целое в ходе решения вполне конкретных проблем.

Как нам думается, гуманитарная наука стала вырабатываться в общем фарватере екатерининских просветительских программ: стремительного развития образования, создания государственных школ, расширения интеллектуального пространства через эпистолярную культуру, благодаря развитию почтовой службы и т. д.[14] Перед Российской Академией стояла вполне конкретная задача, направленная на определение понятия «национальное самосознание» для его развития, и именно власть поставила эту задачу. Развитие самосознания напрямую зависело от научной разработки системы языка и литературы, истории, собирания древних памятников материальной культуры (ставших основой успешного развития музееведения, этнологии, археологии, архивистки и т. д.), книгоиздательства и т. д., то есть от корпуса наук, очерчивающих область гуманитарного знания.

Задача создания русской национально-гуманитарной культуры в качестве приоритетной была определена в проекте, представленном княгиней Е.Р. Дашковой сначала лично Екатерине II, а затем в докладе при открытии Российской Академии в 1783 году при вступлении Дашковой в должность президента. «Российская Академия, – гласит устав, – должна иметь предметом своим очищение и обогащение русского языка; установление и употребление слов; свойственное русскому языку, витийство и стихотворство. Для достижения этого предмета должно составить русскую грамматику, русский словарь, риторику и правила стихотворства… Вместе со становлением грамматики и словаря академики должны заняться изучением памятников отечественной истории и увековечить в произведениях слова, знаменитые ее события как минувшего, так и настоящего времени»[15].

Базис российской гуманитарной науки – язык, история, материальные памятники – должен был в итоге сформировать чувство «национальной идентичности» или «народного самосознания» (выражение Е.Р. Дашковой). Российская Академия, организованная по инициативе одной женщины и возглавляемая другой, как будто незримо внесла гендерный оттенок во взаимоотношения между двумя научными сообществами. Мужской ум – мужские науки – мужская культура – Императорская Академия Наук была (и остается) европоцентричной; женский ум – женские науки – женская культура – Российская Академия – была изначально ориентирована на национальные проблемы России. Две Академии не просто стали дополнять, но и оппонировать друг другу, создавая ментальные основания для самых разных бинарных оппозиций русской культуры, в исходных положениях которых лежит изощренный многовековой спор между разными «номинациями» отечественных славянофилов и западников.

Обращение А.С. Пушкина к теме Российской Академии в журнале «Современник» было не случайно в это время, хотя информационный повод казался совершенно незначительным: статья сообщала о приезде 18 января 1836 года в Российскую Академию принца Петра Ольденбургского и избрании последнего в ее почетные члены. Все ее содержание, несмотря на описательный характер, с нашей точки зрения, должно было восприниматься как значимый посыл обществу, требование не просто продолжить славные дела Академии «на поприще языка и литературы», но и задуматься над общественно значимыми вопросами, когда-то поставленными Академией.

В заметке воспроизводились тезисы речи ученого секретаря Академии – Дмитрия Ивановича Языкова; он кратко напомнил присутствующим ее историю и изначальные важнейшие задачи, к числу которых относились прежде всего «уложение и порядок», которые императрица стремилась дать русскому языку. «Сочинение грамматики и словаря, да будет первым нашим упражнением», – процитировал он слова Екатерины Дашковой, кратко напомнив о колоссальной академической работе, проделанной по его созданию. Над Словарем русского языка трудилось 15 академиков, в том числе и сама Дашкова[16]; он был создан всего за шесть лет, в то время как аналогичный Словарь во Франции готовился 60 лет. Напомнил Д.И. Языков и патриотические слова Н.М. Карамзина о том, что хотя мы поздно начали развиваться интеллектуально, зато двигались вперед в десять раз быстрее, чем самые передовые европейские народы. «Полный Словарь, изданный Академиею, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев; наша, без сомнения, счастливая судьба во всех отношениях есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями <…> – мы представили систему языка, которая может равняться со знаменитыми творениями Академий Флорентийской и Парижской»[17].

Однако дальнейшее сетование Д.И. Языкова по поводу упадка современного ему русского языка, демонстрирует наличие реальных проблем, не позволяющих уж столь радужно представлять наше быстрое победоносное интеллектуальное продвижение вперед. Со свойственной любому профессиональному ритору страстью к гиперболизации он отмечал: «Слова искажаются, Грамматика колеблется. Орфография, сия Геральдика языка, изменяется по произволу всех и каждого»[18], возвращая читателей к изначальным задачам Академии: высвободить язык от чужеземного влияния, очистить и создать новый – литературный русский язык (задача, успешно решенная А.С. Пушкиным и его современниками), то есть заниматься так и не решенной проблемой национальной / культурной идентификации. Таким образом, заметка воспроизводит настойчивое требование, первоначально идущее от власти XVIII века и творчески развиваемое интеллигенцией (писателями, поэтами, критиками) начала XIX века – непрерывно повышать научный статус русского языка и литературы как первооснов русской культуры и базиса национального самосознания.

Тема национального самосознания чувствуется в каждом пассаже выступления ученого секретаря. Так, он в ходе изложения напомнил о журнале «Собеседник любителей российского слова»[19], учрежденном Российской Академией (издание княгини Дашковой и Екатерины II в 1783–1784 годах) и конкретно о публикации в нем знаменитого вопросника Д.И. Фонвизина. «Собеседник» в свое время был одним из немногих журналов, рассуждающих о гуманитарных вопросах всесторонне и дифференцированно: журнал, в котором писали обе Екатерины, с одной стороны, и Д.И. Фонвизин, Г.Р. Державин, В.В. Капнист, М.М. Херасков, с другой. То, что принято разделять в клишированном сознании – диалог и монолог, власть и интеллигенцию – своеобразно сосуществовало внутри литературно-публицистической детальности «Собеседника».

Важно также подчеркнуть готовность интеллигенции того времени к критическому диалогу, посыл которому шел с самого верха. Даже известный оппозиционер и бунтарь Н.А. Добролюбов был вынужден признать силу этого журнала: «Литературное слово обличения и наставления нисходило с высоты престола, оно было со властию, было сильно, свободно и открыто, не щадило порока и низости на самых высших ступенях общественных, не было стесняемо никакими посторонними обстоятельствами, которые в других случаях так часто накладывают печать молчания на уста писателя. С другой стороны, это не было издание официальное.… Это было издание собственно литературное, полное жизни, пользовавшееся полным простором в выборе предметов и в способе их изображения. К этому нужно присоединить и то, что вся литературная деятельность Екатерины II имеет вид высокой правды и бескорыстия, которое не могло не действовать и на других писателей, действовавших в то время»[20].

Так журнальная критика, художественная сатира и ирония зачастую шли от самих издателей – княгини Дашковой и императрицы Екатерины II, которые «провоцировали» публику на обсуждение самых разных тем, главной из которых стала тема формирования русского (национального) самосознания: через язык, нравственное поведение, автономизацию культуры, подлинную патриотичность, борьбу с бичом времени – нелепым аморальным подражанием всему французскому[21] и т. д.

Сама структура журнала настраивала на диалогический обмен мнениями, а анонимность публикуемых материалов – на относительную свободу рассуждений. «Издатели сего Собеседника просят всех любителей Российского слова и всю публику, ежели кто захочет написать критику <… > присылать оные прямо к издателям Собеседника, или на имя ее сиятельства, княгини Екатерины Романовны Дашковой, <…> ибо желание ее есть, чтобы российское слово вычищалось, процветало и сколь возможно служило к удовольствию и пользе всей публики, а критика, без сомнения, есть одно из наилучших средств (курсив – С.К.) к достижению сей цели»[22].

Как видим, именно критика, как базовый элемент диалогического способа общения разных интеллектуальных групп, объявляется лучшим средством развития мысли, и в таком значении она становится объектом реинтерпретации на протяжении всего второго номера пушкинского «Современника» за 1836 год. Например, в статье «О вражде к Просвещению, замеченной в новейшей литературе», написанной В.Ф. Одоевским[23], критике уделено центральное место. Ее роль определена весьма иронично: вместо того чтобы способствовать процветанию русской культуры, критика нашла себе новое дело: «чтобы книги, т. е. собственные, ее, продавались: и в этом она успевает»[24]. Сатирики считают необходимым высмеивать все русское, в том числе и развивающееся просвещение, но взамен не предлагают никаких позитивных идей и решений. «Они напали… как вы думаете, на что? На просвещение! Как будто это юное растение, посаженное мудрой десницей Петра и доныне с таким усилиями поддерживаемое Правительством и – извините – одним Правительством, как будто оно достигло уже полного развития, утучнело, уже производит ненужные отпрыски, которые замечаются в старой Европе!.. забыты примеры Фонвизина, Капниста, Грибоедова, их глубокое знание современных нравов, их верный взгляд на наши недостатки, их благоразумное стремление»[25]. Уже в этих несколько наивных пассажах демонстрируется размежевание между критикой и сатирой, между попытками диалога и жаждой стать в однозначную оппозицию государственной идеологии любыми способами.

Таким образом, проблема национального самосознания, как вполне конкретная задача, формировалась прежде всего в рамках идеологического (правительственного) и интеллигентского (художественно-критического) мировоззрения и была поставлена в ряде диалогов интеллигенции с властью. Эту тенденцию ярко демонстрирует пример диалога («со властью свободно и открыто») Д.И. Фонвизина с Екатериной II. «Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание»[26], напечатанный в «Собеседнике» в 1783 году, был вновь упомянут Языковым в указанной статье в 1836 году; текст можно считать образцом диалогизма XVIII века, достаточно ярко проясняющим и субъектную направленность идеи национального самосознания, и характер требований, предъявляемых к его носителям, и понимание природы данного типа диалога, весьма отличающегося в пушкинские времена не только от современного диалога[27], но даже от понимания его сути.

Пушкинский «Современник» не только восстановил первоначальное фонвизинское название текста, но и воспроизвел большую часть его вопросов (14 из 21) «с остроумными ответами» Екатерины II.

Фонвизинский текст возвращает читателей «Современника» к важнейшим проблемам своего времени, репрезентируя метадиалог между екатерининским «Собеседником» и пушкинским «Современником», в диахроническом срезе обнажая одни и те же темы, используя схожие приемы в постановке проблемы и способах ее решения. При этом, как указала Т.И. Краснобородько, тема «литература и власть» во втором номере «Современника» доминантна и спроецирована «на реальные исторические (Д.И. Фонвизин, Екатерина II, Н.М. Карамзин, Александр I, Арно и Наполеон, отношение Наполеона к творчеству Вольтера) и художественные ситуации»[28].

Итак, обращение к тексту Д.И. Фонвизина многозначно и с точки зрения осмысления близких самому «Современнику» попыток описания «диалога с властью», и с точки зрения другой сквозной темы русской литературы, связанной с поиском идентификации национального самосознания, определением его специфики. Фонвизинский текст задал русской общественной мысли алгоритм «вечных» вопросов-ответов, образец удачной интеллектуальной дискуссии интеллигенции с властью.

Т.И. Краснобородько обратила внимание и на то, что в заметке «Российская Академия» приведено два примера «диалога с властью»: в XVIII в. Екатерина – Д.И. Фонвизин, в XIX в. Александр I – Н.М. Карамзин. В заметке сначала упоминается знаменитое «Слово» А.С. Шишкова о Н.М. Карамзине, а затем А.С. Пушкин от себя прибавляет эпизод о пребывании знаменитого историка в Твери в 1811 году и его общении с Александром I. «Пребывание Карамзина в Твери ознаменовано еще одним обстоятельством, важным для друзей его славной памяти, неизвестным еще для современников. По вызову государыни великой княгини, женщины с умом необыкновенно возвышенным, Карамзин написал свои мысли о древней и новой России, со всею искренностию прекрасной души, со всею смелостию убеждения сильного и глубокого. Государь прочел эти красноречивые страницы… прочел и остался, по-прежнему, милостив и благосклонен к прямодушному своему подданному. Когда-нибудь потомство оценит и величие государя, и благородство патриота»[29].В «Записке» Н.М. Карамзин до и значительно раньше славянофилов или западников заострил вопрос о судьбе России, ее месте в мировой истории, сделав их объектом рефлексии не только со стороны ученого-историка, но и со стороны высшего лица государства[30]..

Сопоставляя диалоги с властью XVIII и XIX веков, А.С. Пушкин сам задает градус диалогичности данных примеров, приводя только «Вопросы» Фонвизина без всякого комментария в первом случае, по-редакторски оттеняя специфику диалога Александра I с историком позитивно-хвалебными подчеркиваниями – во втором: «благосклонность», «поймет», «оценит» и т. д. Тема же двух диалогов, по сути, одна и та же:

что есть русская нация, в чем наша идентичность, как выразить национальное самосознание через теорию (философию Д.И. Фонвизина) и практику (история Петра в изложении Н.М. Карамзина).

Екатерининский «Собеседник» и пушкинский «Современник», как нам кажется, солидарны в одном: диалоги с властью необходимы и возможны. И вестись они должны не с позиций предписаний (с любой стороны), ультиматумов или противостояния, но, главным образом, опираясь на поиск общих подходов в понимании национальной истории, языка, культуры, вне которых невозможно обсуждать суть национального самосознания. В этих диалогах не было и не могло быть подлинного равенства, возможности полного и обоюдного взаимопонимания между собеседниками. Скорее, это «культурный» способ вопрошания со стороны интеллектуалов (писателя и историка) и «благосклонных» ответов, отраженных в доброжелательной, но идеологически определенной позиции власти. Весьма отрадно, что эта позиция была в наличии у власти, также как и ее желание высказаться и тем самым сделать проблему идентификации объектом публичного (разноголосого) обсуждения.

Совсем другими были диалоги между самими интеллигентами, когда, отстаивая свои позиции, они претендовали на реформаторство (или революционность) в государственном (а то и вселенском) масштабе, игнорируя любую государственную власть в принципе или тотально оппонируя ей. В этом ключе просвещенный абсолютизм Екатерины оказался более диалогичным, чем диалоги в любом типе республиканских или демократических государств, которые настолько искусно плетут паутину всеобщей зависимости, что, как точно заметил Л.Н. Толстой, «ответственность в совершаемых (государством – С.К.) преступлениях так скрывается от людей, что люди, совершая самые ужасные дела, не видят своей ответственности в них» (Толстой, 28, 250)[31].

У диалогов Д.И. Фонвизина и А.С. Пушкина совсем другая тональность: они находятся в одном «культурном пространстве» со своими оппонентами, а значит, диалоги предполагают, как минимум, «право» на вопрос и на ответ, чужую реакцию. При этом другой в то же время отделен от собеседника, он иной по отношению к нему. Этот диалог не равен обмену готовыми идеями, сюжетами или лозунгами схожих по взглядам людей; напротив, он позволяет услышать другого и по статусу, и по позиции, отличного от себя человека, оказаться в курсе его взглядов.

Диалог – это тождество различий, мыслительный процесс в чистом виде.

Такая установка позволяет говорить о свободе общающихся, обменивающихся идеями людей. Стержнем диалога становится критика, сати-ричность и ироничность, которые сродни сократовской майевтике, противоположной разъедающе саркастической, односторонне негативной «разоблачительности» либеральных, демократичных или радикальных оппозиционных текстов-монологов более позднего времени.

Опубликованные в «Современнике» вопросы Д.И. Фонвизина (которых в оригинале было 21) касаются главным образом сущностных характеристик дворянства (что во времена А.С. Пушкина было не менее актуально, чем во времена Д.И. Фонвизина), а также нравов современного дворянского общества, к которым относятся: жизнь не по средствам («Отчего все в долгах?»); духовная разобщенность благородных («Отчего не только в Петербурге, но и в самой Москве перевелись общества между благородными?») – вопрос, десятикратно усиленный в период последекабристской трагедии 1825 года; забота о карьере, а не о нравственности (порядочности) своих потомков и одновременно отсутствие амбиций, развития личностных качеств, то есть превращение дворянина в «серую посредственность» («Отчего главное старание большей части дворян состоит не в том, чтобы поскорее сделать детей своих людьми, а в том, чтобы поскорее сделать их, не служа в гвардии, унтер-офицерами?»); отсутствие интереса к правовым вопросам (законам) («Отчего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться?»); неспособность закончить начатое («Отчего у нас начинаются дела с великим жаром и пылкостию, потом же оставляются, а нередко и совсем забываются?»); безделье («Отчего у нас не стыдно не делать ничего?»). Этот вопрос невольно, как и первый в фонвизинском «Вопроснике», пропущенный «Современником» («Отчего у нас спорят сильно в таких истинах, кои нигде уже не встречают ни малейшего сумнения?»), а также вся эмоциональная тональность текста Д.И. Фонвизина заставляет вспомнить многие места из знаменитого «Философического письма» П.Я. Чаадаева (1829, опубликован в 1836).

Приведенные вопросы, как нам представляется, обрисовывают критикуемый и Д.И. Фонвизиным, и А.С. Пушкиным / П.Я. Чаадаевым тип дворянина, вполне сложившегося за пятьдесят лет рефлексии – «вопрошания»: бездельник и светский мот, занят прожиганием жизни; человек без духовных порывов, стремлений к благородному соединению с близкими по духу или идеологии людьми, не стремящийся ни к истине/правде, ни к духовной свободе, ни к политическому (правовому) самосознанию, но ищущий легких доходов и признаний от своего «статуса» у государства и общества.

Можно утверждать, что почти все вопросы, поставленные Д.И. Фонвизиным перед императрицей, стали «вечно волнующе-нерешенными» русскими вопросами о природе интеллигентской самоидентификации, представленной как идентичность собственной нации. Своеобразие этих вопросов в том, что вариации их постановок (например, А.С. Пушкиным, А.С. Грибоедовым, П.Я. Чаадаевым или позже И.А. Гончаровым, Ф.М. Достоевским, Л.Н. Толстым) и вариации ответов заполоняют всю нашу и публицистическую, и литературную, и духовную жизнь до сегодняшнего дня. Возникает феномен своеобразной «циклизации» идей, заданный фонвизинским текстом в процессе его повторной журнальной публикации: сначала правительственного «Собеседника», а затем литературно-поэтического «Современника».

Следует оценить и ответы императрицы, опубликованные в «Собеседнике»; они демонстрировали не только пример ее подлинной просвещенности, глубину проникновения в исследуемую тему, но и специфику диалогизма, идущего от власти. Многие расценивали и расценивают ее ответы сугубо негативно, так как их сухость, краткость и четкость делают сам диалог весьма условной формой. «Только ответы эти такого рода, что большая часть из них уничтожает вопросы, не разрешая их; во всех почти отзывается мысль, что не следовало об этом толковать, что это – свободоязычие, простершееся слишком далеко»[32]. Эта мысль созвучна и выводам современных ученых: «…своими ответами императрица пресекала всякую возможность дальнейшей полемики»[33].

Наверное, существует особая тональность, когда речь идет об общении с первым лицом государства. Постараемся быть объективными. Все ответы императрицы содержат тон превосходящей уверенности и серьезности, не допускающий раздражения и окрика, характерного исполнительской чиновничьей власти; в них наличествует и элемент превосходства высшего лица, и ум, и ирония, свойственные многим пишущим интеллектуалам. Это был диалог двух разных по статусу, но равных и по интеллекту, и по чуткости к слову, и по способности к рефлексии людей. Но это не был диалог (как мы уже отмечали) в современном смысле развития идей в ходе создания общего герменевтического поля универсального понимания[34]. «Вообще, если мы можем удивляться в этом случае смелости Фонвизина, то тем более должны удивляться искусству государыни, с которым она умела отклонить своими ответами самые прямые вопросы и в ответах на самые щекотливые из них давать чувствовать, что они неуместны и не могут ожидать прямого решения. Только на один вопрос отвечает она прямо и решительно, не уклоняясь от сущности дела»[35].

Ответы императрицы показывают и проницательность, и умение отличать вопросы, касающиеся всех и могущие быть общезначимыми объектами общественной дискуссии от тех, которые лучше оставить для специального научного или профессионального обсуждения, изъяв из широкой дискуссии. Следует подчеркнуть, что именно ее ответы показали, что должно было стать объектом дискуссии (войти в разряд «вечных»), а что из диалога власть – писатель было изъято (практически навсегда).

Приведу несколько примеров из текста, которые демонстрируют высокую планку обсуждения «на равных». Так четко и лаконично Екатерина осадила шпильку Д.И. Фонвизина о том, что никто не знает и не следует законам в нашем отечестве: «В.: «Отчего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться?» О.: «Оттого, что сие не есть дело всякого»[36]. Кажется, что власть четко указывает обществу не вмешиваться в несвойственные ей сферы, пусть законы изучают и создают юристы, а не все, кто этого хочет. Какая историческая ирония видится нам в этих словах: именно эта юридическая сфера стала любимым объектом обсуждения в нашем интеллектуальном дискуссионном пространстве. Не было ни одного славянофила или западника, который бы ни коснулся вопроса о правах и законах в нашей стране, хотя профессионально этой темой практически никто не владел.

Очень хлестко и не менее иронично звучит ее ответ на самый острый вопрос – весьма показательный и для времен Екатерины, и для времен Николая I: (В.: «Отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют, и весьма большие?»)[37]. О.: «Предки наши не все грамоте умели. NB. Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели»[38]. Можно подумать, что она не поняла вопрос или не уловила иронии вопрошателя, но ремарка служит не менее ироничным ответом ему – «свободоязы-чие» – этого тоже не было в неграмотном (непросвещенном) веке минувшем, а в просвещенном – екатерининском – не стало наказуемым[39]. Хотелось бы обратить внимание и на то, что Фонвизин не только не был удовлетворен ответами, но и не все из них он мог адекватно оценить в силу аксиологических и личностных различий, лежащих между ними.

Но, пожалуй, самым главным стал ответ на вопрос о сути русского национального характера. На важнейший вопрос Д.И. Фонвизина: «В чем состоит наш национальный характер?» последовал лаконичный, но емкий ответ бывшей принцессы Софьи Анхальт-Цербской. «В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании и в корне всех добродетелей, от творца человеку данных». В этом ответе закладываются основы будущей официальной концепции национального патриотизма: ум, послушание и вера. Екатерининская триада русского характера позднее нашла продолжение и развитие и в официальной позиции государства 1830 – 40-х годов, и в славянофильском ее прочтении: самодержавие, православие, народность.

1.3. XIX век. П.Я. Чаадаев о национальном самосознании:

от диалогов с верховной властью к общественным дискуссиям и бинарному сознанию

Размышления о специфике русского национального самосознания, сформированного в зеркальных бликах фонвизинской и карамзинской истории, зачастую связывают с именем П.Я. Чаадаева, действительно «нечаянно» развернувшего широкую общественную дискуссию и обозначившего известную оппозицию между славянофилами и западниками.

П.Я. Чаадаев определен как всё нашей интеллектуальной культуры, нашей историософии, а через нее – антропологии и социальной философии. «Потому и поныне длящиеся споры о теоретическом содержании и социальном статусе русской философии: является ли она, по образцу европейской мысли, особого рода знанием, или же по преимуществу выражением национального самосознания, – это споры также о П.Я. Чаадаеве – подлинном представителе русской мысли, предложившем в своих сочинениях образец «нераздельно-неслиянного единства этих двух природ философии»[40].

В русской гуманитарной традиции его фигура выглядит противоречиво: с одной стороны, чрезвычайно преувеличенно, особенно в описании его уникального вклада в философию, с другой стороны, недооценено, особенно в области «открытия» роли общественного мнения, во многом определявшего те или иные направления последующих культурно-исторических трансформаций. Он стал жертвой одного из наиболее устойчивых стереотипов о том, что возбудил «первые попытки нашего национального самосознания» в славянофильской и западнической дискуссии в 30-е годы XIX века (Н.А. Бердяев). В этой связи его пример – наглядная иллюстрация стереотипного тиражирования когда-то популярной точки зрения и исторической гиперболизации и роли отдельного человека / его творчества в этом процессе.

Значение идей П.Я. Чаадаева не в том, что он заострил внимание на вопросе о специфике русского национального самосознания в контексте историософии и провиденциализма. Дело скорее всего в том, что публикация первого «Философического письма» мощно и в одночасье перевела регистр обсуждения уже давно озвученной темы-проблемы на уровень широкой общественной дискуссии.

Ранее мы отметили, что проблема «первых попыток» в определении русского национального самосознания и его первой «идеологии» была четко сформулирована в пушкинском «Современнике», который вышел за несколько месяцев (июнь 1836 г.) до знаменитой публикации в «Телескопе» (№ 15, октябрь 1836 г.)[41]. Именно там было заострено внимание на тех проблемах и темах, которые позже описал П.Я. Чаадаев. Второй номер журнала можно назвать опережающим ответом на еще не озвученные чаадаевские вопросы.

Опубликовав в журнале вопросы Д.И. Фонвизина, А.С. Пушкин как будто «пальцем показал» на текст, невольно позволяющий читателю увидеть другие способы разговора о русском самосознании, истории, прошлом и будущем. Пушкинский «Современник» обнажил своеобразную повторяемость тем и идей русских интеллектуалов XVIII – начала XIX вв., соединив Д.И. Фонвизина и П.Я. Чаадаева в едином идейном хронотопе.

Однако есть и принципиальное различие между фонвизинским текстом и «Философическим письмом»[42] П.Я. Чаадаева. Текст последнего не был литературным или научным; это было письмо-откровение; его автор не вопрошал, не диалогизировал, не обращался к равному или высшему; власть здесь априори не могла выступить диалогическим визави П.Я. Чаадаева. Несмотря на то, что его формальным адресатом являлась, как и у Фонвизина, дама (Е.Д. Панова), ее трудно назвать равным субъектом разговора. Если Д.И. Фонвизин вопрошает первую даму в государстве, то П.Я. Чаадаев уже стоит на «высших позициях» пророка: он наставляет, учит жизни свою визави, он абсолютно уверен в своем интеллектуальном и моральном превосходстве не только в отношении своей корреспондентки, но и власти в принципе.

Между тем, есть здесь и важные точки пересечения. Между текстами, как мы отмечали, наблюдается перекличка (метадиалог-размышление) их создателей, двух интеллектуалов: если Д.И. Фонвизин спрашивает и указывает на больную тему, то П.Я. Чаадаев уверен в ответах и безжалостно давит на «больное» место для крайнего заострения ситуации. Например, для обоих национальное самосознание связано с ролью и статусом дворянства в России, и оба понимают эту роль «негативно». Фонвизинские «отчего» выглядят как констатация печального факта у П.Я. Чаадаева. «Вам все еще приходится разыскивать, чем бы наполнить не жизнь даже, а лишь текущий день. <…> Одна из печальных особенностей нашей своеобразной цивилизации состоит в том, что мы все еще открываем истины, ставшие избитыми в других странах. Ни у кого нет определенного круга действия, нет ни то, что добрых навыков, ни для чего нет твердых правил, нет даже и домашнего очага. <…> Внутреннего развития, естественного прогресса у нас нет, прежние идеи выметаются новыми, потому что последние не вырастают из первых, а появляются откуда-то извне»[43].

Таким образом, данный метадиалог маркирует культурный сдвиг в размышлении о природе национального самосознания и истории, смещая разговор от диалогов с властью к широкому интеллектуально-литературному обсуждению темы, в русло общественной дискуссии. Разница между эпохальными вопросами и эпохальным ответом налицо. Если Д.И. Фонвизин остается в традициях единой культурной среды, позволяющей, сохраняя всю значимость вертикали власти, чувствовать себя с ней в едином интеллектуальном поле, то П.Я. Чаадаев – открытый оппозиционер; он уже практически знает, чем заканчиваются разговоры подобного рода. Поэтому – он не диалогизирует или вопрошает, а декларирует, не пытается разговаривать, а раздает оценки и поучает.

Он сознательно отделяет себя от власти, маркируя свой особый статус учителя и пророка. Тем самым мыслитель присваивает себе статус пророка – быть властителем дум, стать образцом духовного реформатора. Его визави становится не чем иным, как творимым им же коллективным сообществом, которое выступает не равноправным участником диалога, а «некоей коллективной дамой», трепетно внимающей громким словам учителя и создающей на этой основе свое, то есть общественное мнение.

Следует напомнить и оценку А.С. Пушкиным идей П.Я. Чаадаева, впрочем, хорошо известную в литературе. Думается, что роль и значение последнего он оценивает примерно в тех же позитивных коннотациях, что и роль Д.И. Фонвизина. В частности, в своем знаменитом ответе на письмо П.Я. Чаадаева он резюмирует: «Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести к отчаянию. Вы хорошо сделали, что сказали это громко»[44].

В данном случае – громко сказанное слово в России, подобно «выстрелу в ночи», как правило, ведет к духовному «ранению» тех, к кому оно было обращено. А.С. Пушкин прямо называет субъекта: это дворянское (позже и разночинское) общество, которое стоит на пороге формирования собственного мнения на различные вопросы и понимания своего особого статуса интеллигенции.

П.Я. Чаадаев не был первым русским историософом, не был и пионером в открытии темы национального самосознания; его появление на общественной авансцене также не было неожиданностью для русских интеллектуалов, которые видели в действиях самой власти возможность скорого появления «чаадаевщины». Например, П.А. Вяземский в «Проекте письма С.С. Уварову» красноречиво показал противоречивую природу поведения власти, на примере конфликта Н.М. Карамзина и Н.Г. Устрялова в вопросах генезиса и периодизации русской истории. Он показал, как первого, подлинного патриота, который всегда был верен самодержавию, но который как историк «не щадит самодержца перед неизбежным зерцалом потомства», ошельмовали и «низвергли» и критики, и власть, а второго— университетского профессора, насмешливо отказывающего России в уникальности, праве на свою историю, высмеявшего того же Н.М. Карамзина с его идеей наличия «русской истории как таковой», защитившего на эту тему диссертацию и широко вещавшего о русской «недалекости» в студенческой аудитории, напротив, всячески поощряло Министерство просвещения. «Исторический скептицизм, терпимый и даже поощряемый Министерством просвещения, неминуемо довел до появления в печати известного письма П.Я. Чаадаева, помещенного в «Телескопе». Напрасно искать в сем явлении тайных пружин, движимых злоумышленными руками. Оно просто естественный созревший результат направления, которое дано нашей критике. Допущенное безверие к писанному (например, к истории Карамзина – С.К.) довело до безверия к действительному»[45].

Однако роль П.Я. Чаадаева в нашей культуре не может быть оценена в какой-то одной идейной плоскости. Он стал зачинателем нового формата дискуссий о русской истории, ее национальном самосознании и перспективах, переведя обсуждение с официального (властного) – литературного (журнального) и научного (университетского) уровней на общественный. В то же время он оказался одним из творцов этого публичного пространства, вовлекая в него самые широкие слои образованного (читающего) и полуобразованного общества, которому после П.Я. Чаадаева суждено было стать особой интеллектуальной силой с самостоятельными суждениями и поступками в области созидания и укрепления национальной истории и самосознания. П.Я. Чаадаев, подобно А.И. Герцену, разбудил общество, кинув (вернее, подняв) перчатку «вызова на дуэль» за честь и достоинство собственной нации; в итоге был создан новый формат широких общественных дискуссий. «Качество» такого общества не стоит преувеличивать. Как заметил И.И. Панаев, «статья, вследствие которой запрещался журнал, приобретала популярность не только между всеми грамотными и читающими людьми, но и даже полуграмотными, которые придавали ей Бог знает какие невежественные толкования»[46].

Власть того времени также хорошо представлена по воспоминаниям А.И. Герцена, который справедливо назвал период николаевского правления – с 1825 по 1855 год «моровой полосой» нашей истории, на всем протяжении которой «Николай перевязал артерию – но кровь переливалась проселочными тропинками. Вот эти-то волосяные сосуды и оставили свой след в сочинениях Белинского, в переписке Станкевича»[47], письмах П.Я. Чаадаева.

Сформировав общественную полемическую среду, П.Я. Чаадаев создал пространство интеллектуальной оппозиции, идеи которой были принимаемы полуобразованной разночинной публикой за «истины в последней инстанции». Оппозиционность не только к власти, но и к своему народу, своей истории, культуре, родному языку, друг другу становится новой устойчивой формой интеллигентской «любви к родине», самоидентичности, о которой так мечтал П.Я. Чаадаев, однако не только не скрепив этим общество, но расколов его окончательно. Теперь, чтобы быть популярным, успешно продавать свои труды, надо громко звучать («проповедовать»); интеллектуал должен был превратиться в интеллигента, то есть «стать в оппозицию», начать подрывать (через литературу, философию, публицистику или революционные практики) устои собственного государства и общества. «Проповедь» (чаще всего, журнальная) все более походила на партийные требования верности тем или иным идеям и вождям, носила характер непримиримого оппонирования всякому инакомыслию.

Правительство же не нашло ничего лучшего, как «замолчать» факт чаадаевской публикации, не отвечая недостойному оппоненту. «Отвечать на произведения такого рода – было бы унизить священное дело нашей народности. Кто уважил впечатление, произведенное этой пьесой над читателями, тот, конечно, убедится в бесполезности опровержения и будет смотреть с молчанием презрения на тщетное покушение ума не-здравого и сожаления достойного»[48]. Объявление всякого инакомыслия следствием «нездорового ума» стало традиционным русским способом «затыкания ртов». Это, собственно, никогда никого особенно не пугало, зато придавало «правдолюбцам-мученикам» больший вес и авторитет в глазах общественного мнения, а их словам – вес святой праведности и желанного проповедничества. Это, конечно, лучшее наказание, чем ссылки оппонентов в Сибирь, как это делала просвещенная Екатерина; но, по сути, речь шла об аналогичном противостоянии и монологическом оппонировании со стороны власти, которая также не сделала ни малейшего движения навстречу другому мнению или голосу; отвергались любые попытки вступить в диалог, хотя бы и эпистолярный, развивать публичное пространство разномыслия, услышать или принять другого как иного, имеющего право на свою позицию и слово. Любая точка зрения воспринималась властью как «бунт», посягательство на незыблемость ее статуса и десакрализация высшего лица.

Молчаливое презрение «свыше» дорого стоило и власти, и обществу. Общественное мнение, которое складывалось независимо от воли властей, привело к разгулу политического мифотворчества и позднейшим практическим (революционным) действиям, а также к вечному бинарному противопоставлению «наших и не наших» людей, идей и ценностей. В авторитарной системе другого исхода русским интеллигентам было не дано.

Вместе с тем, в своей категоричности П.Я. Чаадаев, как в лице властей, так и с точки зрения общественного мнения (сформированного под его же влиянием), оказался «виновным» за многие нерешенные социальные и духовные проблемы в отечестве; образно говоря, его фигура приобрела черты сакральной жертвы, принеся которую, пусть и символически в ходе изоляции «сумасшедшего» от нормальных, власть была на время «спасена» от революционных взрывов инакомыслия и инако-действия французского толка. Общество же подхватило полемический накал письма и обнажило дискуссионное пространство понимания собственной идентичности, направив энергию на литературное творчество и публицистку, а не на революцию и войну.

При этом власть, отказавшись от участия в диалогах и совместных обсуждениях ключевых проблем истории и ментальности России с интеллектуальной и творческой элитой, «компенсировала» свой просчет идеологическими манипуляциями, управлением общественным мнением, с помощью реакционной культурной элиты и интеллигенции определенного сорта. Многие деятели культуры, были использованы как своеобразный анклав для «налаживания связей» с разными группами общества; власть подбрасывала ей удачные или не очень лозунги, идеи, символы, которые та широко насаждала в массы. В переломные моменты именно интеллигенты внедряли в общественное сознание то патриотический дискурс, то православный, то национальный, то интернациональный, выполняя неведомые им самим «заказы» властных структур, стремясь протестовать или «занять место» власти, не фигурально (как П.Я. Чаадаев), но практически и исторически конкретно и реально. В дальнейшем попробуем понять такой «механизм» развития интеллектуальных идей. Главная же особенность заключалась в том, что интеллигенция любого толка свято верила в свою особенность и предназначение быть «руководительницей» народа. Одними из первых с этим пафосом стали бороться Достоевский и Толстой.

В конце XIX века все это приобрело черты фатальной необратимости, о которой так много писал Толстой, разоблачая суть государственного зла, его институций, а также интеллектуальной элиты, обслуживающей его интересы. Если государство, с его точки зрения, формирует авторитарно-бюрократическую систему, санкционирует безответственное следование любым, даже самым чудовищным своим приказам, то церковь совершает нравственное преступление – берет на себя груз морального одобрения этого насилия и безответственности, духовно одобряя любые злодеяния высшей волей Творца. Он показал, что деятели искусства, науки или религии – интеллигенты – не просто рационально и морально оправдывают государственное зло, но и становятся идеологическим оплотом его легитимности, фактически добровольно и безответственно выполняя ту же роль «проводников зла», что и бюрократы, становясь неформальным элементом бюрократической и авторитарной госсистемы.

1.4. Третий путь русского интеллектуализма

После П.Я. Чаадаева путь диалогического общения оказался практически невозможен не только в отношении к власти, но и различных интеллектуальных сил в отношении друг к другу. Склонность к идейным и аксиологическим крайностям стала характерна для различных групп интеллектуалов, начиная с 30-х годов XIX в. Речь идет не о дискуссиях и обсуждении различных точек зрения, но о ярко выраженной склонности к оппозиционным суждениям и крайним этическим и эстетическим позициям, то есть латентном или открытом противостоянии мировоззрений, идеологем и даже литературно-философских конструкций.

Этот факт неоднократно отмечался российскими и зарубежными исследователями[49]. Данная оппозиционность выглядит по меньшей мере странно, если учитывать ту уникальную миссионерскую роль, которую «назначила» себе русская элита: быть проводником русских идей, стать выразительницей целостного – русского национального самосознания, спасти Россию, а заодно и весь мир.

Представители различных интеллектуальных групп в России обладали не только знаниями, но и чувствами особого рода, которые можно назвать страстью к преобразованиям. Исторической основой этих преобразований была романтическая философия и поэзия Запада, которые традиционно вызывали восхищение и изумление русского образованного общества, хотя и очень à la russe. «Русский романтизм так отличается от иностранных романтизмов, что он всякую мысль, как бы она ни была дика или смешна, доводит до самых крайних граней, и при том на деле»[50]. Крайними формами проявления такого рода романтизма стал культ религии (мистический, сакральный и духовный опыт), с одной стороны, и культ революции, с идеей трансформации временного мира в вечную гармонию «на земле», с другой.

Постепенно, шаг за шагом, со второй половины XIX века русское общественное мнение начинает приобретать все более конкретную бинарную конфигурацию. Первоначально это было зафиксировано в кружковых (или салонных) дискуссиях 30–40-х годов по теоретическим и мировоззренческим вопросам. Но в скором времени любое несогласие с директивной позицией стало приводить к «бойкоту непартийной точки зрения» (А. И. Герцен). Позднее Вл. С. Соловьев шутливо назвал тягу к «единомыслию» наших интеллектуалов и интеллигентов того времени «одностанционностью нашего образовательного движения»[51].

Описанное противостояние стало субстанциональной основой особого пути самоидентификации и рефлексии русской интеллигенции. Оно состоит в регулярной инверсии ценностей, когда тем или иным элементам картины мира приписывают попеременно то положительную, то отрицательную ценность. Сама же картина, ее структура, «репертуар» базовых элементов почти не меняются. Любые, в том числе и новые проблемы, противоречия, факты замечаются, осмысливаются лишь в той мере, в какой укладываются в «базовую» оппозицию. Данный механизм интеллигенция унаследовала от предыдущих эпох – традиционное русское православное сознание вообще отличалось крайней остротой бинарных оппозиций и почти полным отсутствием нейтральных ценностно не отмеченных элементов[52]. Именно интеллигенция «захватила» эту особенность позднего средневековья в Новое время, приспособила к особенностям нового периода истории и распространила на рождающееся секуляризованное сознание. Такую инверсию мы и назвали «маятником бинарного сознания».

Например, на протяжении столетия поисков самоидентификации русский народ был объявлен такими противоположными мыслителями, как Достоевский и Толстой самым религиозным, а затем, сразу же после революции, он оказался самым атеистичным, и тому нашлось множество доказательств не только в идеологии, но и в науке, и в практике[53]. Сегодня оказалось, что русский – православный – не просто риторическая фраза из «Дневника писателя» Достоевского, а самая что ни на есть истинная форма самоидентификации советско-русско-российского народа, пережившего «нерушимый союз народов», сталинский лагерный режим, хрущевскую интеллигентскую оттепель и горбачевскую капиталистическую перестройку. Россия в свою очередь традиционно описывается в бинарных образных клише, будучи попеременно и матерью и ребенком, и святой и грешной, и смиренной и дикой вольницей. Подобно этому Запад поочередно наделяется то характеристиками дьявольского порожденья; объявляется, то врагом, то другом, а то и страной святых чудес и общечеловеческих ценностей.

В данном контексте мыслить и быть философом означало лишь одно – принадлежать к тому или иному кружку, то есть защищать определенные ценности и «выбрасывать знамена» (выражение Вл. С. Соловьева) конкретного цвета. Это и означает в России «иметь позицию», а по сути, быть в оппозиции к любому инакомыслию. В итоге, уже около трехсот лет наша интеллигенция, как носительница базовых «русских идей» увлечена этой бинарной аксиологией.

Сегодня эта тенденция еще более обострена; в период развития глобализационных и интернациональных процессов наши ценности, подобно маятнику, колеблются на крайних границах от плюса к минусу и обратно – от полного растворения в чужой картине мира, до полного забвения всякой общности с мировой культурой[54].

Парадоксально, однако, такой тип бинарного мировоззрения был рожден в ходе бесконечных салонных дискуссий[55], которые были очень свободными и составляли пространство для разнообразных диалогов, развития самосознания и всего того, что способствовало формированию творческого мышления, высоких чувств, созданию целостной творческой личности, так восхищавшей многих интеллектуалов того времени. Например, П. В. Анненков писал: «Старание выработать из себя нравственное лицо, человека, в благороднейшем смысле слова, получает особенную цену, когда оно кладется в основание самой жизни, не слабеет при напоре живых, естественных впечатлений молодости и когда дает тон и краску тем чувствам, которые в известные эпохи нераздельно господствуют над всеми нашими способностями»[56].

Другими словами, процесс и результат оказались прямо противоположны друг другу. Тяга к идейным/ценностным крайностям и целостное развитие «идеи личности»[57] стали двумя противоположными результатами свободно развивающейся мысли; и то, и другое замешано на основе искренних, высоких чувств и субъективного (зачастую, религиозного) опыта переживания идей, а также конкретных поступков.

Русский интеллигент формировал сам себя, специфически истолковывая свое предназначение, а также специфически погружаясь в жизнь. Диалогическое пространство (салонного и кружкового типа) равных друг другу интеллектуалов стало одновременно и способом индивидуального самопознания и самооткрытия личности.

Это же противоречие между тем, что делалось и тем, что стало результатом этой деятельности, легло в основание изощренного спора между всеми поколениями и номинациями славянофилов и западников. К середине XIX в. основные тенденции предыдущего века: стремление к инициативе, апология реформ Петра – вылились в глобальную проблему самоидентификации русской интеллигенции – особой группы, которая взяла на себя ответственность за судьбу общества, культуры, государства. Интеллигенты созидали свою жизнь по образу и подобию Петрову, ставя лично перед собой те задачи, который Петр сделал первоосновой многочисленных государственных реформ.

Началась уже не просто инверсия ценностей, но ее рефлексия и личностное страстное переживание. Уже в 50-е годы значительное место в развитии этой тенденции принадлежало Толстому, который, по словам Ап. А. Григорьева, научил его поколение искренности: «В нашей эпохе не было искренности перед собой; не многие из нас добивались от себя усиленным трудом искренности, но боже! Как болезненно она нам доставалась»[58].

Следует обратить внимание на новую роль «интимных жанров»: дневников, переписок, автобиографий, которые демонстрировали процесс «рождения» писателя, мыслителя, общественного деятеля или творческой личности[59] не только с точки зрения его внешнего проявления, но и как результат само-творения. Они обнажают природу диалогического пространства мира личности, фиксируя спонтанный процесс рождения, развития и изменения мысли в контексте субъективного эмоционального опыта переживания. Интимность и искренность стали основой формирования целостной личности. Человек зачастую раскрывает свою душу гораздо полнее в письмах и дневниках, чем в изданных сочинениях. «Основное и неписанное условие искреннего общения предполагает сознание соблюдения истины, коррелируемое с внутренней верой, убеждениями и ценностными ориентациями <…> искренность и откровение связаны и исповедью и исповедальным словом, генетически восходящим к таинству исповеди»[60].

Кажется, человек раздваивается, размышляет о себе, как о другом человеке, пытается понять свою общечеловеческую сущность. Часто это походило на способ мыслительного противостояния самому себе – чувствам, поступкам, стереотипам. Под влиянием немцев шел процесс обнаружения в единичном всеобщего, феноменальном ноуменального и трансцендентного. Очевидно, что личный духовный рост был болезненным, очень сложным и противоречивым, требуя не только абсолютной честности по отношению к себе, но и искренней веры в человека – собеседника или читателя. Искренность становится обязательным элементом самопредставления и в то же время основой для рождения «добросовестного ума» (П.В. Анненков). Она также определяла отношение к другим – друзьям, миру и обществу – буквально цементируя творческую природу личности. Самораскрытие возможно лишь в том случае, когда ваш собеседник разделяет с вами отношение «сочувственного взаимопонимания»[61] и сопереживания.

Таким образом, собственный интимный мир переживаний становится лабораторией рождения личности. Роль философии в этом процессе для молодых людей 30–40-х годов была первостепенной: «Тот, кто самоотверженно ищет истину, очищает душу и готовит ее для принятия Божественного. Царство Истины есть Царство Божье. Это в мире, но не в этом мире»[62].

Философские дискуссии различались «исповеданием веры», приводя молодых интеллектуалов к поиску смысла жизни, служению обществу и особому способу бытия в мире. Следует согласиться с В.С. Библером: «на пределе регулятивной идеи личности сами понятия «идеи» и «личности» не могут быть отщеплены друг от друга. Здесь речь идет о личности-идеи, о том, что только в личности идея (как ее можно понимать в контексте культуры)… находит свое адекватное, полное и трагическое персонализированное воплощение»[63]. Это может быть, как воплощением творческих личностей-идей, так и конкретных практических проявлений.

Предположительно, именно здесь и находится точка перехода интеллектуальности, свободной мысли и искренности чувств к миру единодушных и однонаправленных веяний и партийных интересов. В конце концов, для того, чтобы иметь основание и условия для ведения диалога, противопоставлять логику и чувства собственному духовному развитию необходимо разделить мысленное существование и концептуально формализованную оппозицию религиозных абстракций, и практику, жизнь, конкретное поведение.

Но вернёмся к личности. Когда мы погружаемся в интимный мир переписки, например, Н.В. Гоголя, Н.В. Станкевича, Достоевского или Толстого, мы улавливаем реальный процесс перетекания субъективных переживаний и передачи эмоционального и чувственного состояния в идею или духовный субъективизм как весьма болезненный и неоднозначный акт самопознания, самоанализа и критического мышления личности.

Приведем в качестве примера выдержку из письма Н.В. Станкевича Т.Н. Грановскому: «Твой предмет – жизнь человечества: ищи же в этом человечестве образа Божьего; но прежде приготовься к трудным испытаниям – займись философией. Занимайся и тем и другим, эти переходы из отвлеченной к конкретной жизни и снова углубление в себя – наслаждение»[64]. В другом письме он уточняет свою романтическую позицию, добавляя важнейший критерий мыслительных действий – практику, или саму жизнь с ее трагедиями и непредсказуемыми ходами: «Я не знаю, как назвать мою душу, совершенно пустой или только опустошённой… Любовь – ведь это род религии, которая должна наполнять каждое мгновение, каждую точку жизни… но для того, чтобы испытывать подобную любовь, надо быть более развитым… Моя мысль не обнимала такой жизни во всем ее пространстве… то было несчастье и последняя страшная катастрофа может быть была необходима, чтобы исцелить меня от романтических стремлений, от сонливости души, чтобы разрушить выдуманные, фантастические представления жизни, чтобы выбросить меня в свет, где мог бы действовать как человек, как разумное существо….»[65].

Вполне схоже и весьма специфически звучит позиция современника и идейного оппонента – западника Н.В. Станкевича – И.В. Киреевского, который рассматривал процесс формирования философа как «двойственную активность православного ума». Если мы отбросим конфессиональные импликации этого утверждения, то сможем увидеть, что мыслитель раскрыл здесь категорическое требование к формированию целостной личности, т. е. указал на необходимую связь мышления с верой, скреплённую религиозным послушанием, в котором должна протекать практическая жизнь философа. Его категорическое требование совместить свет разума со светом веры весьма схоже, хотя и только внешне, с позднейшими установками Толстого, при этом судьбы их идей – диаметрально противоположны. Для обоих существовало особое взаимоотношение между разумом и верой, суть которого – в формировании нового способа мышления. И.В. Киреевский понимал его как сознательное подчинение мысли общему нравственному понятию, а Толстой, напротив, считал основой индивидуального преображения, назвав жизни-верой. Объединяет их сам принцип целостного представления личности через органическое соединение мышления и веры, нравственного и духовного в человеке. Сам же способ соединения, понимание сути личностного Я весьма специфично и является основой различения одного мыслящего субъекта от другого.

Православный философ И.В. Киреевский утверждал идеал цельной личности как единство логики и веры, свободного протекания мышления и одновременно религиозно-нравственного осмысления того, что является его предметом, содержанием. При этом трудно понять, как можно было совместить свободу нейтрального по своей сути мышления со строгим следованием вере, под которой философ понимал абсолютное подчинение догматам православной церкви. «Но в том-то и заключается главное отличие православного мышления, что оно ищет не отдельные понятия устроить сообразно требованиям веры, но самый разум поднять выше своего обыкновенного уровня – стремиться сам источник разумения, самый способ мышления возвысить до сочувственного согласия с верой»[66]. В ходе общественных дискуссий эта категоричность была оформлена в указанную оппозицию славянофилов и западников.

Итак, цельные начала – основа новой философии, которая предполагает не столько выработку новых принципов мышления, сколько выработку новых принципов жизни, созидаемых как некий творческий и божественный акт. Требования, предъявляемые молодыми философами к себе весьма строги, но в них есть понимание необходимого единства мышления и действия, скреплённого нравственными и практическими выводами. При этом православная установка мышления есть не что иное, как установка на созерцательность, сродни восточным практикам – аскетическому погружению отцов церкви в собственный внутренний мир, противоположный поступкам; не проверяемый на практике, но закрепляемый в абстрактном чувстве принадлежности к вере, как к высшей истине. Когда же эти требования из внутреннего и личностного созерцания становятся основой идейно заряженной жизни, цельность испаряется; идеи превращаются в категорическую партийную установку – идеологию, означающую обязательность следования выбранному курсу (православному, атеистическому, социальному, духовному, революционному, любому), и отсутствие творческой свободы уже гарантированно. Человек, обязанный мыслить ценностно (а по сути, идейно), не может быть свободен в своих инструментальных посылках и научных выводах. Таким образом, между человеком деятельным и человеком созерцательным создается не цельное единство, но бинарность оппозиционного сознания.

Это состояние русские мыслители воспринимали как существование личности в точке «бифуркации», суда и или внутреннего кризиса, заставляя видеть себя со стороны. В то же время происходило связывание идеи, ее философское осмысление и прочувствование через иное – не идею, чувство или опыт, но особое состояние, близкое к совести или «искренности», что означало исповедально-открытое отношение к жизни. Это было необходимое условие целостного ее постижения, критерий испытания идей любого сорта на их нравственную жизнеспособность. Зачастую речь шла о чем-то невыразимом в словах, но составляющем смысл чувств и порывов, обрабатываемых умом. Более подробно опишем этот процесс в следующей главе.

Таким образом, диалогическое пространство частного или интимного мира раскрывает «следы тех глубоких борозд, по которым узнается невидимая и напряженная работа головы»[67], души и сердца. Затем сформированная мысль попадает в журналы, начинает идеологически перерабатываться критикой, становится доминирующей тенденциозной идеей, которая захватывает не только умы читающей разночинной молодежи, но даже, как отметил Н.В. Гоголь, попадает в «головы многих высокопоставленных чиновников»[68].

Происходит странная метаморфоза рождения мысли и ее публичного «воплощения», причем, без всякого тютчевского «сочувствия». Все волнения, противоречия, интимность и искренние переживания автора вдруг по законам инверсии оказываются «идеями-камнями» (выражение Достоевского), сцементированными общественным мнением и партийными требованиями журналов и коллег, став монологическими «идеями-идеологиями», которые объединяли или отделяли, единомышленников или друзей, превращая в бескомпромиссных оппонентов и врагов. Следующие мемуары А.И. Герцена заслуживают внимания: «Молодые философы наши испортили себе не одни только фразы, но и пониманье; отношение к жизни, к действительности сделалось школьное, книжное, это было то ученое пониманье простых вещей, над которым так гениально смеялся Гете в своем разговоре Мефистофеля со студентом. Все в самом деле непосредственное, всякое простое чувство было возводимо в отвлеченные категории и возвращалось оттуда без капли живой крови, бледной алгебраической тенью. Во всем том была своего рода наивность, потому что все это было совершенно искренно»[69].

Те же, кто не попадал под шаблоны или был чрезмерно самобытен, нещадно перерабатывался критикой, в одночасье теряя свою уникальность и право быть иным, не схожим с большинством партийцев. Достаточно вспомнить отношения между молодым Достоевским и литературными критиками «Современника» во главе с В.Г. Белинским, которые сначала возвысили его до небес, а потом «раздавили», умалив до «ку-мирчика» и «нового прыща на носу литературы»[70]. То же самое пытались проделать с Н.В. Гоголем, когда он использовал свое право на искренность в «Выбранных местах из переписки с друзьями». В.Г. Белинский, который «назначил» его основателем и лидером натуральной школы, затем занялся его «разоблачением», превратив в сумасшедшего («или вы больны – и вам надо спешить принять лекарство, или… я боюсь, чтобы положить мои мысли в слова!)»[71].

«Безумие», как мы уже отмечали, – любимый диагноз власти. С ее легкой руки он стал способом дифференциации своих/чужих и у самой интеллигенции. Диагноз, выставляемый всем инакомыслящим, инаковерующим, инакочувствующим, всем, кто позволяет себе оставаться свободной личностью не только в интимных записках и письмах, но и в общественной позиции. Как заметил В.В. Розанов: «все последующие, после Пушкина, русские умы были более, чем он, фанатичны и самовластны, были как-то неприятно партийны, очевидно, не справляясь с задачами времени своего, с вопросами ума своего, не умея устоять против увлечений. Можно почти с уверенностью сказать, что проживи А.С. Пушкин дольше, в нашей литературе, вероятно, вовсе не было бы спора между западниками и славянофилами, в той резкой форме, как он происходил, потому что авторитет Пушкина в его литературном поколении был громаден, а этот спор между европейским Западом и Восточной Русью в Пушкине был уже кончен, когда он вступал на поприще журналиста»[72].

1.5. Русская интеллигенция: история и судьба

История идей: литературных, философских, социальных с этого времени стала не чем иным, как субъективным переосмыслением всевозможных проблем в ходе самоописания русской интеллигенции. Г.П. Федотов, как один из самых цитируемых по данной теме исследователей, отмечал, что история такого рода идей есть не что иное, как описание истории русской интеллигенции.

Тем самым интеллигенция оказалась в центре всей русской культуры, ее собственная история была отождествлена с историей всего народа, плоды ее творчества стали восприниматься как специфическая характеристика общенациональной культуры. Место, которое определила себе интеллектуальная и творческая элита, обрело в ее глазах сакральный статус, себя же она стала описывать и воспринимать сквозь специфически понятый религиозный дискурс. Многие отмечают процесс секуляризации и антиклерикализма,[73] охвативший к середине века Европу и Россию, но был ли он таковым в сознании представителей указанного интеллигентского слоя? Безверие и формальное отношение к церкви, описанное самыми разными мыслителями, не означали принципиального разрыва с Богом и верой, как таковыми. Напротив, русское мышление, даже однозначно ориентированное на разумное познание действительности, всегда было вплетено в религиозно-духовный контекст, сопрягая разум и веру, занимаясь поисками способа религиозного самопозиционирования.

Мы рассмотрим, как проходил процесс самоописания интеллигенции, прежде всего, в ходе ее идентификации и размежевания с христианским дискурсом и формами аскетической практики в исследуемый исторический период.

Концептуализация русской интеллигенции выявляется в процессе созидания и предпочтений различных текстов культуры. В соответствии с подходом Ю.С. Степанова[74] в концепте можно выделить три слоя: первый – ее основной и актуальный признак; второй – дополнительный, пассивный – культурное пространство коннотаций; и третий – внутренняя форма, неосознаваемая, но запечатленная в слове.

Слово «интеллигенция» используется активно всеми носителями русского языка без объяснений и толкований. Первым признаком русской интеллигенции необходимо назвать ее самоопределение в качестве «самосознающей социальной группы» (Степанов). Коннотаций у слова огромное количество: неявных признаков и культурных ассоциаций, начиная от «шляпы и очков» и заканчивая «врагами народа», «диссидентами» или абстрактно-мифологическим кентавром «ум, честь и совесть» нашей эпохи.

К внутренней форме концепта относится этимология слова «интеллигенция». Больше всего соблазнов возникает на пути определения, что же она такое; ибо здесь происходит инверсия «слова и дела»: не явление ищет слова, а слово ищет «кого бы назвать интеллигентом», кого включить и кого исключить из этого априори особого феномена, не вписываемого в социальную структуру общества. Особое значение в акте самоописания придается сочетанию слов «интеллигенция» с прилагательным «русская».

Русская интеллигенция принципиально отличает себя как от западных интеллектуалов, занятых в сфере умственной деятельности, так и от народа, власти, русской интеллектуальной элиты: ученых, врачей, учителей и т. д., то есть от всего русского разночинья. Она осмысливает себя как специфическое внесословное и внепрофессиональное явление русской жизни, хронологические рамки которого определяются второй половиной XIX века по сегодняшний день. Иванов-Разумник разделил как принципиально различающиеся самосознание интеллигента и интеллигенции. Обобщая черты интеллигенции, он указал на ее «внесословный, внеклассовый, преемственный» (в идейном смысле) характер, основанный на антимещанской этике[75].

Уже в этой дилемме, интеллигент – интеллигенция, заложены первопричины мифологизации данной группы, рождающиеся в ходе ее самоописания. Если выстроить цепочку интеллигентских ответов на вопрос о ее специфике, то вариаций будет множество[76], а ответ один – интеллигенция воспринимает и описывает свою жизнь как особого рода переживания и состояния. Их можно трактовать предельно широко: и как форму творческих мук, и как форму социального протеста, и как совестливое переживание жизни, но никогда как (обывательские / мещанские) переживания обыкновенных людей. Особенность интеллигентского переживания[77] жизни заключается в ее интеллектуальной «закваске» и одновременно в чувственно-эмоциональном стремлении «к преобразованию, действию». Сделать это русская интеллигенция могла первоначально лишь в слове, тексте, как способе авторефлексии и авто-реакции.

Текст, чаще всего литературный, способный пробудить переживания и подвинуть к «социальной» оппозиции часть общества, автоматически придавал его создателю особый статус и ореол, независимо от желания и воли последнего. Перефразируя известное выражение, можно сказать: «Творец (текстов) в России больше, чем творец (даже больше, чем Бог-Творец)». Об этом рассуждал одним из первых еще В.Г. Белинский, который в литературе увидел благодатную почву формирования и закрепления общественного мнения, мировоззрения публики.

О.Э. Мандельштам как-то заметил, что решающий признак интеллигента заключается в отношении к поэзии. «Стихи побуждают к жизни, будят совесть и мысль», – писала в своих воспоминаниях о муже Надежда Мандельштам. Любопытно, что Х. Арендт в своей последней книге примерно также высоко оценила значимость поэзии для философии. «Заявление Карнапа, что метафизику следует рассматривать как поэзию, явно противоречит претензиям, которые обычно выражают метафизики. Но это, как и собственную оценку Карнапа, можно считать недооценкой поэзии. Хайдеггер, которого Карнап избрал для своих нападок, остроумно заметил, что философия и поэзия действительно близко связаны. Они не есть одно и то же, но исходят из общего истока – мышления. И Аристотель, которого никто не может упрекнуть в том, что он занимался «всего лишь» поэзией, придерживался того же мнения: поэзия и философия неким образом гармонируют друг с другом»[78].

Поэзия первой трети XIX века, безусловно, была эмоциональной почвой, на которой выросла уникальная русская литература XIX века и уникальная русская философия начала XX. Об этой общности Г. Блум заметил: «Есть одна удивительная черта…, которая часто проявляется в дискурсе девятнадцатого – двадцатого века о человеческой природе и об идеях: дискурс замечательным образом становится прозрачным, если мы заменяем “личность” на “поэму”, или “идею” на “поэму”»[79].

Идея-поэма – это создание нового типа дискурса, который обрел свою конкретизацию на пути сращивания двух различных процессов.

«Они (русские интеллигенты – С.К.) стали носителями всех возможностей европейской культуры, но не в самодостаточности и обособленности этих возможностей друг от друга, а в синтезе, в счастливой гармонии положительных качеств “европеизма”, понять и практически осуществить который в России в полной мере было дано только гению Пушкина»[80].

С одной стороны, русская интеллигенция формировалась как мир книжных людей и книжной культуры западного, в основном романтического толка. Поэты потребовали для поэзии того места, которое традиционно занимали религия и философия, а в эпоху Просвещения – наука, опыт, эксперимент. С другой стороны, русские мечтатели и интеллектуалы имели как бы «двойное самосознание» (Б.А. Успенский): европейское и русское. Запад для них всегда был культурным ориентиром (почвой) и объектом идеализации, а Россия – полной противоположностью европейской просвещенности (идеей) и объектом мифологизации. Русского интеллигента отличало сочетание просвещенности со страстью к преобразованиям, действенным изменениям «непросвещенного» общества. Поэзия, немецкая философия, а затем русская литература будили и формировали мир интеллигентских переживаний, страстное отношение к жизни, ее идеализм. Идея, будучи в плену у чувственности, передается душе и телу, и человек подчиняет себя идейной страсти.

Метафизической основой страстности стала поэтически представленная религиозность интеллигентского мировосприятия, аккумулирующая в себе многие элементы переосмысления духовности с точки зрения тогдашнего рационализма и спиритуализма и при этом исходящая из православного дискурса. Страсть стала фундаментальной психологической характеристикой интеллигентского переживания жизни в формах философского[81], литературного, художественного, революционного жизнетворчества (мифотворчества). «Христианские черты, воспринятые иногда помимо ведома и желания, через посредство окружающей среды, из семьи, от няни, из духовной атмосферы, воспитанной церковностью, просвечивают в духовном облике лучших и крупнейших деятелей русской революции. Ввиду того, однако, утрачивается вся действительная противоположность христианского и интеллигентского душевного склада…»[82].

Анализируя природу интеллигентского переживания жизни, прт. Г.В. Флоровский представлял страсть как особый эмоциональный фон рождения и развития основных идей эпохи. Рассматривая процесс философского пробуждения в России, происходивший на рубеже 20 —слово 30-х годов XIX столетия[83], он около двадцати раз использовал «страсть» как синоним энтузиазма, переживания, боли и сострадания, сопровождавших процесс философских идейных исканий; как влечение и тягу к отвлеченному мышлению; как пробуждение, вспышку, игру чувств; как настроение, как деятельность и т. д.

Процесс переживания, воплощенный в текстах культуры, становится основой «пересотворения» (Э. Гуссерль) реальности или пересотворения языка, ее описывающего. В результате появляется идеальный объект в сознании воспринимающего субъекта. «Пережитое содержание “объективируется”, и теперь объект конституируется из материала пережитых содержаний в [определенном] модусе схватывания»[84].

Утверждая и осваивая идеальные объекты, упорядочивая их в рамках сотворения определенных картин мира, сознание содержательно меняется, усложняется, структурно организуется. В процессе внутренней трансформации сознания происходит собственно становление интеллигентского мировоззрения, сформированного как субъективное представление о предпочтительных картинах мира или «объективной реальности». Видение (мировоззрение) этой «реальности» интеллигент всеми способами стремится сделать общезначимым, навязывая обществу свою модель как наилучший вариант для самого общества. Так как новой единицей репрезентации реальности стал текст, слово, эстетическое воплощение идеала, то и представление о наиболее адекватной картине мира происходило в форме дискурсивной «битвы» за адекватный язык ее репрезентации. Как бы сказал В. Дильтей, по словам В.В. Бибихина, в переживании дана связь, а чувства дают лишь пестроту.

Г.П. Федотов указывал, что первыми интеллигентами на Руси были «православные священники, монахи и книжники». Им на смену пришла творческая интеллигенция, создав особый «монашеский орден или православную секту» (Н.А. Бердяев). Словарь тогдашнего интеллигента складывался в процессе сочленения им языка религиозно переживаемых идей с рациональным языком просвещения или искусственно созданной идейностью. Интеллигенция XIX века, встав во внутреннюю оппозицию к официальной церкви и власти любого типа, осознавала себя единственным оплотом в качестве духовной и нравственной руководительницы России, претендуя на ту же роль и место в создаваемых ею картинах мира, которая в «старой» православной культуре отводилась святым аскетам и духовенству. Русская интеллигенция в России всегда воспринимала себя как «воюющий орден» (П.В. Анненков) со всеми вытекающими морально-политическими последствиями.

М.О. Гершензон одним из первых заметил, что ключ к истории идей всегда лежит в истории чувств; именно у него встречается противопоставление идеи-страсти, идеи-чувства «мертвым» идеям чистого умозрения, не задевающим душу человека, его эмоционально-волевое начало[85].

В конечном счете, страсть из чувственно-эмоциональной сферы «перетекла» в идейную область особого отношения к различным интересам творческих личностей, став неким синонимом «воли к преобразованиям, действию». Эмоциональное становится одновременно психологической предпосылкой формирования рационального и поэтического отношения к миру, созидания мира идей и художественных текстов (в широком смысле). Сами же тексты обретают мощь метафизических систем, становятся базисом для сотворения бытия. Теоретическое видение проблем сливается с чувственным переживанием реальности и обретает свой научный статус только в контексте обрамляющих его эмоций. Русская литература становится основой русской философии, а русская политика – революции.

В XIX веке сформировалось два типа «идейных / идеологических» страстей: страсть к философии и страсть к политике. И то, и другое первоначально возникло как результат душевного переживания русскими интеллигентами своей национальной идентификации. Впервые на примере истории русской мысли мы столкнулись с фактом того, что философия – не профессия, но образ жизни, сама «живая жизнь» в ее многообразии и развитии.

Русские интеллигенты продемонстрировали неотделимость философии от реалий индивидуальной и социальной жизни. Поэтому, прекрасно осознавая антагонизм созданных интеллигентской культурой образов философа-интеллигента и интеллигента-революционера, мы, тем не менее, не видим достаточных оснований (кроме дискурсивно-мифологических) для различения их в статусе интеллигентов. Страсть к философии и страсть к политике как «единство противоположностей» оказались в пространстве одних и тех же дискурсивно-смысловых и культурных коннотаций эпохи. Так, В.В. Розанов, сравнивая «отца» философии И.В. Киреевского с «отцом» русской революционной интеллигенции А.И. Герценом, отмечал: «Между славянофилами и радикализмом русским есть та же связь, как между часом бури и часом тишины одного и того же дня»[86].

Пик бури (страсть к политике) и пик тишины (страсть к философии) – имманентная характеристика одного и того же времени / состояния общественной и духовной жизни. Переживание идеи со страстью становится психологической причиной превращения идеи в страсть или «интеллектуализированную эмоцию» (Т. Рибо), идею-страсть, которая обретает статус всеобщности, силу закона распознавания русского интеллигента. Индивидуальное (внешнее) совершенство как синоним образованности, моральной чистоты обнаруживает себя как уникальность в стремлении к преобразованию, действиям, реализации своих знаний в активной жизненной позиции / оппозиции. Имея общий корень происхождения, в дальнейшем русская интеллигенция резко «размежевывается» на радикально-демократическую и либерально-философскую, с разных концов, но одинаково неистово ведя Россию к революционному перевороту в ее культурном развитии.

Не мудрено, что важнейшей идей стала тема всеобщего спасения. Многие разными способами пытались предотвратить надвигающийся апокалипсис. В России, как заметил Вл. С. Соловьев, таких способов спасения было только два: один вел в революцию, другой в Церковь.

Революционный путь означал явно выраженный протест против экономической и классовой несправедливости, защиту обездоленных, нищих, бесправных людей в борьбе с абсолютизмом власти. Но был и другой – религиозный путь, открывший иное понимание катастрофы и попытки выхода из нее. Разделяя с радикалами неприязнь к авторитарной монархии, всей душой сочувствуя угнетенному, бесправному трудовому народу, религиозные мыслители катастрофическим считали не социальные противоречия, но духовный кризис, происходящий в мире. В это время казалось, что обнулились все базовые ценности. Вера в Церковь страшно упала; произошло отделение Христа от господствующей религии, причем как религиозными мыслителями, так и атеистическими[87]; этические и эстетические идеалы омертвели, превратились в пустой формализм, обряды без содержания.

В результате в европейском и русском мире «образовались колоссальные пустоты от былого христианства, в которые провалилось все: троны, классы, сословия, труд, богатства». Эти слова В.В. Розанов написал сразу после крушения Российской империи в 1917 году. Он точно указал на главный признак произошедшей катастрофы: опустошался не мир, опустошалась «душа, которая лишилась своего древнего содержания». «Целеустремленно готовивший эру творческой личности, «русский культурный ренессанс» на поверку выпестовал, сам того не желая, даже не подозревая об этом, чудовищное свое порождение – эпоху тоталитаризма. Такова была ирония русской истории»[88].

Отрицание традиционных ценностей стало повсеместным. «Бог умер»; эта формула витала в воздухе; она вошла в сознание европейских и русских интеллектуалов как вызов, как требование либо покончить с Богом окончательно, либо открыть Его заново[89]. В любом случае религиозный словарь сохранял базовую формальную значимость; содержание же общеизвестных понятий менялось постоянно.

Идейное переживание жизни и религиозное переживание идей легли в основу создания двух мировоззренческих типов русской интеллигенции. Один тип был тесно связан с различными моделями синтезирования светского и религиозного дискурсов; другой – с попыткой их резкой дифференциации и поиском новой духовно-дискурсивной почвы развития – нового словаря культуры. При этом русская интеллигенция обнаружила резкую поляризацию общественного сознания, рассмотренную через противопоставление Запада и Востока, образованности и невежества, светского и религиозного (православного) как контраст нового и старого, хорошего и плохого, своего и чужого, широко используя религиозный дискурс в ходе самоописания. Это привело к осмыслению философии и политики в терминах христианской антропологии.

Стержень, эпицентр духовного напряжения родился из «историософского изумления» (Г.В. Флоровский), совпавшего с ростом патриотизма и возвращения к идеалам допетровского мира культуры. После того, как дело Петра стало уже банальным фактом повседневной жизни, процесс ментальной ломки под влиянием этих реформ попал под удар славянофильской критики. «Старое и новое» вновь подверглись уже интеллигентской перекодировке. Теперь путь к оздоровлению сознания видели в народных традициях, в возвращении к православию, понимаемому зачастую примитивно как процесс стилизации под старину, о которой наша интеллигенция имела вполне европеизированные представления. Маятник бинарного сознания вновь качнулся в другую сторону.

Другим способом возвращения к вере стал процесс внутренней ломки сознания под влиянием святоотеческой мысли и восстановления утраченных связей с собственными духовными первоистоками. По сути, происходил все тот же процесс инверсии ценностей, но уже в логике богословского и религиозно-практического переосмысления прошлого. Так как профессиональных богословов в России практически не было, эту функцию опять-таки вязала на себя философствующая интеллигенция.

Христианский дискурс стал употребляться при трактовке истории России, русского народа, самодержавия, крестьянской общины и т. д., но не строго канонически, а в рамках исторической индивидуальной рефлексии. «В настоящее время можно также наблюдать особенно характерную для нашей эпохи интеллигентскую подделку под христианство, усвоение христианских слов и идей при сохранении всего духовного облика интеллигентского героизма»[90]. Интерпретация православного дискурса и включение его в собственные словари, описывающие те или иные интеллигентские картины мира, становится критерием в определении специфики философского мышления.

Философы-славянофилы свято чтили авторитет библейского слова и пытались не выходить за рамки теологуменов (богословские мнения, не являющиеся каноническими для христиан). Это позволило многим из них обрести признание в православной Церкви. И, тем не менее, именно свободная философская мысль привнесла в форму христианской мифологии и догматики новое содержание и толкование, сделав, даже самые «православные» тексты иной дескриптивной системой религиозного сознания творческой интеллигенции. Философский текст перекодировал и подменил собой богословский, бессознательно претендуя на особый (религиозный) статус и текста, и его создателя. Религиозные идеи глубоко переживались русскими интеллигентами, сделавшими святоотеческую мысль «идейной платформой» теоретического анализа, спаянной с собственной жизнью и подвижническим мироощущением. Славянофилы создали учение о «живом знании» (религиозном опыте), соединив в нем веру и истину, максимально расширив понятие опыта и включив в него «логику разума» и «логику сердца». Это осмысление не ограничивалось собственно религиозным сознанием и открывало возможность религиозной мотивации изначально нерелигиозных понятий и действий. «Философский подъем тридцатых и сороковых годов имел двойной исход. Для одних открывался путь в церковь, путь религиозного восстановления, – религиозный апокалипсис мысли и воли. Для других это был путь в безверие и даже в прямое богоборчество»[91].

Философия рождалась как попытка не только дифференциации, как думалось многим мыслителям «серебряного века»[92], но и совмещения религиозного и светского дискурсов таким образом, чтобы первый не мешал, а помогал выражать идеи второго. По сути, мы имеем дело с глобальной перекодировкой традиционных христианских и библейских символов, текстов, образов в соответствии с поэтапной их трансформацией в философствующее сознание эпохи, приведшее в итоге к созданию концепта русской интеллигенции. Уникальность, однако, заключалась и в том, что христианский дискурс лег в основание литературных и публицистических текстов, сформировавших базовые философские мифы славянофильства, западничества во всех разновидностях их исторического существования. В то же время работал и другой языковой каркас оформления идей – литературный. Русская философия обрела свою привлекательность не столько благодаря внедрению религиозного дискурса, сколько благодаря близости ее языкового аппарата художественному или литературному.

Философско-литературный (а затем и любой художественный) текст обрел каноническую незыблемость и форму «религиозного» первообраза, претендуя на то место, которое до этого занимал другой текст – Библия. Новый дискурс рождался в ходе спекулятивного использования предыдущего (христианского) языкового каркаса для озвучивания новой истории и описания новых героев. Старые слова, метафоры и смыслы, умирая, возрождались в новом языке культуры, становясь формой индивидуального мифотворчества: философского, литературного, публицистического. Литература и философия занялись «строительством» нового языка, в котором привычные понятия, освобожденные от традиционных смыслов, обретали новую жизнь и становились причиной рождения интеллигенции, которая взяла на себя миссионерскую функцию «спасительницы» русского народа, бессознательно идентифицировав свою жизнь (переживания) с православным подвигом святости, а свой язык – с языком всего народа.

Наступила эпоха многоликих философских утопий, в которых самосознание их создателей становится главным мерилом национальной самоидентификации. В ходе этой «идентификации» самому традиционному православию суждено было «раствориться» как архаическому миросозерцанию, сказке и уступить место иному мифотворчеству и иным святым. При этом интеллигенция предполагала, что наличие православного дискурса обеспечивает ее картинам мира каноничность и прочность религиозных моделей или, как отмечал Р. Рорти, «присутствие термина в его конечном словаре уже является гарантией того, что он указывает на нечто, обладающее реальной сущностью»[93].

Страстность переживания идей обрела силу и мощь религиозного фанатизма, которого были лишены настоящие святые, и способствовала сотворению мифа о святости русской интеллигенции. Завершение процесса самомифологизации произошло в период ее окончательного размежевания и саморазоблачения, начавшегося благодаря изданию «Вех» в 1909 г. Мифы о себе (создание нового дискурса) стали фундаментом русской философии культуры рубежа веков.

На этой волне и расцвела русская религиозная философия. Богоискательство и Богостроительство привело к появлению небывалого для России интеллектуального и духовного расцвета мысли, названного русским религиозным Ренессансом, который проходил как реабилитация религиозно-культурных ценностей под знаком цветения эстетической культуры и религиозной философии.

Г.В. Флоровский назвал этот период «перевалом сознания», когда вдруг заново открылось, что человек есть существо не только материальное, живущее природными потребностями, но и «метафизическое», имеющее глубинные духовные запросы, занятое поисками духовного идеала, воплощенного в платоновской и одновременно в христианской триаде истины, добра и красоты.

1.6. «Святость» русского интеллигента

Становление русской философии развивалось в контексте дискурсивного самоосмысления феномена русской интеллигенции. Образ «святого мыслителя» формировался в культуре постепенно, под влиянием немецкого романтизма и святоотеческих текстов, например, «Добротолюбия» (перевод с греческого на славянский в 1793), в разной степени освоенных к середине XIX века философствующей интеллигенцией. В свое время, воскрешая «феномен монашества» в его лучших образцах – египетского, палестинского, афонского, русского аскетического опыта, св. Паисий Величковский (переводчик «Добротолюбия») описал уникальный тип старцев – «опытных реставраторов человеческих душ», ставший особенно привлекательным для многих русских мыслителей разных школ и направлений.

Светские люди, интеллектуалы и интеллигенты осознали свое особое «святое» место в русском космосе, почувствовали высокий пафос иноческого подвижничества в своей жизни, создав тем самым новый контекст существования религиозных переживаний в форме светского аскетизма как синонима образа жизни интеллигенции. Духовный опыт, заключенный в святоотеческих текстах был экзистенциально, то есть весьма специфично преобразован в искусственный мир иноческого образа жизни, который они вели, одновременно оставаясь частью секуляризованной культуры. Данная характеристика одинаково приложима как к творчеству Н.Г. Чернышевского, так и Достоевского, как к образу Рахметова, так и Алеши Карамазова.

Концептосфера православия, включающая иноческое поведение, монашеский образ жизни, «умное» делание, аскетическое подвижничество, стала идеальным ориентиром для выработки дескрипции особого светского образа жизни. Постижение философии шло параллельно формированию мифологемы о новом типе святости – «святых философах». И.В. Киреевский отмечал, что философ берет на себя задачу святого подвижника, привнося духовно-нравственный компонент в содержание философских идей. «Для Киреевского характерно было сочетание внутренней свободы с самым строгим послушанием. Свои собственные богословские и философские занятия он полнее подчинил старческому суду старца Макария Оптинского»[94]. Старец Макарий являл собой живой пример внутренней духовной цельности личности, которая и стала объектом не только жизненного подражания, но и философской рефлексии Киреевского.

Философ указывал, что существует внутренняя зависимость (функциональная связь) между познавательными способностями человека и духовным подвигом жизни, им совершаемым; он описал глубинную связь между философией и православной аскетикой. Общения Киреевского со старцем Макарием – пример личного «соприкосновения», постижения светским человеком сути религиозной аскезы. Личный опыт стал основой для теоретических выводов. «Все Святые Отцы Греческие, не исключая самых глубоких писателей, были переведены, и читаны, и переписываемы, и изучаемы в тишине наших монастырей, этих святых зародышей несбывшихся университетов <…..> И эти монастыри были в живом, непрестанном соприкосновении с народом»[95].

Эта установка на специфику монастырской жизни и монашества стала основой мировоззрения и образа жизни самого философа. «Да и сам “духовный труженик” Киреевский, в сущности, принадлежал к оптинскому подвижничеству, приобретал там собственный опыт “внутреннего устроения”, проходил свой искус под руководством старца, внося в свою душевную жизнь (и даже в быт) черты аскезы»[96].

Таким образом, требования, предъявляемые в «Добротолюбии» и святоотеческой литературе к аскету по правильности и последовательности духовного восхождения, описание способов обретения святости, становятся требованиями, предъявляемыми философом к самому себе и создаваемым им картинам мира. Философ берет на себя функции святого подвижника, привнося духовно-нравственный компонент в содержание философских идей. «Сердце, исполненное нежности и любви, – говорит о нем, близко его знавший Хомяков, – ум, обогащенный всем просвещением современной нам эпохи, прозрачная чистота кроткой и беззлобной души, какая-то особенная мягкость чувства, дававшая особенную прелесть разговору, горячее стремление к истине…»[97].

Незаметно аскетический дискурс стал основой описательной лексики многих русских мыслителей. «Корейша – Киреевский», (Корейша – известный юродивый начала XX века), «священный писатель», его произведения – «святое писание»[98]; о философе Н.Н. Страхове: «праведный писатель… святой писатель… монастырь-писатель»[99]; «Г.С. Сковорода был народный мудрец “странник” – тип, естественно свойственный русскому народно-национальному лику. “Основная черта глубокого духовного родства между Сковородой и последующей русской мыслью есть странничество. Страннический посох… подлинный символ русской мысли”[100].<…> Федоров был воздержанник, отшельник, труженик»[101].

Подобных высказываний-характеристик русских писателей и философов, общественных деятелей и публицистов можно привести множество. В них своеобразно переплелись черты героической личности и христианского святого. Православный дискурс был использован славянофилами как «конечный словарь» (Р. Рорти) истинного знания, в котором они видели не собственные дескриптивные возможности, а адекватный язык описания православной России. При этом шел процесс его перекодировки, философского переосмысления, отраженный в индивидуальной мифологии или симбиотическом мировоззрении «святого православного мышления».

Одновременно складывался другой – нигилистический, политический и революционный словарь и иная модель дескриптивной картины мира, в которой, однако, также был использован христианский дискурс и элементы религиозных установок общества. Начало было положено страстным подвижничеством интеллигентов-нигилистов 60-х годов, которые усугубили активный процесс определения своего места в особом качестве – служителя народа.

Мы привыкли к резкому противопоставлению «отцов» и «детей», и прежде всего по духовно-религиозному основанию. Безусловно, процесс секуляризации был налицо, но связан он был вовсе не с атеизмом и позитивизмом (хотя все это имело место в России). Этот процесс был весьма своеобразным – не наука вытесняла религию, но шли серьезные личностные религиозные поиски, которые вытесняли как науку, так и догматическую церковь, с ее традиционализмом и архаикой. Почти никто не верил «как мальчик» (Достоевский) в Бога; процесс нигилизма, сомнения, даже атеизма болезненно, но симптоматично проявлялся в самых разных слоях интеллигентского общества в 50-е годы. Было все, кроме подлинной православной веры, однако, это «все» в своем основании имело религиозное мироощущение и православную лексику, хотя и опиравшихся не на веручувство, а на то, что Толстой назвал «доверием», некой бессознательной предрасположенностью к вере, предшествующей ей и часто подменяющей подлинную религиозность.

Господствующая идеология не давала развиться подлинному религиозному чувству – не было той искренности, которая стала основой формирования личности; при этом в России никогда не доминировали атеизм и материализм, несмотря ни на какую идеологию и партийные установки пятидесятников. Вера присутствовала как культурный фон, не задевая глубоко радикальную интеллигенцию, но никогда и не отрицаясь всерьез. В этом плане важны признания Толстого, который писал, что, будучи молодым и слушая старших циничных товарищей, пришёл к выводу, что «учить катехизис надо, ходить в церковь надо, но слишком серьезно всего этого принимать не следует. Помню еще, что я очень молодым читал Вольтера и насмешки его не только не возмущали, но очень веселили меня. Отпадение мое от веры произошло во мне так же, как оно происходило и происходит теперь в людях нашего склада образования. Оно, как мне кажется, происходит в большинстве случаев так: люди живут так, как все живут, а живут все на основании начал, не только не имеющих ничего общего с вероучением, но большею частью противоположных ему; вероучение не участвует в жизни, и в сношениях с другими людьми никогда не приходится сталкиваться и в собственной жизни самому никогда не приходится справляться с ним; вероучение это исповедуется где-то там, вдали от жизни и независимо от нее. Если сталкиваешься с ним, то только как с внешним, не связанным с жизнью, явлением» (Толстой, 23, 1–2).

Правомерно поставить вопрос: так были ли столь различны между собой христианские философы и радикальные интеллигенты в 50-е – 60-е годы. В это время, как и в 40-е годы шел активный процесс «работы над верой» (П.Н. Милюков), в котором опыт «отцов» был всего лишь переработан на «научном» языке прогресса, позитивизма и материализма. Перекодировка христианских понятий и идей нигилистами была осуществлена через экзистенциальный опыт «подражания» христианскому подвижничеству, связанному со стремлением к самопожертвованию, романтической тягой к смерти, а то и «огульным отрицанием» всей культуры. Хотя этот тип подвижничества был принципиально отличен от христианского, тем не менее он также классифицировался по аскетически-православному принципу и воспринимался как религиозный подвиг, но не во имя Бога, а во имя человека, который вскоре стал объектом особой антроподицеи Достоевского.

Когда-то многие первохристиане мечтали пострадать за Бога, не вникая в тонкости идейных оснований веры. Они чувствовали себя избранными к смерти и несли это избранничество как знак свыше. Их подвиги могли быть оценены только через оппозицию и борьбу, которую они вели с римским язычеством. Ими двигала страстность переживания религиозных идей как активное стремление к преобразованию собственной духовной жизни. Нигилисты, народники, первые террористы и стали такими русскими «первохристианами» без нового Христа и нового христианства. «”Семинаристы”60-х годов не виноваты, конечно, что вывели эту страстность из более непосредственного соприкосновения с миром русской церковности и пережили свои личные религиозно-нравственные драмы гораздо раньше, чем вышли на литературное поприще с уже готовым и законченным мировоззрением»[102]. Ими двигала жажда подвигов, оппозиционность власти и чувство вины перед народом.

Мироощущение славянофилов можно считать подготовительной почвой разночинского этапа (народо) мужикопоклонничества. Они рассматривали свою миссию служителей народа во многом на манер наивного «христолюбия», отождествляя народ и Россию с особым избранным Божьим миром, а себя – со святыми старцами (отцами), страдальцами и жертвенниками, учениками Христа. Идеалы народников и разночинцев (детей), их страстное желание служить народу, носили уже ярко выраженные черты идеологического сознания.

Внутренние переживания «отцов» получили новое осмысление в активности и стремлении к действию «детей». В 60-е годы на смену «святому аскету» пришел народник и разночинец-интеллигент, претендующий на олицетворение универсального народного типа, разрушающий мораль, руководствующийся в идеологии-жизни принципом высшей жертвенности и абстрактной головной любви к человечеству. Идея жертвенного героизма парадоксально соединялась с концепцией эгоистического сознания. «Вопрос морали разрешен принципом личной пользы как единственным побудителем и двигателем человека. Альтруизм – миф, самопожертвование – сказка («жертва – сапоги всмятку»)… «Человек в своих поступках руководствуется исключительно эгоизмом», а потому «умрите за общинное начало!» – вот две дословные фразы Чернышевского, соединенные нами в одно целое; человеком двигает только личная выгода, а потому положим душу за общее благо»[103].

В итоге, и за «отцами», и за «детьми» прочно закрепляется статус святых, подвижников, не от мира сего живущих страдальцев, юродивых, избранных светочей, болеющих за народ и Россию и отдающих за них свою жизнь.

«Отождествление» двух противоположных интеллигентских идеологий имеет множество причин. Среди них и схожесть культурного основания, воспитания, психологических установок, развитых, в том числе, и благодаря русской литературе и немецкой философии. Но есть еще одно – это специфически формируемый словарь интеллигента, замешанный на немецком романтизме, православной лексике и догматике, этических основаниях, почерпнутых из литературы и эмоциональной искренности, граничащей с исповедальным самопредставлением, переработанным в многочисленных авторских мифах, теориях и опытах, проводимых интеллигенцией со своей жизнью. Это привело к словарной общности дескриптивных способов представления различных картин мира, несмотря на то, что одни (славянофилы) употребляли религиозный дискурс для поддержания и закрепления христианского мировоззрения, а вторые (нигилисты) – иронизировали над любыми попытками удержать культурные принципы в старом православном каркасе и считали себя выразителями прогресса и материализма.

Тем не менее, и те и другие мыслили в рамках общего словаря культуры, выражая в одном дискурсе противоположные воззрения на истину, «объективную реальность», самих себя. В то же время все претендовали на создание нового языка описания / отражения реальности. В их работах осуществлялось переописание христианских постулатов, приведшее к реконструированию базовых религиозных идей в формы индивидуального религиозного, философского или художественного мифотворчества. При этом сохранялась общая тенденция. Менялись мотивы и идеалы, кумиры и вожди, но особый характер и дескрипция религиозного переживания различных идей сохранялись неизменно в интеллигентских моделях картин мира.

Характер и специфика этой религиозности требуют особого прояснения. Ведь, несмотря на возрождение религиозной философии в России в 90-е годы XIX века, русская интеллигенция того периода в основной своей массе стала пользоваться «новым» религиозным языком, сложившимся уже в текстах того времени и под влиянием нарастающей «героизации жизни» в оппозиционном сознании и поведении интеллигенции.

Уже к 1910 году «Добротолюбие» было практически забыто, а чтение житий, акафистов и т. п. приравнивалось к наивному интересу к фольклору, объявлялось откровенным невежеством, рудиментом народного религиозного мышления. Место подвижника-философа заняли герои-интеллигенты и их литературные прототипы. Несмотря на забвение православных первоисточников, религиозная традиция и религиозный словарь сохранялись в период смены эпох, будучи сильно видоизменены и индивидуализированы, в том числе под влиянием Достоевского и Толстого.

На место житийной литературы подоспели революционные «катехизисы» «раздавленных» идеями молодых нигилистов. Возникла и стала устойчиво тиражироваться идея об особой функции народников – культурных носителей живой «религиозной мысли» русского народа. «По их следам пошли потом только одни миссионеры. Словом, во всей истории многострадальной русской интеллигенции ни одно поколение не чувствовало своего отщепенства[104], и прежде всего религиозного отщепенства, так мучительно, не делало таких отчаянных усилий дойти до самого корня в изучении его причин, не пыталось так настойчиво преодолеть эти причины и засыпать пропасть, отделяющую народ от интеллигенции, как именно поколение наших народников: беллетристов, публицистов и исследователей народного быта»[105].

Это высказывание П.Н. Милюкова можно трактовать как подтверждение идеи о том, что страстность как воля к действию, особенные «интеллигентские» переживания продемонстрировали не просто «религиозное отщепенство», но и явили пример религиозно-мировоззренческого конструирования новых картин мира в общенациональную культуру, прежде всего, публицистику и литературу. Процесс оказался непосильным для незрелой молодежи; «святость» их подвига обернулась бессмысленностью жертвенности, породив феномены массовых самоубийств и убийств[106].

Характер же «новой религиозности» – страстность переживания идей вместо реального переживания жизни – можно обозначить символикой Достоевского / В.В. Розанова: «русская идея “около Крафта”»[107]. В «Подростке» писатель зафиксировал процесс идеального и реального бытия молодых людей того времени. Идея из подсобного средства упорядочения жизненного «материла» стала первичной основой его постижения; возникла ситуация, в которой объективный мир становится лишь «сценической площадкой» для игры идей, рядящихся в разноцветные идеологические одежды и слова своего времени.

Всем хорошо известна метаморфоза резкой смены бурного интереса к святоотеческой литературе в 40-е годы почти полным ее забвением уже в конце 50-х, переносу исследовательского центра с религии на науку. В 60-е же годы начался обратный процесс, о котором прекрасно заметил Толстой в одном из писем к А.А. Толстой. Н.И. Азарова, анализируя их переписку, указала, что Толстой стал приглашать студентов пожить в имении и заняться педагогикой. «Студенты привозили с собой запрещенные сочинения Герцена и революционные прокламации, но как уверял Толстой, в скором времени утрачивали интерес к запрещенной литературе и увлекались школьными делами»[108].

В эти годы именно Достоевский и Толстой становятся главными вдохновителями будущего богоискательства, сделав религиозные проблемы стержневыми в общественной жизни и мышлении интеллигенции. Как указал В.В. Розанов: «Только с выступлением на сцену Л. Толстого и Ф. Достоевского начался сдвиг интеллигентского мышления с той мертвой точки, где оно оказалось благодаря позитивизму»[109]. Два великих русских писателя заставили изменить угол зрения интеллигенции на самих себя, переведя его с внешних подвигов и нарочитого самопожертвования во внутренний мир человека, поиск самого себя. Они первыми заговорили о человеке как центре мира, ища его равновесности во взаимоотношениях с Богом и людьми, а по сути, с самим собой.

Достоевский и Толстой, каждый по своему, в 60 – 70-е годы вступили на путь духовного «противовеса» славянофильству и западничеству, повсеместно распространившемуся рационализму и материализму (особенно в литературной критике и общественном мнении), политическим движениям молодежи и идеологии властей. Гениальность этих художников, снискавшая для них абсолютный авторитет в мире, подготовила почву для переориентации установок сознания в интеллектуальной среде от «религии» и «веры» материализма к мистико-религиозному мировосприятию и новому религиозному сознанию, несмотря на то, что религия одного означала возвращение «назад», а другого – движение вперед. «И общество, сперва удивленное и негодующее, но и очарованное их словом, вначале поодиночке и потом массами, точно поволоклось ими в противоположную сторону, чем куда шло; в жизни его совершился перелом, и мы стоим теперь на совершенно иных путях, нежели те, на которых стояли еще так недавно»[110].

При этом Достоевский, благодаря индивидуальному мифотворчеству, ярко выраженному в его публицистике, не только не сумел преодолеть оппозицию и «партийное» противостояние, характерное для интеллигенции, но, напротив, закрепил оппозиционное мышление, став апологетом русского национализма и идеологии панславизма. Преодолеть вечный бинаризм удалось лишь Толстому, да и то, скорее в теории, чем в суровой практике политической жизни России и Европы в XX веке.

серебряного века стало религиозное сознание Толстого, а не Достоевского. «Как бы ни оценивать религию Толстого по существу, нельзя отрицать, что в ней одной жизненно сказалось подлинно новое религиозное сознание»»//Франк С.Л. Нравственное учение Толстого//Русские мыслители о Толстом. С. 159.

Часть II

Ф.М. Достоевский

2.1. Авторский миф Ф.М. Достоевского

Достоевский[111] и Толстой, будучи двумя литературными гениями, сильными публицистами и неординарными мыслителями, в 60–70 – 80-е годы в своем жизнетворчестве выразили экзистенциальный и собственный религиозный путь в становлении нового религиозного сознания, ставшего визитной карточкой русского философского «серебряного века». Во второй половине XIX в. практически каждый писатель, критик, публицист, общественный деятель, не говоря уже о студенческой и разночинской молодежи, так или иначе находился под мощным влиянием этих имен. Любопытно, что имена писателей находились в обойме интересов не только публицистики, но и науки, не только светской, но и богословской студенческой молодежи. В интересном исследовании Н.Ю. Суховой приведена подробная статистика тем кандидатских диссертаций в четырех духовных академиях Российской империи с 1891 по 1918 гг., посвященных Толстому и Достоевскому. Показательно, что первая диссертация 1891 года была посвящена религиозности Толстого, и лишь в 1900 г. появилась первая работа о Достоевском[112]. Толстой стал объектом богословской рефлексии практически сразу после обретения своей веры, тогда как Достоевский начал переосмысливаться богословами лишь спустя два десятилетия после смерти.

Движение к собственному религиозному сознанию обоих имело прямо противоположные мотивы: Достоевский декларативно всеми силами пытался защищать монархию и традиционное православие, отстаивая их базовые положения и ценности. Толстой же вступил с ними в борьбу, показав глубочайший кризис государственной системы, русской православной церкви и институализированного христианства. При этом оба стали создателями авторских учений о христианстве и тем самым сделали возможным развитие широкой общественной и философской дискуссии по этому вопросу не только в России, но и в Европе[113].

Первое место (в хронологическом смысле) в этом ряду, конечно, принадлежит Достоевскому, который начал свою творческую карьеру почти на десятилетие раньше Толстого; в 40-е годы создал себе писательское имя, пережил тяжелый опыт каторги и ссылки, очень быстро уничтоживший его юношеский идеализм и повернувший его на путь православия[114]. Возвращение опального писателя в большую литературу в 1860-е сделало его модным и интересным писателем-страдальцем; его монархически-православное мировоззрение быстро превратило его в флагман формирующегося национал-патриотического (почвеннического) и консервативного (политического) мышления.

Несмотря на создание (совместно с М.М. Достоевским, Н.Н. Страховым и Ап. А. Григорьевым) в 1860-м году еще одного про-славянофильского направления – почвенничества, по сути, он не был «партийным» художником, идеологом или апологетом сиюминутных интересов власти, церкви или политики. Личный опыт понимания жизни и художественное прозрение интимно смыкаются в его творчестве. Его произведения более других позволяют прочувствовать пульс эпохи и в то же время оставаться погруженным в тонкий психологический процесс творчества, уникального выражения глобальных идей и смыслов в слове художника.

Произведения Достоевского можно представить как сложный феномен, осуществив послойную реконструкцию воспринимаемого сознанием писателя объекта, каковым является многообразие человеческих переживаний. «Поистине – не столько Бог мучил Достоевского, сколько мучил его человек, – в его реальности и в его глубине, в его роковых, преступных и в его светлых, добрых движениях»[115]. Он изучал человека не эмпирически, но метафизически и духовно, пытаясь за видимым опытом и многочисленными событиями повседневной жизни угадать его сущность, и понять, что такое человек и что такое русский человек.

Достоевский более многих писателей того времени был «мучим» постижением особых эмоционально-чувственных и психологических состояний переживания человеком себя, Бога, мира, которые можно представить через противоположные формы идеального и грешного, святости и страстности жизни, отвлеченного мышления и конкретного поступка, отстраненного созерцания и жизненной позиции. Он, безусловно, не был ортодоксальным православным писателем[116], несмотря на свою личную приверженность Церкви. Более того, он, подобно Толстому, не имел склонности к мистицизму[117]. «В русском христианстве, по-настоящему, даже и мистицизма нет вовсе, в нем одно человеколюбие, один Христов образ – по крайней мере, это главное» (Достоевский,11, 408)[118]. В его дискурсе переплелись традиционно-православные, народно-православные, философские, психологические и субъективные представления об идеальном и реальном состоянии человеческой природы, преломленные в индивидуальной мифологии писателя. «Предметом» мифологизации было само общество, а вот «объектом», сквозь призму которого просматривались все сценарии понимания государства, общества, науки, культуры, Церкви, стал человек во всем многообразии и сложности понимания его сути.

Природа мифотворчества достаточно сложна. «Как универсальная культурная форма мифотворчество может быть охарактеризовано следующими чертами: во-первых, это продуцирование и воспроизведение обобщений на основе конкретно-чувственной образности, во-вторых, такого рода обобщения принципиально не интерпретируемы, т. е. отношение их содержания к условиям (объективным или субъективным) их возникновения самим субъектом не осознаются, не объясняются, находятся вне поля его рефлексии, в-третьих, любой продукт мифотворчества есть единство знания и переживания действительности, в-четвертых, мифотворчество является объектом волевого самоопределения субъекта»[119]. Здесь важно подчеркнуть, что мифотворчество является не продуктом недоразвитого мышления, или особенностями восприятия мира художником, но «закономерным моментом жизненно-бытийной повседневности человека, одним из универсальных способов гармонизации постоянно изменяющихся отношений конкретного индивида (обладающего набором потребностей, интересов, мотивов) с миром»[120].

Харизма великого писателя-пророка сделала его творчество и субъективность (миф) переживаний жизни основой постижения мифотворчества всей дореволюционной эпохи. Его поэтические мифо-представле-ния и националистические идеи о будущем и настоящем России, вкупе с мифологемами о «русской идее», особом мессианстве, двойственной природе личности оказались настолько заразительны и привлекательны для многих групп разночинного и интеллигентского русского общества, что их воспринимали не как продукт творческой индивидуальной фантазии, пусть и гениального, но все-таки – лишь писателя, но как вполне реальные и реализуемые проекты по скорейшему преобразованию жизни. Идея внедрялась в сознание и обретала статус реальности. «Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему» (Достоевский, 30, кн.1,192).

Тип публицистического творчества Достоевского – это особый род работы с фактами. «Дневник писателя» – «отчет о виденном, слышанном и прочитанном» – представляет собой важнейший документ эпохи. В нем за описанием обыденных проблем и житейских фактов, повседневного и текучего скрывается «вечное» – вопросы веры, судьбы и истории русского народа, его взаимоотношений с Западом. История реконструируется по законам мифотворчества. «Дневник» – авторский текст-миф, в котором зафиксированы важнейшие мифообразы эпохи: русская святая женщина, русская идея, амбивалентная суть русского народа – «страстного страстотерпца» – носителя одновременно святого (смиренного) и страстного (грешного, буйного) сознания. Русский народ – априори святой в его лексике, несмотря на то, что все его литературные «представители», главным образом, маргинальные и асоциальные элементы – падшие девушки – проститутки или содержанки, начинающие или закоренелые преступники-убийцы, воры, разбойники, и др. Почти все они невольно были объединены в разряд «бедных униженных людей», даже в падении и унижении раскрывая свои лучшие – высшие нравственные и религиозные черты. Уже с первых произведений Достоевский эмоционально критикует власть денег, стяжательство сильных мира сего, «еврейский элемент»[121] многочисленных оскорбителей «хороших бедных людей», создавая ментальную оппозицию «хорошего» русского «нестяжательного» и «нехорошего» – еврейского / западного / буржуазного типов.

Его дискурс бинарен: либо речь идет о народно-православных идеалах, либо об отрицательном – рационально-научном языке интеллигенции. Созданные писателем мифообразы легли в основание не только общественного мнения, но и многих идеологических установок эпохи, став важными компонентами национального, патриотического и религиозного мировоззрения.

Для противопоставления двух логик, писатель использует субъективный критерий различения святого от грешного, преступника от жертвы. Писатель создал принцип проникновения в тему-проблему через собственные переживания, личную заинтересованность, «тактильное ощупывание» проблемы всеми органами чувств, преломление логики фактов в логике чувств, духа и тела. Писатель «подает» факты так, как ему хочется, постоянно морализуя, сознательно обнажая и заостряя «идеологичность» созданных им текстов. Ему важен не просто «объективный» факт сам по себе, он стремится передать его, сохраняя всю его религиозно-нравственную аксиологическую значимость. Субъективность и идейность, лежащие в основе дискурсивных «обобщений», стали основой индивидуального мифотворчества писателя.

Было бы ошибочным искать традиционный православный язык или символику в его произведениях. Не найдем мы в них функционирующую церковь (службы), святых икон или обрядовых действий (этим он существенно отличен от Толстого). В его текстах религиозные догмы теряют свой изначальный смысл и обретают новый, возникший в индивидуальном мифотворчестве писателя. Реальность Достоевского носит ярко выраженный семиотический характер. Необходимо отделять автора-Достоевского, который использует в своих произведениях религиозные идеи и символы от личности Достоевского, открыто выражавшего свою приверженность русской православной церкви, ее ценностям и обрядам[122]. Мечта и реальность у него никогда не совпадали. Конечный синтез так и не был осуществлен (Г.В. Флоровский).

Достоевский развивает свои идеи по закону дискурса, обладающего автономной аргументацией и фактологией в рамках определенного «хода» мышления. Факты «ввинчиваются» в текст как его составная часть, становятся вспомогательным материалом для перекодировки в иную систему – мифологических образов, наполняющих текст новыми смыслами. Сознательно текст воспринимается автором как некая данность, направленная на фиксирование реальных событий и явлений, но бессознательно реализует лишь авторскую установку на самоопределение, на созидание собственного мифа или мифа о себе через императивную форму автономного дискурса. В мифе смысл и форма совпадают, и читатели погружаются в события, описанные в художественном тексте, сконструированном по законам мифа, как в новую реальность, которую они зачастую ошибочно принимают за объективную. «Читатель переживает миф как историю одновременно правдивую и ирреальную <…> Основную функцию мифов можно выявить, обратившись к их потребителю»,[123] а не создателю.

Необходимо учитывать то, что миф является не сознательным искажением или идеологизацией процессов реальной жизни, но лишь специфической формой сохранения и укрепления какой-то глобальной идеи. Специфической чертой мифомышления является способность выдавать историческое событие за естественное (природное), искать архетипические мотивы в сиюминутном и случайном. В то время, когда процесс секуляризации все больше дифференцирует общество и церковь, Достоевский создает свою религиозную мифологию, по мощи вполне сопоставимую с первохристианской. Например, в его творчестве вся православная мифология и богословие могут быть представлены в качестве естественной первоосновы («прафеномена») и почвы формирования концепта русской нации (русской идеи) – мифообраза, созданного Достоевским и заполонившего философию второй половины века различными авторскими интерпретациями.

Миф – это метаязык, вторичный язык, на котором говорят о первом – языке фактов, событий, первоначальных идеологий. В соответствии с этим можно описать христианскую догматику (религиозный словарь) как первичный язык, а литературно-публицистический текст-миф как деформацию и перекодирование изначального смысла/дискурса. Желание «сохранить» истину в акте переосмысления ведет к ее неизбежному «преобразованию» и деформации. Означающее (святоотеческое и славянофильское наследие, народные верования и народный язык) как смысл, возникший в художественном дискурсе, приобретает форму литературного или философского мифа, лишается своей конкретности и незыблемости. Оно перестает быть ясным и отчетливым, превращается в объект полисемантического изучения. «Можно было бы подумать, что смысл обречен на смерть, но это смерть в рассрочку; смысл теряет свою собственную значимость, но продолжает жить, питая собой форму мифа»[124].

Как указал В.Н. Топоров: «Универсальные мифопоэтические схемы реализуются полнее всего в архаических текстах космологического содержания, описывающих решение некоей основной задачи (сверхзадачи). Необходимость решения этой задачи возникает в кризисной ситуации, когда организованному, предсказуемому («видимому»), космическому началу угрожает превращение в деструктивное, непредсказуемое («невидимое»), хаотическое состояние. Решение задачи мыслится как испытание-поединок двух противоборствующих сил, как нахождение ответа на основной вопрос существования. Напряжение борьбы таково, что любой член бинарных оппозиций, определяющих семантику данного универсума, становится двусмысленным, амбивалентным; его по замыслу окончательная («последняя») интерпретация может определиться лишь в зависимости от той точки зрения, которая понимается как окончательная»[125].

Достоевский в своих мифологических конструкциях превращает православную догматику в «метатекст» собственного литературного текста. Новой мифологической нишей русской культуры становится создание библейских «литературных апокрифов» – романов, публицистических текстов, пророческих рассказов и поэтических предсказаний, фактически заполонивших концептуальное пространство эпохи рубежа прошлых веков.

Русская идея из «идеи» облекается в форму мифа тогда, когда начинает восприниматься, благодаря нагромождению многопластовых исторических сюжетов, как естественное и имманентное явление русской жизни, как нечто, данное свыше: от Бога, России и русского народа. Факты и события истории и жизни, проанализированные в «Дневнике писателя» (например, война с турками и последующий рост национального патриотизма в 1876–1877 гг., судебные тяжбы гражданского характера, разводы, домашнее насилие над детьми, самоубийства молодых людей из разных чинов и т. д.), переходя в плоскость авторского – мифологического оформления, натурализуются, «похищаются» мифом, для того чтобы предстать как природный субстрат русской культуры, как ее «вечное» содержание с соответствующими идейными выводами. По законам мифологии этот «натурализованный» продукт становится универсальной характеристикой уникального православного пути «богоизбранного» народа. При этом миф данную «позитивную» натурализацию представляет вкупе с «негативной» – противоположной мифемой о враждебном «не-мы». Таким «негативом» русского народа – носителя русской идеи – выступают поляки, немцы, евреи, турки с их рациональной и утилитарной интервенцией в русскую самобытность, «ограниченной» эмпатией, прагматизмом, бесчеловечностью; создается своеобразный «близнечный миф» (культурный герой / трикстер), в котором герой всегда один – русский, а трикстеров множество.

Необходимо уточнить, что для писателя негативная – западная или «еврейская идея» во многом была отождествлена с Европой в целом, которую он воспринимал как мучительницу «наивного детского – русского сознания». В этой неприязни есть и биографический элемент: после смерти своего первенца Сони в Женеве Достоевский косвенно «обвинил» в этом несчастии Запад. Он писал своему другу А.Н. Майкову, что если бы они были в России, то его дочь осталась бы жива[126]. В России для него сосредоточено не просто все лучшее в идеализированном мифо-восприятии; она была источником вдохновения и творчества, которого он лишился. Запад же – лишь место потерь и собственных провалов. Эта неприязнь разрасталась по мере пребывания за границей, и вынужденная эмиграция, так или иначе, ассоциировалась с проклятой зависимостью от «еврейского капитала» и буржуазного стяжательства. Хотя зависел он лишь от русских издателей и книготорговцев.

По оппозиционной схеме рассматриваются и другие мифоообразы – о русской женщине или, например, о русской интеллигенции. Известно, что Достоевский немало сделал для создания устойчивого представления об интеллигенции как протестной, скитальческой, отщепенческой – не нужной ни власти, ни народу, ни самой себе; чуждой русской истории и культуре. Антиномизм интеллигенции и народа неоднократно описывался им в самых разных преломлениях. Основу мифотворчества писателя составляет идея амбивалентной природы русской ментальности: ее идейности (народной почвы) и беспочвенности (интеллигенции), святости и страстности – народа и интеллигенции, женщины и мужчины, веры и атеизма и т. д. В мировоззрении Достоевского сформирован, наполненный художественно-идеологическим смыслом, аксиологически амбивалентный мифообраз России и русской культуры.

Исследователи мифа с позиций изучения динамики его знаковых структур показывают, что на каждом этапе развития миф перекодируется, обретает новую форму своего существования. По сути, на примере публицистики писателя мы имеем дело с глобальной перекодировкой традиционных христианских, библейских и народных текстов в соответствии с поэтапной их трансформацией в философствующем сознании эпохи в основные концепты его литературного творчества. За основу «означающего» Достоевским взяты Евангелие, апокрифические тексты, тексты русской народной культуры. Писатель перекодирует «означающее» на языке фактов и впечатлений, натурализует его и делает основанием литературно-публицистического дискурса как нового «означаемого» мифа. В результате происходит концептуализация мировоззрения писателя, соотнесенного с устоявшимся словом или именем, текстом или предметной областью, образующей такую сферу культуры, «где объединяются в одном представлении (культурном концепте) – слова, вещи, мифологемы и ритуалы»[127]. Концепт всегда есть нечто конкретное, «он одновременно историчен и интенционален, он является той побудительной причиной, которая вызывает к жизни миф»[128].

Через концепты в миф вводится новая событийность. Например, конкретные рассуждения о католицизме, о близости католической веры и идеологии социализма, декларированные в «Дневнике писателя» (Достоевский, 26, 89–91), были затем воплощены в поэтическую форму «Легенды о Великом Инквизиторе» (название поэме дал, как известно, В.В. Розанов), которая наделила их метафизической мощью реальной оппозиции России и Запада. В «Легенде» всего лишь отражены многие субъективные представления русской интеллигенции о Западе и России, Христе и Антихристе, свободе и благополучии, приведшие к политической деформации русского оппозиционного сознания. Однако, благодаря гению ее автора, кажется, что Достоевский через литературу пробивается к платоновским вершинам онтологического схватывания вселенского смысла, ставящего Россию (русских) на вершину Спасителя и всемирного спасения.

Текст как «слово-миф» моментально вызывает реакцию, то есть воспринимается читателем как факт, как истина, как глубинный смысл, будучи лишь системой дискурса и существуя по закону языка, отражая субъективные взгляды их автора. (Недаром же он написал поэму). Реальность в этом контексте деструктурирована и обессмыслена. Структуру и смысл она обретает в коннотационном пространстве текста, которое репрезентируется как культурное основание самой реальности, отраженное в тексте через слово.

Художественным примером индивидуальной перекодировки христианского мифа о грехопадении в литературную форму рассказа, данного в «Дневнике писателя», является, например, «Сон смешного человека»[129]. «Сон» – это новое прочтение и субъективная интерпретация христианского мифа о рае и грехопадении, описанная через противостояние, столкновение двух логик: мифологической и рациональной. Мифологическое мышление – синоним чистоты и невинности «первобытных» людей (коннотация просветительских идей о природном человеке) – было разрушено одним циником (коннотация западника – русского интеллигента, материалиста), носителем рационального мировосприятия, который стал символом змея-искусителя, ввергнувшего невинных и чистых людей в ад грехопадения. В данном случае рационализм, логика есть синоним эгоизма, индивидуального я, этического релятивизма и нигилизма, то есть всех тех ассоциаций, которые писатель прочно связал с феноменом русской интеллигенции, «ответственной», с его точки зрения, за уничтожение моральной чистоты русского народа, разлагающей устои коллектива, его веру.

Основные дискурсивные элементы писательского мифа, данного в форме рассказа: рай / ад, православная гармония деятельной любви / логика эгоистического сознания. Логика привнесена в русскую культуру западной цивилизацией, просвещением, «чужим» враждебным миром. «Сон смешного человека» написан в духе многочисленных более поздних пророчеств о культуре, сердцевиной которой является вера, а причиной гибели – цивилизация и интеллигенция. В литературно-дискурсивной форме возникает означающее, и связь между личным переживанием и дискурсом создает художественное произведение, которое можно определить как значение.

Логическое мышление интеллигенции – синоним парадоксализма, мифологическое мышление народа – синоним правды – логики другого порядка. Достоевский утверждает принципиально нелогичный характер особого сознания народа, тем самым не утруждая себя обоснованием и определением специфики уникальной способности к всемирной отзывчивости, которую он ему приписывает. Отсюда ясно, что и поступки, совершаемые на основе этой способности к эмпатии, не требуют ни размышлений, ни выводов, так как находятся по другую сторону от рассудочного понимания и логики. В такой интерпретации, русский народ – всецело продукт веры и ее основных мифообразов.

Парадоксалисты же – это те, кто отбрасывают нравственные и духовные категории жизни, и в тоже время, опровергают все законы формальной логики и здравого смысла. Не имеют логического обоснования, а значит, и смысла, с точки зрения парадоксалиста, все идеи, замешенные на любви к Другому – Христу, ближнему, родителям, природе, миру, женщине. Нельзя объяснить или логически доказать, почему любить – жить для другого, поступаться своими желаниями – обязанность и сущность человека. Любовь к другим – ближним или дальним – абсолютно бессмысленна с точки зрения формальной – эгоистической – прагматической логики индивидуалиста. (Также нельзя логически объяснить, например, православную природу мышления, декларируемую И.В. Киреевским).

Точно также парадоксалист бунтует против стены формальной логики, вполне понятной и близкой массам. 2+2=4 – это не его формула. О близости рассмотрения логики парадоксализма кантовским антиномиям много написано в исследовательской литературе[130]. Парадоксализм стал основой этики «нигилятины» – всеотрицания и насмешки над религиозными идеалами, ценностями, духовными приоритетами людей. При этом ценности имеют значение. Достоевский уловил в русской интеллигенции, хотя только в форме ее парадоксальности, то, что можно назвать феноменологическим основанием ее концептуализации – перенесение религиозных чувств и концептов в сферу социальной жизни и материалистических деклараций по ее преобразованию. Не страшен обыватель, который развился до состояния «равнодушного жирного человека»; ужасно, когда логик становится парадоксалистом, а последний – страдальцем за человечество. С.Л. Франк такое состояние назвал «общественным», противопоставляя его подлинно религиозному. «”Общественник” презирает заботы и жизненные нужды, когда они касаются одного человека, и поглощен теми же заботами, если они относятся ко многим, к “большинству” или “обществу”»[131].

Любовь как идея – причина уничтожения живой любви. Любить всех, не имея ни капли любви к реальным родителям, женщине, ребенку, «былинке» какой-нибудь – страшная метаморфоза русских «страдальцев» – источник всех социалистических идей.

Также и наоборот: евклидова геометрия – смерть идеи трансцендентного Бога, а время – смертельный враг и антипод вечности. Парадоксалист Достоевского, преодолевая свою ресентиментную натуру, «вышел из подполья на улицу» и стал представителем радикальной интеллигенции. Последняя же начала глобальный социальный эксперимент по «созданию рая на земле».

2.2. Бинарный код в мировоззрении Ф. М. Достоевского

В ходе формирования авторского мифа Достоевский смог успешно реализовать многие свои идеи, благодаря использованию бинарного кода, применяемого в отношении базовых аксиологических понятий. Оппозиция и противостояние России и Запада в самых разных интеллигентских проектах получает в его мировоззрении наиболее развернутую характеристику. В «Дневнике писателя» шаг за шагом сформировалась логика его мировоззренческого космоса, опирающаяся на свое главное основание – «русскую идею». Русская идея (в форме Восточного вопроса) родилась как идейная реакция на реальные события войны славян с турками. Писатель связал внезапный национальный подъем русских в войне с наличием в народе особой русской (славянской) идеи, особого православного дела, объединившего всех, начиная с простой неграмотной старухи и заканчивая рафинированным интеллигентом в едином национальном порыве. (Об экстатическом преувеличении восторгов от «национального подъема» подобного рода трезво рассуждал герой «Анны Карениной» Толстого – Константин Левин). Соединила их, по мысли Достоевского, идея, которая «перестала быть лишь славянофильскою, а перешла вдруг, вследствие напора обстоятельств, в самое сердце русского общества, высказалась отчетливо в общем сознании, а в живом чувстве совпала с движением народным» (Достоевский, 23, 103). Ее суть заключается в феномене «всемирной отзывчивости», религиозном самопожертвовании во имя любви к ближнему, ради православных идеалов.

Писатель указал на то, что она сформировалась через великие страдания, которые пришлось перенести всем славянским народам. «Но, вероятно, таково именно свойство его, как славянина, то есть – подыматься духом в страдании, укрепляться политически в угнетении и, среди рабства и унижения, соединяться взаимно в любви и в Христовой истине» (Достоевский, 23, 103).

Святость как субстанциональное содержание русской идеи была описана им через экспликацию семантических признаков православного идеала: жалость, сострадание, безволие как самопожертвование, милосердная любовь к людям в формах идеализированного отношения к семье, женщине, народу, святым и подвижникам земли русской. Святость – это центральное понятие, на котором строится вся архитектоника писательского мифотворчества. Она основана на защите и утверждении идеала православия. «В судьбах настоящих и в судьбах будущих православного христианства – в том заключена вся идея народа русского, в том его служение Христу и жажда подвига за Христа. Жажда эта истинная, великая и непереставаемая в народе нашем с древнейших времен, непрестанная, может быть, никогда, – и это чрезвычайно важный факт в характеристике народа нашего и государства нашего» (Достоевский, 24, 61).

Христианство в его православном варианте, с точки зрения Достоевского, есть основа жизнестойкости и дальнейшего процветания славянских народов, которые опираются на веру русского народа как на свое спасение и духовную первооснову своей жизни. Русская идея как святость – утопия и предметное основание национально-мифологического мышления писателя. Об утопизме этой идеи писал он в своих записных книжках: «…любить всех, установить царство мира и славы Божия, на основании народных православных начал. – Да ведь этого нет, – крикнут мне, – это утопия. – Давайте стараться, сомкнётесь, пойдемте вместе, давайте руки, положим головы» (Достоевский, 24, 195).

Мифологические установки писателя наиболее ярко представлены в его идее о сознательном отношении русского народа к пониманию миссионерской функции России, призванной своим служением Христу «оберегать от неверных все вселенское православие» (Достоевский, 24,62).

Таким образом, для Достоевского святость – это сверхмерное бытие нации – носителя высшей идеи, которая, по его мнению, заключается в религиозно-духовном соединении всех славянских и православных народов во Христе и в христовом братстве.

Русский народ после «Дневника писателя» становится главной фигурой философско-религиозных воззрений русских мыслителей рубежа веков. «Я не могу иначе говорить о русском народе. Я знаю, что этот безобразный народ – безмерно прекрасен» (Достоевский, 22, 153). Оппозиционный код, внедренный Достоевским в описание, станет способом бинарного восприятия народа, как в националистической, так и в революционной среде, вплоть до событий 1917 года. Антиномизм Н.А. Бердяева в описании русского народа – целиком взят из Достоевского[132].

В главе «Примирительная мечта вне науки» в самом названии симптоматично указывается на страстный и романтический контекст рассуждений мыслителя, ставшего ярым пропагандистом национальной идеи. Народ, с его точки зрения, и чувствует, и верит в свое религиозное – миссионерское предназначенье, в святость своих идеалов, в силу жертвенной любви: «такая вера есть залог самой высшей жизни наций, и только ею они и принесут ту пользу человечеству, которую предназначено им принести» (Достоевский, 25, 19). Но ведь об этом же мечтала и наша интеллигенция, определяя эту же – миссионерскую – веру иными словами. Вера интеллигентов также свята и, по сути, тождественна народной. Они верят в преодоление национального эгоизма, в разумное и духовное устройство жизни наций. Отсюда следовал радужный вывод писателя: вера объединяет всех русских людей – и народ, и интеллигенцию. И дело не в том, кто как верит, а в том, что все верят «одной окончательной общей мысли общечеловеческого единения…, этого чувства нет ни в одном народе. Но если так, то вот и у нас, стало быть, у нас у всех, есть твердая и определенная национальная идея; именно национальная…. Все спасение наше лишь в том, чтобы не спорить заранее о том, как осуществится эта идея и в какой форме, в вашей или в нашей, а в том, чтоб из кабинета всем вместе перейти прямо к делу» (Достоевский, 25, 20). К какому «делу» призывал «прямо перейти» писатель остается только догадываться.

Провозглашение подобных идей в качестве идеальных мировоззренческих конструкций русской жизни было не просто утопией, но страстным желанием (волей) превратить примирительную утопию в реальность, стремление охватить мифом все идеологическое пространство страны, сделать миф о всемирной отзывчивости реальностью. Фактически под «религиозное самопожертвование» подпали и подвиги русских солдат в войне с турками, и идейное самопожертвование народовольцев (шестидесятников), и разрушительное самопожертвование (самоубийства и терроризм) героев семидесятых годов. Идейность и беспочвенность «совпали» в одном и том же писательском мифообразе «святого», подвижника, аскета – абстрактного русского народа.

Писатель своим идеям дал точное название: «примирительная мечта», тем самым указав на ее фантастичность, спорность и желательность. Однако его увлеченность и идейная страстность и одновременно призыв «к практическому делу» стали во многом реальной причиной превращения мечты в страстные убеждения / поступки для следующих поколений, превративших «русскую идею» в абсолютную истину и стремившихся к реализации мечты в революционной практике. Как известно, в походе на мировой капитал, в борьбе за коммунизм объединились самые разные слои русского общества: рабочие, солдаты, крестьяне, творческие и радикальные интеллигенты.

В то же время Достоевский не мог оставаться в рамках мечтательного примирения, так как с самых первых своих работ разделил общество на ограниченных беспочвенных страдальцев и тотальных жертв – народа. Он изыскивал самые изощренные обвинения в адрес интеллигенции, ассоциируя ее с Западом, придавая свой критике черты антисемитизма и ксенофобии. Следуя не его декларациям, а его бинарной логике, никакой общности идей у народа и интеллигенции вовсе нет и быть не может; ибо общечеловеческий идеал «умственного пролетариата» – интеллигенции – это лакейское заигрывание с Западом и ресентиментные попытки превратить Россию в западную цивилизацию, подчинить «мамоне» и «Богу торговли».

Об общности интеллигенции и народа он размышляет абстрактно, мечтая (в неопределенном времени) о «рождении» молодого поколения интеллигенции, способного преодолеть все ошибки своего случайного семейства (дедов и отцов), поднять народ за собой, «слиться» с ним на практике, перестав быть «международным межеумком». Да и общечеловеческое он понимал как доминанту славянского – русского над Западом, который «добровольно должен» следовать после странно очерченной всемирной уступчивости за Россией-миссионеркой. Народ – единственный хранитель русской идеи, которую, однако, ему никак не удавалось репрезентировать в форме общечеловеческих идеалов. Писатель прямо указывает, что другие народы не способны понять наш идеализм и наше самопожертвование, а значит, не способны его принять, оценить и добровольно подчиниться славянской идее.

Нам остается их только «заставить выбирать лучшее» или тихо страдать от их неблагодарности.

Страстный идеализм Достоевского, миф о русской идее, на практике стал основанием идеи международной экспансии; спорные и щекотливые идеи о нашей национальной уникальности стали бесспорными фактами нашей последующей социалистической истории. «Всякий великий народ верит и должен верить, если только хочет быть долго жив, что в нем-то, и только в нем одном, и заключается спасение мира, что живет он на то, чтоб стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их, в согласном хоре, к окончательной цели, всем им предназначенной» (Достоевский, 25, 17). Этот тезис может быть начертан на скрижалях любой тоталитарной идеологии.

Между славянофилами (в том числе и почвенниками) и западниками – нигилистами наблюдалась «идеологическая» симметрия: и те, и другие с одинаковой силой страсти и в силу схожих мотивов включились в активный процесс мифотворчества: Достоевский – в литературно-публицистический, нигилисты – в революционно-идеологический. В общественном сознании стали доминировать и столкнулись два новых воззрения: представление о святости русской идеи – русского народа и представление о страстности русской интеллигенции, одинаково опоэтизированные и облеченные в форму мифа[133].

Концепты славянофилов и западников обрели статус смысла происходящего, а значения стали синонимами денотатов. Создавая мифы, его идеологи занимались его внедрением в общественное сознание. На этом этапе и происходило то, что Р. Барт назвал переходом семиологии в идеологию. Содержание мифа, целиком оформившись, сливалось с формой и способом потребления. Пока философы «спорили» о стиле, форме мифа, с помощью которого они стремились покорить сознание масс, революционеры-практики натурализовали идею кенозиса русского народа, в ходе деформации смысла слов: народ, страдание, борьба за счастье, самопожертвование, рай и т. д. Они создали идеологический миф о необходимости насильственного водворения справедливости и счастья на земле, утверждения мировой гармонии, пусть и «ценой “слезинки” замученного ребенка». Затем создатели мифа потребовали немедленного изменения самой реальности, ими обозначаемой.

С нашей точки зрения, реальным успешным результатом такого мифотворчества стало известное событие 1878 года – выстрел В.И. Засулич в петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова и последующее оправдание террористки судом присяжных (суд шел под председательством Ф.И. Кони, который и вынес оправдательный приговор). Под аплодисменты террористке началась кровавая история XX века в России.

Достоевский прекрасно осознавал всю мощь воздействия подобного рода святых идей на молодое поколение, в котором мифы составляли практически всю субстанциональность жизни. Русская идея, с его легкой руки, легла в основание многообразных философских конструктов крупных теоретиков нового религиозного сознания: Вл. С. Соловьева, Н.А. Бердяева, Вяч. В. Иванова, К.Н. Леонтьева, С.Н. Булгакова и др.; а также многочисленных безликих мечтателей, которые, по словам В.В. Розанова, и карточного домика построить не умеют, а «такая игра на сердце, что “мы – самые лучшие”»[134].

Идея народа-спасителя, возникшая в период политического возвышения Москвы в XVI веке, имеет в своей основе политические и националистические мотивы, не подтвержденные христианской догматикой. С православной точки зрения правомерно говорить лишь об исторически определенной роли, которую выполняли разные народы в ходе человеческой истории. «Можно сказать, что в русском народе есть такие душевные свойства, которые, может быть, его делают более широким, всеобъемлющим. Но это – случайное, это может быть делом определенной эпохи»,[135] – писал владыка Антоний Сурожский (А.Б. Блум). Достоевский возвел «случайность» в Абсолют, невольно закрепляя бинарные оппозиции и расхожие клише об особом предназначении русских и их нравственной противоположности всем нерусским и нехристианским народам.

Не все современные исследователи разделяют подобную критическую позицию. Например, венгерский ученый А. Дуккон, вслед за многими отечественными апологетами православности Достоевского, отмечал: «Наконец, концепт «народ-богоносец» заключает в себе положительные, противоречивые и анахронистические коннотации: можно понимать его в ветхозаветном смысле (Богом избранный народ) или же как контаминацию средневековых – исторических и эсхатологических соображений»[136].

Нам кажется, что думание в «эсхатологической перспективе» нисколько не мешает мифотворчеству и национальному возвеличиванию одного народа. Русская идея – это мечта о духовном лидерстве, о глубинной религиозной чистоте, лежащей в основе такого противоречивого «предмета», как русский народ. Она, с нашей точки зрения, есть лишь воплощение идеи святости – сверхмерного (идеального) бытия, ставшей мифологемой культурного пространства литературного текста, очерчивающей верхнюю границу мировоззренческого космоса Достоевского-публициста. «Я неисправимый идеалист; я ищу святынь, я люблю их; мое сердце их жаждет, потому что я так создан, что не могу жить без святынь, но все же я хотел бы святыню капельку посвятее; не то стоит ли им поклоняться?» (Достоевский, 22, 73). Отсюда понятно сознательное желание поклоняться мечте, противоположной пошлой реальности жизни. Святость русского народа, составляющая существо русской идеи, состоит в «обоготворении любви, кротости и смирении, служении всем как слуга и веру, что из этого-то добровольного состояния слуги и выйдет свобода, равенство и братство для всех» (Достоевский, 24, 192).

Воплощение русской идеи, с точки зрения писателя, включает в себя святость и страстность как спектр амбивалентных черт русского народа. Разрыв интеллигенции с народом, с его точки зрения, связан с тем, что она видит в народе лишь одну сторону – буйство и гибельность страстей, но не замечает чистоты его целостного начала, спрятанного, может быть, в глубине, но имеющего место даже в самом страшном падении и подлости. Спасительное ядро жизни народной – православная вера, воплощенная в кенозисе, внутренней чистоте помыслов и чувств. «Во всю мою жизнь я вынес убеждение, что народ наш несравненно чище сердцем высших наших сословий и что ум его далеко не настолько раздвоен, чтоб рядом с самою светлою идею лелеять тут же, тотчас же, и самый гаденький антитез ее, как сплошь да рядом в интеллигенции нашей, да еще оставаться с обеими этими идеями, не зная, которой из них веровать и отдать преимущество на практике, да еще называть это состояние ума и души своей – богатством развития, благами европейского просвещения, и хоть и умирать при таком богатстве от скуки и отвращения, но в то же время из всех сил смеяться над простым, не тронутым еще чужою цивилизацией народом нашим за наивность и прямодушие его верований» (Достоевский, 25, 129). С нашей точки зрения наивность и чистота народа не тождественна его православности. Можно быть высоконравственным и «почесывать задницу» (В.Г. Белинский) при упоминании всуе имени Божьем. (Вряд ли такая сентенция была бы возможна при разговоре о вере, например, еврейского народа).

Интеллигенция обвинялась в том, что приписывала народу собственные предрассудки, считая религию примитивным поклонением и верой в чудотворность деревянных досок. Самое страшное, как верно заметил С.Н. Булгаков, что интеллигенция сознательно развращает народ, высвобождает из его недр худшую из энергий – энергию «топора»: бунтов и разрушений. Достоевский правомерно указывал на незнание и непонимание нашей интеллигенцией ни народа, ни православной веры. Только народ сохранил веру, идеалы, так как в своих преданиях (духовных стихах, народных молитвах, апокрифах, фольклоре и языке – С. К.) не утратил святые образы защитников веры и отечества: Ильи Муромца, русских святых – Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Феофана Затворника и других. Народ верит в свою «слитность с Христом-Спасителем, пришедшим на Русь в “рабском виде”», благословляющим нищую страдающую Русь. Жизненность народной веры – в ее искренности и жизненном сопереживании «идеям» Христа[137]. Старец Зосима, например, как один из ярчайших литературных примеров православной святости, обладал всеми чертами народного святого и мало соответствовал своему монашескому аскетическому статусу[138].

Писатель, обратил внимание на то, что А.С. Пушкин[139] был первым, кто разглядел высокое чувство собственного достоинства нашего народа, который, будучи много веков на положении рабском, никогда не был рабом духовно или нравственно. «Было рабство, но не было рабов (в целом, конечно, в общем, не в частных случаях) – вот тезис Пушкина» (Достоевский, 26, 115).

Интеллигенция, которая наделила народ амбивалентными чертами, по сути, лишь описала саму себя. Именно она, как показал Достоевский, соприкасается своей высшей гранью со святостью русского народа через декларацию русской идеи (славянофильских идеалов), а своей нижней гранью – с «нигилятиной» – буйством и безобразием русского народа (оправданием убийства и самоубийства во имя идеи). В свою очередь и славянофильство, и нигилизм – также внутренне противоречивые начала. Святость (славянофильство как идеал) интеллигенции заключалась в ее следовании народному – православному идеалу, стремлении объединить христиан через духовный союз всех верующих, стремлении реализовать миссионерское предназначение православного народа. Страстность интеллигенции заключалась в «искусственном возбуждении социализма», незнании России, которую зачастую не отличают от Запада, формально противопоставляя ему. Чужие в своем отечестве, русские интеллигенты ничего не имеют общего и с Западом. В этом смысле любопытны размышления писателя о французском языке, на котором учились мыслить с детства дворянские дети, лишенные с первых минут жизни русских воспитателей. Вне почвы – так можно определить их несчастное развитие: никогда не стать «французами» русским и никогда не постичь русского духа франкоговорящим страдальцам за русский народ. Другой пример – это карикатурность описания поведения русских на Западе, позволившая Достоевскому дать убийственную оценку их «культурности и европеизму»: «Русские за границей не порядочного тона. Порядочный тон в искренности и честности. Этого нет, потому что интеллигенты русские безнравственны. За границей и преступники – нравственнее»[140]. При этом нельзя забыть, что и сам Достоевский использует амбивалентную характеристику в описании «ужасно-прекрасного» русского народа.

Кроме того, у интеллигенции есть еще один мотив поведения и делания всего «с фанатической страстью». Ее страстность воплощена в стремлении к власти, управлению народом, навязывании западного просвещения, идеалов всеобщей любви русским людям, вопреки логике и правде жизни. «Интеллигентный русский, даже и теперь еще, в огромном числе экземпляров – есть не что иное, как умственный пролетарий, нечто без земли под собой, без почвы и начала, международный межеумок, носимый всеми ветрами Европы» (Достоевский, 23, 84). Как следствие, вся его деятельность направлена на подрыв или разрушение традиций, ибо не имея почвы, ему нечего терять, кроме своих амбиций и жажды лидерства, которое, по сути, оказывается не чем иным, как ре. Так Достоевский описал интеллигента, приблизив нас к разоблачению его опасной сущности.

Нигилизм – явление симптоматичное. Он способен заразить молодежь пафосом ложных идей, и в 70-е годы возникло целое поколение молодых людей, зараженных «нигилятиной 60-х». В основе увлечения беспочвенными идеями лежал механизм страсти, захватывающий человека целиком. Достоевский с тревогой указывал на такое страшное подчинение идее, как самоубийство. Проблему самоубийства он рассмотрел в двух пересекающихся и диаметрально противоположных плоскостях: метафизической и прагматической. Самоубийство есть центр символического мировоззренческого «креста»: метафизической вертикали (человек-Бог) и прагматической горизонтали (человек-идея-партия). Метафизическая «вертикаль» – глубинные причины негативистской (ресентиментной) коррозии сознания вследствие «убийства» Бога, разрушения христианской веры в бессмертие души и вечную жизнь. «Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно – идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные “высшие” идеи жизни, которым и может быть жив человек, лишь из нее одной вытекают» (Достоевский, 24, 48). При этом он вступил в некоторое противоречие с собственным тезисом, создав особый тип самоубийцы – Кириллова («Бесы»). Последний мечтал о бессмертии на земле, собираясь застрелиться, хотел не забвения, но оказаться Человеко-богом (Человек=Бог). «В свою очередь, смерть Кирилова становится продуктивной парадигмой: переработанная Ницше и Камю, она выступает как модель смерти героя двадцатого века, человекобога»[141].

Горизонтальная плоскость – поверхностный слой причин, связан с позитивизмом, материализмом и атеизмом (то есть верой в торжество материального первоначала и полное уничтожение человека после смерти) и индифферентностью, то есть абсолютным безразличием к аксиологическим и моральным основаниям проповедуемых идей. Эти два пересекающихся, разрушающих человека начала, с точки зрения Достоевского, уже проникли в систему воспитания в «русское интеллигентное семейство», став «крестом» на семье, причиной ее развала, обнаружившей непримиримый конфликт отцов и детей. Беспочвенность (девальвация традиционных христианских ценностей) и псевдоидейность («нигилятина») вкупе с ресентиментом эгоистического чувства – основания реальных массовых самоубийств 70-х годов.

В указанный период в борьбу вступили две мифологемы: вера в бессмертие души и вера в мировую гармонию. Возникла эпоха страстной любви к идеальному человечеству, однако у этой любви не было живого основания жизни: христианской идеи бессмертия и спасения. «Словом, идея о бессмертии – это сама жизнь, живая жизнь, ее окончательная формула и главный источник истины и правильного сознания для человечества» (Достоевский, 24, 49–50).

Очень важно, что Достоевский перевернул эту формулу и задал другой вопрос: А что, если Бога нет? Все ли дозволено человеку? Возможно ли выжить человеку без Бога? Это был все тот же вопрос о самоубийстве, поставленный в другом аспекте, и именно в такой постановке он оказался весьма близок Толстому, посвятившему теме самоубийства не одну страницу «Исповеди». Однако если для Достоевского вопрос о самоубийстве логично вытекал из антиномии Канта: «Бог есть – Бога нет» и был единственной альтернативой вере, то у Толстого все гораздо сложнее. Он не просто формулирует противоречие между конечностью жизни человека (смертностью) и ее бессмысленностью, но находит решение, преодолевая антиномический разлад между метафизическим и физическим уровнями существования человека, конечностью и бесконечностью, смертностью и бессмертием, разумом и верой[142].

Толстой разомкнул крест, соединив его концы в символический образ круга.

Акты самоубийства дискредитируют все основные культурные смыслы эпохи: православный (святость и смысл жизни по подобию Богу), научно-атеистический (страстность человека – главная реальность, а потому в основе мира лежит индивидуальная жажда обладания), литературный (закон дискурса – закон жизни), семейный (предания, авторитет родителей) и т. д. Человек аккумулирует в себе идейно-дискурсивную смесь, которую выдает за объективную реальность, и выстраивает соответствующую логику жизни, пытаясь существовать или не существовать в этом поле «культурных и смысловых цитаций». «Будучи сугубо книжного происхождения, все эти коды, благодаря кульбиту, проделываемому буржуазной идеологией, превращающей культуру в природу, – претендуют на то, чтобы служить основанием самой реальности, “Жизни”. Тем самым “Жизнь” в классическом тексте превращается в тошнотворное месиво из расхожих мнений, в удушливый покров, сотканный из прописных истин»[143]. Серьезные улучшения становятся невозможными, и поэтому любая позитивная деятельность власти, всякое конкретное дело воспринимается молодыми людьми как обнажение девальвации жизни. Самоубийство – это первый шаг природного уничтожения себя на пути глобального уничтожения другого – культуры, не только индивидуальной, но и общественной. Такое поведение молодежи М. Шелер назвал «групповой иллюзией» русской интеллигенции, «которые свою болезненную страсть (курсив – С.К.) к самопожертвованию и стремление убежать от самих себя охотно переводят в политические и социально-политические “цели”, истолковывая затем свою болезненность как “нравственный героизм”»[144].

Достоевский показал, что самоубийства питают как семейная беспочвенность, культурная и духовная самоизоляция молодых людей от своей родовой сути – своего народа, так и «идейный религиозный словарь» культуры и «религиозно-истерическая» идейная страсть к самопожертвованию.

Страсть становилась почвой новой идеологии – нигилизма, будучи смыслоорганизующим эмоциональным основанием поведения поколения молодежи 40-х годов (молодой Достоевский принадлежал к этому поколению, входил в кружок петрашевцев), 60-х и 70-х годов, «породив» материализм, позитивизм, терроризм и тотальную бездуховность.

«Я уже в 46 году был посвящен во всю правду этого грядущего “обновленного мира” и во всю святость будущего коммунистического общества еще Белинским. Все эти убеждения о безнравственности самых оснований (христианских) современного общества, о безнравственности религии, семейства; о безнравственности права собственности; все эти идеи об уничтожении национальностей во имя всеобщего братства людей, о презрении к отечеству, как к тормозу во всеобщем развитии, и проч., и проч. – все это были такие влияния, которых мы преодолеть не могли и которые захватывали, напротив, наши сердца и ум во имя какого-то великодушия» (Достоевский, 21, 131).

Страсть рассматривается как синоним подчинения, захват и подавление человека идеей. Идея, заразив своим «величием», своим религиозным пафосом ведет к отказу от своего Я, к полному безволию и подчинению ей. Писатель прозорливо отмечал, что ошибки ума легко исправить, но ошибки сердца, становясь страстью, неискоренимы и губительны для человека. «Ошибки сердца есть вещь страшно важная: это есть уже зараженный дух (выделено мною. – С. К.) иногда даже во всей нации, несущей с собой весьма часто такую степень слепоты, которая не излечивается даже ни перед какими фактами, сколько бы они не указывали на прямую дорогу; напротив, перерабатывающая эти факты на свой лад, ассимилирующая их со своим зараженным духом, причем даже происходит так, что скорее умрет вся нация, сознательно, то есть даже поняв слепоту свою, но не желая уже излечиваться» (Достоевский, 25, 5). Зараженный дух – это болезнь, зависимость от идеи, которая могла «войти» в человека незаметно, набегом или как эмоциональная реакция. Но, став навязчивой формой, она заражает всего человека (нацию), вопреки доказательствам, логике, попыткам лечения болезни жизненными фактами. «Нежелание» внимать разуму говорит о невозможности сопротивляться болезни, превращение идеи в страсть становится синонимом возможной гибели не только ее носителей, но и всего общества.

Нигилизм – полная инверсия принципа христианской любви, созданная в схожей семантике и дискурсе. Всеобщее братство (идея общечеловечности) – инверсия русской идеи; коммунизм – царства Божьего; коммуна – отражение идеи христианской общины и т. д. Все эти инверсии питают религиозные мифологемы, почерпнутые из разрозненных сведений в области святоотеческой и народно-православной культуры. Нигилисты не только считали себя выше народа, власти, Бога, но и позволяли себе убивать «для будущего общего и великого дела (высказывание о Нечаеве – С.К.)» (Достоевский, 21, 131).

Здесь проявилась, органически вытекающая из хода развертывания страсти, такая черта русского интеллигента, как ненависть к ближнему. Тоска по далекому идеалу (абстрактная безответственная любовь к дальнему – человечеству) формирует открытое раздражение против несовершенства реальности, желание его немедленного исправления, улучшения или уничтожения. Подобная «логика» легко вписывается и в рассмотрение единичных человеческих страстей: например, любовь, достигая страстного апогея своего переживания, превращается в ненависть; желание славы «оправдывает» совершение преступлений; лень порождает зверство (например, поведение семьи Джунковских в отношении собственных детей). Идея, замешенная на страсти, не метафизична, безнравственна и губительна для ее носителей. Так, абстрактная любовь к человечеству (в любых номинациях), захватившая нигилистов, превращается в конкретную ненависть к конкретным людям.

И первым опытом такой ненависти становится человек, ненавидящий собственное существование, – самоубийца. Затем идеология ненависти переносится на политическую ненависть к «предателям» идеи борьбы за мировую гармонию / Царство Божие на земле; жертвами оказываются «ближние»; возникает эпоха поэтического (идеалистически-романтического) террора; затем объектом ненависти становится свой собственный народ, который «мешает» двигаться к мировой гармонии и который должен быть подчинен идее тотального / тоталитарного контроля и несвободы. Высшим проявлением страстной ненависти-мести становится Бог, чье «уничтожение» означает окончательную победу ресентиментного человекобога.

М. Шелер[145] считал это состояние нравственно-психологическим, разлагающим позитивные моральные качества как человека, так и общества. Человек, испытывающий длительное социальное и главным образом моральное унижение, развивает в душе чувство мести, превращающееся, прежде всего не в действие, а в метастазы сознания и души, когда подавленное негодование систематически отравляет моральное чувство человека, побуждая его усматривать злонамеренность во всех окружающих обстоятельствах жизни. В результате происходит радикальное отрицание иерархии духовно-нравственных ценностей; апология чужих (западных) ценностей; уничтожение всяческих авторитетов; критико-нигилистиче-ское состояние, понимаемое как движущая творческая сила поведения. «В нем (ресентиментом человеке – С.К.) рождается нечто такое, что побуждает желание хулить, ниспровергать, унижать, и он цепляется за любой феномен, чтобы через его отрицание хоть как-то себя проявить. Так, оправдывая внутреннюю конституцию своего ценностного переживания, ресентиментный тип непроизвольно “обесценивает” бытие и мир»[146].

М.В. Лодыженский в своей «Мистической трилогии» (1914 г.) подробно останавливается на клиническом диагностировании психической болезни, весьма схожей по описанию с состоянием ресентимента. «В последнее время наши психиатры стали обращать внимание на особую форму психической ненормальности, называемой ими извращением морального чувства… эгоистическое сердце этого субъекта… подходит к той границе (при своем дальнейшем преуспеянии в недоброжелательстве), начиная с коей, уже чувствует прямое зложелательство, прямое враждебное отношение к людям»[147]. К сожалению, этот феномен не был ограничен лишь областью психических извращений, его корни стоит искать и в социальных предпосылках, и в системе воспитания, и в мифотворчестве таких великих писателей, как сам Достоевский.

Он описал превращение идеи в страсть как процесс подмены религиозного (православного) идеала страстной (революционной) идеей, возводимой в ранг религиозного поклонения. Новые идеи (например, идея просвещения народа, или служения народу, или идея подпольного человека-анонима) – антитрадиционалистские по своей сути – становятся содержанием «новой» интеллигентской веры, благодаря перекодированию всеобщего идеала православия, с последующей инверсией (идеи вместо идеала) по закону «отражения идей». Так, социалистическая идея о мировой гармонии, общечеловеческих идеалах имплицитно содержит в себе религиозную веру в Царство небесное, но эксплицитно отрицает ее, и «по закону отражения идей – убивает в нем (человеке – С. К.) даже самую любовь к человечеству» (Достоевский, 24, 48), вместо того, чтобы ее проповедовать и распространять среди народов.

Страстное стремление к реализации идеи или достижению желаемого создает феномен идеи-страсти, которая обретает статус всеобщности, силу закона, движущую человеком. Переживание идеи со страстью становится психологической основой превращения идеи в страсть. Одно дело, совершение какого-либо дела страстно, в смысле увлеченно, с желанием и энтузиазмом, и совсем другое дело, превращение идеи-дела, желания в страсть, реализация которой равнозначна болезни и заражению, замене идейных оснований беспочвенным фанатичным отстаиванием идеи, вплоть до ее «воплощения». Это всегда чревато гибелью как для ее носителей, так и для тех, на кого она направлена.

Такая критика должна была предполагать резкие выводы о реальной борьбе с радикальной «заразой». Гнев должен быть праведным и беспощадным. Однако Достоевский и сам интеллигент[148], а потому лучшее, что он смог сделать, – это призвать к смирению и суживанию «широкого русского человека», то есть к вполне безобидным морализаторским выводам. «Смириться и страдать» – наставляет писатель русскую интеллигенцию, которая в конце 70-х годов XIX столетия уже научно «изучалась» как исторический тип[149].

Реальное движение интеллигенции, сопряженное со страстной идеологией конкретных людей, невозможно было остановить лишь религиозным призывом к смирению, противопоставив их страсти к действию утопическую идею об априорной смиренности и всемирной отзывчивости народа. Реальность и идея столкнулись в творчестве писателя как противоречие логики и авторской мифологии. Поэтому ни критика тезисов Достоевского с позиций логики, ни опровержение этой критики с позиций мифологики не могли иметь успеха, как не мог иметь успеха союз глухого со слепым. Сами факты, события и люди «вписывались» писателем в его универсальный текст, полностью вытеснивший из сознания «сырой» материал – текущие моменты жизни. Литература в лице Достоевского «творила реальность», сопоставимую с метафизической, подчиняя себе текучее начало, подобно тому, как Платон подчинил миру идей мир мнения. Этот процесс и представил литературный текст как базисную основу русской философии, превращая идеи в онтологические структуры мира. В примечаниях к «Дневнику писателя» (1880 год) говорится: «Пушкин и позднейшие русские писатели не только верно отражали и выражали центральные трагические темы жизни своей страны, но и активно участвовали в решении всех самых сложных, запутанных вопросов русской и мировой истории, освещая обществу и народу настоящее, а вместе с тем – пути, ведущие от него к будущему» (Достоевский, 26, 467).

Так интеллигент оказался типом скитальца, а русская литература взяла на себя миссию руководительницы и смыслоорганизующего центра жизни, отстояв право использовать религиозный язык и коннотации для строительства грандиозных метафизических систем по своему усмотрению. Наша «жажда единения» во Христе обернулась неумолимой логикой призыва к действию для всего мира, «цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вместить ее» (Достоевский, 27, 19). Непризнанные и одинокие (почти по П.Я. Чаадаеву), мы осчастливим весь мир «внедрением» русской идеи в контекст мировой истории и спасем человечество. Что может быть мифологичнее (фантастичнее) такой трогательной веры в нашу богоизбранность, способность «ненасильственного» насаждения идеалов смирения и любви на земле. Быть русским, с точки зрения Достоевского, значит «стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и все соединяющей, вместить в нее с братской любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово (курсив – С.К.) великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельском у закону! Знаю, слишком знаю, что слова мои могут показаться восторженными, преувеличенными и фантастическими. Пусть, но я не раскаиваюсь, что я их высказал» (Достоевский, 26,148).

Как много стран и народов хотели и хотят изречь свое «окончательное слово» и какими ужасными последствиями оборачиваются эти желания мы сегодня уже, к несчастью, знаем не только в исторической ретроспективе.

2.3. Национальный вопрос в «зеркале» религии и экзистенциальной философии

Как бы ни был автономен Достоевский в своем творчестве, его слово стало мощным детонатором для развития многих текущих национальных, политических и духовных процессов, сделав его невольным пророком кровавых событий XX века.

Национальный вопрос в России и Европе резонировал на рубеже XIX–XX веков по многим причинам. Одна из важнейших – начавшийся эпохальный процесс переходности как разрушение лого (европо) центризма и формирование полифонического мира, вырабатывание диалогики культуры в дискурсах Другого, поиск диалогической природы понимания и взаимопонимания. Активно формировались два вида этнических стереотипов: автостереотипы, то есть система образов о своей национальной общности, и стереотипные представления о других общностях, соотнесенные с автостереотипами. Самоидентификация предусматривает наличие образа «другого», «чужого», позволяющего увидеть специфику собственной культуры.

На рубеже позапрошлого и прошлого веков данные обертоны проявились в еврейском вопросе не только в форме исторической мифологемы «Они – Мы», описывающей евреев как вечных оппонентов христианских народов, но и с точки зрения другого, находящегося в одном экзистенциально-культурном пространстве со славянскими народами. Это была эпоха максимально приближающая нас к исследованиям в области теории диалога, когда другой становится одним из способов самоидентификации русской интеллигенции.

Диалог[150] демонстрирует не только отличие, но и близость другого, и прежде всего духовную общность путей славянских (польской, русской) и еврейской культур, связанных с историческим неравенством и вечной вторичностью образов этих народов в европоцентристском менталитете XVII–XIX веков, а также с обострившейся оппозицией славянских культур западноевропейской цивилизации в условиях начавшегося роста этнического самосознания. Возникает устойчивая (для славянских народов) мифологема об утрате духовной связи человека с Богом на Западе, о превращении их отношений в «сухой юридический и экономический расчет». Судьба еврейского народа становится «зеркалом» для славянских народов в понимании своей внезапно обретенной «богоизбраннической» – мессианской – судьбы.

С одной стороны, возникает борьба между двумя славянскими культурами – русской и польской – за духовное – мессианское – лидерство в христианском мире. С другой стороны, их объединяет борьба с еврейским народом за безусловное духовное лидерство и «личные – избраннические» отношения с Высшим. Поляки – уникальный народ, обладающий двойным культурным кодом: славянским и европейским. Они традиционно воспринимали себя спасителями западного католицизма от бездуховности. Аналогичные претензии на лидерство во Всеславянском мире (Н.Я. Данилевский, Ф.М. Достоевский, К.Н. Леонтьев) выдвигала русская православная мысль в лице ее духовных лидеров и апологетов.

Эпоха переходности дает нам репрезентацию схожести трех мессианских народов. Общность их религиозных претензий на духовное первенство через идею национальной исключительности и избранничества может быть реконструирована и как конфронтация друг с другом (сознательный и бытовой национализм, взаимный ресентимент), и как общее движение к межконфессиональному и межрелигиозному диалогу на пути к всеединству (идеал Вл. С. Соловьева и Л.Н. Толстого).

Но есть еще и общность экзистенциальных судеб трех народов, которую метафорически можно обозначить как внеэтнический антимессианизм мира по отношению к ним. «Антисемитизм, являясь по своей природе отрицателем всего еврейского, приобретает в данном виде уникальную и оригинальную модификацию: антисемитизм есть противодействие чистопородному человеческому духу, воплощаемому в перспективу вселенского единства. Это значит, что отвергаемое святое и духовное, божеское и освященное по закону должно быть причислено к антисемитизму. К примеру, убийство великого еврейского актера Соломона Михоэлса суть неопровержимый антисемитизм, и таким же антисемитизмом является акт умерщвления в тюрьме великого русского ученого академика Н. И. Вавилова, равно, как отравление великого грека Сократа»[151].

Несмотря на столь расширенное толкование природы антисемитизма, который в нашем контексте лучше назвать внеэтническим антимессианизмом, это тонкое размышление справедливо не только в отношении отдельных личностей, но и в отношении рассматриваемых народов. В судьбах польского, русского и еврейского народов отразилось бытие в «пограничных ситуациях», в которых они пребывают веками. Сказались и бесконечные потрясения, связанные с духовным отчуждением правительства и интеллигенции от собственного народа, мифовосприятие этнической истории как бесконечных народных страданий, эмоциональное переживание собственного существования в мире, своей особенности в качестве «изгоев» и «вторичных» народов. Свое восхождение к подлинному существованию (экзистенция и есть подлинное существование, по мысли С. Кьеркегора) народ проходит через бесконечный путь страданий и испытаний и спасение видит лишь в своей богоизбранности и уникальной страдательной судьбе. Только находясь на данной позиции, можно оценить природу ресентиментно-ре-прессивного сознания властей в отношении к своему и чужим народам и найти религиозно-духовную основу для «вселенского всеединства» столь разных народов.

Данные народы объединены одной общей судьбой, которую можно назвать избранничеством к страданиям. Их схожая духовная участь, возникшая благодаря «общей теократической почве»[152], не отрицает ни их национальной специфики, ни культурной и религиозно-обрядовой разницы. Она лишь обрекает данные народы на схожий путь: «вечное возвращение» к истокам своей духовной истории – своей Голгофе. Их история есть повторение крестного пути Мессии, ожиданием и встречей с которым наполнена вся жизненная философия поляков, русских, но главным образом еврейского народа. Избранный – значит святой, живущий и действующий по правилам, предписанным верой, «угодник Божий, наслаждающийся вечным блаженством». При этом избранный всегда «перпендикулярен» миру, отстранен от него, живет по законам своего особенного хронотопа. Избранность данных народов – их святая жертвенность – в вечных страданиях и вечном изгойстве – и «до блаженства» им очень далеко. Есть здесь и общность теоретического плана. Все они по-разному воплотили в себе философию религиозного экзистенциализма.

Для раскрытия экзистенциальной основы той или иной нации необходимо понять сущность ее религиозности. Из трех богоизбранных евреи – образец непосредственного и чувственного общения Высшего со своим народом. «Праотец Авраам, живя среди язычников и еще не получив прямого откровения истинного Бога, не удовлетворялся и тяготился культом мнимых богов, столь привлекательных для всех народов. Служение стихийным и демоническим силам природы было противно еврейской душе. Родоначальник Израиля не мог верить в то, что ниже человека; он искал личного и нравственного Бога, в которого человеку не унизительно верить, и этот Бог явился и призвал его и дал обетования его роду»[153].

Бог постоянно является ветхозаветным пророкам, наглядно предъявляет свою чудесную суть. Евреи привыкли осязать, обонять Его, видеть чудеса, Им совершаемые, жить по Его буквальным указаниям. Особое место в иудаизме имеет ольфакторное переживание Бога: «Дух Божий в ноздрях моих» (Иов 27: 3–4), наиболее тесно связанное с памятью и архетипом восприятия в чужих глазах[154], как доказывают современные ученые[155]. Иудеи дают нам образец наглядно-телесного союза Бога с человеком. Извечная неукорененность в историческом и географическом пространствах помогла народу кодировать собственную идентичность «телесно»; может быть, поэтому они наиболее ярко воплотили в своей истории всю «телесную» полноту человеческих страданий. Не всякий народ был бы способен пройти путь еврейского народа: постоянное изгойство, бездомность, изоляция, угроза физического истребления, которой противостоит жажда жизни и сила духа; физические и душевные страдания, побеждаемые неистребимой верой в обретение Неба; вечная мечта о возвращении на землю обетованную при многовековом рассеянии по миру.

Общение христианских народов (и католиков, и православных) с Богом – более абстрактно и метафорично, но от этого, как оказалось, еще более экзистенциально. Не столько телесность определяет глубину и меру их страдания, сколько понимание страдательной природы собственной души, т. е. душевно-духовные страдания становятся мерой всего сущего. «Жертва Богу – дух сокрушенный» (Пс. 50:19). Врагами людей объявлены их собственные страсти и желания; нужно не телесное обрезание, но сердечное – духовное и аскетическое соединение с Богом. Еще более обнажается экзистенциальное начало в христианской мифологии с явлением Богочеловека, воплотившего главную человеческую экзистенцию – волю к страданию – как крест, как путь, как высшую духовную и религиозную ценность. На примере главного догмата «смертию смерть поправ» христианский мир обрел антиномическую истину о способности человека «стать богом», через высшее страдание – смерть – обрести высшее блаженство, вечную жизнь.

К XIX веку этот крест и истина стали этническим репрезентантом русского и польского – особых народов, воплотивших в своей страдательной истории всю полноту богоизбраннической воли к страданию; оба претендовали на вселенский крест и мессианство. «История» богоизбранных христианских народов повторилась в XIX веке: вновь на периферии цивилизации поднимаются мессианские надежды и вселенские амбиции наиболее униженных и оскорбленных. При общей ненависти к сытой Европе и евреям – другому богоизбранному народу (по многим параметрам отождествляемых) – груз собственных несчастий порождает в данных этносах религиозную ресентиментную ревность в отношении друг к другу и жажду лидерства в мире[156].

Началось все это с многочисленных философских трактатов и эссе, обосновавших необходимость борьбы русского / польского народов за право быть бόльшим страдальцем за веру и крест – как борьбу за духовное лидерство во всеславянском (и европейском) мире[157].

Славянским мессианским народам мешала чувствовать себя избранными «сильная еврейская идея» (Достоевский), которая не позволяла воцариться славянским идеям в мире. «Положим, очень трудно узнать сорокавековую историю такого народа, как евреи; но на первый случай я уже то одно знаю, что наверно нет в целом мире другого народа, который бы столько жаловался на судьбу свою, поминутно, за каждым шагом и словом своим, на свое принижение, на свое страдание, на свое мученичество… не могу вполне поверить крикам евреев, что уж так они забиты, замучены и принижены. На мой взгляд, русский мужик, да и вообще русский простолюдин, несет тягостей, чуть ли не больше еврея» (Достоевский, 25, 77)[158].

Достоевский не мог не знать, какой не простой была судьба евреев в его время. К «общим всем угнетенным нациям» тягостям, добавлялись еще и душевные тяготы, благодаря вполне конкретной дискриминации и бытовому антисемитизму; официальному признанию евреев людьми второго сорта (например, положение о черте оседлости, квотах при поступлении в школы, вузы или на работу и т. д.). Власть, толпа, а вслед за ними… и Достоевский назначили себе в духовные оппоненты евреев, сделав их «козлом отпущения» за многие грехи собственной нации.

Но Достоевский в своем патриотическом чувстве, конечно, не мог даже вообразить себе степени той обреченной безропотности, с которой миллионы евреев приняли крестную муку погромов, гетто и трагедии Холокоста, терпя и страдая не меньше, чем русские, поляки, французы, татары или кто бы то ни был в тоталитарных лагерях в XX веке. Тоталитарные режимы на эту роль назначали попеременно практически все народы, нации и культуры, закончив полным «самоистреблением», если не мира, то своих собственных стран. Но именно фашистский режим «присвоил» себе «мессианский спор» богоизбранных народов и приговорил все «особые народы» к полному уничтожению[159].

Аналогичную неприязнь писатель испытывал и к полякам. Поляки оказываются для русского национализма своего рода «евреями» в Европе. Не сочувствует великий русский писатель крикам боли, если они исходят от «ошельмованных народов», «мироедов», «спаивающих» русского или какого-нибудь прибалтийского пьяницу, и это притом, что великий писатель-психолог готов оправдать любого русского негодяя и преступника наличием «образа Божьего в душе».

Интересно, стал бы Достоевский в XX веке определять степень страданий и духовности русской «комиссарши Вавиловой» и телесную несдержанность, духовную страстность гроссмановского Хаима-брама Лейбовича Магазаника? И смог ли бы ответить на вопрос о том, у кого трагичнее звучит и тоскливее плачет скрипка: у маленького забитого еврея Ротшильда или бедного русского страдальца Якова Бронзы из чеховского рассказа «Скрипка Ротшильда»? Решился бы он сегодня выстроить «иерархию жизненных страданий» и терпеливость славянских и еврейских народов, переживших «Хрустальную ночь», Катынский расстрел, ГУЛАГ, нацистские гетто, Бабий Яр – все ужасы XX века?

Думаю, что сегодня он не написал бы следующих строк: «Наши оппоненты указывают, что евреи, напротив, бедны, повсеместно даже бедны, а в России особенно, что только самая верхушка евреев богата, банкиры и цари бирж, а из остальных евреев чуть ли не девять десятых их – буквально нищие, мечутся из-за куска хлеба, предлагают куртаж, ищут, где бы урвать копейку на хлеб. Да, это, кажется, правда (курсив. – С.К.), но что же это обозначает? Не значит ли это именно, что в самом труде евреев (то есть огромного большинства их, по крайней мере), в самой эксплуатации их заключается нечто неправильное, ненормальное, нечто неестественное, несущее само в себе свою кару. Еврей предлагает посредничество, торгует чужим трудом. Капитал есть накопленный труд: еврей любит торговать чужим трудом! Но все же это пока ничего не изменяет; зато верхушка евреев воцаряется над человечеством все сильнее и тверже и стремится дать миру свой облик и свою суть, евреи все кричат, что есть же и между ними хорошие люди. О, боже! Да разве в этом дело? Да и вовсе мы не о хороших или дурных людях теперь говорим. И разве между теми нет тоже хороших людей? Разве покойный парижский Джемс Ротшильд был дурной человек? Мы говорим о целом и обиде его, мы говорим о жидовстве и об идее жидовской, охватывающей весь мир, вместо “неудавшегося” христианства…» (Достоевский, 25, 78). Так великий русский писатель создал очередную мифологическую оппозицию «великой» русской и «проклятой» жидовской идеи, именно через аксиологическое противопоставление хорошего и плохого, великого и ничтожного, бескорыстия одних и мироедства других. Он невольно способствовал национальной вражде, приведшей к еврейским погромам в Одессе в 1871 году, косвенно, к погромам на юге Российской империи в начале 80-х; его почвенническое славянофильство оборачивалось раздуванием бытового антисемитизма и полонофобии[160].

Поляки и евреи – две крайние точки русского антисемитизма и ксенофобии: и сознательного (Достоевский, братья Аксаковы, А.С. Суворин, К.Н. Леонтьев, В.В. Розанов), и бытового (погромы, ущемление в правах, языковое и геополитическое унижение и т. д.). И то и другое – отражение, с точки зрения наших интеллигентов и духовных лидеров, рабского положения, прежде всего, русского народа, который, видя другие рабские народы (политически, экономически, географически), испытывает ресентимент к тем, кто в аналогичных условиях сумел остаться духовно независимым (неукорененность в чужое пространство и религиозная независимость евреев; европейская образованность и культура поляков). Два совершенно разных народа (поляки и евреи) слились в «один образ врага», обостряя своим существованием ресентимент русских, которые всегда были духовными рабами своего государства и власти. Они все время «мешали» идеологам русского самосознания – интеллигенции: быть особым народом-страдальцем, богоизбранным, мыслить мифологически и бинарно, ну и, наконец, быть носителем «всемирной отзывчивости» (Достоевский). Русская духовность не могла зачеркнуть аналогичные претензии других народов быть богоизбранными, духовными, сумевших, однако, сохранить свои точечные культуры от репрессий и «великой Германии» (Европы), и «великой русской культуры».

Совместный с Германией «крестовый поход», лелеемый Достоевским, против мирового капитала (евреев-торгашей, спаивающих русский народ) и ненавистного католицизма (читай – польского или французского социализма) становится чуть ли не квинтэссенцией его «русской идеи». После явления нацизма и советского тоталитаризма слова Достоевского звучат как жуткое откровение о будущем, о котором он сам же предупреждал своих соотечественников: «Во всяком случае, одно кажется ясным, именно: мы нужны Германии даже больше, чем думаем. И нужны мы ей не для минутного политического союза, а навечно. Идея воссоединенной Германии широка, величава и смотрит в глубь веков… Она себе предназначила Западный мир Европы,… а России она оставляет Восток. Два великих народа, таким образом, предназначены изменить облик мира сего» (Достоевский, 25, 91). Эти слова являются лучшим подтверждением очевидной истины: от национализма и патриотизма[161] до нацизма и шовинизма меньше одного шага. Выводы религиозного писателя совпадают с историческим анализом «еврейской темы» у социал-демократического политика К. Каутского, доказавшего, что «к свойствам, унаследованным израильтянами и от кочевого периода, и сохранившимся дальше, следует в особенности причислить любовь и навык к торговле. <…> Торговля <…> в необычайной степени развивает национальное чувство»[162].

Гораздо точнее в своих оценках причин экономического угнетения любого народа не как национального по своей сути, а как исторического процесса был Вл. С. Соловьев, по сути, вполне по-марксистски объясняя причины и экономического расслоения наций, и склонности тех или иных народов к определенному роду деятельности. «Беда не в евреях и не в деньгах, а в господстве, всевластии денег, а это всевластие денег создано не евреями. Не евреи поставили целью всей экономической деятельности – наживу и обогащение, не евреи отделили экономическую область от религиозно-нравственной. Просвещенная Европа установила в социальной экономии безбожные и бесчеловечные принципы, а потом пеняет на евреев за то, что они следуют этим принципам»[163]. Вл. С. Соловьев подошел к экономическому обоснованию глубинных диалектических противоречий капитализма, принципиально внеэтнических и внерелигиозных, хотя сути этих процессов, связанных с историей капитала, он уловить не смог.

Любопытно сопоставить высказанные выше идеи с позицией Толстого о связи евреев и капитала. Приведем одно высказывание, которое внешне так похоже на Достоевского: «Разгром этот (речь о русско-японской войне – С.К.) начался давно: в борьбе денежной, в борьбе успеха и так называемой научной и художественной деятельности, в которой евреи нехристиане побили всех христиан, вызвав к себе всеобщую зависть и ненависть» (Толстой, 55, 147). Нюанс, однако, в том, что для Толстого все происходящее в мире – не дело рук евреев или реализация их национальной особенности. Здесь главным врагом является сама цивилизация, поменявшая ценностные ориентиры в сознании многих народов, которые по многовековой привычке продолжали обвинять евреев в своих бедах, оказались неспособны мыслить по существу, выйти за рамки национальной ограниченности и зависти к более «успешным», с их точки зрения, соседям.

В этом аспекте также показательна книга А.И. Солженицына (2001), в которой он приводит многочисленные исторические попытки российского правительства мирно «интегрировать» евреев в русскую нацию, например, путем приобщения к сельскому хозяйству (превращение евреев в христиан-крестьян) или «отлучения от торговли и займов» директивными способами. Но почему-то (здесь внятных объяснений у писателя нет) евреи никак не хотели становиться «русскими»: мужчины не хотели пахать землю, волов съели, а инвентарь сломали, а их жены «требовали украшений», все норовили дома отсидеться, да детей нянчить. Одним словом, семью и домашний труд предпочли соборно-общинной крестьянской жизни в поле. Словно наш православный современник, вторя мифориторике своего великого предшественника – Достоевского, не понимал парадоксальности самого сочетания слов «еврей» и «крестьянин», или ничего не слышал о традициях, архетипах, ментальности, этнической культуре или, например, о православных целовальниках[164], задолго до еврейских шинкарей занимавшихся торговлей спиртным на Руси: «Итак, борьба с винными промыслами путем выселения евреев из деревень – по сути за все четвертьвековое царствование Александра I не сдвинулась… Замысел был уже потому безнадежен, что земледелие – это большое искусство, воспитываемое лишь в поколениях, а против желания, или при безучастности, людей на землю не посадить успешно»[165]. Зато А.И. Солженицын находился в весьма критической оппозиции к точке зрения Толстого по этому вопросу, который также весьма сочувственно относился к идее перехода евреев к сельскохозяйственной деятельности, но мало верил в ее успех в условиях тогдашней политики властей. А.И. Солженицын считал Толстого весьма поверхностным аналитиком государственных реформ, мало что понимавшего в самой процедуре перевода евреев в крестьянское сословие. Но как верно заметил В.М. Паперный, современный писатель не учел общих репрессивных тенденций властей в отношении к не православным группам и сектам в России, которые не понаслышке были известны Толстому[166].

Самое удивительное, что никакой связи между нацией и религией А.И. Солженицын не выделяет, оставаясь на почве «быта» и истории дат и документов, будто можно механически слить народы, опираясь лишь на общность их территориального или экономического сосуществования. Но тут также может сказаться влияние… Толстого, который также считал иудаизм, хоть и по другим основаниям, одной из самых далеких от истинной религиозности вер: «Еврейская вера самая нерелигиозная. Вера, у которой знаменатель ∞. Гордая вера в то, что они избранный народ» (Толстой, 55, 180). Следует обратить внимание, что если мессианская избранность русскому народу была приписана русской интеллигенцией, то евреи, с точки зрения, Толстого, всегда исторически были абсолютно уверены в своем особом статусе, на всех уровнях жизни демонстрируя это чувство в обособлении от всех. Именно это их максимально отделяет от всеобщности братского соединения с другими народами и делает неспособными к преодолению конфессиональной обособленности.

Я бы, скорее, из этого тезиса сделала прямо противоположный вывод о максимальной концентрации религиозности именно у еврейского народа в тот период времени, что и стало единственным основанием для их спасания и самоидентификации. Как видим, это раздражало даже самых лучших людей.

В этом аспекте полезно прислушаться к словам юного Л.С. Выготского, который в самом начале своей творческой карьеры писал: «…евр. вопрос есть вопрос мистический, а не позитивный, и отношение к евр. вопросу может быть лишь религиозное, а не бытовое, не политическое, не расовое. На каждом еврее лежит печать не только личной его судьбы, но и судьбы сверхличной, мировой, таинственной судьбы Израиля… Судьба еврейства, судьба непостижимая, рационально необъяснимая, вечно указует на мистический смысл истории… Вот такие запечатленные рабы – евреи. Не страдания – печать Бога живого. Вы говорите: еврейство обречено и осуждено на вечные страдания, – я говорю – евр-во избрано и предопределено на вечные страдания» (тетрадь III)[167]. Далее, мы представим антинационалистическую позицию Толстого, в том числе, по еврейскому вопросу.

Но есть в русской мысли и другой разворот обсуждения этой темы. Рефлексия над историей и судьбами славянских и еврейских народов как неукорененных, бездомных, гонимых (при наличии огромного пространства) привела к возникновению русского экзистенциализма (Л.И. Шестов, М.О. Гершензон, Вл. С. Соловьев), отразившего в своих разнообразных подходах базовые экзистенциалы: одиночество, бездомность, страх, ужас, страдание, с одной стороны, богоизбранничество, религию семьи и быта, спасение и веру – с другой. Преодолевая абстрактную веру и формализм в отношении человека и Бога, рассматриваемые нации становятся представителями «живой связи» с Богом, формулы «Я и Ты» как воплощения личных / интимных отношений между человеком и Богом. Здесь отражена еще одна черта экзистенциальной философии: претензия на духовную изоляцию, исключительность даже в страданиях, и тем более в религиозной уникальности, обособление от других, чужих страданий, уход в свое страдальческое избранничество, одиночество и неукорененность в мире, выброшенность («оттеснение на обочину») из общего исторического процесса. «Отбросив все “неподлинное”, она (личность – С.К.) оказывается наедине со своим бытием, с бездонной пропастью “ничто” – бессмысленностью и недостижимостью всего и вся. Пугается ли ее человек, бросаясь обратно в неподлинное существование (тогда, согласно экзистенциализму, он исчезает как индивидуальность, как личность), или же решается остаться в ней, – все равно эта “самость Я”, которую индивид осужден отыскивать, пуста, неустойчива и невыразима. А ведь именно эта онтологическая основа “самости”, сугубо собственного Я и должна быть, согласно экзистенциализму, источником развития и построения действительно индивидуального, самостоятельности самобытности человеческой индивидуальности в исторической деятельности»[168]. Данные рассуждения о личности в полной мере характерны и для рассматриваемых наций.

В центре русского экзистенциализма – поиск исторической самостоятельности, возможностей для реализации своего творческого начала, определение меры человечности нации, по тем или иным причинам «исключенной» из общего хода истории. «Исключительные» народы ведут себя в отношении к доминирующим как внепочвенные – мессианские – культуры, и философия указывает на их призвание искать пути к вселенскому всеединству. Экзистенциализм как сочетание субъективной избранности и вселенского единения находит своеобразное выражение в русской, польской и еврейской культурах. «Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить (восполнить)» (Мф. 5:17). Явление Христа миру – Новый Завет – было восполнением Ветхого Завета – движением к всеединству, в которое человечество никогда не устанет верить и которое в оригинальной форме было наиболее полно выражено в учении Толстого.

Часть III

Становление философии жизни. От Н.Н. Страхова к Л.Н. Толстому

3.1. Н.Н. Страхов как «посредник» между Ф.М. Достоевским и Л.Н. Толстым

Достоевского и Толстого объединяло прежде всего, общее ощущение внутреннего трагизма переживаемой эпохи, которую они, однако, осмысливали, переживали и описывали абсолютно по-разному. Во второй половине XIX века оба оказались духовными организаторами последующего религиозного взрыва, слома традиций, поиска нового религиозного мировоззрения. Толстой затем оказался в его эпицентре.

Важной опосредующей фигурой между ними вначале пути оказался Николай Николаевич Страхов, которому было суждено сыграть заметную роль в жизни обоих писателей. Несмотря на его известность и дружбу со многими знаменитыми писателями и мыслителями того времени, он мало знаком современному читателю.

Напомним некоторые важные эпизоды из его биографии. Н.Н. Страхов (1828–1896 гг.) – философ, публицист, литературный критик, педагог, член-корреспондент Российской АН, почетный член психологического общества, почётный член славянского общества. Творческое долголетие (почти вся вторая половина XIX века) во многом было связано с образом жизни этого одинокого аскета, бессребреника, всецело подчинившего себя «работе мысли». Он представлял собой тип «homo legens»; приобретение и коллекционирование книг было главной страстью, «светским удовольствием», «спортом, охотой этого мирского монаха» (Б.В. Никольский). Страхов был редким типом «ученого-библиофила», составившего свое книжное собрание по всем отраслям наук в изданиях XV–XIX вв.[169]

В 1858 г. в журнале «Русский мир» вышла его первая статья «Письма об органической жизни», благодаря которой Страхов чрезвычайно близко сошелся с Ап. А. Григорьевым – создателем теории органической критики и соратником братьев Достоевских. С 1860 г. Страхов (журнальный псевдоним Косица) тесно сотрудничал с братьями Достоевскими в создании «журнала русской идеи» (почвенничества) – «Времени» (1861–1863 гг.), поставившего целью «примирение последователей реформы Петра с началом народности». Публикация его статьи «Роковой вопрос» (по польской проблеме) стала причиной закрытия журнала. В 1864–1865 гг. вместо закрытого издавался журнал «Эпоха», в котором он также трудился в качестве редактора.

Многие годы он жил в крайней нужде, «на подножном корму» по собственному выражению, подразумевая под этим занятия переводами с нескольких языков. Самые известные: «История новой философии» К. Фишера, «Об уме и познании» И. Тена, «Жизнь птиц» А. Брема, «История материализма» Ф. Ланге.

В середине 60-х вернулся в журналистику: работал в «Отечественных записках» (1867 г.); «Журнале Министерства народного просвещения» (1869 г.); был основателем и редактором журнала «Заря» (1870–1872 гг.). В 1873 г. стал библиотекарем Публичной библиотеки в Санкт-Петербурге по юридическому отделению. С 1874 года до смерти состоял членом ученого комитета Министерства народного просвещения.

Страхова отличали огромная эрудиция, особое критическое чутье в сочетании с деликатностью и «сопереживанием» чужой идее, «мягкое, но многомысленное слово» (И.С. Аксаков). За свою способность проникать в чужие идеи получил «звание» «всепонимающего философа» (Ап. А. Григорьев), а также статус первого литературного критика России, но одновременно был уничижительно объявлен «тенью» своих великих друзей: Достоевского, Толстого, А.А. Фета, Н.Я. Данилевского, В.В. Розанова и др. Недооценка Страхова-философа в том, что он не имел активной (революционной или религиозной) позиции, «не выбрасывал знамена», не навязывал своих идей обществу, то есть в его принципиальной интеллектуальной «антипартийности». Стоит сказать, что многим в нем не хватало и полета мыслей, нестрогой фантазии, религиозных или иных систем, которыми были переполнены статьи того времени.

Его философские труды, публицистика и литературная критика, многолетняя переписка с Толстым, Достоевским, И.С. Аксаковым, А.А. Фетом, В.В. Розановым обнажают незаурядный ум «светлого рационалиста» (Н.Я. Грот), глубокого ценителя и знатока европейской философии и русской культуры, уникального собеседника. Мыслитель тонкий и глубокий, он умело примирял самые разные позиции, не высказываясь категорично ни по какому вопросу. Но как политический мыслитель Страхов всегда был приверженцем славянофильства.

Из собственно философских произведений можно назвать «Мир как целое» (1873 г.) (отдельными статьями книга выходила на протяжении 50 – 60-х гг.), «Борьба с Западом в нашей литературе» (1881 г.), «О вечных истинах (мой спор о спиритизме)» (1887 г.), «Об основных понятиях психологии и физиологии» (1886 г.). Основным философским делом считал поиск методологического «обоснования нового типа рациональности, стержнем которого является акт понимания, …в первую очередь самого себя» (Н.П. Ильин). Среди всеобщего тождества материализма, эмпиризма, нигилизма и позитивизма выступал как диалектик-рационалист; среди всеобщего стремления видеть мир как науку подошел к нему эстетически, признавал науку элементом целого – жизни. Позже обнажил границы естественных наук, за пределами которых находится человеческое как таковое, главные ценности: Бог, совесть, «наше счастье и достоинство». Антропологический поворот XX в. был во многом предугадан в его «Мире как целом».

Историко-культурно-экзистенциальный диалог Н.Н. Страхова с двумя великими современниками, Толстым и Достоевским, рассмотрен нами как метатекст описания переходной эпохи, к которой все трое оказались причастны и специфику которой мы отмечали ранее. Речь идет о периоде «кризиса логоцентризма», для которого характерна критика европейского рационализма, как следствие кризиса всей классической (средневековой) системы религиозных ценностей. Она стала всеобъемлющей в русской мысли от славянофилов и фактически до окончания эпохи религиозно-философского Ренессанса в 20-е годы XX века. Русская мысль 70-х – 90-х годов оказалась в пограничной зоне одновременного общения различных исторически определенных форм разумения, то есть в ситуации рождения новой «диалогики»[170].

В описании этого перехода каждый из трех участников «эсхатологического» разговора по-своему стал катализатором глобальных культурно-исторических и идейно-формационных (в фукианском смысле) процессов изменения жизни. В судьбах Страхова, Толстого и Достоевского переходность проявилось по-разному. Наших визави главным образом объединяло ощущение внутреннего трагизма переходной эпохи, когда разум и вера схлестнулись в антиномическом противостоянии; эпохи, которую они, однако переживали, переосмысливали, переоценивали и творчески выражали по-разному.

Особенность судьбы Н.Н. Страхова заключалась в том, что он олицетворял собой ситуацию перехода, но он не испытал события перехода, не был вовлечен в «постравновесное пространство» собственной жизни, всегда оставался «homo legens», человеком читающим, думающим, но не действующим. В этом его отличие от Толстого, который осуществил невиданный доселе в культуре шаг – собственную субъективность сделал основой эпохального жизнетворчества. Все его поступки носили оттенок личного переживания истории, в частности, субъективного переживания исторического христианства и мировой культуры. Христианская метафизика стала претендовать на уникальность лишь в контексте ответов на вопросы экзистенциального порядка, то есть тогда, когда их стал задавать конкретный человек. Недостаточно декларировать свои догматы-истины, их надо обосновать, сделать общезначимыми перед лицом эпохальных сдвигов просвещенного разума, перед лицом независимого мышления человека. Для Толстого главным в христианстве стала Нагорная проповедь Христа и Христовы заповеди, что делало его интерес к христианству социальным, моральным и жизненно-практическим. В этой гениальной провокации стала очевидна обреченность исторического христианства, все насущнее казался поиск нового религиозного сознания.

Изживание «логоцентрической культурной парадигмы» (А.А. Пелипенко) станет фундаментальным основанием мировоззрения Достоевского, отстаивавшего идеалы христианского мифосознания и традиционной культуры.

Эта преамбула позволяет нам по-иному взглянуть на затянувшийся исторический и психологический спор об отношениях Н.Н. Страхова и Достоевского, о предательствах, разногласиях, и о том, был ли он «сплетником и клеветником», как пишут многие исследователи и поклонники Достоевского. Речь идет о печально-знаменитом письме Н.Н. Страхова Толстому от 13 сентября 1883 г. (публикация в печати в 1913 г.). Разобраться в этом конфликте невозможно без учета личности Толстого, который выступил и «судьей», и «священником» исповедующегося перед ним Н.Н. Страхова, и полноправным участником конфликта.

Переходный период второй половины XIX в. можно назвать эпохой перемен, и Толстой, и Достоевский стали, как мы отмечали, «гениальными провокаторами» происходивших культурно-исторических трансформаций. Толстой и Достоевский – авторы и герои романов собственной жизни – «объект» анализа и наблюдения Н.Н. Страхова, и в этом, при полной разности их судеб, характеров, поступков и творчества, они были весьма схожи между собой и отличны от него. Толстой и Достоевский – люди страстные, творческие, деятельные, оба – реформаторы и творцы; ставили активность или дело во главу угла в определении сути человека и его предназначения; оба занимались самотворением, ибо делание себя есть необходимое условие преображения мира. И поэтому они чувствовали себя пророками, наставниками, наделяли себя полномочиями «миссий». И от других требовали того же – активного вмешательства в жизнь, активной жизненной позиции, честности и открытости. Достоевскому, да и Толстому отчасти, именно этого не хватало в философе.

Н.Н. Страхов рассуждает о жизни как теоретик, посторонний мыслитель-наблюдатель, отстраненно рассматривающий все с позиции ученого и критика, причем зачастую с позиций должного, а не сущего. Любопытно, что в статье «Главная черта мышления», не вошедшей в «Мир как целое», он утверждает особую сущность человека в природе – быть «зрителем в мире», по сути, наблюдателем, которую он личностно реализовал в самом себе. «Человек есть зритель мира. Самая удивительная загадка заключается не в том, что мир существует, а в том, что у него есть зритель. <….> Картина мира сама себя не видит и сама для себя не существует, но есть зритель, который видит эту картину, для которого она существует и который сам для себя существует. Вот самое большое чудо мира»[171].

При этом надо расставить акценты и не путать понятия, зачастую смешиваемые самими мыслителями. У Н.Н. Страхова есть еще одна близкая «зрителю» категория: наблюдатель, которую он противопоставляет деятелю. Наблюдательство – это не пассивность, а невмешательство в ход истории. Он действительно экзистенциально был как-то посторонен жизни, которая бурлила и в миллионах пассивных, молчаливых тружениках: жил очень книжно и монотонно, не имея семейных привязанностей и интересов, кроме близких друзей и книг. При этом Н.Н. Страхов был настоящим трудягой, всю жизнь работал как ломовая лошадь за копейки (в том числе и как корректор Толстого), не имея, как и большинство подлинных тружеников, выучившихся на «медные деньги», ни накоплений, ни богатства, ни собственного угла[172].

Его умственная работа, стремление к пониманию других людей, идей, процессов, тексты, написанные им – вот его дело и его труд. Но такая пассивность сродни народной жизни. «В пассивных, которых большинство, хранятся наши лучшие качества, простота, правда, всякая душевная красота. Деятельные – почти без исключения дурны; это или бестолковые молодые люди, как нигилисты, или люди без стыда и совести, жестокие, своенравные, сильные, но отталкивающие» (Переписка, 1, п.103, 241)[173].

В «Исповеди» Толстой также отринул как явное уродство наглое проповедывание и поучительство в писательстве, а потом и во всей цивилизации, к чему он и сам был непосредственно причастен. «Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состоял в том, что жизнь вообще идет, развиваясь, и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы – художники, поэты. Наше призвание – учить людей.<…> Люди мне опротивели, я сам себе опротивел, и я понял, что вера эта – обман» (Толстой, 23, 5).

Высказанное еще в середине 1870-х годов перманентное желание Н.Н. Страхова «молчать» позже открылось Толстому как «остановка жизни». Его пассивное отношение (в страховском смысле слова) началось с бесконечного повторения сакраментального «зачем?» и отрицательного: «И я ничего и ничего не мог ответить» (Толстой, 23, 11).

Роль Страхова-наблюдателя вовсе не пассивна в ключевых моментах жизни, что наглядно видно в уже названном событии – конфликте с Достоевским. В реконструируемом диалоге Достоевский – Страхов – Толстой его фигура первостепенна, ибо он – исторический свидетель / наблюдатель эпохи, олицетворенной его великими современниками; он живо реагировал, оценивал и понимал происходящие изменения, вникая в их мировоззренческие позиции; сам он яркой позиции не имел. В отличие от своих оппонентов Н.Н. Страхов не был гениальным ученым или писателем-новатором, практиком или человеком действия. Он осуществлял свой анализ происходящего не как политик или активный участник действий.

Его обычность и уникальность в том, что он был гениальным слушателем, имел способность чутко слышать чужие голоса, погружаться в чужое как в собственный мир – глубоко и прочно. И в конечном итоге, артикулировать чужие идеи в сопряжении с собственным пониманием в некую целостную позицию, прояснять все смутные и, может быть, неясные самим творцам особенности их концепций и теорий. Образно выражаясь, он не был создателем «знаковых» текстов культуры, но лишь их талантливым интерпретатором. В способности диалогизировать с другими – чужими текстами и создавать в ходе этих диалогов целостное мировоззрение, даже эпохальное, если хотите, и был выражен его индивидуальный творческий талант. Н.Н. Страхов принадлежал к тем редчайшим людям на земле, которые могут помочь другому понять самого себя и свои идеи, делают собеседника полноценным в отношении собственного мировидения. Одновременно – это есть момент и его собственного самосознания и понимания.

Он не только был не готов к какой-либо исторической активности, но и очень тонко понимал, что главное дело человека – это делание себя внутреннего, духовного. Эта задача по-своему объединила всех троих, но по-разному была понята ими. «Я, кажется, легко бы отказался от ответов, – пишет Страхов, – … если бы мне только было твердо указано, что делать, – в переводе на христианский язык: как спасти свою душу. Но посмотрите, какой это страшный вопрос. Кто и когда может иметь на него полный ответ? Я разумею при этом ответе, которое бы определяло и деятельное отношение к жизни. В самом деле, для пассивного отношения к жизни, мы еще имеем ответы: но не для деятельного. Если я подчиняюсь своей натуре и обстоятельствам, то, может быть, мне достаточно правила: избегай зла, будь добр и честен. Но если я считаю своей обязанностью не только воздерживаться, но и действовать, то есть работать над собственной натурой и вмешиваться в дела других, в ход обстоятельств, то передо мной возникают задачи бесконечные, неодолимые. <…> Мне нужно научиться не делать свою жизнь, а как-нибудь принимать ту, которая мне дается» (Переписка 1, п. 101, 228).

Н.Н. Страхов многие годы считался близким другом Достоевского. Его широкая эрудиция и острый ум оказались востребованы не только в моменты создания теории почвенничества, но и в процессе литературного творчества последнего. Писатель как-то признался Страхову, что половина «моих идей – Ваши идеи»[174]. Особенно близка оказалась Достоевскому идея о высшем человеке, задолго до Ницше предугаданного Страховым[175]; принял он и гегелевскую концепцию нравственности в изложении русского философа. «Нравственная сентенция и любовь к целому человечеству ничего не значат без действительной нравственности, без живой конкретной любви. Всех нужно любить, но не всех вместе, а каждого в действительности встречающегося человека»[176].

Эти рассуждения неоднократно повторяются и в “Дневнике писателя”, и в “Поучении старца Зосимы”; их полемический отзвук слышен и в саморазоблачительных признаниях Ивана Карамазова.

Однако в их реальных взаимоотношениях не все было так радужно и ровно. Если разобраться в сущности их мировоззренческих позиций, взглядов на человека и Бога, то в них окажется гораздо больше разности, чем схожести. Достоевский был убежденным противником философской и жизненной позиции Н.Н. Страхова, предельно неэмоционального (объективного) и не активного («вне истории») и при этом требовавшего все подкреплять логической аргументацией, рассматривать любой вопрос в генезисе, искать конечных истин и в науке, и религии, и в литературе. Н.Н. Страхов как выразитель классической философской традиции был чужд ему своим «западным умом» и даже ненравственен в своей аполитичности и бездействии. Для Достоевского знание и понимание – евклидов ум – не самоценны; они могут быть ценны лишь в ситуациях нам неподвластной жизни. «Чистейшая семинаристская черта. Происхождение никуда не спрячешь. Никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости; он и сам делает гадости»[177]. Схожий «комплимент» в отношении Достоевского употребил и Н.Н. Страхов в своем печально-знаменитом письме: «Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими» (Переписка, 1, п. 301, 652).

Нас может сбить с толку эпитет «гадость»: очевидно, что суть конфликта – в разности понимания смысла этого слова для обоих. Достоевский, как мне кажется, под «гадостью» понимал человеческое равнодушие, неучастие и не возвышение голоса против социальной, религиозной и всяческой несправедливости, нежелание «выбрасывать знамена» и выражать активную партийную точку зрения. По сути, Достоевский видел «гадость» в том, что Н.Н. Страхов не был ни интеллигентом – бездомным «отщепенцем», ни патриотом с религиозной тягой к мифо-поэтизации русского народа, несмотря на его явную приверженность к славянству и почвенничеству. «Гадость» и в гипертрофированной любви к Толстому, который и был для Н.Н. Страхова нравственным образцом и маяком распознания подлинно русского и народного. В каком-то смысле достаточно наглядно сам Достоевский демонстрирует элемент противостояния Толстому, который станет основой их вечного соединения и столкновения (или / или) в культуре.

Была здесь и обида на недостаточное лично к нему, писателю-труженику, внимание: он не забыл о проблемах финансовой и моральной поддержки, которая так была нужна ему в годы заграничного безденежья, и которую отнюдь не всегда Н.Н. Страхов мог ему оказать. И дело не в том, что он не хотел помочь писателю, а том, что зачастую был просто бессилен, продвигая его тексты в печать, пассивно принимал бессовестные правила игр редакторов, которые кабалили жизнь Достоевского многие десятилетия. Прочтите письма Достоевского к Н.Н. Страхову за 1868–1871 гг. Они полны унизительных просьб об оказании помощи по получению кредитов, публикаций его романов, полны тоски по родине и т. п. Это были тяжелые годы фактической изоляции, когда и единственные двое друзей: Н.Н. Страхов и А.Н. Майков, которых писатель считал самыми верными друзьями, по его мнению, практически перестали ему помогать и поддерживать. «К тому же я и без того всеми забыт» (Достоевский, 1, 270)[178]. «Я всю жизнь работал из-за денег и всю жизнь нуждался ежеминутно, теперь же более, чем когда-нибудь» (Достоевский, 1, 285). «Этот будущий роман уже более 3-х лет как мучает меня, но я за него не сажусь, ибо хочется писать его не в срок, а так как пишут Толстые, Тургеневы и Гончаровы. Пусть хоть одна вещь у меня свободно и не в срок напишется» (Достоевский, 1, 299).

Для Н.Н. Страхова же «гадость» Достоевского совсем в другом. Она в том, что сам писатель назвал «сладострастием» к любой мерзости жизни, к «пошлому» оправданию всех подлостей человека и при этом, прикрытие своей низменности и «плотскости» христианским пафосом юродствующего всепрощения. «В одну из наших прогулок по Флоренции… вы (Достоевский – С.К.) объявили мне с величайшим жаром, что есть в направлении моих мыслей недостаток, который вы ненавидите, презираете и будете преследовать всю свою жизнь….»[179]. Речь шла об объективности и пассивности, уже отмеченной нами. Если Достоевский лишь ненавидел недостаток образа мысли Н.Н. Страхова, то последний, как оказалось, ненавидел в Достоевском всю его человеческую суть: «Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен» (Переписка, 1, п. 301, 652).

Какую же позицию в этом конфликте занял Толстой. Во-первых, он «реабилитирует» Н.Н. Страхова, подтверждая его право быть теоретиком и аналитиком жизни, а не активным ее преобразователем. «Вы всегда говорите, думает, пишете об общем – объективно <…> объективность есть приличие, необходимое для масс, как одежда. Венера Милосская может ходить голая, и Пушкин прямо может говорить о своем личном впечатлении. Но если Венера пойдет голая и старуха-кухарка тоже, будет гадко. Поэтому решил, что лучше и Венере одеться. Она не потеряет, а кухарка будет менее безобразна» (Переписка, 1, п. 92, 211). Здесь речь идет о главном – о праве ученого отстаивать фундаментальность и иерархичность ценностной картины мира, которая уже стала распадаться под натиском субъективизма, скептицизма, плюрализма, в последующем превратившегося в демократическую идею равенства всех ценностей перед лицом «моего» или общественного мнения, ломающих традиционную культуру, в том числе и культуру классического типа мышления.

И происходило это в то время, когда человек, поднявшись на высшую ступень иерархии в органическом развитии, обнаружил в себе право на вседозволенность (переоценку ценностей) – субъективизм – быть не таким? как все, право освобождения от всяческого догматизма, под которое попадают и понятия метафизики, объективизма и логики. И если в лице Толстого Н.Н. Страхов чувствует поддержку и осознает свою миссию на пути сохранения целостно-ценностного мировоззрения, то в лице Достоевского он встречает резкую неприязнь человека, который оставил за спиной этот объективный мир рухнувших ценностей. «Бог умер» и «все дозволено» – уже утвердившиеся формулы, требующие немедленных реакций-оценок в культуре, и исходят они для Н.Н. Страхова от Достоевского, а не от его литературных протагонистов и идейных противников.

Во-вторых, Толстой солидарен со Страховым в преувеличении современниками оценки исторического места Достоевского в истории, в ошибочном превращении его в «мессию» и «пророка будущего». Нельзя создать пророка и святого, считает писатель, из человека, сотканного из противоречий и «борьбы» (Переписка, 2, п. 302, 655), не имеющего, по его мнению, твердого мировоззренческого ядра. Чужда Толстому и его антроподицея – готовность принимать и оправдывать человека таким, каким он его описал: противоречивым, многомерным, широким и узким, одновременно с идеалом Мадонны и содомским в душе. Антиномизм Достоевского он воспринимал как беспринципность и вседозволенность, тем более в контексте уже описанного нами мифотворчества. Философия самого Толстого направлена на борьбу с подобным антропоцентризмом, поиском путей воссоединения с Богом-Океаном, открывавшимся в ответе на вопрос о смысле жизни.

Н.Н. Страхов также почувствовал опасность подобной антроподицеи: в человеке потому все «хорошо» и все принимается, что нет ни рационального, ни аксиологического фундамента, который мог бы его «приземлить» и вне которого нет смысла вообще говорить о какой-либо антроподицее. «В самом деле, как бы беспорядочны и ограничены ни были чьи-нибудь мысли, как бы дурно и фальшиво они ни были выражены, все-таки в них необходимо есть зерно истины, все-таки несправедливо не видеть этого зерна из-за шелухи, которая его покрывает», – вроде бы соглашается с Достоевским Страхов: «По самой сущности дела всякая мысль имеет свой повод и свое основание, всякая мысль как широкая и глубокая, так и мелкая и узкая, движется по одним и тем же логическим законам, и, следовательно, самое грубое заблуждение носит в себе элементы истины. Следовательно, обвинять кого бы то ни было в абсолютной нелепости совершенно несправедливо. На это, по-видимому, нечего возражать. А между тем помириться на этом я все-таки не могу. <….> Они, все эти люди, которые могут стать под защиту ваших аргументов, могут говорить все, что им вздумается; от времени до времени они могут утверждать даже и то, что дважды два не четыре (намек на идеологию парадоксалиста – С.К.). Я же не смею им ничего возражать; мне сейчас зажмут рот тем резоном, что они хотя и ошиблись, но не хотели ошибиться, хотя и сказали одно, но разумеют сказать совсем другое»[180]. Та же логика оправдания распространяется на сферу моральной вседозволенности: убили, но ведь не хотели (или наоборот, не убили, но ведь хотели). Многие из героев Достоевского подпишутся под такой лукавой формулой.

В литературоведении[181] подробно рассмотрен знаменитый конфликт между Н.Н. Страховым и Достоевским, дана должная оценка сути разногласий, связанных с принципиально противоположным восприятием человека (антроподицеи). В этой точке – они непримиримы, и Страхов предпочитает истину (опять-таки, объективный взгляд) пусть даже гениальным проблескам видения этой темы у Достоевского: «Разве хорош человек? Разве мы можем смело отвергать его гнусность? Едва ли! Каких бы мнений мы ни держались, когда дело идет об этом вопросе, в нас невольно отзовутся глубокие струны, с младенчества настроенные известным образом. Все мы воспитаны на Библии, все мы христиане, вольно или невольно, сознательно или бессознательно. Идеал прекрасного в человеке, указанный христианством, не умер и не может умереть в нашей душе; он навсегда срастется с нею. И потому, когда перед нами развернут картину современного человечества и спросят нас: хорош ли человек, мы найдем в себе тотчас решительный ответ: «Нет, гнусен до последней степени»[182].

Н.Н. Страхов и Достоевский исходят из одной христианско-антропологической посылки – наличия образа Божьего в человеке – и приходят к противоположным выводам: один все оправдывает Им, другой отвергает оправдание, благодаря Ему же. Вот истинная точка их антагонизма, и эта же точка лежит в основании мировоззренческого «разлома» всей культуры переходной эпохи. Вся идеологическая специфика переходной эпохи развернулась вокруг христианства и Христа. Все трое видят в Христе и в жизни по образу и подобию Божьему идеал (идею) человека.

Диалог обретает свою мировоззренчески-аксиологическую и праксиологическую полноту тогда, когда над ним стоит незримый арбитр и «управляет» всеми участниками диалога. Переходный период требует прояснения отношения к этому третьему – ведь «вертикаль власти Бога» (выражение М.М. Бахтина) уже перестала быть абсолютной (и это важнейший симптом переходности), находилась под угрозой, благодаря автономной (субъективной) позиции самой личности, и устанавливающей, и поклоняющейся, и отвергающей высшую идею.

Для Н.Н. Страхова Божественный идеал объективен, находится вне наших страстей, пороков и оценок, является абсолютной духовной ценностью, призванной укрепить «мир как целое» и задать векторность – мерность – человеческого бытия; он воплощен в духовном, а значит и нравственном совершенствовании человека. Для Достоевского этот идеал, по сути, субъективен, находится в душевно-плотской (как вместилище противоположностей) природе человека, и поэтому его всепрощенческий отблеск мы обязаны обнаружить и в проститутке, и в каторжнике, и в убийце, и в юродивом. Толстой же узрел «Бога живого» в Жизни, конкретных проявлениях и поступках, осознанно совершаемых человеком, несущим персональную и практическую ответственность верующего за свои взгляды и деяния.

Совмещение позиций трех дает нам представление о человеке в его духовно-душевно-деятельностной целостности. Из сферы абстрактной всеобщности целостность перемещается в конкретную особенность события людей, принадлежащих одной эпохе.

Как известно, Достоевский имел религиозную «монотему» (защиту православной веры и русскую идею), и положительный общественный идеал совпадет у него с утверждением важнейших христианских истин как высших ценностных начал. Парадокс, однако, заключался в том, что рационалисты-просветители – Толстой и Н.Н. Страхов – стремились отстоять фундаментальность и иерархичность ценностной картины мира, стремительно распадавшейся под натиском субъективизма, скептицизма, демократического плюрализма переходной эпохи. В это же время религиозный писатель Достоевский объявил условное «равенство» всех ценностей, высших и низших, святости и греха, указав на их одномоментное сосуществование в человеке, создав антиномический мифообраз «страстного страстотерпца», под который он подвел описание всего русского народа. Он готов принимать человека таким, каков он есть, оправдывая все его безобразия наличием Христова образа в душе. Потому и нет у него абсолютно отрицательных героев, как нет и идейной завершенности /целостности выводов практически во всех его произведениях.

Действительно, как мы уже писали, православный Достоевский как-то легко обходился в своих рассуждениях о сути веры без абсолютизации Высшего; диалектически соединяя Бога с человеком, он мало обращался к традиционной догматике (синоним объективной фундаментальности истин), идеалам воцерковленного человека, изображению православной Церкви. Устами падших грешников, убийц и преступников он многократно цитирует Евангелие, дает икону в руки самоубийцы («Кроткая»), придав ситуации антицерковную (в догматическом смысле) окраску. Этот оксюморонный образ является открытым вызовом догматам церковного утешения / спасения. Для него главное – проповедь любви, страдания, всепрощения и бесконечного русского самобичевания – признания своей вины перед миром. При этом вина легко уживается с чувством особой избранности и миссионерства, движением к всемирной отзывчивости и спасению всех других – неизбранных народов. Здесь нет того, что называется страхом Божьим, страхом перед наказанием или адскими муками раскаяния. Очевидно, поэтому у него так много преступлений и преступников в романах. И это говорит о реинтерпретации православной аксиологии в сторону тотального и демократического оправдания человека, провозглашение этического релятивизма как принципа.

«Народ (Достоевский) наш велик тем, что и преступников он называет «несчастными»… Готовность признать вину и стать выше самооправдания – черта евангельская и нравственная»[183], – писал о вкладе писателя в дело пропаганды православного миросозерцания митрополит Антоний Храповицкий. В годы первой эмиграции ни он, ни кто-либо другой еще не осознавали, к чему может привести такой пиетет. Мифопоэтическое поклонение русскому человеку / русскому народу, отождествление его с образом русского святого (страстотерпца) легло в основу мифологемы русской национальной идеи, ставшей невольным началом апологии русской революционной активности как «реализации» идеи русского мессианства. Сегодня банальна мысль о тождестве национально-романтической идеи о мессианском предназначении России во всемирной истории с идеологией коммунистической революции, ею порожденной.

Сегодня активно проповедуется «виртуозное экзегетическое истолкование» текстов Достоевского, которое дано лишь избранным ученым современности[184].

Нам важно обратить внимание на то, что данная дискуссия подтвердила фундаментальную общность двух великих писателей: Достоевский и Толстой, отбросив Предание и позволив себе собственное прочтение Писания, «запустили механизм» его авторской реинтерпретации, эпохально обнажив и кризис христианского мировоззрения, и кризис ново-временного рационализма в целом.

Н.Н. Страхов не выносит экзистенциального субъективизма Достоевского, прощавшего всевозможные человеческие нелепости и подлости, в том числе и свои собственные «гнусности». В субъективизме же Толстого он видит лишь философскую рационалистическую ограниченность cogito и, по сути, продолжение классического рационализма, ставящего сознание во главу угла любых теоретических конструкций. «Ваше письмо есть новая попытка пойти по тому же пути, по которому шли Декарт, Фихте, Шеллинг, Гегель, Шопенгауэр. Они точно также начинали из себя, от Cogito ergo sum, от я, от сознаний воли, – и отсюда выводили понятие об остальном существующем. Ваше понимание этого же хода мыслей представляет только большую общность и конкретность – великие достоинства. Но это все-таки то, что я называю субъективизмом. К чему должны прийти, делая себя меркой существующего? К тому, чтобы признать все существующее однородным с нами и нам подобным. <…> В конце концов, окажется, что человек, от которого мы начали, и есть тот предел, до которого доходит сущее. Он есть сознательное я; он один обладает сознательным мышлением; он есть лучшая, яснейшая форма воли; он самое живое из всего живущего <…> стремления людей все состоят в этом искании, – чему бы собой пожертвовать и как бы найти неведомое. Самое интересное – в этом: удовлетворение эгоизма и жажды познания – в сто раз менее важно» (Переписка, 1, п. 111, 257).

Здесь-то мы и обнаруживаем концептуальное расхождение Толстого и Н.Н. Страхова, мыслящих в разной системе координат. Толстой как философ оказался абсолютно самобытен, и его особенность не сразу стала понятна традиционному мышлению Страхова. Для Толстого, положившего в основание своего религиозно-философского и антропологического учения понятие жизни, оно не узко-субъективно, но аксиологически приоритетно по отношению ко всем остальным ценностям, вытекающим из «презумпции» жизненного начала. Он пишет, отвечая Н.Н. Страхову: «<…> человек может понимать только жизнь. Но если человек может понимать только жизнь и не может понимать конца объединениям, то у него необходимо является понятие бесконечно живого, объединяющего в себе все. Объединение же всего есть явное противуречие. Противуречие есть Бог живой и Бог любовь. Бог – живой – любовь есть необходимый вывод разума и вместе с тем бессмыслица, противная разуму» (Переписка, 1, п. 113). Это противоречие он будет решать на протяжении всей переписки 70-х годов, пока не прийдет к своему религиозно-философскому учению.

За всеми недоумениями («противуречиями») Толстого: конечного и бесконечного, рационального и иррационального, жизни и любви – чувствуется кризисное мироощущение грядущей эпохи. «Вместо того ужаса перед жизнью, который так хорошо выражает Шопенгауэр (и которого так много у Достоевского – С.К.), вместо той возможности страдания и гибели, которой мы окружены со всех сторон и каждую минуту, Вы видите в мире Бога живого и чувствуете его любовь, – понял мысль Толстого Страхов: Теперь мне ясна Ваша мысль, и сказать Вам прямо, я чувствую, что ее можно развить логически в такие же строгие формы, какие имеют другие философские системы. Это будет пантеизм, основным понятием которого будет любовь, как у Шопенгауэра воля, как у Гегеля мышление» (Переписка, 1, п. 113а, 263).

Но это был не пантеизм.

3.2. Философский диалог Л.Н. Толстого и Н.Н. Страхова

Первым шагом на пути понимания Толстого-философа и религиозного мыслителя стала его многолетняя переписка с Н.Н. Страховым. 26-лет-няя Переписка (1870–1896) позволяет вскрыть природу их диалогического мышления и самые принципы толстовского философствования.

На ее примере мы хотели бы показать наглядный способ, каким Толстой опроверг бинарный код интеллигентского мировоззрения. Диалогизм заявлен самим эпистолярным жанром; его суть лежит на поверхности: он непосредственно отражен в вербальном обмене идеями и эмоциональным настроем, типичным для любого письма, даже «философского», т. е. имманентен эпистолярному пространству двух небезразличных друг другу людей. Здесь присутствует и интимный пласт, ведущий к исповедальности обоих. В Переписке скрыты и огромные ресурсы для понимания тех поворотных точек в мировоззрении, которые позволяют раскрыть – сделать более ясными – причины и процессы их творческой и жизненной эволюции.

Диалог, незаметно и исподволь формирующий и развивающий идеи, легшие в основу позднейших автономных произведений обоих авторов, просматривается и как результат философского общения. И.А. Паперно отмечала: «Переписка между Толстым и Страховым в 1875–1879 гг., быть может, наиболее важная составляющая в истории его религиозного переворота и эволюции от литературных к религиозно-философским сочинениям»[185]. Исследовательница акцентирует внимание на ведущей роли Толстого и ведомой Н.Н. Страхова в этом диалоге.

Эта же мысль сквозная в статье А.А. Донскова, одного из руководителей издания Переписки: «При последовательном и систематическом чтении переписки в полном объеме можно проследить постепенное развитие идей и положений, которые оказались общими для обоих корреспондентов и которыми они руководствовались в жизни. Это относится ко многим основным идеям Толстого, высказанным им до и после „духовного кризиса” 1880 г. В принципе, в письмах Толстого Страхову, написанных до 1880 г., присутствуют начала почти всех нравственных и религиозных идей писателя, которые он проповедовал в последние три десятилетия своей жизни. <….> При своем, можно сказать, затворническом образе жизни в Ясной Поляне, Толстой в лице Страхова получил возможность вступить в серьезный диалог со всесторонне образованным человеком, что позволило ему также быть в курсе интересов широких интеллектуальных кругов»[186].

Полностью соглашаясь с данными утверждениями, неоднократно подтверждаемыми Перепиской, нам все же представляется, что роль Н.Н. Страхова значительнее и многограннее не только для понимания целостности толстовского мировоззрения, но и демонстрации того, как это понимание вырастает. Цельность Толстого мы понимаем в страхов-ском смысле: «Я давно называл Вас самым цельным и последовательным писателем; но Вы сверх того самый цельный и последовательный человек» (Переписка, 2, п. 16, 552). Дальше попробуем обосновать тождество писательского и человеческого через понятие «жизнетворчество».

На становление Толстого-философа Н.Н. Страхов, как нам кажется, повлиял более других современников и в экзистенциальном, и в творческом, и в теоретико-познавательном смыслах. То есть, если признать мысль о том, что зачатки всех идей и творческих начал Толстого «находились» в нем всегда, то скорее всего лишь как «семя», «зародыш», требуя почвы и разнообразных способов духовного взращивания[187]. Одним из таких способов становится диалогизирование с другими и Другим, прежде всего, с философом Н.Н. Страховым[188].

Именно их всесторонний диалог – напряженный совместный поиск в течение нескольких лет истинной философии и истинного метода – оборачивается открытием целостности как универсального метода новой философии, открытием толстовской «формулы творчества» (опять-таки, по оценке Н.Н. Страхова), понимаемой предельно широко, и как жизнь, и как органическое (экзистенциально-религиозное) в ней бытование. Целостность одного предполагает включение другого в орбиту его жизни, мысли и чувств по принципу диалогического сопряжения в «единый круг» (образ Толстого), под которым следует понимать жизненное мировоззрение и Толстого, и Н.Н. Страхова. При этом целостность-сцепление проявляется по-разному. Для Толстого Н.Н. Страхов вбираем через открытость – доверительное сочувствие к нему. Для Н.Н. Страхова по-иному проявляется другой: он стремится быть в нем, идти навстречу его мыслям и чувствам, преодолеть себя ради него и его творчества. Для него Толстой не является средством самовыражения, но лишь целью, конкретным воплощением идеи кантовского гуманизма в отношении к человеку. При этом плодотворность диалогу обеспечивает уникальная способность обоих слышать и понимать друг друга, что возможно лишь через взаимодействие этих двух независимых и равноценных и, безусловно, талантливых личностей.

Перед нами – встреча двух, а не конструирование другого для выражения собственной полноты. Толстой и Н.Н. Страхов – два одинаковых бытия, и их диалог – результат их взаимодействия, если угодно, они элементы того самого общего сцепления, целостности, к которой оба двигались и которую в конечном итоге обнаружил Толстой в открытом им творческом методе сцепления. «Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собой, для выражения себя, но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна из того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслью, (я думаю), а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами никак нельзя; а можно только посредственно – словами описывая образы, действия, положения» (Переписка, 1, п.115, 267).

Здесь есть все: и природа творчества как некая целостность, выразимая и невыразимая по сути, и природа понимания, которая требует тех же самых творческих оснований, и экзистенциальная интимная, невербальная основа, вне которой ничего нельзя понять, но лишь условно определить как саму жизнь, ее поток. Получается, что целостность (сцепление) осуществляется благодаря интуитивной мысли-чувствованию одного – автора, сопряженной с процессом со-переживания, то есть диалогическим выходом на другого, коим может быть не только читатель, но также и сам автор. Предполагается и обратный процесс: от читателя не к автору, а к целостности – сцеплению мыслей-образов-идей-чувств-переживаний – тексту.

Понятно, что в таком диалогическом пространстве нет места не вовлеченным в диалог интерпретаторам-критикам, которых так не любил Толстой. Критик становится порочным основанием герменевтического круга, создавая новые тексты и новые интерпретации, расположенные вне диалогической целостности автора и читателя. В этом пункте значение Н.Н. Страхова вырастает необыкновенно, потому что он для Толстого не критик, даже уровня гениального Ап. А. Григорьева, а Другой – со-автор понимания. Н.Н. Страхов пишет: «То, что Вы говорите о критике, – бесподобно, то, что об искусстве – удивительно. Я должен сознаться, что до сих пор не понимал ясно Вашего отвращения к критике и даже приписывал Вашему творчеству несвойственный ему характер, именно примесь к нему отвлеченной мысли, хотя вполне покоряемой творчеством. Помилуйте! Когда я вдумываюсь, то выходит у Вас такая стройность, так ясно все расчленяется, противополагается, оттеняет друг друга, продолжает одно другое! Теперь я должен понять, что эти чудеса нимало не происходят тем способом, которому я их отчасти приписывал, что вообще этим способом ничто художественное произойти не может.… Это речь истинного художника, формула творчества (курсив – С.К.) во всей его силе и чистоте» (Переписка, 1; 270).

Благодаря открытию этой формулы, Н.Н. Страхов сначала откроет философию Толстого как «религию художника», а потом как религию великого Учителя. Следует указать на универсальность открытого Толстым метода, так как целостность оказывается сопряженной с экзистенциальной интимностью (исповедальностью) – обнажением своего Я, зависящего и не зависящего от самого себя. Об этом мы еще скажем позже. Итак, Толстой нащупал метод целостного понимания не только литературы, философии, но и самой жизни, ядром которой становится субъективный мир переживаний, концентрируемый в понятии Бога, веры, любви, «жизни не для себя» (Переписка, 1, п.102, 235).

Теоретическим стержнем многих пластов Переписки стал разговор о создании истинного типа философствования, в котором было воплощено предвидение полифонизма начала XX в. Их диалог есть наглядная демонстрация Lebens Dynamik[189] русской философии. Философия Толстого – Н.Н. Страхова формировалась в форме творческого диалога, предусматривающего мышление разными способами одновременно, в сплаве художественного, философского, научно-критического, бытового и других «дискурсов»; диалога, отличного и от религиозно-мифологических конструктов «розового христианства»,[190] и от позитивистских настроений радикальной, политизированной и шумящей России. Этот процесс вполне сопоставим с общими путями формирования русской философии в начале XX в. как неклассической, по преимуществу экзистенциальной. Особую остроту этому процессу придает интимная форма эпистолярного жанра, в рамках которого формируется новая философия[191].

Многие известные произведения Толстого и Н.Н. Страхова можно перечесть по-иному, поместив их в диалогическое пространство Переписки, ставшей духовно-психологической скрепой понимания важнейших трудов мыслителей. Начало мировоззренческого перелома Толстого пришлось на середину 1870-х годов, когда произошел активный процесс собирания себя в одно целое (поиск жизненной «основы сцепления», которую он позже найдет в вере). В середине 1870-х размышления о природе добра, зла, рационализме, религиозной (церковной) праведности и лжи, задачах философии и пр. обоих корреспондентов схожи с бесконечными этюдами, набросками, набегами мыслей-чувств, постоянно обдумываемых и идейно переживаемых ими. Они носят во многом отвлеченно-абстрактный характер, не претендуют на окончательные сакраментальные и философские истины. Переписка этих лет и явно, и исподволь, порой неосознанно для ее творцов, обнажает природу грядущего толстовского перелома и маркирует узловые переходные точки рождения нового – «внутреннего человека» и новой философии жизни.

В письмах 1872–1879 годов пошагово выстраивается партитура будущей «Исповеди» – обнажается процесс умственно-духовной «метанойи» Толстого. В это же время шла (1873–1877) работа над «Анной Карениной», которую можно причислить к внешнему деланию «внешнего человека», чрезвычайно важному вначале и объявленному «пустяком» в конце. Толстой, по его признанию, только и делал, что стремился быстрее закончить надоевший роман, дабы «опростать место» для сокровенного – философии и религии. Сначала свое творчество он оценивал как высшую, возложенную на него «по высшему повелению», обязанность: «мучаюсь и нахожу в этом мучении всю, не радость, но цель жизни» (Переписка, 1, п.49, 104). Цель жизни – творчество, совершенно осознанный им сплав жизненного и художественного в единое пространство личности – главнейшее условие ее полноценного развития.

Позже, ближе ко времени создания «Исповеди», мы видим человека, относящегося к писательству как к «пустяку», «тщеславию», «выгоде», от которого, однако, он отказаться так и не смог: «Я писал, поучая тому, что для меня было единой истиной, что надо жить так, чтобы самому с семьей было как можно лучше» (Толстой, 23, 10).

В то же самое время начался рост и развитие «внутреннего человека», постепенно сосредотачивавшего свое внимание на том, что вскоре станет узлом его жизненного напряжения: на теме религиозного сознания, жизни и смерти, цели и смысла жизни, веры, добра, красоты, осмыслении мировой истории, проблемах телеологии или фатализма. Этот «внутренний духовный человек» формировался в том числе и в ходе обсуждений с другом-философом Н.Н. Страховым важнейших мыслей и малозаметных другим нюансов переживаний этико-религиозных и эстетических идей, первоначально изученных сквозь призму философского дискурса того времени. Философствование как поиск внешних ответов на внутренние вопросы совпало с началом «чего-то странного» в Толстом, позже названного им самим «остановкой жизни», кризисом, экзистенциальным переломом с последующим духовным рождением.

Нечто подобное, хотя и в другом роде, в то же самое время происходит и со Страховым. Внутренний пиетет, который он всегда питал к Толстому, и безграничное уважение его несомненны, и, может быть, это и порождает иллюзию его подчиненности и ведомости в Переписке. То, что многие принимают за ведомость, на самом деле является проявлением страховской способности к пониманию, другим – уникальным – проявлением творческого начала в человеке. Толстой нащупал важнейшую специфику страховской природы понимания: это правдивость высказывающегося и одновременно его доброта (доброжелательность, симпатия), сопереживание (сострадание) другому, которое возможно лишь при «родстве духовной жизни»! «Я узнал главное <…>, о чем я и догадывался всегда, что ваше сочувствие ко мне, и мое к вам основано на необыкновенной родственности нашей духовной жизни» (Переписка, 1, п.95, 215). Сопереживание другому – тоже «вид» сцепления, без которого невозможен ни диалог, ни целостность. Как бы ни были различны эти два человека, их соединила не только близость в умственном, этическом, но и духовном – смыслопорождающем – развитии. Нам кажется, что именно эту способность М.М. Бахтин позже определит как «сочувственное понимание»[192].

В Переписке данного периода (до 1880 года) есть несколько переломных моментов, раскрывающих для нас разные пласты взаимоотношений между корреспондентами. Письмо Толстого от 12 ноября, 17 декабря 1872 года – одно из первых в этом ряду. Это было письмо-рецензия на книгу Н.Н. Страхова «Мир как целое», которое стало не просто вехой в их взаимоотношениях, но эмоциональным и интеллектуальным переломом в дальнейшем течении Переписки. С этого письма отношения между двумя корреспондентами кардинально меняются. Это связано с «открытием» писателем не просто помощника в делах, грамотного корректора и тонкого литературного критика, искренне любящего его, но Страхова-философа как этически близкого себе человека, которому можно открыться, довериться. Как нам представляется, даже не через совместную редакторскую работу над книгами Толстого и обмен письмами по разным поводам до этого, а после прочтения книги Н.Н. Страхова писатель нашел настоящего друга и уважаемого им мыслителя. Рождается дружеская интимность, связавшая этих двух людей навсегда. Интересно, что все дальнейшие письма как будто обрели невиданную до этого простоту, невербализованный эмоциональный оттенок искренности и откровенности. «Все время после вашего отъезда (4 дня) занимался исключительно вами, – читал вашу книгу. <…> Она произвела на меня такое сильное действие, [что] я чувствую потребность написать вам о ней. Я читал ее, не мог оторваться и читал внимательно <…> (я в первый раз ясно понял вас из этой книги)…» (Переписка, 1, п. 44, 86)[193].

Упоминания о книге неоднократны в Переписке на протяжении 1870-х годов. В первом письме-рецензии Толстой тщательно разбирает достоинства и недостатки работы. Он врывается в обсуждение как равный, как философ, демонстрируя недюжинную эрудицию и знание многих фундаментальных источников европейской мысли. Здесь же прослеживается явная неприязнь к идеалистической системе Гегеля; не согласен он и с главной страховской позицией о «подмене» понятия «сознание», или «рефлексия», имманентного человеку, абстрактным понятием «дух» как неким объективным фактором развития и совершенствования. Толстой вообще не выносит пустые, как он считал, философские слова: дух, соборность, субстанция и т. д. Хотя Н.Н. Страхов оправдывается и объясняет ошибочность упреков Толстого, его приверженность к гегельянству остается неизменной: «За дух Вы напрасно меня упрекаете: я употребил это слово только как известное название того, о чем хочу говорить, а не в смысле признания особой сущности. По смыслу всей книги мир есть нечто цельное, то есть все его явления вытекают из одной сущности. Все существующее я одинаково признаю проявлением духа» (Переписка, 1, п.45, 93)[194].

Толстой задевает Н.Н. Страхова своим главным живым упреком за то, что последний так и не объяснил выделенный им принцип отличия человека от животного, не расшифровал понятие совершенствования, по сути, так и не указал на причины самоделания-совершенствования человеком самого себя. В его критике видится предчувствие будущего тотального движения философии жизни XX века к феноменологии и экзистенциализму. Он не может принять совершенствование и в том органическом (физиологическом) смысле, в котором рассматривает его строгий ученый Н.Н. Страхов. Писатель сразу заметил отсутствие в его рассуждениях религиозно-исторического, а значит, социально и культурно обусловленного источника совершенствования. Если в основе развития не лежит религиозно-нравственное начало, то к чему оно вообще нужно, сетует писатель, и чем оно отличается от животного, физиологического изменения. Здесь логика фактов, сталкиваясь с логикой чувств / переживаний, дает новый толчок философствованию. Толстой ведь также не обосновывает, но лишь констатирует противоположное: смысл развития в нравственном и религиозном совершенствовании. Он апеллирует ко всей истории мировых религий и культур, цементируемых этими понятиями, как к достаточному основанию доказательства истинности своей логики, и подспудно, в русле просвещенческой философской традиции напоминает Страхову о внешней причине развития человека.

Н.Н. Страхову же важно показать органическую «пантеистическую» связь мира, внутри которого человек есть лишь наиболее совершенное из всех существ. Здесь опять-таки явен отголосок влияния Гегеля. Толстой же ведет свою логику, скорее, всего от Канта, который помещает человека в мир природы как в один из ареалов существования, задаваясь вопросом, почему же, будучи животным, смертным / конечным, единичным и зависимым, человек мыслит и ведет себя как бессмертное и свободное существо. Ответ для будущего религиозного мыслителя лежит лишь в плоскости этической и религиозной. Н.Н. Страхов эти плоскости старается обходить, будучи больше естественником, привыкшим к конкретным научным доказательствам, и гегельянцем, обосновывающим все объективным, а по сути, диалектико-пантеистическим соединением многообразия единичного в общее целое. При этом неизменно одно: они оба рационалисты и просветители.

Вот как Н.Н. Страхов объясняет совершенствование: «Чрезвычайно важно, что это понятие несогласно с обыкновенным понятием причинности, что совершенствование не может быть объяснено как следствие совокупного действия каких-нибудь причин <…> Явление следует необходимо из своей причины; вот все, что заключается в понятии причины. Какое явление произойдет, лучшее или худшее, это все равно, закон причинности этого не определяет <…> Поэтому, какие бы причины не действовали на организм, мы не может найти в них никакого основания, почему бы от их действий организм совершенствовался. Очевидно, совершенствование должно быть приписано самому организму, он сам себя совершенствует»[195]. Фактически Н.Н. Страхов, говоря современным языком, пишет о саморазвивающейся системе, каковой и предстает перед нами окружающий мир гетевско-шеллингианского толка. Он опровергает вульгарно-социальные концепции, учащие тому, что внешние условия (семья, школа, религия, общество) определяют жизнь и духовное развитие; воспитанием и историей нельзя объяснить ни величие и достоинство человека, ни его ничтожество и нравственную убогость. «Это подтверждает ежедневный опыт. Родился ребенок у достаточных родителей – и вот они, веря во всемогущество причин и действий, приступают к нему с тем, чтобы различными действиями создать из него такого человека, какого они хотят… но природа, как говорят, берет свое. Часто, несмотря на все труды, причины не производят желаемого действия: книги не дают мыслей, картины природы не дают ощущений, и вообще все возможные действия питомца не возбуждают его самодеятельности, а нередко даже мешают ее развитию. Совершенно ясно, что каждый человек может развиться только тогда, когда развивает самого себя. Воспитание, образование – собственно не производят развития, а только дают ему возможность; они открывают пути, но не ведут по ним»[196].

Здесь есть неявное противоречие: ведь рассматривая мир как целое, а человека как его центр, мы никак не можем из связей, которые имманентны не отдельным элементам, но организму, изъять общество или воспитание как его составляющие. Философ как будто игнорирует понятие общества в принципе. У него мир есть мир абстрактного человека, автономного и саморазвивающегося целого, практически не отличающегося от мира природы. Он пытается отделить ум (умение) человека, способность к рефлексии как высшее проявление целостности (совершенствование) от образованности, многознания, воспитания, которые, как известно, «уму не научают», но вне которых у ума нет базиса для развития. Критика Толстого этой позиции скорее внешняя в начальный период, он также высоко ценит возможности автономного разума, считает умственное развитие основанием целостного – развивающего самого себя – человека. Но при этом саморазвитие он определяет лишь как относительное, а не абсолютное качество совершенствования и утверждает, что человек, возомнивший себя центром вселенной, рискует уподобиться мухе, центрирующей паутину; есть, безусловно, более сущностное основание, чем человек. Но это, конечно, не общество.

Писатель интуитивно точно восполняет характеристику «страхов-ского» рационального самосовершенствования этико-религиозной и экзистенциальной субстанциональностью, создавая структуру «морального ума» и морального действования, вне которых не может быть целостного Я. «Но есть совершенствование нравственное, религиозное. <…> Короче, это понятие добра. И понятие это таково, что нельзя про него сказать, что оно есть больше или меньше, что оно есть у человека, но его нет у животного. – Оно есть у человека, оно сущность всей жизни, и потому его не может быть ни больше, ни меньше» (Переписка, 1, п. 44, 87).

Однако В.В. Розанов – человек уже другой формации – более точно понял духовное ядро этой страховской книги, которое также чувствовал, но до конца не осознавал Толстой: «…религиозное (курсив – С.К.) составляет ни разу не названный центр постоянного тяготения его мысли. <…> Это тяготение, однако, скрыто определяет сферы знания, литературы и искусства, которым была посвящена и вся остальная их жизнь»[197]. Именно наличие этого духовного центра в мировоззрении Н.Н. Страхова, о котором как об их общей основе ранее писал Толстой, и позволило состояться их четвертьвековому творческому и жизненному диалогу.

Важно и то, что Н.Н. Страхов никогда ничего до конца не проговаривает, не завершает свои мысли однозначными обобщениями, поэтому его тезис, что «сама жизнь есть не что-либо постоянное, определенное, но именно стремление, именно способность существа отречься от самого себя, чтобы перейти в новое, лучшее»[198], хотя и содержит этические смыслы, но не выделяет их. При этом способность к отречению от себя, т. е. преодоление эгоизма – неважно животного или умственного, – самое яркое проявление нравственной природы развития, «лучшего» и высшая точка совершенствования, зрелости человека, его духовно-телесной и душевной вершины.

Опять-таки Н.Н. Страхов очень по-гегелевски понимает причины, по которым человек дорастает до нравственного и религиозного отречения. Все они лежат в области духовной и умственной, являются результатом полноценного развития. Этические аспекты личности через самопожертвование он выводит под явным влиянием А. Шопенгауэра, который, по его признанию, и научил его понимать религию и нравственность, но который «приводит к отрицанию всего твердого в нравственности» (Переписка, 1, п. 45, 94). Именно А. Шопенгауэр утверждал, что безграничное сострадание к другим – важнейшее ручательство за нравственный образ действий, который не нуждается в казуистике, т. е. во внешних причинах (отражение кантовской этики). С точки зрения немецкого философа, единение человека с миром открывается ему в момент нравственного прозрения.

Как известно, Толстой также находился под сильным влиянием А. Шопенгауэра, который выступил «этико-религиозным мостиком» в разговоре двух корреспондентов. Против этой этики выступит Вл. С. Соловьев, не принявший «альтруизма» А. Шопенгауэра. Толстой понимает сострадание как религиозно-нравственную основу для единения отдельных индивидов. Позже оно откроется ему как «жизнь», «жизнь в Боге», как следование учению Христа, Его делу буквально и фактически.

Н.Н. Страхов вполне научным языком, но в то же время просто и убедительно подчеркивает связь между знаниями и мировоззрением человека, а также нравственным чувством ответственности, которое он обязан иметь, достигнув полноты развития – совершенства. «Вот почему от человека, вполне развитого, мы требуем как долга, как исполнения нравственной обязанности, – известной полноты убеждений. Он должен сам определить свои отношения ко всем важным вопросам, как бы они важны не были. Мы даем ему на это право и виним его, если он не способен воспользоваться этим правом»[199]. Для него мировоззрение складывается из зрелости ума, способного выбирать и отвечать за свой выбор, а также зрелости убеждений, сложившихся на этой основе. Здесь явны задатки экзистенциальной философии, хотя и нет призыва к «активной позиции», логически вытекающей из разумного выбора и моральных убеждений человека, как нет и религиозной составляющей этого мировоззрения.

Итак, мы видим, что философствование корреспондентов движется от общих рассуждений, теорий и обсуждения научных достижений того времени к авторским обобщениям этического и религиозного характера, основанным в начальный период на рациональном обосновании веры / нравственности. При этом очевидно и их обоюдное недовольство классическими логико-рационалистическими системами, индифферентными к морали и смыслу жизни.

В середине 1870-х годов вопрос о смысле жизни оказывается в центре внимания обоих мыслителей, которые выстраивают иерархию существовавших подходов к его решению в соответствии с тремя знаменитыми кантовскими вопросами: что я могу знать (философские смыслы); что я должен делать (нравственные смыслы); на что я могу надеяться (религиозные смыслы). Толстой и Н.Н. Страхов солидарны в главном: смысл не обретается на пути абстрактного знания и внешнего существования (внешней активности-деятельности и внешней среды). Он не тождественен идее, которой многие практики подчинили жизнь, став заложниками не своего, но общественного смысла. Критика интеллигенции носит здесь косвенный характер. Но уже в Переписке явны следы дифференциации того, что С.Л. Франк называл «двумя умонастроениями»: «из которых одно – “общественное” – основано на родовом или стадном инстинкте, другое же – “религиозное” – на инстинкте индивидуального бытия и вместе с тем чувстве космической связи. При одном умонастроении человек находит себя, находит опору и смысл своей жизни в принадлежности к коллективному бытию человечества, при другом – он отыскивает себе точку опоры в себе самом и через посредство своего индивидуального духа – в космическом бытии, в котором человечество и его история образуют лишь один, правда, ближайший нам отрезок»[200].

Дискуссия развернулась вокруг второго кантовского «внутреннего» вопроса: что я должен делать[201], но лишь для того, чтобы ответить на третий, самый главный вопрос: на что я могу надеяться, или «как спасти свою душу» (формулировка Н.Н. Страхова). То есть для обоих приоритет религиозных смыслов самоочевиден, но ответы разводят их в разные стороны. Для Н.Н. Страхова он разрешается в принятии жизни как она есть, неделании плохого, пассивном избегании лжи и обмана в своих убеждениях и поведении, в честности, которую он признает за главное моральное качество человека. Понимание как активность в отношении к другим, но не к себе – вот в чем было главное «умное дело» Н.Н. Страхова, его творческая активность и судьба. Никакой внешней активности он не признает в принципе. Эту собственную позицию он называет пассивной и как будто стесняется такого подхода к собственной жизни. Но стоит ли уточнять, что в уникальной способности к пониманию другого было воплощено главное этическое требование – сопереживание и сочувствие другому, вполне христианское по смыслу.

Для Толстого этот вопрос также первостепенен, но он, напротив, деятельно активен в поисках смысла жизни, который ищет на пути творения самого себя, в вере, также активно им самим творимой, которая поможет ответить на кантовский «общий» вопрос: «Что есть человек?». Как отмечает И. Паперно: «Толстой был убежден, что все три вопроса интегрируются в один: „Что я такое?”»; «Вопрос о его собственном характере и одновременно о природе человека – „Что я такое?” – был для Толстого вопросом богословским»[202].

Хотя по форме их взгляды казались противоположными, по сути они были тождественны. То, что было для Страхова естественно (отстраненное отношение к миру, сохранение самого себя в чистоте чувств, пассивность как неучастие), станет несостоявшейся мечтой позднего Толстого (создавшего себя в чистоте своих чувств), которому никогда не удастся уйти от мира, отречься от него[203]. В страховской позиции есть что-то и от идеи «непротивления злу насилием», ставшей основой мировоззрения Толстого после 80-х годов.

Уже в этих общих размышлениях возникает то новое, что рождается в философско-религиозном дискурсе Толстого в ходе полемики с Н.Н. Страховым. Толстой вводит в оборот, не без влияния Шопенгауэра, важнейшее понятие неклассической философии – жизнь, первоначально названное им «сознание жизни». «Следовательно, чем более сознана эта сущность (жизнь – С.К.), тем она… более сознана», – писал Толстой в ноябре – декабре 1872 года (Переписка, 1, п.44, 87). Как отметила И. Паперно: «в течение более трех лет Толстой старался прояснить собственные религиозные взгляды, или определить свое profession de foi, но все его попытки (философские эссе, катехизис, литературный диалог) закончились ничем. Страхов был вовлечен в большинство этих попыток и, что, возможно, всего важнее, он слышал толстовские исповедальные размышления об усилиях найти определение веры, о неудовлетворенности „Анной Карениной”, о разочаровании в литературе, о депрессии и отчаянии. Следующая попытка Толстого была сосредоточена на прояснении понятия „жизнь”»[204].

Однако гораздо раньше указанного времени Н.Н. Страхов чутко уловил его новации в понимании жизни через художественные произведения, даже не сумев еще определить ее философскую или теологическую значимость: «Вы правдивый, чистый и глубоко вдохновенный писатель. Таинственные силы, управляющие людской жизнью, Вам видимы. И, по своей натуре, Вы смотрите на них с той высоты, на которую могут возвести человека лишь высшие философские и религиозные созерцания. Но Вы пытаетесь, сверх того, подвергнуть их анализу, привести Ваши взгляды в формулы обыкновенного знания. Я заранее уверен, что результаты, которые Вы получите, будут в сто раз беднее содержания Ваших поэтических созерцаний. Посудите, например, могу ли я взгляд на жизнь, разлитый в Ваших произведениях (курсив – С.К.), не ставить бесконечно выше того, что толкует о жизни Шопенгауэр, или Гегель, или кто Вам угодно?» (Переписка, 1, п.111, 257).

Н.Н. Страхов здесь невольно выразил ключевую для всей русской философии мысль: философия с ее образным аппаратом и логикой вчувствования (сердечности) вышла из литературы, как из своего генетического основания. Литература диктовала и особый дискурс для нарождающейся философии, образную систему идей и категорий, ставя русскую мысль на гораздо большую высоту, чем немецкую или какую бы то ни было другую. С другой стороны, литература создавала и единственно возможное направление для неклассической философии жизни: экзистенциализм, точнее, религиозный экзистенциализм. Это прекрасно понял русский философ-экзистенциалист Л.И. Шестов: «…вся творческая деятельность его (Льва Толстого – С.К.) была вызвана потребностью понять жизнь, т. е. той именно потребностью, которая вызвала к существованию философию. <….> Собственно же философия должна начинаться там, где возникают вопросы о месте и назначении человека в мире, о его правах и роли во вселенной и т. д., т. е. именно те вопросы, которым посвящена “Война и мир”»[205].

Толстой точно в таких же выражениях и сам определил мейнстрим русской философии в письме к Н.Н. Страхову: «Философия, в личном смысле, есть знание, дающее наилучшие возможные ответы на вопросы о значении человеческой жизни и смерти. В общем смысле это есть соединение в одно согласное целое всех тех основ человеческих знаний, которые не могут получить логических объяснений» (Переписка, 1, п. 102, 234).

Письмо от 30 ноября 1875 года – второй перелом в Переписке. Оно вновь было спровоцировано чтением книги Страхова[206], а также их письменной договоренностью писать друг другу философские письма. В письме излагается философская позиция Л. Толстого и его оценка всей предыдущей истории философии. Он выделил несколько типов философских систем: материализм, идеализм, Платон и Шопенгауэр, а также «все религиозные учения», которые «ставят настоящую цель философии и в изложении ее не держатся научного метода… а отыскивают смысл жизни, не разлагая на составные части тех сущностей, из которых слагается жизнь для каждого человека» (Переписка, 1, п. 102, 232).

Перечисляя эти сущности, Толстой вводит нас в хорошо знакомый сегодня круг экзистенциальной философии, утверждая абсолютно новую для Н.Н. Страхова идею о том, что философские понятия всегда одни и те же, в отличие от научных; они никогда не изменялись и не заменялись другими. Речь о понятиях человеческого существования, одинаково ценностного и состоящего из одних и тех же начал на протяжении всей его истории. А понятия эти таковы: «Мое тело, моя душа, моя жизнь, моя смерть, мое желание, моя мысль, мне больно, мне дурно, мне хорошо, мне радостно, всегда одни и те же и не могут быть ни яснее, ни темнее, ни для дикого, ни для мудреца» (Переписка, 1, п. 102, 232). Он говорит о новой философии, совершенно отличной от других, предмет которой нельзя развить или разложить на составные части, ибо жизнь, смерть, желания… абсолютно цельные понятия, «так как это понятия, приобретаемые непосредственно, и потому невозможно из этих понятий строить цепь какой бы то ни было необходимости. <…> Все эти понятия не подлежат логическим выводам, все они равны между собой и не имеют логической связи. И вследствие того убедительность философского учения никогда не достигается логическими выводами, а достигается только гармоничностью соединения в одно целое всех этих нелогических понятий, т. е. достигается мгновенно, без выводов и доказательств, и имеет только один прием доказательств – тот, что всякое другое, чем данное, соединение бессмысленно» (Переписка, 1, п.102, 23З–234).

Таким образом, он учит о новом, уникальном методе познания, которого не было ни у материалистов, ни у идеалистов, но который он находит у Платона, А. Шопенгауэра и религиозных мыслителей. Суть этого метода – целостное схватывание жизни; гармония как ядро этой целостности; основы гармонии в «сцеплении», соединении самых разнообразных ситуаций и состояний в одно неразрывное начало – «круг или шар, у которого нет конца, середины и начала, самого главного или неглавного, а все начало, все середина, все одинаково важно и нужно» (Переписка, 1, п. 102, 235).

Эта мысль не сразу была понята Н.Н. Страховым в силу ее абсолютной новизны (поэтому он и называет метод «сцепления» сначала синтезом – распространенным философским методом). Позже Толстой эту же идею выразил в своей «формуле творчества», сделал понимание метода универсальным, а философию максимально сблизил с литературой, литературу с религией, религию с жизнью. Уже в этом письме универсальность такого метода, его способность охватить все ясна Толстому: «По-моему, наука в общем смысле, философия, религия – одно и то же» (Переписка, 1, п. 102, 238).

Н.Н. Страхов проносит через всю свою жизнь и четко объясняет шумящей вокруг «позднего» Толстого 1890-х годов толпе идею цельного и целостного Толстого, встав на борьбу с идеей его «раздвоения»: «…начала, которые он теперь проповедует, бессознательно жили в нем всегда и составляли душу всего, что он тогда писал. <…> Из эстетика он обратился в нравственного проповедника, но содержание его нравственных образов и его практических наставлений осталось, в сущности, одно и то же»[207].

Его представление о целостном Толстом совпадает с его собственной философской позицией рассмотрения совершенства как высшей точки саморазвития человека, которое «основано на уверенности, что мы можем достигнуть настоящего, зрелого понимания вещей»[208]. Этого понимания Толстой достигал в каждом своем произведении, воплощая в нем полноту собственного совершенства и целостности. При этом Толстой очень точно заметил, что страховская идея совершенствования – хороша, но ограниченна. Нельзя забывать о том, что человек – не система, он живет и умирает, и смерть – также важна и ценна, как и жизнь и саморазвитие. И здесь гораздо важнее понять, что спасение человека – не умственное (духовное), но, прежде всего, нравственное и религиозное совершенствование, которое Н.Н. Страхов как-то обошел стороной в своем мировоззрении.

Важным составляющим письма от 30 ноября 1875 года является намек Толстого о работе над «философским сочинением»; он даже высылает небольшой фрагмент, который затем почти пять лет ждал под спудом напряженной повседневной и внутренней работы завершения жизнью, развернувшей писателя к другому горизонту. Этим отрывком, который тогда задумывался как сочинение и о котором Толстой писал в спокойных, отвлеченных словах, оказался фрагмент будущей «Исповеди»: «Если я не знаю чего-нибудь, то мне кажется, что узнай я это неизвестное знание, это не будет для меня занимательно – не откроет мне ничего нового – нового из того, что я хочу знать. Из внешних явлений мира я ничего не желаю. Если бы пришла волшебница и спросила у меня, чего я хочу, я бы не мог выразить ни одного желания» (Переписка, 1, п. 102, 236). «Если я желал чего, то я вперед знал, что удовлетворю или не удовлетворю мое желание, из этого ничего не выйдет. Если бы пришла волшебница и предложила мне исполнить мои желания, я бы не знал, что сказать…» (Толстой, 23, 11–12).

В письме формулируется и конечная задача этого сочинения: «Рассказать о том, каким образом из состояния безнадежности и отчаяния я перешел к уяснению для себя смысла жизни, проникающего как пройденную мною часть и источник ее, так и остальную часть и конец ее, – составляет цель и задачи того, что я пишу» (Переписка, 1, п. 102, 237). Но ведь явные признаки безнадежности и отчаяния, а также найденный рецепт смысла жизни проявятся в реальной жизни Толстого лишь спустя несколько лет. Что же это: предчувствие реальной жизненной перемены в художественном тексте или художественное сочинение своей жизни, в последующем перешедшее в саму жизнь художника. Слово «сочинение» указывает на умственный характер будущей «Исповеди», но реализация этой задачи оказалась напрямую связанной с интимными переживаниями и трансформациями сознания его автора на протяжении нескольких переходных лет жизни. В «Анне Карениной» также явны признаки душевного кризиса, истоки которого лежат в мучительном поиске Бога и бесконечных религиозных сомнениях.

Понятие жизни-добра плавно и логически стройно соединяется у Толстого с образом Бога Живого, идеей евангельской любви-всепрощения, которой он придает свой субъективный оттенок понимания. Новая религиозная концепция в своем черновом варианте заложена им в эпистолярных диалогах со Страховым. «Бог – живой – любовь есть необходимый вывод разума и вместе с тем бессмыслица, противная разуму» (Переписка, 1, п. 113, 262).

Так постепенно зрела мысль, четко оформленная в «Исповеди» в форме антиномизма рационального и веровательного (иррационального) постижения жизни. «Так что, кроме разумного знания, которое мне прежде представлялось единственным, я был неизбежно приведен к признанию того, что у всего живущего человечества есть еще какое-то другое знание, неразумное – вера, дающая возможность жить.<…> Вера есть сила жизни… искание бога было не рассуждение, но чувство, потому что это искание вытекало не из моего хода мыслей, – оно было даже прямо противоположно им, – но оно вытекало из сердца. Это было чувство страха, сиротливости, одиночества (курсив – С.К.) среди всего чужого и надежды на чью-то помощь» (Толстой, 23, 27–28).

Переход к экзистенциальным понятиям «жизни для себя» и «жизни для другого», поиски смысла жизни через соединение творческого и этического Я оказались синтезированы в понятии любви – важнейшей основе преодоления собственной ограниченности в акте целостного соединения с другим – миром и человеком. Любовь к другому – единственный путь к самому себе[209]. От этой мысли Толстой уже не откажется никогда: «Настоящая любовь та, когда мы любим не для себя, не себе желаем добра, а тем, кого любим, и любим не потому, что люди приятны или полезны нам, а потому, что мы в каждом человеке признаем тот же дух, какой живет в нас» (Толстой, 45, 81); «Душа же одна и та же во всех людях. И потому, если человек любит свою душу, он будет любить и души других людей» (Толстой, 45, 82); «Так что, не любя других, мы расходимся с тем, что одно во всех, расходимся сами с собою» (Толстой, 45, 81).

Философствование писателя – результат творческого переосмысления собственных литературных образов и художественных идей в новой форме религиозно-философского дискурса. Толстой и особенно Н.Н. Страхов начинают понимать, что язык философии может быть разным и наиболее выпукло эта мысль выражена в образе, действии, метафоре, логосе, а не логике, понятиях и законах. Впитав в себя «формулу творчества» Толстого, Н.Н. Страхов приходит к аналогичному выводу и начинает понимать, что «наука не объемлет того, что для нас всего важнее, всего существеннее – не объемлет жизни. Вне науки находится главная сторона нашего бытия – то, что составляет нашу судьбу, то, что мы называем Богом, совестью, нашим счастьем и достоинством»[210].

Понятие жизни философ явно осознает в толстовском звучании, объясняя ее как нечто религиозное, нравственное и эстетическое, целостное, не поддающееся научному – рациональному пониманию, а следовательно, невыразимое в строгом научном философском дискурсе. Толстой и сам еще смутно чувствует рождение новых смыслов, объясняясь весьма неопределенно: «Объективной сущности жизни человек понять и выразить не может – это первое. Сущность же жизни – то, что заставляет жить, есть потребность того, что мы называем неправильно добро. Добро есть только противоположность зла, как свет – тьмы, и как и света и тьмы абсолютных нет, так и нет добра и зла. А добро и зло суть только матерьялы, на которых образуется красота – т. е. то, что мы любим без причины, без пользы, без нужды. <…> Все религии, имеющие задачею определить сущность жизни, имеют своей основой красоту…» (Переписка, 1, п. 51, 110). В этом развороте мысли проявляется толстовская ориентация на платонизм: слышен отголосок греческого принципа калокагатии – эстетизма миросозерцания, греческой теории, альтернативной западному рационализму и прагматизму. В то же время Н.Н. Страхов осознает толстовские идеи как уникальные, подчеркивая, что «это настоящая религия художника, поэта, и опять повторяю, тут нет ничего Шопенгауэрского» (Переписка, 1, п. 52, 112).

В более поздних письмах оба придут к окончательным формулам: для Толстого Бог есть жизнь и имя ему – народ, для Страхова жизнь есть Бог и имя ему – человек, его духовное (нравственное) совершенство, определяющее меру всему, в том числе и самому себе.

Другой пласт проблем, вскрытый Перепиской исследуемого десятилетия, – это диалогическое движение Толстого и Н.Н. Страхова к субъективизму, через взаимную исповедальность. Открытая Толстым «формула творчества» проявилась и в необходимости открытия себя в целостном сцеплении биографии. Таким образом, Толстой нащупал метод целостного понимания не только литературы, философии, но и интимной жизни личности.

Толстой просит Н.Н. Страхова «исповедоваться», открыться. При этом он смело рассуждает о своем друге, проясняя ему его способность к пониманию как лучшее и уникальное в нем, критически относясь к «не-проговариванию» самобытного, своего, заветного. Н.Н. Страхов всегда вел разговор только о чужом. Эта «безжизненность» друга, как мы уже отмечали, будет мучить Толстого практически до конца их общения. Он будет требовать раскрыться. Призывы, которые никогда не найдут полного отклика у философа. Толстой не совсем прав в своей критике друга: страховская способность понимания есть принцип диалогического, творческого проникновения в проблему, следовательно, никак не может быть сведена лишь к объяснению чужого. Она есть наполнение, развитие, целостное переосмысление хоть и чужих идей, но сквозь призму собственных идей и чувств – «сочувственное понимание».

В этом столкновении – узел их принципиальной разницы. Н.Н. Страхов как будто «олицетворяет» собой научность и метафизичность. Он одет в «объективность» философии, как в броню, и отвергает всякую интимность, субъективизм, всякое «включенное наблюдение» (как бы сказали социологи) в принципе. Он очень осторожен в самовыражении, так как его мнение – это максимально возможное понимание другого, а не простая «отсебятина, позерство и самолюбование», в изобилии присутствующие в модных теориях конца позапрошлого века.

Следует иметь в виду еще одну специфическую черту Н.Н. Страхова – он чрезвычайно самокритичен, скромен и хорошо понимает меру своего таланта, не видя в нем ничего особенного: «…мне ничего не претит, все проглочу и произвожу – чуть ли ни один навоз» (Переписка, 1, п. 45, 94). Это, конечно, и кокетство, но и реальный пессимизм: не очень-то общество ценит и понимает его, заставляя быть представителем какого-нибудь направления или приверженцем чьей-то идеологии; что угодно вменяют ему, только не право быть самим собой. Даже Толстой не сумел до конца отличить способность к интерпретации, свойственной критикам, от страховской способности понимания, открывшейся лишь в герменевтике XX века. Вспомним хотя бы Х.Г. Гадамера, который указывал, что обращение к любому тексту требует прежде всего «опыта осмысления – осмысления, непрестанно продолжающего выражать себя средствами языка, осмысления, никогда не начинающегося с нуля и никогда не замыкающегося на бесконечности»[211].

Н.Н. Страхов в конце концов откликается на призыв и исповедуется. Его исповедь жутко огорчила друга (Переписка, 2, п. 242, 515–546). Не будем пересказывать. Но здесь-то и сказалась разница корреспондентов; в момент исповеди Н.Н. Страхова диалог и взаимопонимание окончились.

Оказалось, что Толстой ждал откровений религиозного порядка, а не интимных подробностей о жизни другого. Он был раздосадован. Толстой писал о том, что он «духовно болен» и не должен «писать свою жизнь», так как не знает Бога, а без этого самообнажение не только не имеет смысла, но и вредно для других. «Верьте, перенесите центр тяжести в мир духовный, все цели вашей жизни, все желания ваши выходили бы из него, и тогда вы найдете покой в жизни. Делайте дела Божьи, исполняйте волю Отца, и тогда вы увидите свет и поймете» (Переписка, 2, п. 242, 546). Это уже писал не ищущий общения и понимания друг, но нашедший и начавший проповедовать, пока еще только близкому человеку, но, в перспективе, и всему миру, учитель.

Данное взаимное непонимание обнажает еще одну грань диалогического и монологического мышления участников Переписки. Толстой полифоничен и внутренне целостен, но в окончательном оформлении мысли он монологичен, его тексты завершены, самодостаточны, морально и пропедевтически завершены. Н.Н. Страхов же монологичен внутренне (слыша других, не слышит самого себя) и уникально поли-фоничен и целостен в отношении к другим. Чутко понимая любое чужое слово, он неожиданно не смог понять чужую мысль о себе. Он чуть ли не впервые не понимал Толстого. Поэтому был расстроен, подавлен ответом друга, впал в самобичевание, увидев в себе только худшее: чувствуется, как страшно боится философ потерять Толстого. И он его не теряет.

Оказалось, что та религиозная вера, которой так боялся и которой не выносил Н.Н. Страхов (конфессиональная, с личным бессмертием и мистическими восторгами), была не вера Толстого. Не к ней призывал он.

Поняв природу религиозности Толстого, Н.Н. Страхов «вернулся» в лоно их единомыслия. Вера Толстого, он сам как Учитель, его мир и дом – Мекка – это все уроднено и религиозно близко ему до конца жизни. «…Вы ищите спасения не в самозабвении и замирании, а в ясном и живом сознании. Боже мой, как это хорошо! Когда я вспоминаю Вас, все Ваши вкусы, привычки, занятия, когда вспоминаю то всегдашнее сильнейшее отвращение от всех форм фальшивой жизни, которое слышится во всех Ваших писаниях и отражается во всей Вашей жизни, то мне становится понятным, как Вы могли наконец достигнуть Вашей теперешней точки зрения. До нее можно было дойти только силою души, только той долгою упорной работою, которой Вы предавались. Пожалуйста, не браните меня, что я все хвалю Вас; мне нужно в Вас верить, эта вера моя опора» (Переписка. 2, п. 246, 552).

В 1875 году Н.Н. Страхов едет в Италию на два месяца «посмотреть природу и монахов», интерес к которым в каком-то смысле неожиданный и для него самого, и для Толстого: «Еще упоминание ваше о монахах много и длинно заставило меня думать и искать филиацию мыслей, которая вас привела к ним» (Переписка, 1, п. 90, 205). Возможно, что Толстой улавливает свое собственное влияние на этот вдруг возникший интерес к аскезе, религиозной проблематике, что еще раз подтверждает не случайный характер их эпистолярно-философского диалога. Однако, вернее всего, поездка – итог внутренней духовной работы, которую проделывает Н.Н. Страхов, бывший семинарист и сын священника, и самостоятельно, и под влиянием друга. Ведь, ища истинную веру, он движется в одном с Толстым направлении поиска – от книг к людям, которые бы показали, объяснили и укрепили его в заповедном, «религиозном ядре».

Эта же энергия поиска подвигла их обоих (так как движутся в общем направлении) на поездку в Оптину Пустынь, которую они долго и тщательно обсуждали и планировали, которой они оба жаждали и, наконец, осуществили летом 1877 года. В мае 1879 года Толстой зовет Н.Н. Страхова съездить на Соловки, на что последний предлагает вновь посетить Оптину. Но ни то, ни другое не случилось в их жизни. Однако сам план поездок к духовным местам можно считать признанием духовного доверия друг к другу и исполнение «воли Отца».

Можно, если не понять до конца, то хотя бы почувствовать противоположность этих людей: Толстой – весь «огонь и жизнь», он подвижен, как ртуть, в нем рвется наружу его силища человека и мыслителя; Страхов безынициативен, он смотрит на жизнь «внешним» взглядом, он лишь наблюдатель, и загореться жизнью даже от такого мощного «факела», как Толстой, просто не в состоянии. Но есть и в нем духовное горение, есть стремление и способность служения мыслям и чувствам другого – друга гения. В этом нам видится своеобразный страховский экзистенциализм – жизнь, создаваемая из фрагментов чужих историй и имен: Ясная Поляна – и Мекка, и дом, яснополянцы – семья и космос, Толстой – и друг, и учитель, и «святой»: «…Ваша любовь ободряет меня, делает меня лучше, дает новые силы – это великая радость моей жизни. Графиня и Ваши дети были для меня всегда нераздельны с Вами; я на них распространял то уважение и сердечную преданность, которые чувствовал к Вам» (Переписка, 1, п. 132, 303). Позже появится в пространстве страховского мира и «сын» – «мухортик несчастный» – опекаемый и распекаемый им В.В. Розанов: «А Розанов – какое странное и жалкое существо! Он очень даровит… Он пишет вдохновенно, но смутно и часто бестолково. Да и ни с чем не умеет справиться; с женою, с дочерью-ребенком, с знакомыми, со службой – везде он, добрый и умный, находит поводы к тяжелым и мучительным отношениям. Я все боюсь за него, как будто он в постоянной опасности <…> Мухортик, очень милое и очень слабонервное существо» (Переписка, 2, п. 460, 1011).

Оба – и Толстой, и Н.Н. Страхов – оказались верны своим мирам всегда и до конца. Они оба – великие теоретики – смотрители, но если первый наблюдал за миром, то второй – смотрел за собой[212], создавая свои уникальные дневники и открывая новые принципы философского видения главного предмета – жизни.

3.3. Л.Н. Толстой-философ

Как очевидно уже из проанализированной нами Переписки, занятия философией были одним из важнейших дел в жизни Толстого, что нашло отражение не только в ней, но и художественном творчестве, дневниках, а также созданном им особом жанре литературы – религиозно-философских трактатах (например, «Путь жизни»); упрощенно представленных в формах многочисленных антологий: круга чтения для ума и души (например, «Чтение на каждый день», «Круг чтения»). Такого рода тексты – особый нарратив всех тех, ближних и дальних, живших тысячелетия назад и современников, кто, подобно Толстому, искал смысл «истины, жизни и поведения». Его трактаты – поток афористически выраженного глобального сознания человечества; это вербализованная попытка обнажить диалектику общего и единичного, реализация его философии жизни, заряженной любовным и деятельным отношением к миру.

Специфика такого рода произведений может быть понята лишь вкупе с его философией, представляющей собой учение о слиянии миллиона жизней – то есть чувств, переживаний, деятельности людей (в том числе, великих мыслителей и пророков) в единый Океан мудрости – живая Жизнь в Боге (как квинтэссенция человеческой мудрости).

Это не просто тексты: «память уничтожает время: сводит воедино то, что происходит как будто врозь» (Толстой, 54, 50). При всем этом Толстой-философ самобытен и уникален; знаток мировой философии и религиозных учений, он не только изучал их, но и переживал, положив в основу познания субъективный метод «вчувствования» и измерял чужие идеи собственными, а не наоборот. Расходясь, по собственному признанию, со всеми философами (Переписка, 1, п. 107, 250), он в то же время использовал мировую философию, мудрость и религиозные учения как «лупу» для поверки своего субъективного понимания философских идей. «Важно для меня и составляет мою истинную жизнь все то, что непосредственно было сознано мною и было открыто моему сознанию через мысли сознательных существ, общавшихся со мной в этой жизни или живших тысячи лет назад и выразивших словами то, что смутно таилось в моем сознании, и потому, получив форму выражения, составило часть его. Так что мысли Будды, Канта, Христа, Амиеля и других составляют часть моей жизни…» (Толстой, 56, 16–17).

Толстой стал основоположником философии жизни в России, антиметафизической, неклассической по своей сути. Вся его философия основана на «Я», которое переживает (живет, то есть сознает жизнь), в том числе и мировую философию, и религиозные учения, и собственную жизнь. Как мы отметили ранее, важнейшая категория в философии Толстого – жизнь, субъективно осмысленная и представленная им в специальном философском трактате «О жизни» (1886–1887). Философия и ее идеи важны для него, прежде всего, с точки зрения отражения в них целостности жизни, ее смыслов, и они не всегда оказывались чисто рациональными. Субъективизм – важнейшая черта его философии жизни. Именно этот критерий субъективизма и не позволяет привязать Толстого ни к одному направлению в прошлом и в настоящем, при всей близости его Востоку, античности или просветительским традициям XVIII века. «Толстой демонстрирует радикальный субъективизм своей философской позиции, причем субъективизм идеалистического характера, так как признаваемая единственной реальной данностью “человеческая жизнь” отождествляется с “сознанием” (Толстой, 26, 324–325). С этим связано и то, что исходной основой мышления становится у Толстого рефлексия сознания, т. е. гносеологическая рефлексия»[213].

Отсюда вытекает его классификация истории философии, в основании которой лежат ни хронология, типология, или история идей, но собственная аксиологическая позиция. Все мыслители (без различия их исторического, философского или религиозного статуса) были разделены им на два типа: «настоящих и ненастоящих». К «настоящим» философам он отнес высокодуховную и высоконравственную личность, несущую ответственность за свои идеи, отстаивающую идеалы просветительского гуманизма, живущую по своим убеждениям и отыскивающую «формулу целостной жизни», открывающую ее общезначимый смысл. К таковым принадлежат «религиозные мудрецы и пророки» (невозможно даже перечислить огромное количество имен «древних мудрецов, браминов, Будды, Зороастра, Лао-Цзы, Конфуция, Исайи, Христа» (Толстой, 26, 327), а также вполне рационально мыслящие и очень непохожие друг на друга философы от Платона, Сократа, Паскаля, Декарта, Дидро, Спинозы до Руссо, Канта, Шопенгауэра. Их «подлинность» – в умении точно раскрыть предмет философии, дать «наилучшие возможные ответы на вопросы о значении человеческой жизни и смерти» (Переписка, 1, п.102, 234), которые, как считал Толстой, носят религиозно-практический характер.

К «ненастоящим» философам он относил тех, кто «умерщвлял» жизнь, расчленяя ее по образцу естествознания на составные части и пытался, затем механистически синтезировать. К таковым он отнес, по сути, всех методологов и логиков; не удивительно, что в его списке оказались вместе Аристотель, Ф. Бэкон, позитивисты типа О. Конта, Дж. Миля, или Гегеля. Ненастоящими он считал и многих современных отечественных философов, использующих в качестве базового «птичий язык» неопределенных понятий, таких как «соборность», «материя», «идеи», «утопия», «отвлеченные начала», «всеединство», «дух», которыми, с его точки зрения, подменялась подлинная реальность и подлинные проблемы мысли.

В соответствии со своими оценками он разделил все философские учения на три типа: 1) материалистические (позитивистские как их разновидность), пользующиеся научными методами расчленения и умерщвления предмета, путем его разложения на составные части; 2) идеалистические (спиритуалистические), верно схватывающие целостность предмета – жизнь, но чаще всего использующие неверные методы (научные, математические, формальные); 3) истинные философские учения от Платона до А. Шопенгауэра, включая почти все религиозные учения Востока, которые ставят настоящую цель философии, то есть отыскивают смысл жизни и при этом используют правильный метод, «не разлагая на составные части тех сущностей, из которых слагается жизнь для всякого человека» (Переписка. 1, п. 102, 232).

Особенность философии жизни Толстого заключается в поиске единства предмета философии, каковым является жизнь и познание ее смысла и соответствующего предмету метода, названного им «методом круга» или «сцеплением», о чем также уже шла речь. «Самые предметы, которыми занимается философия, – жизнь, душа, воля, разум не подлежат рассечению, устранению известных сторон. <…> явления же, составляющие предмет философии, все познаются нами в внутреннем мире непосредственно, и мы можем наблюдать их во внешнем мире только потому, что знаем их из внутреннего мира» (Переписка, 1, п. 102, 233).

Таким образом, метод познания связан с актом самопознания, проникновения во внутренний мир человека, в котором Толстой обнаруживает априорное знание о собственном существовании – чувство жизни. «Я живу» – это моя доопытная истина о моей особенности, отличности от всех. Для Толстого – это чувство жизни сродни «вещи в себе» Канта – ноуменальному источнику всего остального; но оно не только познаваемо, но обязательно должно быть познано человеком, будучи единственным способом преодоления своей «животной личности» на пути к разумно-любовной Жизни – к Богу. По сути, интуитивная способность сцеплять все, благодаря особому чувству жизни, невыразимому словами или идеями, но питающему и то, и другое, – это и есть проявление в отдельной душе «бесконечного, живого, объединяющего в себе всё», Бога живого и Бога любви (Переписка, 1, п. 113, 262). Без этого основания не может быть ни жизни, ни ее познания, ни ее творческого выражения.

Как верно заметил П.А. Сорокин, для интеллекта Бог непознаваем, и эта истина пережита Толстым в полной мере, особенно в период написания (и, конечно, после) «Исповеди». П.А. Сорокин считает, что непознаваемость Бога разумом, компенсируется у Толстого его «познаваемостью» чувством. «Итак, сущность вещей есть Бог. Он не вполне познаваем разумом, но вполне познаваем чувством (интуицией): познанные свойства Бога суть любовь, разум, абсолютное совершенство и абсолютная воля (курсив – С.К.). Этим ответом Толстого уже предрешены все его ответы на остальные проблемы философии»[214].

Таким образом, – априорное (интуитивное) «чувство жизни» – «Я живу» и разумное сознание этой жизни нельзя разорвать и рассматривать как самостоятельные части. При этом Толстой опирается на разумность человека, понимая под этим непрерывную работу восприятия, по своей безусловной обязательности далеко перевешивающую умение оперировать готовыми идеями. Здесь он близок экзистенциальному мировосприятию С. Кьеркегора, определявшего жизнь как острейшую проблему саму по себе, в чистом виде. «И в этом же таится не новый прихотливый виток развития философии, а необходимое; у Толстого, на грани биологии, усилие человеческого спасения, усилие столь же автоматическое, сколь и трудное, и так же граничащее c абсурдом, как и кьеркегоровское требование существования».[215]

Как только «Я живу» станет достоянием моего разумного сознания жизни, я открою мир других, таких же людей, живущих теми же чувствами и страхами, и надеждой, пойму, что «основа существования всех людей, животных и всего существующего – та же, что и во мне» (Толстой, 56, 16), и пойму свою сопричастность с вечностью, со Всем, что есть, и было, и будет, то есть с Богом Живым. «Дело спасения, которым занят Толстой, не от идеи блага другим, а от роскоши растраты в полноте жизни. Эта растрата (жертва) в природе человека, от его начала, которое <…> не целесообразность и справедливость, а поэзия и любовь»[216].

Таким образом, для Толстого спасение человека идет «от его начала, которое <…> поэзия и любовь».[217] Бог как Всё – это живой вселенский Океан любви, не сотворённый и неуничтожимый никем персонально; из Него человек вышел и в него он каплей упадет вновь, слившись в единое целое с мириадами себе подобных. Любовь как толстовский «принцип целого взгляда» (Переписка, 1, п. 116, 271) и есть тот «круг или шар» – сцепление, дающее единственно возможное понимание смысла жизни. Художественным воплощением этой идеи стал образ Платона Каратаева: «непостижимое, круглое и вечное олицетворение духа простоты и правды» (Толстой, 12, 50). В этом круговращении нет места смерти, ибо человек никогда не умирал, но пребывал в этом вечном Океане любви, дожидаясь своего часа, и никогда не умрет, вернувшись к Отцу, в Вечность. По сути, здесь нет места и злу, которое существует лишь для животной личности, желающего себе блага и комфорта, человека.

Следует оговорить здесь и вопрос о рационализме Толстого. Как известно – это константный аргумент и сторонников Толстого-просветителя и противников Толстого-христианина. Но вот что пишет об этом Н.Н. Страхов, который был хорошо знаком с сутью западного рационализма: «Все мы отчасти рационалисты, потому что во всяком деле мы неизбежно рассуждаем, а если рассуждаем, то значит прибегаем к каким-либо началам и приемам разума.<…> Если обратимся к Толстому, то, конечно, он начал с рационалистического отрицания и сомнения; но уже давно пришел к образу чувств и мыслей, которые нельзя назвать рационализмом»[218]. Стоит учитывать многочисленные отсылки Толстого к нерациональным основаниям в вопросе веры. «Мы не разумом доходим до веры. Но разум нужен для того, чтобы поверять ту веру, которой учат нас» (Толстой, 45, 29).

Не стоит преувеличивать рационалистичность Толстого в процессе Богопознания и путать явно мистическое (я бы сказала, апофатическое[219]) ощущение Высшего с трезво-критическим отношением к Церкви и догматическому богословию (В.В. Зеньковский). Бога-Жизнь нельзя измерить разумом, и всякая попытка рационализировать этот процесс обречена. «Чувствовать бога может всякий, но познать его не может никто. И потому не старайся познавать его, а старайся, исполняя его волю, всё живее и живее чувствовать его в самом себе» (Толстой, 45, 68). Познать Бога нельзя, так как он не Личность, не связан с телом, не «персоналистичен». Но ведь «царство божье внутри нас»? Ведь человек бесконечно с Ним общается, направлен на Него через внутреннее слово, молитву. Откуда берется и как быть тогда с ощущением присутствия Его во мне, повседневным общением и душевной интимностью «двух»? Одним разумом или стереотипами воспитания, культурными клише объяснить этот феномен нельзя. Бог либо ощущается человеком «в себе» мистическим образом, либо интуитивно осознается в вере. «Бога узнаешь не столько разумом, даже не сердцем, но по чувствуемой полной зависимости от Него» (Толстой, 52, 156)[220].

В.В. Зеньковский указывал на толстовскую интуицию как основу его мистицизма, суть которой сводится к пониманию бессмысленности безрелигиозной жизни. «Толстой действительно имел религиозный опыт, в нем действительно была религиозная жизнь, и недаром от огня, горевшего в его сердце, зажглось немало других сердец. <….> Мистицизм, эмпиризм и индивидуализм – вот основные черты религиозной личности Толстого. Он менее всего рационалист, хотя он упорно претендует на это и, хотя его любят так характеризовать: на самом деле рационализм, вырастающий на основе мистических переживаний, никогда не чуждается Откровения»[221].

Толстой, конечно, рационалист в значительной степени; не только чуждается, но категорически отвергает все церковные представления о душе, бессмертии, загробном мире, Воскресении (прилагательные мистического восприятия); эти, и подобные им, состояния человек способен испытать только в «живой жизни», «здесь и сейчас», в каждый бесконечно малый момент жизни «по-божески», то есть подлинно по-человечески, когда он живет не для себя, любит не себя, искренне совершает нравственные поступки, жертвуя своим эгоизмом ради других. Это и есть, с его точки зрения, жизнь по Христу, доступная каждому человеку и делающая его подлинно бессмертным и свободным.

Таким образом, любая философия, например, рационалистическое Просвещение, попав в орбиту его интеллектуальных исканий, становится лишь «материалом» для особого личного «переживания»[222] не только на основе законов сознания[223]: «Всему есть причина, только не сознанию: я сознаю, потому что сознаю» (Толстой, 58, 171), но и «законов сердца» и «общих чувств», формирующих толстовскую философию жизни. Ее субстратность определена религиозными переживаниями, присущими субъекту, концентрируемыми в понятиях Бог, вера, любовь, «жизнь не для себя». Истина должна быть самостоятельно пережита человеком. Венчающее их научно-теоретическое и художественно-эстетическое осмысление, происходит через интроспективное сопряжение жизненного и рационального в творчестве писателя.

«Сердце указывает, что любить, а потом, о чем думать и что изучать» (Толстой, 58, 160).

Для Толстого тождество и взаимозависимость разумного и сердечного основ познания есть необходимая предпосылка для реализации религиозной работы души каждого человека: «Урок заданный написан в твоем разуме и сердце и выражен ясно и понятно лучшими из таких же существ, как ты» (Толстой, 58, 34).

Примеры этого сопряжения, религиозной «работы сердца» можно найти во многих его художественных произведениях. Свет истины, открываемый героям Толстого, как правило, представляет собой демонстрацию наложения двух типов знания: идущего от Бога к человеку зова (очень часто герои слышат «нечто» как внутренний голос Жизни), переходящего в световую вспышку, визуальное «озарение», обнажающее «чувство жизни». Как результат – обратное откровение, идущее от человека к Богу разумное постижение («теперь знаю») главного знания смысла и вечного предназначения Жизни. Часто используемая писателем символическая метафора пограничного перехода в смысловое инобытие (смерть) через сон также указывает на интуитивно мистический характер истины: «… вдруг радость совершается: приходит тот, кого он ждал. <…> Он пришел и зовет его, и этот, тот, кто зовет его, тот самый, который кликнул его и велел ему лечь на Никиту. И Василий Андреич рад, что этот кто-то пришел за ним. «Иду!» – кричит он радостно, и крик этот будит его. И он просыпается, но просыпается совсем уже не тем, каким он заснул. <…> Не знал, так теперь знаю. Теперь уж без ошибки. Теперь знаю» (Толстой, 29, 43), – так описано открытие – озарение героя рассказа «Хозяин и работник» перед встречей с вселюбящим Хозяином. Как отмечал В.М. Паперный: «Для Брехунова исчезает время <…>, все впечатления прежней жизни сливаются для него «в один белый свет». И из этого света приходит к нему Бог, приходит как исполнение его сокровенной надежды – «как тот самый, которого он ждет». <….> Следующее за этим событие физической смерти героя <…> представляется как малозначительное»[224].

Л.И. Шестов также рассматривал творчество Толстого в контексте мистицизма[225]. О мистических элементах его веры писал и Н.А. Бердяев, понимая, правда, под последними дохристианские элементы пантеистического обожествления природы. С его точки зрения, Толстой весь в «космосе, душе мира, в тварной природе», но у нет и грана того интимного отношения к Христу, которым насквозь пропитан Достоевский, который довел «самосознание личности и ее судьбы до крайних пределов, до болезни»[226].

В такой интерпретации мистицизма, безусловно, есть что-то от русской стихии, от народного мировосприятия. Стоит обратить внимание на то, что мистические моменты чаще всего выражены Толстым в его «народных рассказах», например, в «Чем люди живы», в «Свечке» или в «Трех старцах»[227]. Известны его увлечения сектантством; со многими сектантами он был дружен (А.С. Пругавин). Вот, что поэтому поводу он написал в статье «Не убий никого»: «… кроме той официальной, мнимо христианской религии, одинаково привитой как всем западным, так и русскому народу, в русском народе с самых древних времен, рядом с этой официальной, всегда жила другая, неофициальная, жизненная христианская вера, каким-то странным путем, через святые жизни старцев, через юродивых, странников, проникшая в народ, и в пословицах, в рассказах, легендах утвердившаяся в нем и руководящая им. Сущность этой веры в том, что человеку жить надо по-божьи, для души, что люди все братья, что то, что велико перед людьми, то мерзость перед богом, что спастись может человек не исполнением обрядов и молитвами, а только делами милосердия и любви.<…> Вера эта лет 70 тому назад еще была сильна в народе, но за последние 50 лет, особенно вследствие упадка нравственности духовенства и в особенности монашества, стала всё больше и больше ослабевать во всем народе и стала выделяться в секты так называемых: молокан, штундистов, хлыстов, субботников, божьих людей, малеванцев, еговистов, духоборов и многих других. <…> В русском народе происходит теперь напряженная борьба двух самых что человек их познавать не может и не должен»//Указан. соч. С. 34. Однако Толстой всю жизнь занимался только этим. Добавлю от себя.

противоположных свойств человека: человека зверя и человека христианина» (Толстой, 37, 47–48).

Здесь, как нам кажется, отражен общий Толстому и Достоевскому посыл – осмысление важнейших религиозных образов сквозь призму народной веры, выражение комплиментарной солидарности с ее простотой. Оба сделали упор на борьбу в человеке зверя и бога. Достоевский суть православия представляет через апокрифические рассказы, видя в них квинтэссенцию веры, демонстрирует интимное отношение русского человека ко Христу, Богородице, святым и т. п. Толстой создает многие свои тексты в педагогических целях. Ни в какого личного Бога-чудотворца он, конечно, не верит. Народ же живет именно такой верой. Христос, Богородица и многочисленные угодники и подвижники – уроднены, сближены с русским человеком общностью «судеб»: страданиями, любовью, жертвенностью, униженностью и какой-то априорно величавой гордостью. Бог и человек интимно соединены в православно-природном космосе крестьянской жизни. Толстой принимает целиком «народный подход» к вере. Он высоко чтит «народную литературу», которую позже заменит понятием «предание» «с совершенно определенным вероучительным содержанием. <…>Очевидно, что в его вероучительной системе предание выполняет ту же роль, что Священное Предание в богословии. Место предания «ложного» занимает предание «истинное» – народное, во-первых, и выраженное не словом, а делом, во-вторых»[228].

Затем, подлинно народная религиозность была художественно воплощена им, например, в мире таких героев, как Платон Каратаев или Наташа Ростова. Наташа нравственно выздоровела, в том числе и благодаря благотворному влиянию храма, икон, таинств и церковных служб и тому чувству искреннего благоговения, который и сделал ее народной героиней романа. «В церкви всегда было мало народа; Наташа с Беловой становились на привычное место перед иконою Божией Матери, вделанной в зад левого клироса, и новое для Наташи чувство смирения перед великим, непостижимым охватывало ее, когда она в этот непривычный час утра, глядя на черный лик Божией Матери, освещенный и свечами, горевшими перед ним, и светом утра, падавшим из окна, слушала звуки службы, за которыми она старалась следить, понимая их. Когда она понимала их, ее личное чувство с своими оттенками присоединялось к ее молитве; когда она не понимала, ей еще сладостнее было думать, что желание понимать всё есть гордость, что понимать всего нельзя, что надо только верить и отдаваться Богу, Который в эти минуты – она чувствовала – управлял ее душою. Она крестилась, кланялась и, когда не понимала, то только, ужасаясь перед своею мерзостью, просила Бога простить ее за всё, за всё, и помиловать. Молитвы, которым она больше всего отдавалась, были молитвы раскаяния. Возвращаясь домой в ранний час утра, когда встречались только каменщики, шедшие на работу, дворники, выметавшие улицу, и в домах еще все спали, Наташа испытывала новое для нее чувство возможности исправления себя от своих пороков и возможности новой, чистой жизни и счастия» (Толстой, 11, 71–72).

В тоже время Толстой всегда был убежден, что «Бог не в храмах, не в изображениях, не в словах, не в таинствах, не в делах человеческих, а в человеке, в самом человеке…» (Толстой, 57, 145). Главное для любого человека – чувства Бога, веры, любви, практической жизни не для себя – вот подлинная основа субъективного мира переживаний, позволяющая преодолеть свою личность, смертность, экзистенциальные страхи, например, смерти, чувства одиночества и стать частью Всего, общей жизни, заряженной любовным и деятельным отношением к миру. «До тех пор, пока мы чувствуем свое «я», мы ограничены, себялюбивы, пленники; когда же мы в согласии с жизнью мира отзываемся на голос Бога, наше «я» исчезает» (Толстой, 41, 462).

Так субъективное перетекает во всеобщее, является необходимой предпосылкой веры и в тоже время становится излишним при открытии в себе и во всем мире Бога Живого. «Как только я, сознаю себя, так нет ни зла, ни смерти, ничего, кроме радости» (Толстой, 58, 108).

В пользу этого говорит и попытка Толстого представить христианство как практическое учение, следование делу и заповедям Христа, а не голому и абсолютно безжизненному, как ему казалось, догматизму официальной церкви. Толстой-философ отвергает все церковные представления о душе, бессмертии, загробном мире, воскресении. Эти, и подобные им, состояния человек способен испытать только в «живой жизни», «здесь и сейчас», в каждый бесконечно малый момент жизни «по-божески», то есть подлинно по-человечески, когда живем не для себя, любим не себя, искренне совершаем нравственные поступки в соответствии с верой и знанием лучшего. Это и есть жизнь по Христу, доступная каждому человеку, делающая его подлинно бессмертным и свободным в духе.

При этом Толстой стремится к органическому единству разума и веры, пытаясь все неясное и необъяснимое сделать понятным, выводом свободного разума. Так его философия становится практическим учением (толстовством), соединившим ряд рациональных и мистических – религиозно-этических посылок, став жизненной верой (И. Паперно) – жизнью по Христу. Он не нашел позитивного места церкви в своем учении, ему также не нашлось места в ней.

Таким образом, толстовскую философию можно представить, как уникальное переходное учение от европейского Просвещения, к антиметафизической философии жизни, не сводимой ни к какому определённому направлению, хотя и максимально приближающей нас к экзистенциализму XX века. Если для просветителей главным вопросом было кантовское: «что я могу знать», чтобы быть свободным, то для Толстого самый важный и стержневой вопрос жизни – «как спасти душу» – то есть познать истинную жизнь в себе как смысл в вере. «Так что, кроме разумного знания, которое мне прежде представлялось единственным, я был неизбежно приведен к признанию того, что у всего живущего человечества есть еще какое-то другое знание, неразумное – вера, дающая возможность жить. <…> (Толстой, 23, 27–28;).

Часть IV

Социально-религиозное учение, художественный взгляд и жизненная позиция Л.Н. Толстого

Предчувствие XX века

4.1. Л.Н. Толстой в оптике интеллигентского восприятия

Если в части обожествления народа Достоевский вполне мог стать соратником Толстого, то в части определения «источников зла» (например, интеллигенции) – они антиподы. Толстой никогда не преувеличивал значения интеллигенции; однако причину зла, в отличие от Достоевского, видел вовсе не в ней, а в самой цивилизации, прогрессе, идеологических манипуляциях сознанием, поощряемыми и развиваемыми государством и его институциями – церковью, искусством, наукой.

Многие из его современников – и либеральная, и радикальная интеллигенция, и философы определенных направлений – попадали в капкан позитивистской методологии экономического детерминизма, считая внешние изменения причиной внутренних преобразований. Не «базис», как известно, определяет «сознание», но наоборот, внутренняя работа исключительно духовного порядка способна выработать из человека личность. Только этот путь ведет к свободе. Эти идеи легли и в основание социальных идей Толстого. «Отсутствие временных прожектов характерно и для общественно-политических представлений Толстого. <….> Единственный путь изменения общества – изменение личности, духовное преображение личности»[229].

Никогда Толстой не сводил вопросы о сути патриотизма, национальной природы, религии, искусства, противостояния интеллигенции – народа – власти лишь к конкретным примерам: евреям, русским, революционерам или поведению немецкой, русской или французской властей.

Главная направленность его идей – поиск всеобщих оснований, закономерностей и преодоление случайного в истории. Как совмещается в его восприятии единичное и всеобщее исследовано литературоведами на примерах анализа «Войны и мира»[230].

Толстой, который ненавидел всяческие философские, идеологические, политические направления, «принцип партийности» в творчестве и в жизни, патриотическую / националистическую риторику и фразеологию, убивавшую живую суть народной жизни, был, пожалуй, одним из очень немногих людей в России, кто своим творчеством и жизнью выражал позицию подлинного гуманизма и патриотизма. Привязать его к каким-либо направлениям и школам можно лишь условно, с большими натяжками[231].

Именно этот факт самобытного видения всеобщих проблем, бесстрашие Толстого, огромный авторитет так восхищали и так возмущали его современников и потомков. За право быть собой, говорить то, что думаешь, и «делать, что должно», он неоднократно был осужден и осмеян своими именитыми и не очень соотечественниками, обласкан западными пророками, мало кем понят, оставаясь равновеликим и малодоступным и для современников, и для потомков. В интеллигентской и народной среде сформировалось и ярко проявилось антиномическое отношение к Толстому. Оценки колебались от полного восторга и обожествления до полной ненависти и непристойной брани. (Это мне очень напоминает аналогичное отношение к Петру I в споре славянофилов и западников). Приведем слова самого Толстого: «Одни считают меня безбожником и революционером и одобряют за эту мою воображаемую ими заслугу; другие же, точно также считая меня объявленным безбожником и революционером, не только не одобряют, но всячески проклинают меня за то, в чем я ни в каком случае не могу быть повинен (в безбожии – С.К.)» (Толстой, 38, 333–333).

Известны многочисленные походы против Толстого религиозных, политических, журналистских и пр. деятелей, целью которых было изобличить, развенчать и даже уничтожить его физически (чего стоила церковная молитва Иоанна Кронштадтского о скорейшей смерти Льва Толстого). Имя Толстого в начале XX века стало основой формирования огромного полифонического пространства идей, мнений и позиций, то есть очередным витком развития общественного мнения, когда-то спровоцированного П.Я. Чаадаевым и развитого Достоевским. Но если П.Я. Чаадаев был пророком «позы», сам себя назначив на роль властителя дум, то Достоевский и Толстой действительно стали таковыми для многих поколений русских людей. Разница, однако, в том, что Достоевский творил свою Россию, очаровал своими мифообразами и утопическими проектами, к сожалению, не тех, к кому они были обращены; Толстой же свои убеждения и веру сделал основой жизни-веры, уничтожая барьеры между жизнью, верой и творчеством. А это уж оказалось настолько непонятно, что просто страшно. «Люди здравого смысла по достоинству оценивают художественную деятельность гения, но люди здравого смысла бывают озадачены, изумлены, возмущены всякий раз, когда всечеловек в гении слишком близко приблизился к общечеловеку»[232], – правомерно отмечал А. Белый.

Его разрушительная социально-политическая критика и последовательная религиозно-философская позиция были весьма противоречиво поняты и оценены как его, так и нашими современниками[233].

Можно лишь условно разделить его критиков на «последователей» и «противников». Одним из ярких его оппонентов стал Вл. С. Соловьев, который в своих «Трех разговорах» (1900) подверг ядовитым насмешкам, как христианское учение Толстого, так и его критику власти, а также пацифистское мировоззрение. С особым сарказмом в адрес своего оппонента он произносит следующее: «Новый владыка мира был прежде всего сердобольным филантропом – и не только филантропом, но и филозоем. Сам он был вегетарианцем, он запретил вивисекцию и учредил строгий надзор за бойнями; общества покровителей животных всячески поощрялись им» // Соловьев В.С. Три разговора // Соловьев В.С. Соч в 2-х т. М.: Мысль, 1988, Т. 2. С. 746–747). Русский философ стал одним из первых в ряду тех многочисленных гонителей, которые в учении Толстого увидели не борца с мировым злом, но чуть ли не главную «причину» мировых войн и революций, а в нем самом антихриста, живое воплощение зла. Г.П. Федотов иронически заметил, что соловьевский антихрист гораздо лучше реального Толстого: «Ни одной чертой гениальный сверхчеловек, примиритель всех противоречий, завершитель культурного дела веков не напоминает одностороннего и антикультурного моралиста из Ясной Поляны» // Федотов Г.П. Об антихристовом добре // http://www.vehi. net/fedotov/soloviev.html. Беспощаден к Толстому и Лев Шестов, выводя его имя под общим антихристовым «грифом» с Ницше. Шестов Л.И. Добро в учении графа Толстого и Фридриха Ницше (Философия и проповедь). Соловьевский образ Толстого-антихриста, который «заменил собой Христа», стал штампом в риторике русской православной церкви: «Учение Священного писания и Отцов православной Церкви об антихристе». Свято-Троицкий и Ново-Голутвин монастырь, 1992; идеи Церкви развили ряд религиозных мыслителей и деятелей: Иоанн Кронштадтский, Иван Ильин и другие. В современной отечественной литературе эта мысль лишь повторяется без каких-либо новейших аргументов. См. Кантор В.К.: «Если Ницше выступал с твердым неприятием христианства и всех тех духовных ценностей европейской культуры, которые были ею порождены, то Толстой пытался собой подменить Христа». Кантор В.К. “Крушение кумиров”, или Одоление соблазнов (Становление философского пространства в России). М.: РОССПЭН, 2011. С.349. Современный писатель П.В. Басинский напрямую использует мифологические оппозиции святого и грешного как хорошего и плохого в своем сочинении против Толстого. Подр.: Басинский П.В. Святой против Льва: Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды. М.: АСТ, 3013. Этот же прием он использовал и при противопоставлении «ужасного» отца (Л.Н. Толстого) и «прекрасного» сына (Л.Л. Толстого), пользуясь великими именами, как «погремушкой». Как было замечено в одной рецензии: «Шум поднят, а в памяти ничего». Абросимова В.Н. И ходят мародеры в наш зоомагазин // Вопросы литературы. Спец. выпуск. № 3. 2016. С.7. В Дневнике от 4 июля 1895 года Толстой, как мне кажется, ответил сразу всем своим, как сказал бы В.В. Набоков, «присяжным критикам»: «добро, обличающее людей в их зле, совершенно искренно принимается ими за зло. Так что милосердие, смирение, любовь даже представляется им чем-то противным, возмутительным. Ничто очевиднее этого явления не доказывает того, что главная деятельность человека – совершенствование его – состоит в уяснении сознания» (Толстой, 53, 45). Речь идет об уяснении религиозного сознания, основанного на личностном понимании религиозных истин, оценивании каждой из них через моральные критерии и собственные поступки.

Толстой, как принципиальный противник всяческого насилия одинаково не приемлет ни интеллигентской, ни правительственной, ни идеологической его разновидности.

Но, несмотря на категорическое неприятие интеллигенции Толстым, многие из тех, кто себя причислял к этой номинации, с пиететом относились к его личности. «Сближение» производилось на «общей почве» противоречий и оппозиционности по отношению к власти. Принцип бинарного сознания, инверсии ценностей, характерный для русской интеллигенции, приписывался Толстому не раз, начиная с известной оппозиции Толстого-художника и Толстого-мыслителя[234], идеи двух Толстых: природного и искусственного[235] и заканчивая многочисленными попытками соединения несоединимого: рационализма и веры, мистицизма и эмпиризма, протестного слова и призывов к неучастию / неделанию.

Практически все направления интеллигенции конца первого десятилетия XX века находились под «знаком Толстого». Религиозная философия была одним из интеллигентских направлений, активно создававших «антиномичный» образ Толстого[236]. Д.С. Мережковский[237] усмотрел в нем «нигилиста 60-х», несмотря на совершенную неопределенность этого понятия в тогдашней (да и в сегодняшней литературе)[238]. Лев Шестов сблизил его этику с ницшеанской, а Н.А. Бердяев назвал его типично русским человеком, описав в свойственной ему бинарной оптике главные черты толстовского мышления и мировоззрения[239].

Напротив, С.Л. Франк (отношение которого к Толстому также многократно менялось за два десятилетия), опровергая подобную стереотипи-зацию восприятия писателя, представил другую – духовную – сторону толстовского образа в статье с характерным названием: «Лев Толстой и русская интеллигенция» (1908). В ней он заметил, что «Толстому суждено жить в духовном одиночестве», несмотря на тесную связь его идей (например, его морализм) с интеллигентскими. «Эта причина лежит, как мне кажется, в невосприимчивости современной интеллигенции к религиозному чувству и религиозному отношению к жизни»[240]. С.Л. Франк прекрасно уловил несоответствие мировоззренческих идей Толстого интеллигентским установкам на политически-общественное или абстрактно-религиозное миропонимание; их неспособность понять подлинную сущность его учения; указал на бесконечную политизацию религиозных и философских идей Толстого; склонность к мифологизации его личности.

В таком же ключе высказался В. Анизимов в большой газетной заметке «Три лика Толстого». Три лика на самом деле оказались номинациями педагогической, военной и бюрократической интеллигенции, которая всегда «ставила двойки Толстому» за «неспособность» к учебе, военному искусству, отсутствие правосознания. «И сколько змеиных жал, клокочущей ярости, снисходительных вразумлений и поучений пришлось ему воспринять от всероссийской интеллигенции, только ныне, наконец, почтительно склонившейся перед своим мировым украшением и вождем»[241].

О мифологизации образа Толстого в свое время написал Н.Н. Страхов в статье «Толки о Толстом» (1891). Он раньше многих заметил непонимание обществом сути духовно-нравственного переворота писателя и спекулятивное выдумывание «своего» Толстого. Достаточно просмотреть периодику 1908–1910 годов, чтобы увидеть, из какого «сора» был соткан образ Толстого, сколько фальши, пиара, самопрезентаций происходило при использовании его имени. Приведем фрагмент характерной заметки толков в описании внешности Толстого «очевидцами»: «Все описывающие Л. Н.-ча, большей частью самым жестоким образом диссонируют в своих показаниях. Нечего говорить о таких частностях, как глаза, оттенки голоса и т. д. По одним у него серые глаза, по другим – голубые. <…> Глаза у Толстого не серые и не голубые, а светло-синие, по экспертизе таких осведомленных людей, как, например, П. Сергиенко, своего рода официозного биографа Л. Н-ча»[242].

Что уж предъявлять требования к современным писателям. Жаль только, что их фантазии не ограничены лишь внешностью. Любопытны постмодернистские аллюзии В.О. Пелевина; критику и недоумение вызывают сочинения П.В. Басинского, сделавшего Толстого героем своих идеологизированных и популистских текстов[243]. Философы по-прежнему делятся на толстовцев и достоевсковедов, позволяя себе откровенную брань и мифотворчество в аргументации.

Одним словом, его любили не за то, не замечая подлинной боли страдающего сердца. Частично приведенные оценки С.Л. Франка подтверждает В.Г. Короленко в статье «Великий пилигрим». Он вспоминал о том, как в ссылке в Иркутске, куда он был сослан в 1884 году, ссыльные народовольцы 70-х с жадностью интересовались идеями Толстого начала 80-х. Узнав, что вместо революционной борьбы и культа крестьянского опрощения он проповедует новое христианство – «непротивление злу насилием» – были разочарованы и охладели к нему. Его роль проповедника и учителя многим претила, казалась надуманной и лживой, став поводом для многочисленных анекдотов и побасенок[244].

Любопытно, что тот же В.Г. Короленко отмечает положительное влияние Толстого не на интеллигенцию, а на крестьян, на тот самый народ, которому поклонялось не одно поколение интеллигентов, хотя практически мало кому удалось стать полезным и наладить реальную связь с ним. О влиянии говорят многочисленные толстовские общины, в которые, помимо интеллигентов, входили многочисленные группы крестьян, солдат, рабочих, вдохновленные идеями Толстого о «великом нравственном смысле хлебного труда» (М.И. Горбунов-Посадов)[245]. Показательно, как много людей из «народа» приняло участие в празднествах его 80-летнего юбилея. Любовь, может быть, была и наивной, но подлинной и искренней. «Разве не трогательно читать, – пишет автор заметки в «Новой Руси», – косари города N… отправляют в Ясную Поляну партию в 1000 кос Толстому для крестьян, или: официанты сада «Буфф», желая чем-то почтить Толстого, посылают самовар, блюдо и полотенца.… Вот какую толщу расшевелил Толстой, и вот какую глыбу Синод одним циркуляром отрезал от церкви»[246].

Несмотря на разнообразие оценок великого человека, вся интеллектуальная, разночинная и радикальная молодежь жила в фарватере если не всегда идей и чувств, то, уж точно, имени великого человека. Что же объединяло оппозиционную молодежь и Толстого? Безусловно, праведный протест против ужасного положения народа, борьба с насилием и экономической несправедливостью, обостренное чувство справедливости, критическое восприятие Церкви, вера в моральное совершенствование человека. Как заметил С.Л. Франк: «Мы любили его не за его художественный гений и не за его отвлеченное учение; то и другое сияет для нас лишь отраженным светом – светом его души, а то, чем ослепительно сияет для нас его душа, есть прежде всего два основных ее свойства: безграничное правдолюбие и острота нравственной совести[247]. Толстой-пророк, который не знает иных мерил, иных точек зрения и оценок, кроме правды и праведности. Мы можем видеть правду не там, где видел ее он, и мы можем быть убеждены в исконной силе зла, которой он не допускал. Но сама правда и совесть действует неотразимо, привлекают и покоряют помимо воли»[248]. Разъединяло же их непонимание сути толстовского учения, даже теми, кто называл себя толстовцем, невозможность совмещения идей социального протеста, лелеемого интеллигентами, с философской антропологией и логикой, а также религиозной этикой Толстого-философа и религиозного человека.

Событием международного масштаба стал 80-летний юбилей писателя[249], который продемонстрировал уровень глобального влияния Толстого на мировое и российское сообщество. Юбилей оказался поводом как для восторгов общества (коих было огромное количество), так и для упреков; радикальных политических заявлений, имеющих и не имеющих к Толстому прямого отношения, очередной дискуссии между консерваторами и либералами. Откровенную брань себе позволили лишь немногие издания, например, такие как «Русское знамя» или «Колокол». Злым пасквилем звучат слова «Старой Москвы» о «мнимом больном» (Толстой был очень болен в те шумные дни), из «имени которого сделали политическую демонстрацию, чтобы подразнить правительство». «Настоящим бенефициантом этого дня является пресловутая русская революция», а сам Толстой с радостью позирует фотографам, от него при этом идет «нестерпимый запах разложения»[250]. К счастью, такой откровенной пошлости было не много.

Как известно, официальная Россия праздновать юбилей «не велела»[251], а «Правительственный листок» не издал по этому поводу ни строчки. Особенно оскорбило общество постановление Святейшего Синода от 23 августа 1908 года (за пять дней до юбилея) о запрете всем «верующим чадам» отмечать юбилей богоборника (напомню, что Иоанн Кронштадтский даже просил Всевышнего «убрать» Толстого до юбилея). В частности, в постановлении отмечалось, что «все те, кто сочувствуют его деятельности, выражая это сочувствие участием в праздновании его юбилея, вместе с тем причисляют себя к его единомышленникам, делаются соучастниками его деятельности и привлекают на свою главу общую с ним тяжкую перед Богом ответственность. Кроме того, участием в чествовании его они оскорбляют Церковь, несмотря на ее всегдашние заботы о них, как о своих чадах. Сверх того, следует принять во внимание, что такое участие в чествовании лица, отрекшегося от Христа и отпавшего от Церкви, может произвести большой соблазн и среди как незрелых возрастом, так и некрепких верой, – тот соблазн, от которого предостерегал Спаситель в беседе с учениками (Матф. VIII, 7, 9). <…>»[252].

А 25 июня 1908 года Московский комитет по делам печати направил заявление прокурору Московской судебной палаты с просьбой возбудить против «графа Л.Н. Толстого, а также против представителя книгоиздательства “Посредник” судебное преследование по статьям 73 и 129 – возбуждение к ниспровержению существующего строя Уголовного уложения». Дело против Толстого возбуждено не было; изданный в «Посреднике» свод четырех Евангелий был уничтожен в 1910 г., вскоре после смерти писателя. «Не запрещая юбилея, правительство приняло меры прекратить какие бы то ни было попытки “к использованию со стороны неблагонадежных элементов населения настоящего события в целях против правительственной агитации”»[253].

В течение юбилейного года все газеты и журналы печатали материалы о писателе, продемонстрировав ту самую разнообразную палитру общественного мнения вокруг русского гения, о которой мы уже упоминали. Юбилей стал, по сути, политическим манифестом, воспринятым властями как угроза собственной безопасности.

Замолчать юбилей властям не удалось, хотя это был единственный случай, когда желания самого Толстого[254] и властей полностью совпадали. «Отлучения от празднества» не получилось, и эффект оказался прямо противоположным (в этом «молчании» явно видно повторение истории с письмом П.Я. Чаадаева). Мощь протеста была настолько велика, что можно даже сказать, что защита имени Толстого стала выражением одного из редких актов проявления искреннего гражданского самосознания и гражданского поведения в России, сопоставимого по размаху с революционными событиями, произошедшими до этого. Толстой невольно (его воля никому была не интересна тогда) оказался предлогом для общественного движения и противоборства разных слоев общества как с Церковью, так и с правительством. Интеллигенция же восприняла заперт на юбилей как повод для всестороннего проявления оппозиционных настроений и высказываний, напомнив публике о бесконечной исторической вражде власти и русских гениев. Нажим был такой мощи, что уже 27 августа[255] властям пришлось отмежеваться от Церкви и доказывать, что Синод ни с кем не согласовал свою позицию, и официального заперта на празднование юбилея русского гения правительство никогда не высказывало. Живя в России, мы хорошо знаем, что неофициальные указания начальства имеют практически такой же обязательный статус, как и официальные.

Досталось церковникам и от правых, и от левых. Анонимный корреспондент газеты «Вечера» обвинил Церковь в использовании имени великого человека в своих интригах: «попрятавшись и перетрусив в момент революции, как только она схлынула, белые и черные служители церкви заполонили свежую ниву российской политики, примазались ко всем вопросам дня. Сначала на стороне революции, потом на стороне реакции – служители церкви корчатся в тех же спазмах, делают те же безумные жесты, произносят те же безумные речи»[256]. Даже реакционные газеты были возмущены запретом. Князь Цертелев пишет: «Можно спорить против его своеобразного толкования христианства, < … > но нельзя требовать от него, чтобы он говорил не то, что думает, не рискуя идти по следам недоброй памяти инквизиции»[257].

Юбилей стал поводом для очередного самоопределения интеллигенции, еще одним способом найти место России и русской истории в мировом контексте. В этой связи любопытна юбилейная статья Д.С. Мережковского, который в 1917 году назовет большевизм толстовским явлением, а в 1908 году напишет в крайнем раздражении от постановления Синода следующее: «Если Вы отлучили от Церкви Толстого, то отлучите и нас всех, потому что мы с ним, а мы с ним потому что верим, что с ним Христос»[258]. Весьма любопытно и движение к будущему революционному «вождизму», связанное с именем Толстого, который выступил для многих ее незримым теоретиком. Тот же Д.С. Мережковский так прямо и написал: «Праздник Толстого – это праздник русской революции»[259]. Не совсем, правда, понятно какой.

В.Г. Короленко в одной из своих юбилейных статей о Толстом указал на то, что великий писатель был ограничен в своем мировидении: практически не включал в обойму своих интересов город, разночинную интеллигенцию, так называемое среднее сословие. «В нем всего устойчивее отразились два полюса крепостной России: деревенский дворянин и деревенский мужик. Нашего брата, горожанина-разночинца, чья жизнь вращается между этим полюсами, великий художник не видит, не хочет знать и не желает с нами считаться»[260].

Учитывая, что статья была написана к юбилею и напечатана в журнале «Русское богатство» в августе (кн. 8, 1908), она поразительным образом оказалась созвучна тезисам малоизвестного в то время политического эмигранта В.И. Ульянова, который в том же 1908 году, но уже в сентябре опубликовал статью «Лев Толстой как зеркало русской революции»[261]. Да и сама метафора Толстого-«зеркала», упомянутая в статье Короленко, была к тому моменту уже широко известна[262]. В Толстом В.Г. Короленко и Ульянову-Ленину не хватило активного противостояния злу, «знания основ капитализма», революционности, призыва к борьбе.

У нас нет прямых доказательств заимствования В.И. Лениным идей В.Г. Короленко или В.В. Розанова, работами которого он явно увлекался в то же самое время[263], но общность тенденции оценивания (вернее, недооценивания) Толстого этими персонами налицо. В.И. Ленин, подобно В.Г. Короленко, назвал Толстого выразителем (символом) пореформенной эпохи (1862–1904 гг.), воплотившим в своем творчестве мировоззрение крестьян в момент перехода России (в социально-экономическом развитии) от феодализма к капитализму. С их точки зрения, понять Толстого – это понять природу тех «противоречий», которые были характерны для страны. Речь о всеобщих противоречиях дореволюционной России, то есть всего русского народа и соответствующей эпохи.

В этом пункте взгляды В.И. Ленина неожиданно сближаются с характеристиками русского народа, данными Достоевским, Н.А. Бердяевым и др. как народа противоречивого и двойственного, с «загадочной» русской душой, описанной в системе бинарного кода интеллигентского сознания / морали. Однако В.И. Ленин как диалектик любые противоречия и антиномии легко разрешал в гегелевском синтетическом снятии – в данном случае в революционных действиях пролетариата, единственного класса русского народа, лишенного противоречий того народа, из которого он «вышел»[264].

Суть толстовских (народных) противоречий, по В.И. Ленину, сводится к разрыву между его убедительной критикой социально-экономических условий жизни, построенной на эксплуатации, и выражением патриархальной (исконной русской) религиозной юродивости, наивности, аскетического ничегонеделания и нежелания бороться[265]. Говоря языком вульгарного марксизма: налицо разрыв между «базисом и надстройкой». «Надстройка» явно «отставала». Толстой с его непротивленческим пафосом стал реальным тормозом и прямой угрозой для актуализации революционной ситуации. Так велик был его авторитет в обществе.

То, что Толстой звал Богом, верой в нравственную мощь учения Христа, практическим христианством, а русский народ именно за эти качества называл Христовым – В.И. Ленин именовал патриархальной наивностью и недостаточной сознательностью как крестьян, так и самого Толстого. Поэтому Толстой, с его точки зрения, лишь зеркало, но не учитель, его отражение реальности пассивно, а должно быть активным или, опережающим, как заявил в одной из толстовских статей будущий вождь мирового пролетариата. Учитель – тот, кто ведет русский народ к освобождению. Это, как помнится с детства, была прерогатива Ленина, партии, рабочего класса. В этих тезисах будущий вождь мирового пролетариата закладывал фундамент будущей оценки себя и своей партии: ум, честь, совесть, учитель, вождь и т. п., «экспроприируя» их у Толстого. Движению вперед «мешают те, кто объявляет Толстого ”общей совестью”, “учителем жизни”. Это – ложь <…> учиться, добиваться лучшей жизни <…> надо у пролетариата» (и у В.И. Ленина. – С.К.)[266].

Так В.И. Ленин задолго до революции использовал Толстого не только для пропаганды идей будущей пролетарской революции, но и для своеобразной идентификации себя (никому тогда еще не известного политика) с гением русской нации, имевшем мировую известность. О тождественности Толстого с русским народом прямо писали газеты того периода[267]. Вновь сработал мифологический прием, описанный в науке. Произошло мифологическое сюжетное «сдваивание» культурного героя с трикстером, в котором, по закону мифа, трикстер не только вытесняет и заменяет собой героя, но и присваивает себе все его главные позитивные черты. Очевидно, что если Толстой тождественен для В.И. Ленина с народом (крестьянством), то себя он скромно идентифицировал как представителя самого передового класса – c пролетариатом, уготовив себе миссию выразителя его интересов и чаяний. Так весьма изощренно Ленин присваивал себе лавры великого писателя, с которым ему действительно удалось позже помериться мировой славой[268].

Стоит возразить В.Г. Короленко и В.И. Ленину. Совершенно очевидно, что Толстой, действительно, будучи апологетом крестьянской общины, народной жизни, очень хорошо знал и город, и положение люмпен-пролетариата; особенно в поздний период жизни, когда он не понаслышке познакомился с ужасными условиями жизни городской бедноты, буднями обитателей трущоб и ночлежек Москвы. Он искал вполне практические пути победы над нищетой и уничижением человека в невыносимых условиях буржуазной жизни, а не только проповедовал непротивление.

Всем известны его выдающиеся работы: «Не могу молчать», «Так что же нам делать», «Пора опомниться», «Пора понять», «Как освободиться рабочему народу» (не говоря о художественном шедевре, романе «Воскресение»), наполненные пафосом протеста и борьбы за общественные идеалы. К юношеству, студенческой, то есть той самой разночинной молодежи, о которой писал В.Г. Короленко, были обращены многочисленные статьи и письма Толстого: «Верьте себе», «Любите друг друга», «Письмо студенту о праве», «Студенческое движение» и др.[269]; его позиция была продуманной и цельной.

Не используя экономической терминологии, Толстой неплохо разобрался в истинных причинах капиталистического неравенства. Об этом определенно высказался В.Ф. Асмус: «Толстовский протест против культуры и прогресса – не блажь чудака и не примитивное слепое отрицание. В протесте этом отразилась оценка чрезвычайно важной черты русского капитализма, выраставшего в рамках крепостничества, чудовищной неравномерности в распределении культурных завоеваний и достижений, которые действительно оставались недоступными большинству – в то время как все отрицательные следствия развития капитализма внедрялись в жизнь народа с угрожающей быстротой и казались народу, не знавшему действительного средства избавления от зла, непреоборимыми»[270].

К теме интеллигенции (скорее, ее революционного крыла) Толстой обратился довольно поздно. Как отметил Я.С. Лурье, начиная с 80-х годов, Толстой стал смотреть на власть с позиции ее противников – революционеров. Безусловно, его собственная была противоположной революционной. «Спор с ними он вел не только с нравственных позиций, отрицая сопротивление злу насилием, но и на основе своих представлений об историческом процессе. С одной стороны, он не верил в то, что “одни люди должны и могут устраивать жизнь других людей”, и предсказывал, что представители “нового правительства”, созданного революцией, могут захватить “львиную долю” власти и богатства, а с другой – сомневался в успехе самой революции. Он утверждал, что нет “ни малейшего вероятия” в победе революционеров над царским строем (36, 149, 158)»[271].

Юбилей вскрыл весьма существенный вопрос. Что же общего между интеллигенцией – правой и левой и Толстым? Ответ отрицательный. Не будем специально затрагивать тему отношения Толстого к либеральной интеллигенции; отошлем читателя к его знаменитому «Письму к либералам (А.М. Калмыковой)» (1896).

Любопытнее его позиция по отношению к революционерам. К ним Толстой был настроен позитивнее, чем к власти и даже либералам, хотя и не принимал насильственного пафоса их борьбы. Он считал, что их положительные качества были связаны с бескорыстным служением народу, отрицательные – с теми насильственными методами, которые максимально сближают их с ненавистной властью. Но и в этом виновато государство, которое учит лишь самому худшему. Толстой был упрямым противником любимого аргумента власти и обывателей: не мы начали; мы защищаем/ся, а это значит – необходимо нападать, убивать, вешать, сажать в тюрьмы, затыкать рты. Эти аргументы неприемлемы ни для власти, ни для революционеров. Но последние «лучше» хотя бы потому, что не изображают собой христиан, не прикрываются идеологией лжи (Толстой, 37, 83–92).

Еще в 1881 году, позиция Толстого была четкой и определенной в вопросах, касающихся терроризма и нигилизма. Впервые это вскрыла переписка со Страховым, который в вопросе о психологическом уродстве и извращении нигилизма фактически оказался продолжателем позиции Достоевского. Ответ Толстого можно считать условным ответом и автору «Бесов». Называя подход к проблеме зла, представленный Страховым «обсуживанием», Толстой высказывает позицию, которой останется верен навсегда: «Ваша точка зрения мне очень, очень знакома (она очень распространена теперь и мне не сочувственна). Нигилисты – это название каких-то ужасных существ, имеющих только подобие человеческое. И Вы делаете исследование над этими существами. И по Вашим исследованиям оказывается, что даже когда они жертвуют своей жизнью для духовной цели, они делают не добро, но действуют по каким-то психологическим законам бессознательно и дурно. Я не могу разделить этого взгляда и считаю его дурным. Человек всегда хорош, и если он делает дурно, то надо искать источник зла в соблазнах, вовлекших его в зло, а не в дурных свойствах гордости, невежества. И для того, чтобы указать соблазны, вовлекшие революционеров в убийство, нечего далеко ходить. Переполненная Сибирь, тюрьмы, войны, виселицы, нищета народа, кощунство, жадность и жестокость властей – не отговорки, а настоящий источник соблазна» (Переписка, 2, п. 278, 611–612).

Как указала американская исследовательница И. Меджибовская: «”Воскресение” продолжает и укореняет начавшуюся еще с писем к Страхову тенденцию Толстого писать о терроризме в нескольких вариациях – одну для себя или в стол, реже для узкого круга доверенных лиц и единомышленников, и другую для обнародования или более широкого распространения. Первая версия обычно нелицеприятна как для революционеров, так и для правящего режима. Вторая же носит дополнительные гуманизирующие элементы в описании и анализе поведения революционеров….»[272]. Известны его положительные описания революционеров в художественных произведениях, например, юноши Светло-губа из «Божеского и человеческого» или Марии Щетининой и Владимира Симонсона из «Воскресения», которым Толстой придавал черты чистых мучеников идеи. Светлогуба он описал как «божьего агнца», невинно загубленного системой (Толстой, 54, 207).

Обобщая, можно отметить, что Толстой в своем художественном и философско-религиозном творчестве, но главным образом в публицистике, выявил внутреннюю связь между государственным аппаратом насилия, лицемерием церкви и противоречивым поведением интеллигенции. В «единстве» разнородных идеологических установок этих сил и оказалась возможной глобальная катастрофа – рождение тоталитарного (радикального, в терминологии Х. Арендт) зла в XX веке.

При этом жизненная позиция Толстого прямо противоположна мировоззрению философской и радикальной интеллигенции, идеям Достоевского, которые питали настроения консервативных националистов-интеллигентов, одновременно воспитывая «бесовщину» яро критикуемых им подпольных и революционеров. Черты подполья в человеке ужасны, но в них есть нечто, что является принципиально важным для Достоевского: не только критика, но и защитника «подпольного миросозерцания». «Он (Достоевский – С. К.) будет до конца отрицать рационализацию человеческого общества, будет до конца отрицать всякую попытку поставить благополучие, благоразумие и благоденствие выше свободы, будет отрицать грядущий Хрустальный Дворец, грядущую гармонию, основанную на уничтожении человеческой личности. Но он поведет человека дальнейшими путями своеволия и бунта, чтобы открыть, что в своеволии истребляется свобода, в бунте отрицается человек»[273]. Чтобы «открыть», придется этот путь пройти – и бунт своеволия окажется для большинства намного привлекательнее (и проще) учения о ненасилии Толстого.

Толстой же свою жизненную позицию обозначил как открытую борьбу со Злом.

4.2 Зло как философская и политическая проблема

«Кто виноват»?

Зло[274] – стержневая проблема всей истории человечества, начиная с архаических мифов о злых существах, несущих смерть и разрушение людям, мифологических трактовок его понимания в языческих и мировых религиях, блестящих литературных образов и заканчивая его современными научными (психологическими, социологическими, антропологическими), философскими, этическими и политическими трактовками.

В современной литературе существует множество стратегий в объяснении природы зла. Однако ни одно из них уже не может обойтись без чудовищной истории XX века, обращения к ее политическому прошлому и настоящему[275]. Как заметил Фред Даллмейер: «После долгого периода игнорирования и самоуспокоенности проблема зла во всей своей мощи вернулась в наше время. Два события вызвали это “возрождение”: зверства тоталитаризма (под общим названием “Освенцим”), а также катастрофа и ее последствия 11 сентября 2001 года»[276]. История XX века предупреждает живущих в XXI веке об опасности политической и даже бытовой «теодицеи зла»[277], всяческих разговоров о его тривиальности (the trivialization of Evil)[278].

В конце XIX века предчувствия грядущих мировых катастроф стали явными и в Европе, и в России. Толстому было очевидно, что «мир лежит во зле», единственным реальным противовесом которому он считал отстаивание человеком своего достоинства, права быть разумным, нравственным и свободным в неразумном, аморальном и несвободном мире (Толстой, 69, 127–138). Главная обязанность человека, с его точки зрения, – сохранить себя, тогда как любое государство стремится уничтожить эту важнейшую точку жизненной опоры человека, «которая не сдается» и которую, как казалось русскому гению, у него никто не может отнять.

Критические идеи Толстого обладали мощным резонирующим эффектом не в силу их исключительной новизны, но благодаря духовно-нравственному освещению социальных, политических и религиозных реалий того времени. Его размышления, переживания, обвинения и призывы поражают стройной доказательной базой, которая была основана, однако, не на плоском формализме и силлогистике, но, прежде всего, на кантовских этических законах долженствования, а также требованиях буквального исполнения религиозных правил жизни, ими определяемых.

В толстовском осмыслении извечное русское «Кто виноват?» и «Что делать?» получили новую субъективную тональность: «Что же нам делать?» и «В чем моя вина?», которую лично я должен осознать и исправить, чтобы понять, как жить дальше в этом мире. Толстой заставлял людей вглядываться прежде всего в самих себя, осознавать природу как своего доброго и нравственного начала, так и злого и безнравственного, а уже затем искать виноватых во внешнем мире; «сила ведь не в тюрьмах, а в сознании».

Эффект оказался неожиданным: процесс «сократовского» самопознания / узнавания и самокритики привел к отрицанию всех устоявшихся и, казалось, незыблемых форм социальной жизни – государства, церкви, культуры, обнажив безнравственность непосредственного «соучастия» индивида в институциональной деятельности. Одновременно Толстой вскрыл специфику государственного бюрократизма, природу общественного и государственного лицемерия (так называемой идеологии), захлестнувших все «пространство» духовного мира общества и человека, высказал ряд провидческих идей о тоталитарном будущем государственного устройства и трагической судьбе человека в нем.

Ряд его художественных и публицистических идей оказался сопоставим с позднейшими идеями политической философии XX века, например, с концепциями Макса Вебера (1864–1920), основоположника «рациональной бюрократии», поклонника Толстого и исследователя его этических идей и Ханны Арендт[279] (1906–1975), одной из самых значимых исследователей «радикальной» и «банальной» природы зла в XX веке. Излагая основные пункты толстовского учения, попробуем сопоставить их с некоторыми позициями данных мыслителей.

Сравнение учения Толстого с идеями М. Вебера и Х. Арендт, безусловно, полемично. Казалось бы, перед нами – непримиримые антиподы. Толстой – антибуржуазный, склонный к анархизму христианский моралист-кантианец, не уступающий государству и власти ни йоты человеческого достоинства и личностной независимости, мечтающий о жизни в сыновней близости к Богу и другим людям. М. Вебер – идеалист-государственник, верящий в то, что можно создать совершенную форму власти, управляемую профессиональными и нравственными политиками, для которых служение обществу станет миссией и призванием. Х. Арендт – политический философ, для которой наиважнейшим было укрепление публичной сферы, пронизанной властью гражданского слова и поступка, действий / взаимодействий свободных и равных друг другу людей, закрепленной в естественном праве каждого на свободу. Поиск особых форм жизни, в которых не господствует бюрократия, капитал или частные интересы, но идет непрерывный «непринудительный дискурс между гражданами», она приравнивала к «островам в океане» или «оазисам в пустыне» в формализованной современной политической жизни.

При всей разнице позиций, дискурса и убеждений Толстой – М. Вебер – Х. Арендт оказались максимально сближены, благодаря кантовскому просветительскому гуманизму и этике убеждения, а также мечте о возможности создания и укрепления свободного межличностного пространства «человеческого достоинства» вне бюрократического и тоталитарного подавления, унижения и насилия.

Интерпретация природы зла[280], насилия и ненасилия[281] Толстого достаточно хорошо изучена. Зло для него не онтологично, не метафизично и неравноправно добру; не является оно и неотъемлемым элементом природы человека. Зло он представлял двойственно: с одной стороны, как «иллюзию» и недостаток добра в человеке по незнанию (сократовская теория); с другой стороны, как извращение изначально чистого ума, «вложенного» Богом в человека (Толстой, 56, 67); оно-то и актуализируется, благодаря воздействию извне. «Для того, чтобы человек мог не видеть лжи и принять ее за истину, разум его должен был быть извращен, потому что неизвращенный разум безошибочно отличает ложь от истины» (Толстой, 39,151).

В то же время ум является важным контролером порывов и желаний, идущих от животного начала (страстей) в человеке. Он обязан следить за зарождением зла в самом себе и пресекать его на первых же этапах: в момент пробуждения совести, стыда или чувств достоинства, то есть в момент развития своего духовного начала. Рефлексия совсем по-кантовски выступает основой исполнения нравственного долга, и в то же время пресечение зла в себе самом весьма схоже с аналогичными требованиями борьбы со страстями святых отцов Восточной Церкви в раннем христианстве.

2009; Atack I. Nonviolence in Political Theory. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2012.

Как бы ни был человек от природы добр и расположен к любви и вере, очень многое зависит от того зла, которое ему наносит цивилизация в лице государства и его институций. Следуя во многом за логикой просветителей, Толстой в то же время, в отличие от них, оставался самым категоричным критиком идеи государства как такового, не принимая во внимание ни его генетической обусловленности, ни исторических форм, ни предназначения. Для него одинаково отвратительны демократические государства и республики, авторитарные и тиранические режимы. Причем тиранические режимы он считал даже более «искренним злом», так как тиран – «злодей по определению» и не может скрыться от ответственности за свои злодеяния. В авторитарных же и даже демократических системах государство так искусно плетет паутину всеобщей зависимости, что «ответственность в совершаемых преступлениях так скрывается от людей, что люди, совершая самые ужасные дела, не видят своей ответственности в них» (Толстой, 28, 250).

Более того, Толстой не видел никаких перспектив и в будущем для государства, никаких его «лучших форм». Он не верил в идею справедливости – очень важную для политической философии и этики того времени. С его точки зрения, государство и справедливость – противоречие в определении, как, впрочем, и сопротивление злу силой и справедливость. Не принимает он и аргументов «справедливого возмездия», «справедливой войны, суда» и прочего. Никакое государство никогда не будет гармоничным, приемлемым для каждого человека, а значит и справедливым; любое захватывает его в круг насилия, опираясь на четыре классических средства: устрашение, подкуп, «гипнотизацию населения» в процессе создания общественного мнения и особые группы людей, готовых реализовывать насилие, слепо (бездумно) исполняя профессиональный долг. Эта гипнотизация и развила в итоге массовое общество и массового человека, описанного Толстым в «Царстве божьем внутри вас». Он предугадал в имперских формах правления и всех его институтах духовные зачатки того глобального зла, которое станет метафорическим образом деспотических режимов и тоталитарного зла в XX веке.

За это, не без основания, Толстой считается анархистом[282]. Многие исследователи Толстого сравнивают его идеи с анархистским протестом европейских мыслителей типа Т. Пейна, В. Годвина, А. Смита, с русским анархизмом П.А. Кропоткина и М.А. Бакунина. Например, неокантианец Отто Бук отстаивал идею «чистого» анархизма Толстого. Бук увидел в учении о непротивлении «лишь строго до конца продуманный анархизм, не более и не менее»[283]. Неокантианцы Борис Вышеславцев и Генрих Ланц определяли толстовский анархизм как «этический»[284]. П. Эльцбахер – автор капитального труда «Анархизм» (в 1906 году переведенного с немецкого языка на русский) также включал Толстого в число главных теоретиков анархизма.

Однако мировоззрение Толстого существенно расходится и с либеральным, и с революционным анархизмом, которые отрицались им из-за одного пункта: того самого «справедливого насилия», с помощью которого эти течения стремились уничтожить «плохие» государства. «Меня причисляют к анархистам, но я не анархист, а христианин. Мой анархизм есть только применение христианства к отношениям людей» (Толстой, 55, 239). Главный принцип толстовского учения, позволивший представить его продолжателем религиозного учения Христа – непротивление злу насилием – делает невозможным его соединение с какими-либо политическими течениями, но предполагает создание иного – антигосударственного объединения людей на платформе подлинной христианской жизни.

Критика государства направлена Толстым не на «физическое» его свержение, но на духовное опровержение. Он никогда не стремился реформировать или ниспровергнуть государство, но считал своим долгом «бороться с правительством орудием мысли, слова, поступков жизни, не делая ему уступок, не вступая в его ряды, не увеличивая его силу» (Толстой, 53, 7). Выдвигая принцип непротивления, он вовсе не капитулирует перед злом, как считали его оппоненты, обвинив его самого в политической безответственности, а после революции 1917 года обвинив во всех ее последствиях, обозвав «отцом большевизма» (С.Л. Франк), «отравителем колодцев жизни» (Н.А. Бердяев) и прочими бранными словами. Стоит напомнить позицию П.А. Кропоткина, который верно заметил, что концепция Толстого уточнялась во времени. Вначале (прежде всего, в трактате «В чем моя вера», 1882–1884) доминировала идея «непротивления злу», сопряженная с евангелиевским смирением и пассивностью в отношении к внешнему злу. Однако уже в «Царстве божием внутри вас» (1890–1893) и в «Христианском учении» (1895) он добавляет к идее «непротивления злу» важное дополнение «насилием», принципиально изменяя амплитуду и направленность своего протеста. Злу нужно сопротивляться, но другими – мирными и духовными, а не физическими и политическими средствами[285].

Более того, Толстой не раз прозорливо предупреждал власть о недопустимом использовании ею насильственных методов борьбы с врагами – террористами, революционерами, саботажниками, пацифистами и т. д., по сути, с собственным народом; указывал на принцип «обратной волны». Действительно, насилие власти породило еще худший разгул, но уже народного насилия, благодаря политике «отцов», народ уверовал, что другого способа добиться правды, кроме силового – революционного насилия и войны, просто нет. «Насилие производит только подобие справедливости, но удаляет людей от возможности жить справедливо, без насилия. <…> Одни люди, считающие для себя выгодным существующий порядок, насилием государственной деятельности стараются удержать этот порядок, другие тем же насилием революционной деятельности стараются разрушить существующее устройство и установить на место его другое, лучшее» (Толстой, 37, 156). Он считал, что насилие есть отвратительное, но имманентное свойство государства. Эту же мысль, но без категоричных оценок подтверждал и М. Вебер, рассуждая об идее «монополии на насилие». «Государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определенной области – «область» включается в признак! – претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия. Ибо для нашей эпохи характерно, что право на физическое насилие приписывается всем другим союзам или отдельным лицам лишь настолько, насколько государство со своей стороны допускает это насилие: единственным источником «права» на насилие считается государство»[286].

М. Вебер рассматривает различные типы господства как легитимизацию насилия, в том числе и с точки зрения преданности харизматической личности, каковой в России представала фигура императора. Следует напомнить, что российская бюрократия представляла некий гибрид между азиатской и европейской моделями устройства государственной власти. Здесь большую роль, чем в Европе играл символический образ императора и личная преданность ему, азиатские способы управления через беззаконие, лесть, патернализм или «вотчинность» (Р. Пайпс). Одним словом, аракчеевщина, с которой Толстой в «Войне и мире» связал негативные черты верноподданности Николая Ростова. Становление романтического героя переросло в мировоззрение дисциплинированного «воина государева», готового выполнить любой приказ власти: «“Ты говоришь, что у нас все скверно и что будет переворот; я этого не вижу; но ты говоришь, что присяга условное дело, и на это я тебе скажу: что ты лучший друг мой, ты это знаешь, но составь вы тайное общество, начни вы противодействовать правительству, какое бы оно ни было, я знаю, что мой долг повиноваться ему. И вели мне сейчас Аракчеев итти на вас с эскадроном и рубить – ни на секунду не задумаюсь и пойду. А там суди, как хочешь» (Толстой, 12, 285).

Не стоит забывать, что и для российской, и для европейской бюрократии начала XX века были свойственны ограничения, о которых писал тот же М. Вебер[287]. Власть императора или власть чиновников была ограничена религиозными, сословными и другими ценностями, а также традициями самой бюрократии, не позволяющими превратить императора в тирана с безграничными полномочиями и неограниченным насилием, стать «фюрером» – воплощением тотального зла.

В тоталитаризме все ограничения оказались сняты, и вожди, созданные массой, стали всевластны. Этот факт породил не просто тиранию, но и тоталитарную бюрократию, став, по словам Х. Арендт, радикальным – всеохватным – злом.

Критикуя государство, Толстой решительно разрывает со своей просветительской привязанностью к всеобщему разуму. Наука и гегелевская философия, которую он назвал официальным вероучением, закрепили в обществе определенную модель бюрократического авторитарного государства как «разумного и необходимого», изъяв из обсуждения его действий и законов какую-либо этическую или подлинно религиозную основу, узаконивая лицемерие и ложь государственной идеологии, прекрасно «работающей» на формирование определенного типа общества / общественного мнения.

Толстой рассматривал государство как управленческую структуру, состоящую из законодательной, исполнительной власти и особой бюрократической прослойки, названной им «промежуточные лица». Он показал, что логика власти основана на чувствах своей легитимности и духовной «сакральности», снимающих с нее всякие требования контроля как со стороны разума (совести), так и со стороны общества (общественного мнения). При этом система устроена так, что никто не несет ни за что персональной ответственности. В «Царстве божьем внутри вас» обрисована логика волнообразного движения циркуляров от власти к бюрократам, от бюрократов к исполнителям и обратно. Это выглядит так: внизу системы находятся солдаты с оружием, вверху цари с предписаниями, в середине – огромный отряд функционеров, которых нам следует отнести к чиновникам-бюрократам: «Но мало того, что все люди, связанные государственным устройством, переносят друг на друга ответственность за совершаемые ими дела: крестьянин, взятый в солдаты, – на дворянина или купца, поступившего в офицеры, а офицер – на дворянина, занимающего место губернатора, а губернатор – на сына чиновника или дворянина, занимающего место министра, а министр – на члена царского дома, занимающего место царя, а царь опять на всех этих чиновников, дворян, купцов и крестьян; мало того, что люди этим путем избавляются от сознания ответственности за совершаемые ими дела, они теряют нравственное сознание своей ответственности еще и оттого, что, складываясь в государственное устройство, они так продолжительно, постоянно и напряженно уверяют себя и других в том, что все они не одинаковые люди, а люди, различающиеся между собою, “как звезда от звезды”, что начинают искренно верить в это» (Толстой, 28, 251).

Закрепляет безответственность бюрократия, которая приказы «сверху» принимает за абсолютную истину, а передавая их «вниз», внушает исполнителям главное: твой долг дисциплинированно выполнять приказы, не задумываясь над их содержанием и моральными характеристиками; государство знает, что лучше для всех, и этим знанием «спасает» тебя от моральной ответственности за содеянное. Сама же бюрократия считает себя приводным ремнем управления, «стрелочником», регулирующим все жизненные процессы в государстве, и также не утруждается никакой ответственностью, воспринимая свою посредническую роль лишь как профессиональный долг и работу. Бюрократы, по Толстому, – это те, «которые распоряжаются истязаниями и убийствами и вербовкой в солдаты и вполне уверены, что ответственность отчасти снята с них предписаниями свыше, отчасти тем, что этих самых распоряжений требуют от них все, стоящие на низших ступенях» (Толстой, 28, 252).

Писатель в рассказе «Божеское и человеческое» (1905) на примере логики генерал-губернатора показал истинную «мотивацию» бюрократических решений: «”Да, – сказал он сам себе, – нерешительность хуже всего волнует. Подписано и кончено. Как постелешь, так и поспишь, – сказал он сам себе любимую пословицу. – Да и это меня не касается. Я исполнитель высшей воли и должен стоять выше таких соображений”, – прибавил он, сдвигая брови, чтобы вызвать в себе жестокость, которой у него не было в его сердце» (Толстой, 42, 195–196).

Как бы Толстой ни критиковал бюрократию, он настоятельно требовал персональной ответственности чиновника за каждую подпись и циркуляр; но он не мог даже вообразить власти кабинетов, описанной Х. Арендт, в которой происходит «правление должностей, в противоположность правлению людей»[288].

При этом и Толстой, и Х. Арендт весьма схоже определяли природу ответственности, указав, что существуют такие формы власти (тирания и тоталитаризм), которые находятся за пределами морального (Толстой) или правового (Х. Арендт) поля. Как сказала бы Х. Арендт, вопросы права и морали роднит то, что они касаются личностей, а не систем[289]. В такой ситуации избежать персональной ответственности никому не удастся; имя виновника всем хорошо и заранее известно.

Зло государственной системы Толстой связал с законом инерции, закрепляющим механизм бюрократических действий и подпитывающим массовое сознание (общественное мнение). Помимо этого государство использует специфический язык, закрепляющий идеологию насилия в медийной манипуляции сознанием: речь идет о таких абстрактных и «магических» понятиях, как «закон»[290], «справедливость», «общее благо», «патриотизм» и др., оправдывающих все деяния государства и гипнотически действующих на толпу.

Толстой и Х. Арендт показали, что государство проявляет свою суть через разные формы насилия, оправдывая его необходимостью самосохранения. Х. Арендт отмечала: «Насилие не является двигателем ни истории, ни революции, ни прогресса, ни реакции; но оно может способствовать обнажению недовольства и привлечь к нему общественное внимание»[291].

Духовными источниками насилия[292], по Толстому, выступает церковь, вкупе с культурной и партийной интеллигенцией. Если большинство рядовых исполнителей действовали автоматически (по инерции), то для тех, кто все понимал и «духовно» одобрял работу «системы», действовал закон лжи и лицемерия, который лежит в основе любой идеологии и манипуляции сознанием. Если государство санкционирует безответственное следование приказам с точки зрения закона, то церковь берет на себя груз морального одобрения этого насилия и безответственности, духовно одобряя и оправдывая его волей Творца. Деятели искусства, науки или религии не просто рационально или морально оправдывают зло, но и становятся идеологическим оплотом его легитимности, фактически добровольно и безответственно выполняя ту же роль «проводников зла», что и бюрократия, становясь еще одним элементом системы.

В «Исповеди» (1879–1882) Толстой, осуждая себя за участие в войне, дуэлях, плотском разврате и пр., впервые в целом заострил внимание на вине людей своего круга, которые, не будучи чиновниками-бюрократами или идеологами власти, тем не менее использовали свои таланты, обслуживая «систему» или реализовывали свои частные интересы. Речь идет, в том числе, и о русской интеллектуальной элите – писателях и тех идеях, в рамках которых развивалась их «свободная мысль». Здесь вновь его логика оказалась противоположна аргументации Достоевского. Вместо тиражирования оппозиционных мифологем, использования бинарного противопоставления ценностной картины мира, он показал личную ответственность каждого интеллигента за происходящее в России и в мире зло и беззаконие, раскрыв на собственном примере природу соучастия в государственных преступлениях. Субъективный метод личной ответственности не позволил Толстому перейти ту грань, в переходе которой его так часто обвиняли: он не был морали-затором догматического толка, но был истинным религиозным деятелем и активным последователем практического учения Христова.

В «Царстве божием внутри вас» Толстой показал, что добро, которое изначально должно быть усилено чувствами любви и моральной ответственности (совестью) каждого человека, сознательно уничтожается государством и его институциями через насаждение инерционных чувств, дисциплинированное исполнение приказов и законов, что и привело, в итоге, к тотальной безответственности (при этом означающей не свободу, а закабаление) граждан в государстве.

Дисциплина и чувство роковой предопределенности одних быть представителями власти (господами), а других исполнителями (рабами) – практическое олицетворение зла – разобщение людей в имперском государстве. Неразумие каждого компенсируется «разумной целесообразностью» всех. Эта логика породила новый тип человека, сформированного, с точки зрения Толстого, с позиции гегелевского рационализма и вопреки кантовскому «человеку-цели», жизни как реализации морального долга. Речь идет о «массовом человеке», о предугаданном Толстым феномене массового общества XX века как базиса тоталитарного общества. В норме, дисциплинированно исполняя злодейские приказы, люди должны понимать свою причастность к ним и, следовательно, нести личную ответственность, пусть и в роли исполнителей.

Однако на практике все не так. Люди предпочитают не думать, не проверять приказы на их «нравственное содержание», прикрываясь идеями «исполнения долга», «воинского устава», законами необходимости или экономической целесообразностью. Человек теряет ощущение Я-личности, он становится частью огромной массы исполнителей, по сути дела, уже не управляемый собой. Здесь все происходит как в дурном сне: мечта Толстого о преодолении эгоистического я во всеобщем духовном приобщении к Богу оборачивается противоположным – полной безответственностью людей и потерей всякого нравственного чувства. Прекрасным афоризмом к этим выводам могли бы стать слова В.А. Гиляровского: «В России две напасти: внизу власть тьмы, а наверху – тьма власти»[293].

Идеи Толстого схожи с убежденностью Х. Арендт в способности каждого человека мыслить самостоятельно, следовательно, поступать по совести. «В роковую минуту надежна мораль только тех людей, кто говорит “Я не могу” и не делает ничего против своей совести»[294].

4.3. Исправление зла или «Так что же нам делать»?

Фактически Толстой, размышляя о человеке, воспроизводит кантовское различение эмпирического и трансцендентального субъекта, не используя никакой сложной терминологии. Эмпирический субъект – отдельный человек, которого Толстой сравнивал с «окошком» (внешней формой), сквозь которое смотрит Бог. Его можно представить как сущность человека – трансцендентального кантовского субъекта. «Кто-то подходит к двери. Я спрашиваю: – Кто там? Отвечает: – Я. – Кто я? – Да Я, – отвечает тот, кто пришел. А пришел крестьянский мальчик. Он удивляется тому, что можно спрашивать, кто это я. Он удивляется, потому что чувствует в себе то единое духовное существо, которое одно во всех, и потому удивляется тому, что можно спрашивать о том, что должно быть известно всякому. Он отвечает о духовном я, я же спрашиваю о том окошке, через которое смотрит это я» (Толстой, 45, 36). По сути, от Бога остается только слово; духовное я – синоним всеобщего разума, о котором пойдет речь ниже и который является критерием этики долженствования для каждого отдельного человека, почерпнутой Толстым из того же Канта.

Толстой отмечал, что в человеке наличествует «параллелограмм двух сил»: его животное и духовное начала. Животное культивируется государством, семьей, системой воспитания, формируя эгоистическую личность; духовное же он должен развить в себе сам, в ходе размышления, отвечая на вопрос о смысле своей жизни, о жизни для других и для Бога. Животная личность – основа массового человека-потребителя и массового сознания, опирающаяся на закон инерции. «Большинство людей мыслят не для того, чтобы познать истину, а для того, чтобы уверить себя, что они находятся в истине, чтобы уверить себя, что та жизнь, которую они ведут и которая им приятна и привычна, и есть та самая, которая сходится с истиной» (Толстой, 28, 93). Толстой убежден, что индивидуальное участие индивида в массовом зле государства: войнах, судах, чиновничьей и даже творческой деятельности является главной причиной жизнеспособности этого государства и одновременно консерватором зла и извращений, имеющихся в человеке. Государство поддерживает так называемое общественное мнение, закрепляющее извращенный взгляд на происходящее и подсовывающее человеку готовые решения по любому вопросу, делая излишними индивидуальную рефлексию и этические коллизии. Подробно об этом Толстой пишет в работе «Христианское учение» (1894–1896). Г.Я. Галаган осуществила подробный анализ «соблазнов», закрепляющих общественное мнение и консервирующих «извращения» разума[295].

Что же касается путей восстановления добра в человеке, то тут Толстой оказывается в своеобразном логическом «зазоре» между объявлением государства, его институций и идеологии источниками «сеяния» зла и насилия и отрицанием любых социальных преобразований в мире через политическую или революционную оппозицию государству. Каким бы отвратительным ни было государство, искоренить зло человек может только самостоятельно в процессе самопознания и кардинального изменения своей жизни в соответствии с открытыми им подлинными законами жизни. Внешнее зло побеждается, как он верил, только внутренним преобразованием человека. Это противоречило всем революционным социально-детерминистским теориям эпохи, утверждавшим победу над внутренним злом внешним переустройством общества.

Открывая животное и разумное начала в человеке, Толстой показывает их антиномизм. Здесь также явно кантовское влияние, хотя открытие этого антиномизма у него имело оттенок переживаний личной жизненной катастрофы, а не было результатом строгого логического противоречия. Еще в «Исповеди» Толстой это сформулировал так: моя конечная жизнь бессмысленна, так как закончится смертью, но парадокс в том, что люди не только не бояться смерти, но и живут так, как будто ее вовсе нет. Победа над страхом смерти оказалась связана с верой в Бога, которого Толстой понимает как существующую бесконечность. Отказываясь анализировать Высшее начало в конфессиональных категориях, он описал его вполне логично и понятно с точки зрения разума. Смысл жизни нельзя найти в конечной жизни, поэтому Бог дает нам знание смысла в понятии бесконечности, связанном с Ним. Открывается Он человеку (разуму) не в мистических экстазах или религиозном «абсурде», но в понимании собственных границ и Его безграничности, открытии Его функции Отца-создателя самого себя, других – как его детей, связанных с Богом духовными родственными чувствами. Разумное сознание требует кардинального изменения единичной жизни, выхода за пределы репрессивной системы тела, в том числе и собственной животной логики и природной ограниченности.

Человек не просто по-руссоистски добр от природы; все люди обладают этим качеством, благодаря главному достоинству общего божественного происхождения: имеющегося у всех общего смысла жизни (даже если они его не искали или не поняли до конца).

Х. Арендт, как до этого Толстой, говорит о мышлении в двойной перспективе. Человек как homo sapiens мог действовать по логике «предмета», заключающейся в «умении отличать правильное от неправильного»[296]. В то же время эта разумность – основа для мышления как такового. «Чтобы мы могли о ком-то размышлять, он должен исчезнуть из нашего восприятия»[297]. Такое мышление равнодушно к предмету и этике, но оно способно к пониманию последствий собственных помыслов.

Однако в отличие от Толстого она не считает доброту природным качеством, не наделяет людей ею так безоговорочно, как он. В «Жизни ума» Х. Арендт подробно анализирует классические подходы в понимании природы мышления, показывает, что ни античные мыслители, ни Руссо не правы, так тотально облагораживая человека. Даже соглашаясь с Платоном и Сократом в том, что способность мышления связана с благородством и красотой души человека, она утверждает, что «заключение, что “все хотят творить добро”, неверно даже в этом случае. (Горькая правда состоит в том, что большая часть зла творится людьми, которые никогда и не задумывались о том, чтобы быть добрыми или злыми, творить зло или добро). Сократ, который в отличие от Платона размышлял обо всем и говорил с каждым, не мог поверить, что только немногие способны к мышлению и что только определенные предметы мысли, видимые подготовленному умственному взору, но невыразимые в дискурсе, даруют достоинство и значимость мыслительной деятельности. Если в мышлении и есть что-то, что может отвратить человека от зла, оно должно быть неотъемлемо присуще самой этой деятельности, вне зависимости от ее предмета»[298].

Человек, живущий животной жизнью рассудочного приспособленца, имел вместо мышления общественную мораль, разделяя ее с миллионами сограждан системы. Мораль здесь синоним общественного мнения, жизни по инерции, мышления «как все». Как показал опыт тоталитаризма, «эйхманы» до ужаса моральные и здравомыслящие люди. Незаметно меняя нравственные плюсы на минусы и наоборот, они при всех режимах оставались патриотами, моральными людьми, знали, что, выполняя законы, ты поступаешь хорошо, а нарушая – ты преступник, достойный наказания. В этой логике Х. Арендт показала, как маятник бинарного сознания в критические минуты «работает» не только на российской, но и на немецкой почве.

Если для «мировой гармонии» надо убить шесть миллионов евреев, то просвещенная нация, не дрогнув, обосновала это преступление с точки зрения общественной морали и рациональности. Х. Арендт об этом пишет так: «Осмысление возможно лишь в том случае, если осознавать, что все это происходило в рамках законодательства и что краеугольным камнем этого «нового закона» была заповедь «Убий»: убить требовалось не врага, а невинных людей, которые не могли представлять даже потенциальной опасности. <…> Все это совершали не преступники, не чудища или безумные садисты, а самые уважаемые члены добропорядочного общества»[299].

Быть как все, слепо следовать за общественным мнением, добровольно подчиняться злу государства и не колеблясь уничтожать ближних и дальних, превращая свои страны в концлагеря, а сограждан – в преступников, и при этом находиться в абсолютной уверенности в своей порядочности и нравственности, – в этом главный итог извращения человеческой сути в тоталитаризме.

В итоге Л. Толстой и Х. Арендт пришли к аналогичному выводу о том, что единственной оппозицией рассудочной (животной) жизни массового человека является сознательное неучастие личности в государственном насилии и зле. По Толстому, сознательное неучастие личности в делах государства – «непротивление злу насилием» – это и есть ненасилие. Это ненасилие, прежде всего, над самим собой.

Насилие – это жизнь, подчиненная внешнему закону как необходимости, своему животному началу как единственно значимому в себе и вокруг себя. Ненасилие – это самостоятельное понимание истины, подчинение своего я внутреннему закону любви и воле Бога, проявление свободы как реализации собственного духовного начала. Ненасилие так же, как и свобода, – индивидуальный путь человека в истории, который не может быть социальным или идейным; это личностное открытие собственного смысла жизни и последовательная жизнь «не во лжи». Никакие партийные задачи, революции, оппозиции или терроры не решат задачи освобождения человека. «Никогда союзы рабочих, владеющие несколькими жалкими миллионами, не будут в состоянии бороться с экономическим могуществом миллиардеров, всегда поддерживаемых военной силою. Так же мало возможен выход, предлагаемый другими социалистами и состоящий в овладении большинством парламента. <…> Так что выход не в революции и не в социализме. <…> Выход этот в том, чтобы отказываться от поступления в военную службу, еще прежде, чем попадешь под одуряющее и развращающее влияние дисциплины…» (Толстой, 34, 214–215).

Частный человек не может помешать государству грабить и убивать, считал Толстой, но он может, поняв сущность зла системы, не брать в руки оружия, не становиться исполнительным верноподданным: солдатом, полицейским или судьей над другими, не совершать вынужденного насилия, не лгать публично, не клясться, не подписывать аморальных законов и т. д. Каждый думающий человек может и должен это сделать в соответствии с кантовским категорическим императивом и его пониманием должного. Так Толстой соединил воедино мышление и поступок. Жизнь должна быть основана лишь на подчинении автономному разуму, который формирует единство понимания и поступка и практической реализации Христовых заповедей в нем.

При этом не стоит сетовать на невозможность изменения истории, следует искать пути к изменению самого себя. Тогда, возможно, и история изменится. Блестящей иллюстрацией победы такой логики стала деятельность М. Ганди в Индии.

Таким образом, чтобы стать личностью, необходимо, но недостаточно самостоятельно мыслить и вести себя согласно моральному долгу. Нужен дальнейший отказ от себя как эгоистического центра и смысла жизни и утверждение нового смысла – жизни «не для себя», а для других людей, для общества себе подобных, для высшего начала – Бога. Об этом Толстой напряженно думал и писал на протяжении всей своей жизни.

Если при формировании массового общества и массового человека действует закон инерции, то в ходе развития личности, считал Толстой, должен сработать закон заражения, волнообразного движения истины и добра от одного к другому, вовлечения личным примером в схожее поведение ближних и дальних соратников[300]. В итоге человек, «подчинивший свою животную личность разуму и проявивший силу любви» (Толстой, 26, 414) способен объединиться с себе подобными в жизни для Бога. Такие объединения должны были, с точки зрения Толстого, сменить государство, сделать его ненужным. Толстовские общины стали первыми протоформами объединения людей на основе сознательной жизни в Боге. Но создать полноценное сообщество оппозиционеров в России не удалось ни во времена Толстого, ни сегодня.

Следует сделать одно отступление. Исторически Россия никогда не имела широкого публичного пространства. Оно проявлялось спорадически, время от времени, чаще в периоды смут и революций. Дело не только в авторитаризме и деспотизме власти, но и в специфике и психологии «общинного мира», не готового брать на себя управленческие обязанности и нести конкретную ответственность[301]. Одной из причин такой низкой политической активности было извечное моральное презрение русских людей к власти, богатству и частной собственности.

При этом активное противостояние власти, начиная с религиозного раскола XVII века, происходило в другой сфере – сектантстве и религиозных движениях, которые в начале XX века заполонили Россию[302]. В определенном смысле именно их можно назвать духовными оппозициями государству. Вот как описывает этот процесс Толстой в статье «Истинная свобода» (1907): «Начинают люди помогать друг другу, перестают пьянствовать, курить, распутничать, ругаться, драться, судиться. И как только где начинается такая жизнь, – тотчас же выезжают из этих деревень и попы, и ростовщики, и кабатчики. Так было много раз в штундистских деревнях. Так было и с духоборами на Кавказе. Стали они жить по-божьи, сложили они всё имущество вместе, работали вместе, делились не по заработку, а по нужде, и не стало между ними ни бедных, ни пьяниц, ни развратников, и уехали от них все кабатчики и кулаки. И так же начальство осталось без дела» (Толстой, 90, 80–81).

В этой же статье дана целая программа практических оппозиционных действий, опирающихся на заповеди Христа. Толстой фактически устанавливает правила нового сообщества, перечисляет вполне конкретные акции жизни по-божьи «здесь и сейчас», в добровольном отъединении от государства и неучастии в его делах.

Толстой и сам сопротивлялся злу в общественном служении другим, в собственной практике: занимался благотворительностью, «работал на голоде», осуществлял правовую защиту пацифистов и всестороннюю поддержку духоборов, дал религиозное обоснование вегетарианству[303]и многое другое.

Прообразом идеальной «гражданской среды» для него была, как известно, крестьянская община. С его точки зрения, идеал общины заключался в слитности общественных и частных интересов, изначальной предрасположенности крестьян к христианской жизни. Частное для него не тождественно собственности и культу индивидуализма. Как только деньги и частные интересы начинают проникать в крестьянскую среду, ния часть российского общества, затронутого земским движением, была невелика»: Яковенко И. Русский человек как «антигрек» // Человек. 2009. № 6. С. 117.

наступает «власть тьмы». По сути, Толстой предполагал безусловный примат общественного, понятого как религиозное служение всем людям. Также и толстовцы стремились сохранить все лучшее от идеи крестьянской общины и преодолеть все худшее – отрицательные «плоды просвещения». Их можно назвать примером гражданской самоорганизации, но не гражданского общества в его современном понимании.

4.4. Политическая философия XX века: Толстой-Вебер-Арендт

М. Вебер – выдающийся немецкий социолог и создатель теории бюрократии, имеющей точки сближения и с толстовской критикой бюрократии, и с нашей недавней тоталитарной историей, как было сказано ранее, был большим поклонником творчества Толстого[304].

Казалось бы, толстовская критика государства противоположна теории рациональной бюрократии М. Вебера, его концепции «идеального типа». Толстой, который не признавал никаких идеальных обществ, тем более бюрократических, оказался близок веберовской конструкции идеального типа «рациональной бюрократии» в одном. Речь идет о склонности к разумному жизнеустройству, основанному не на гегелевском рационализме «оправдания существующего» и не на инструментальной иерархии власти, но на духовном и добровольном соединении людей в единое целое, на реализации идеалов всемирного братства и христианской любви. В основе такого подхода, с точки зрения М. Вебера, лежит принцип «религиозной рациональности»[305], который был характерен и для Толстого. «Перемены наши происходят не через общение с людьми (такие перемены внешние), а через общение с Богом, с разумением, через общение с мыслью, с истиной, через углубление в нее. Мысль человека, сознание его – это тот рычаг, которым человек поворачивается» (Толстой, 90, 262) в религиозную сторону жизни.

Для М. Вебера идеальная рациональность – это «целерациональность», которая заключается в первенствующей роли индивидуального сознания, его социального действия в государстве. «Действие как поведение, ориентированное на понятый смысл, существует для нас всегда, только как действие одной или многих отдельных личностей»[306]и определяется наличием внутреннего ценностного ядра с обязательной ориентацией на других; вне этого человек превращается в плоского функционера-бюрократа. Такая логика ведет М. Вебера к «различению двух типов поведения: наполненного смыслом (рационального или ценностного) и почти неосмысленного (реактивного или привычного). А отсюда можно сделать шаг к различению поведения мотивированного и немотивированного, поскольку “мотивом” называется смысловая связь, которая для самого действующего или для наблюдателя выступает как осмысленное “основание” некоторого поведения»[307].

Здесь мы наблюдаем сходство веберовского и толстовского идеализма в определении человека, который, как оказывается, не только добр от природы, но и обладает способностью к ценностным (этическим) суждениям и «мотивированному выбору других». При этом оба явно не принимают гегелевской идентификации государства с высшим разумом (М. Вебер предпочел рассматривать традиционное государство как инструментальную рациональность); оба отражают установки Канта в этическом определении человека. В терминологии М. Вебера речь идет о различении этики ответственности, характерной для власти / политики и толстовской этики убеждения, вытекающей из кантовской этики долга и следования принципу непротивления злу насилием. М. Вебер писал: «…Глубиннейшая противоположность существует между тем, действуют ли по максиме этики убеждения – на языке религии: “Христианин поступает как должно, а в отношении результата уповает на Бога”, или же действуют по максиме этики ответственности: надо расплачиваться за (предвидимые) последствия своих действий»[308].

Как отмечал Ю.Н. Давыдов, цели и средства, преследуемые этими «двумя этиками», несовместимы. Одна занята «спасением тела», благодаря насильственным средствам политики, другая – «спасением души», благодаря практическому следованию христианским заповедям и неучастию во зле. Однако между ними обнаруживается и тесная связь: этика убеждения требует действий – поступков (понимаемых Толстым как неучастие во власти), а этика ответственности основана на чувстве жизненно-конкретного долга, исполняемого политиком не из корысти, но по совести. «Это и имеет в виду Вебер, когда дает понять, что даже самый крайний приверженец этики ответственности – политик, пользующийся насилием как необходимым средством, повседневным “рабочим инструментом”, – не может принять на себя ответственность за его применение, не рискуя вообще порвать с какой бы то ни было этикой, если у него нет веры во внеэмпирическую значимость Дела, которому он служит. Ибо только в этом служении Делу преодолевается опасность субъективистски непредметного применения насилия (в интересах личного тщеславия или своекорыстия). Но таким образом ответственность за эмпирически фиксируемый – «внешний» – результат человеческого действия, сохраняя всю полноту своей суровой непреложности, все больше перемещается в глубины человеческого духа…. И здесь этика Вебера и этика Толстого встречаются на общем для них поле идеального измерения человеческого существования»[309].

Но если М. Вебер понимает всю условность идеального политического типа и этику ответственности делает результатом нравственного выбора профессии политика, то Толстой этику убеждения делает неизменным основанием и моральным требованием для каждого человека еще до того, как он начнет чем-либо заниматься практически (и тем более, политикой). «Лишенный благодатного дара веры в Бога (отсутствие “религиозной музыкальности”, как он сам характеризовал это состояние богооставленности, когда речь заходила о нем самом), М. Вебер захотел заменить акт веры, хотя последний явно не исчерпывается одним лишь “волением”, чисто волевым актом – выбором Бога. При этом он отдавал себе отчет и в том, что, сделанный индивидом абсолютно своевольно – да к тому же еще перед лицом «мертвого Бога»! – выбор принципиально уже ничем не отличается от выбора Дьявола. Кто он, этот “избранный”, – Бог или Дьявол – зависит, грубо говоря, от того, “с какой стороны посмотреть”»[310]. Именно поэтому Толстой, в отличие от Вебера, и отрицал всякую возможность совмещения ценностно-рационального в человеке со служением государству – аппарату зла и насилия.

Ханна Арендт была последовательницей М. Вебера[311], и ее идеи во многом также отражали гуманистические посылы кантовской философии. С одной стороны, в приверженности кантовской философии заключен общий троим отголосок надежды на автономность разума, его моральную первооснову, самостоятельность суждений и поступков, возможность создания негосударственных союзов на основе общих ценностей и развития публичного пространства, позволяющего преодолеть риски частного человека (неучастие)[312] и риски господства массового общества. Речь идет о том, что Х. Арендт, вслед за М. Хайдеггером, назвала Worldness – мирность[313].

С другой стороны, Х. Арендт показала, что зачастую человек опирается не столько на кантовские ценности морального долга, основанные на разумном постижении истины, сколько на «ценности» аморального государства и общественной морали, которые лишают его не только «свободы выбора», но и права на самостоятельное (ответственное) суждение. Речь идет о тоталитарных системах, внутри которых происходит полная массовизация человека (единомыслие и единодушие, «общими» становятся, как писал Маяковский, даже «слезы из глаз»); наступает смерть разума и побеждает тоталитарная идеология единодушия. Любое неучастие становится смертельно опасным, так как царство лагерной идеологии соединило единой цепью палачей и жертв, с легкостью меняющихся внутри системы «местами». У зла тоталитарной системы нет степеней. «Арендт настаивала на том, что ошибочно ограничивать описание ужасов нацистского и советского режимов термином “зло”»[314].

Нет меньшего и большего зла, в соответствии с политическим режимом. Любое зло в конечном итоге обезличивает и убивает индивида и при этом оказывается слишком символичным для отражения тоталитарной реальности.

Толстой открыто призывает обнажить социальные противоречия между естественной жизнью народа и искусственным миром интеллигенции, между бедностью и богатством, городом и деревней, народной верой и клерикализмом. Х. Арендт показала, как зло радикализуется в тоталитарном государстве в момент уничтожения публичной жизни человека, его свободы. Любое участие в делах государства делает его сопричастным радикальному злу. При этом она не сводит зло лишь к Холокосту или советским лагерям. «Когда мы думаем о зле, мы сразу представляем образы Холокоста и Руандского геноцида, но не бедность, бездомность, людей без гражданства, которые для нас есть лишь итог плохой системы или, в крайнем случае, плохих (личностных или государственных) решений. Но все это – итог того, что Х. Арендт определяла как суть зла: “сделать людей как людей излишними”»[315].

Толстой понимал, что в империи человек был в состоянии задать себе вопрос о том, к чему может привести его «служение» и нужно ли новых этических решений. Война как «реализованная угроза насилия» порождает свою противоположность – ненасильственные действия жертвенной самоотдачи и взаимопомощи.

ему в этом участвовать, тем самым мысленно (а то и практически) отделяя себя от государства, дав себе шанс на «независимость». Причем этот вопрос мог задать себе лишь социально или финансово состоятельный человек, которому не надо было выживать, продавать свой труд, иметь дело с «грязными деньгами», которые так презирал писатель. Этот вопрос не стоял и у крестьян, отделенных от государства своим рабским, но «гарантированным» трудом. Это был «интеллигентский вопрос», который и определял границу между нарождающимся человеком толпы и личностью. Вот как звучал его завет: «Последствия наших поступков не в нашей власти. В нашей власти самые поступки наши» (Толстой, 38, 94). Х. Арендт показала, что в тоталитаризме подобные вопросы / дилеммы не возникают вообще; они насильственно или идеологически-продуманно изымаются «из головы» и не в силу вынужденного тотального труда, но в силу идеологических запретов и новой морали.

Х. Арендт, в отличие от Толстого, не считала, что «зло» заложено в генетической основе государства и его законах. Само по себе государство – вовсе не зло, но «это конкретное, привязанное к исторической эпохе понятие»[316], основанное на силе и авторитете. Оно в какой-то момент может стать примером насилия, в том числе и в таком типе как авторитарное государство времен Толстого; но, как показала история, лишь тоталитарные или деспотические государства XX века становятся воплощенным радикальным злом, ведущим к полному перерождению личностного я и несвободе человека. Более того, не всякое государство и не всякая власть – зло; исторически государства не возникают со «злым умыслом угнетать», но играют роль необходимого и весьма продуктивного буфера между обществом и системой. На протяжении всего творчества она неустанно хвалила идеал греческих полисов, позволявших наиболее полно, с ее точки зрения, реализовать сущность человека – быть полисным существом, то есть быть политически активным гражданином, иметь право на свой голос и поступок.

Х. Арендт пишет о различии насилия, силы и власти[317], проявляемых в дифференциации труда, производства и действия (поступка). Со времен греческих полисов, которые не были государствами в современном смысле, ученой была обнаружена неотделимость политической формы управления от общества. Участие в политике как естественном выражении общественной природы человека говорит о власти как о норме жизни, а публичность становится сутью человеческого я.

Политическая власть граждан стала альтернативой институциональным формам государственного правления, основанным на насилии. Власть требует консолидации многих сил, публичной свободы выражения, а насилие не нуждается в людях, оно осуществляется Одним и одновременно «никем» – господством кабинетов и предписаний. Для власти нужно добровольное согласие всех, для насилия – лишь грубое подчинение всех «аппарату». Насилие может разрушить власть, но не может ее создавать.

При этом Х. Арендт делает неожиданный вывод, противоположный всем ее предыдущим посылкам. Она доказывает, что тоталитаризм не уничтожает свободу человека, понимаемую, однако, как свободу мышления и суждения.

Толстым идея автономии личностного начала зафиксирована в двух главных вопросах: «Так что же нам делать?» и «Мне-то нужно принимать в этом (зле государственной жизни – С. К.) участие?». Призыв Толстого к самостоятельному мышлению личности и ее неучастию в насилии воспринимался властью, обществом и некоторой частью интеллигенции как злонамеренное стремление писателя призвать к уничтожению армии, права, полиции, судов, церкви – всей государственной системы. Особенно ужасными обвинения стали после революции и провала белого движения[318]. Думать так – значит, абсолютно не понимать его идей. Не противясь злу насилием, то есть, не участвуя в нем, Толстой, считал, что человека должна волновать его подлинная сущность, его служение Богу, жизнь по совести, а не приказам, славе или деньгам. Такая жизнь могла быть основана лишь на подчинении своему разуму, который формирует единство понимания и поступка. «Все великие перемены в жизни одного человека или всего человечества начинаются и совершаются только в мысли. <…> Но стоит произойти перемене в мысли, и рано или поздно, смотря по важности перемен, она произойдет в чувствах, и в действиях, и в жизни людей…» (Толстой, 29, 196–201).

Х. Арендт отмечает, что самым страшным злом тоталитаризма стал отказ личности от самостоятельного мышления, суждения и поступка, замененный на добровольное подчинение приказам, коллективной мифологии и общественному мнению[319]. Она указывает: «величайшее содеянное зло – это зло, совершенное никем, то есть человеческими существами, отказывающимися быть личностями. Используя понятийный аппарат этих рассуждений, можно сказать, что преступники, отказывающееся самостоятельно размышлять о том, что они творят, <…> так и не смогли стать кем-то. Упрямо оставаясь никем, они доказали свою непригодность к общению с другими, хорошими, плохими или безразличными, но все-таки личностями»[320].

Согласно ее логике, этот отказ был добровольным (сознательным), ведь человек изначально обладает кантовской способностью «чистого мышления». Так ли это – следует разобраться далее.

Даже не представляя масштабности зла, с которым столкнется мир в тоталитарном XX веке, Толстой оказался удивительно прозорлив, настойчиво твердя формулу о необходимости непротивления злу насилием. Он предупреждал своих оппонентов, что для того, чтобы бороться со злодеями, им необходимо будет их найти и уничтожить: «во-первых, мы этим уничтожаем весь смысл христианского учения, по которому все мы равны и братья как сыны одного отца небесного; во-вторых, потому, что если бы и было разрешено богом употреблять насилие против злодеев, то так как никак нельзя найти того верного и несомненного определения, по которому можно наверное узнать злодея от незлодея, то каждый человек или общество людей стало бы признавать взаимно друг друга злодеями, что и есть теперь…» (Толстой, 28, 27).

Х. Арендт свое знаменитое исследование «истоков» тоталитаризма начала именно с демонстрации печальных последствий такого рода «не услышанных» предчувствий. Она показала, что поиски виновных – «злодеев» в лице евреев и «классовых врагов» в Германии и России стали главным «аргументом» развязывания государственного насилия – самого беспрецедентного в истории тоталитарных систем.

Философ показала, что революции вовлекают людей в то, что можно вслед за Толстым назвать фатумом истории: это «неуправляемый поток, воле которого они должны были подчиниться как раз в тот момент, когда их целью стала свобода на земле»[321]. Если Толстой предполагал наличие индивидуальной (частной) свободы в несвободном развитии истории, то Х. Арендт показала ее полное отсутствие в тоталитарных режимах. Индивидуальный акт мышления становится бессмысленным и невозможным на фоне тотально принятого государством окончательного знания «лучшего и истинного» для всех. Если в любой традиционной авторитарной системе до XX века свобода, хотя и была ограничена, но не могла быть уничтожена до конца, то выбраться из тоталитарной системы, сохраняя личностную свободу, оказалось практически невозможным. Этот факт, как ни странно, утешал даже самых закоренелых преступников, не готовых брать на себя ответственность в час расплаты.

В то же время Х. Арендт доказывала, что нельзя уничтожить способность и свободу мышления и суждения отдельного человека, так как это неотъемлемая часть его природы, не подвергаемая разложению и «выгоранию». Получается, что никакое государство не способно заставить человека повиноваться и не может управлять им в области мышления, совести и поступка. Этот вывод был бы более правомерен для Толстого, который всегда уповал на индивидуальный мыслительный акт и моральный поступок человека, просто не представляя всех масштабов тоталитарного зла. Более того, отвергая публичную сферу, он был в то же время человеком слова и поступка, вполне вписываемым в сферу публичности Х. Арендт. Он занимался правозащитной деятельностью (отвергая право), спасал людей от массового голода в годы неурожаев (не признавая благотворительности), организовал переезд общины духоборов в Канаду (культивируя принцип недеяния); возвысил голос против смертной казни; громогласно восстал против цинизма церкви, ставшей идеологическим аппаратом власти; выступил с критикой жуткой экономической пропасти между бедными и богатыми; выступал против лжи патриотизма и национализма и многого другого.

Этика Толстого и Х. Арендт во многом опиралась на кантовскую этику долга. Оба, считая человека невольной жертвой системы, оставляли ему свободу и не снимали с него ответственности, прежде всего, за свое собственное личностное суждение и спасение. Однако чрезвычайно сложно понять автономность – свободу мышления и нравственного чувства в системах, целенаправленно уничтожавших эти ценностные основания, направлявших всю свою идеологическую и правовую мощь на изощренные способы «гипнотизации» и порабощения людей. Вряд ли реалистично предполагать сохранение кантовских параметров человека долга в отношении массового общества и массового человека тоталитарной системы.

Если Толстой в своей критике открыл массового человека, ставшего в итоге «материалом» «нового антропологического типа» в XX веке, то Х. Арендт показала главную направленность тоталитаризма на закрепление такого типа человека, без которого идеология и практика этих режимов была бы невозможна. При этом Толстой не до конца понимал силу массы, вполне способную к разрушениям, но практически не умеющую мыслить самостоятельно и ответственно. Его критика массового сознания (общественного мнения) оставалась в рамках XIX в., тогда как Х. Арендт прекрасно отличала массу от толпы, понимая ее убийственную агрессивность и активную роль в создании и культе вождей и вождизма. В своем учении о трансформации радикального зла тоталитарной системы в «банальное зло» ее субъектов-исполнителей она показала, как в человеке система уничтожала самые главные личностные основы: память, чувство вины, автономное мышление.

Парадокс заключается в том, что оба, открыв этого самого «массового человека», стали предъявлять к нему те же требования, что и к автономной личности, твердо оставаясь на позициях кантовского идеализма. Х. Арендт вполне в духе Толстого писала о персональной ответственности за содеянное каждого участника кровавой истории XX века, резко критикуя идею «всеобщей вины» и «козла отпущения».

Но она же мыслила совсем по-иному, когда «оправдывала» деяния Адольфа Эйхмана, в своем бюрократическом раже отправившего на смерть миллионы евреев, его глупостью (to unable think), не противоречащей ни его житейскому здравомыслию, ни исповедованию «массовой морали». Здесь она допускала поведение человека-«винтика» тоталитарного организма, поскольку тиран, взяв на себя полноту ответственности за все злодеяния, автоматически снял ее с «эйхманов». «Если в обычном правительстве можно все-таки найти небольшое число людей, «принимающих решения», то во всякой диктатуре, не говоря уже о тоталитарной, все такие люди замещаются фигурой Одного… Все остальные <…> фактически были не более, чем винтиками – не важно, осознавали они это или нет. Но разве это означает, что они не могут нести ответственность?»[322]. Вопрос звучит риторически. В этом случае не важно, глуп был Эйхман или нет; фактор мышления здесь в принципе был не существенен.

Как согласовать способность человека мыслить универсально и жизнь «по инерции» объяснил Кант в статье «Ответ на вопрос: что такое просвещение» (1784). Он разделил разум на «частный» – мышление чиновника, военного или любого подданного, обязанного повиноваться законам, – и «всеобщий», теоретический «разум ученого», заставляющий людей критически мыслить (по сути, быть философами). С точки зрения Х. Арендт, мышление – это, по сути, политический (равносильно личностный) акт, схожий с духовной оппозицией государственной машине. «Ведь главная характеристика мышления состоит в том, что оно прерывает всякое действие, всякую обыденную деятельность, в чем бы та ни состояла»[323].

Х. Арендт эту мысль выразила в социологической идее разделения социальных ролей – масок, которые носит человек в жизни, и того голоса, личностного я, который прорывается сквозь прорезь маски, отражая его умственную и нравственную уникальность. «Мы все – актеры на сцене мира, где нас признают в соответствии с тем, какую роль накладывает на нас профессия: как врачей или юристов, как авторов или издателей, как учителей или учеников. Но именно сквозь эту роль, словно звуча сквозь нее, проявляется нечто иное, нечто совершенно уникальное и не поддающееся определению, но все-таки безошибочно узнаваемое…»[324].

В то же время она была вынуждена встать в оппозицию своей же точке зрения, открыв «проблему Эйхмана» – человека, принципиально неспособного иметь свой голос, то есть совершить личностный поступок, например, посмотреть на себя со стороны, подняться над своею ролью, прервать бесконечный поток клишированных идей и фраз и задуматься над сутью своих поступков и самого себя. Эта принципиальная неспособность «глупца» как будто «оправдывала» его деяния в качестве нацистского функционера, полностью слившегося со своей маской человека. Именно это и стало причиной ее конфликта и с друзьями, и с врагами[325]. Недаром, ей пришлось неоднократно возвращаться к сюжету с Эйхманом в своих книгах и с разных сторон объяснять свою точку зрения, все больше углубляясь в определение природы мышления и его функционирования.

Противоречие, как нам кажется, заключается в том, что Х. Арендт, показав Эйхмана как элемент массы, отказав ему в способности мышления в принципе, одновременно требовала, чтобы он начал мыслить как кантовский философ, хотя бы в суде, в момент «превращения бюрократического ничтожества» в автономную личность (фактически свободную от внешних обязательств). Израильский суд истории, как ей казалось, обнулил всякий бюрократический счет, прервал обыденное течение жизни, уничтожил все социальные роли; он должен был заставить военного чиновника обнаружить в себе личность – мыслителя, хотя бы после того, как стала очевидной преступность государства, которому он служил. Однако тот не обнаружил в себе ни личности, ни героя, способного сохранять свое подлинное лицо, несмотря на аффективность или рутину жизни (как сказал бы М. Вебер). Конечно, как говорил Толстой, мы не знаем последствий наших поступков; может быть поэтому следует от них воздержаться в акте неучастия?

Духовное «преобразование» Эйхмана не могло произойти по ряду причин: например, характерные для военнослужащего установки на слепое подчинение воинскому уставу, поведение солдата, прожившего жизнь в ощущении профессиональной презумпции невиновности, которую он принял за невиновность своей личности. Не стоит забывать об абсолютной убежденности многих военных того времени в своей правоте и «моральном праве убивать»[326]. При этом Эйхман, безусловно, был способен к «частному применению разума», в рамках которого отличал хорошее от плохого, «отлично» играл свою роль, считал себя «невинной» жертвой истории, предлагал даже публично повеситься в назидание другим. Все его аргументы были не так уж глупы. Главным же оставался «ценностный» аргумент «от солдата», честно исполнявшего воинские приказы и долг.

На его примере мы видим, как массовое сознание закрепляет в человеке и делает универсальным развитие бинарного сознания и оппозиционных ценностей, с легкостью позволяя ему менять точку зрения и позицию в зависимости от ситуации. Когда Эйхман служил в нацистском государстве, он свято верил в моральность всех приказов фашистов и презумпцию невиновности деяний Гитлера (так же, как и своих). Когда режим был свергнут, он также легко согласился с его аморальностью и преступностью, используя ложный аргумент «непонимания» того, что убивать плохо. Своему же поведению он и не подумал дать соответствующую оценку. Бинарное сознание не знает нравственного сбоя и угрызений совести.

Аргументов от «солдата» предостаточно и у Толстого. В небольшом рассказе «Николай Палкин» (1887) он описал героя, имеющего лишь одно, но важное сходство с Эйхманом. Это был девяностопятилетний солдат, всю жизнь прослуживший в армии. Он с энтузиазмом рассказывал собеседнику о зверствах и издевательствах офицеров над солдатами, о бесчеловечных убийствах в армии, о наказании солдат за малейшие провинности «загонянием сквозь строй палками», об ужасах военных бесчинств с мирным населением во время военных кампаний, в том числе и о своих собственных злодеяниях. При этом в его изложении не было ни переживания, ни раскаяния; ни одно военное преступление старик не считал таковым и не осудил. Любое зло, боль, насилие и смерть он оправдывал «гипнотической», как сказал бы Толстой, идеей своей солдатской доли и священной миссией воина, закрепленной в общественном мнении в магических понятиях патриотизма, славы и геройской жизни. Когда рассказчик попытался обратить его к совести (в данном контексте – это схоже с требованием самостоятельно осознать и оценить свою жизнь), старый солдат повел себя точно так же, как Эйхман на суде: он просто не понял вопрошающего и испугался.

Испуг старика был искренен: в чем может быть виноват исполняющий долг солдат? В данном случае «долг» для солдата – внешний императив – «устав», ни единой чертой не напоминающий кантовский моральный, но такой же категоричный в смысле исполнения. В толстовском звучании возникает жестокая формула: солдат не может не исполнять устава, но личность не должна стать солдатом. Здесь, как и во всем, Толстой был категоричен и бескомпромиссен, непримирим с самим собой времен «Севастопольских рассказов» и даже «Войны и мира». Толстой, как будто забыл, что у старика, скорее всего, никакого выбора не было изначально. Быть солдатом – такая же судьба русского мужика, как и его крестьянское предназначение.

Толстой-пацифист понимал всю порочность государственного оправдания насилия, в рамках какой бы логики это ни происходило: правовой или моральной. Зло становится окончательным, когда захватнические войны и убийства превращаются в священное исполнение долга; издевательства над бесправными членами общества становятся нормой политической и даже бытовой жизни. Худший вариант насилия для него – убийство и смертная казнь.

В итоге, человек, предавший себя, согласно Толстому и Х. Арендт, управляется лишь своим животным, а не духовным, началом, делающим его сопричастным безличному существованию (Das Man) и тотальной безответственности системы.

4.5. Национальный вопрос в «литературном зеркале» Л.Н. Толстого

С нашей точки зрения, никогда не существовало разлада между Толстым-писателем и Толстым-мыслителем. Его противоречия и двойственность кажутся нам мнимыми, возникающими только по одной причине: живая мысль всегда подвижна, творческое развитие никогда не может быть заморожено и догматично, будь то литературный текст или газетная заметка. Есть множество способов продемонстрировать целостность мировоззрения (или как точно заметила О.В. Сливицкая «мироощущения»[327]) Толстого. Как великолепно выразился Толстой: «Тайна в том, что “я” каждую минуту другой и все тот же» (Толстой, 55, 247).

Обратимся к национальному вопросу в понимании Толстого. Как нигде более этот «тайный прием» описания – быть собой и другим одновременно – должен быть использован в разговоре о нациях и национальном вопросе. Каждое слово, каждый вздох или фраза позднего Толстого мгновенно становились «достоянием» современников и потомков. Это была благодатная почва для огромного множества вымыслов, мифов, толков, в том числе, о его национальных пристрастиях, откровениях о любви и ненависти к тем или иным людям. С моей точки зрения, единственно приемлемым способом разговора о национальных проблемах у Толстого является понимание его религиозно-философской позиции, лежащей в основе всех возможных ответов на этот вопрос. Не следует, наверное, игнорировать его частные высказывания о евреях[328] или немцах[329], но и не стоит делать из них всеобщих выводов и в каждом художественном примере или фамилии искать националистическую подоплеку. Надо помнить главное: Толстому был близок человек любой национальности, разделяющий его взгляды по вопросу о смысле жизни, учение Христа, стремящийся жить по Его заповедям, и чужд каждый, кто стремиться к культу своего животного я, живет не по заповедям любви и ненасилия, а агрессии и обладания, жаждет земной славы и богатств.

Ниже я рассматриваю на примере одного художественного произведения отношение Толстого к русским, полякам и кавказским народам, оставив в стороне еврейскую тему, затронутую раньше. Но несколько слов по этому поводу необходимо сказать и здесь. Позиция Толстого в отношении всех народов одна и та же и поэтому он неоднократно отказывался от признания существования такого вопроса в принципе. Например, в интервью американскому корреспонденту Бернштейну Толстой заметил: «В последнее время были в некоторых газетах опубликованы неверные и крайне преувеличенные сведения о моих отношениях к евреям. По своим религиозным воззрениям я не могу делать никаких различий между любыми исповедующими различные религии, и поэтому я не признаю никакого еврейского вопроса (курсив – С.К.). Еврейский вопрос существует для меня постольку, поскольку существует русский, польский и т. п. вопросы. <…> Вы спрашивает меня, продолжал Лев Николаевич, где же причина этой ненависти к евреям? На это я могу сказать, что люди вообще склонны больше ненавидеть преследуемых и угнетенных, чем угнетателей»[330]. Здесь мимоходом упомянута важнейшая тема психологии толпы, объединенной ненавистью ко всем чужим, инаковым, непохожим на нее людям и народам.

Тем не менее, жизнь требовала от него высказаться по поводу угнетенного и особенно бесправного еврейского народа. Все же положение угнетенных наций было не одинаково ужасно. Многие ждали от Толстого слова защиты от антисемитов, погромов, унизительных распоряжений правительства; многих в то время волновало его молчание или обтекаемость ответов по данному вопросу. Например, на письменный призыв Вл. Соловьева и Э. Диллона написать протестную статью по поводу «Новых правил для евреев в России» Толстой ответил так: «Очень благодарю вас, Владимир Сергеевич и г-н Диллон, за то, что вы предлагаете мне и даете случай участвовать в добром деле. Я всей душой буду рад участвовать в этом деле и вперед знаю, что если вы, В[ладимир] С[ергеевич], выразите то, что вы думаете об этом предмете, то вы выразите и мои мысли и чувства, потому что основа нашего отвращения от мер угнетения еврейской национальности одна и та же – сознание братской связи со всеми народами и тем более с евреями, среди которых родился Христос и которые так много страдали и страдают от языческого невежества так называемых христиан. – Вам это естественно написать, потому что вы знаете, что именно угрожает евреям и что говорят об этом. Я же не могу себе приказать писать на заданную тему, а побуждения – нет» (Толстой, 65, 45). Однако, когда такую статью-воззвание Вл. Соловьев написал, он первым поставил под ней свою подпись.

Из воспоминаний Ильи Гинцбурга, который также хотел узнать мнение Толстого по этому вопросу: «“Я много получаю писем, просьб заступиться за евреев, но ведь всем известно мое отвращение к насилию и угнетению, и если я мало говорю о том, что делается против отдельной национальности, то только потому, что постоянно высказываюсь против всякого угнетения”. Этот несколько уклончивый ответ доказал мне, что Л.Н. не особенно выделяет еврейский вопрос из всех занимающих его вопросов, и потому я перестал вызывать его на такой разговор»[331].

Позиция Толстого совершенно ясна и принципиальна. Он уважал религиозность и моральность евреев, но отрицал их тягу к миссионерству, как отрицал ее и у других – «особых», «избранных» народов; неприемлемы были для него и многие талмудические принципы вражды и раздора, на которых построена жизнь правоверного еврея. «Человек и народ должен всеми силами делать то, что составляет его призвание, а не определять его, так как определить его и нельзя до самой смерти. – Призвание определяется после смерти. Последние часы, минуты могут придать смысл всей предшествующей деятельности, или погубить ее, – и потому, пока жив, ни на минуту не надо отвлекаться рассуждениями праздными о том, в чем состоит моя миссия, – от исполнения ее; кроме того, рассуждения о миссии еврейства, обособляя еврейство, делают его отталкивающим, для меня по крайней мере. Как противно, отвратительно англосаксонство, германство, славянство (в особенности мне славянство), так противно еврейство, как какое-то сознанное, обособленное начало, возведшее себя самозванно в какую-то должность и чин». (Толстой, 65, 118). При этом он выражал евреям такое же сочувствие, как всем тем народам и отдельным людям, которые подвергались несправедливому угнетению и дискриминации. «Я за уничтожение всех исключительных законов, касающихся евреев. Безобразие эти законы»[332].

Как я уже отмечала, Толстой предсказал политическую победу зла в XX веке, вытекающую из принципа насилия, «поиска врагов» и кровавой борьбы с ними. Но он не мог даже вообразить возвращения истории в людоедские времена, когда бытовая и религиозная неприязнь может вылиться в явление Холокоста. В том аду досталось всем славянским и неславянским народам. Но еврейский вопрос не исчез даже в адских условиях. Именно этот факт наглядно демонстрирует принципиальную ограниченность, хотя и очень симпатичных, но по большей части головных фантазий, о всеединстве и всемирном братстве В.С. Соловьева и Толстого.

Теперь обратимся к одному из важнейших художественных текстов Толстого, раскрывающему принципиальную позицию Толстого по национальному вопросу. На примере повести «Хаджи-Мурат» попытаемся раскрыть его гуманистическую позицию, специфику национальной идентичности, оппозицию войны и мира, определение сути человеческого достоинства.

Толстой принадлежит к тем немногочисленным писателям, для которых тема войны: жизни и смерти человека на войне, образа военного, диалектики войны и мира являлась центральной не только в художественном смысле, но была биографически-близкой и принципиально важной с точки зрения жизненного мира человека. Все творчество Толстого «циклизируется» (термин Ю.Н. Тынянова) кавказской темой[333]. Кавказская тема «Хаджи-Мурата» совпала с обострением национального вопроса в России и Европе, повлиявшего на грядущие события Первой мировой войны.

В 1900 г. Лев Толстой, отстаивая учение о ненасилии, теоретически и практически борясь за права людей на мирную жизнь, прозорливо написал об истинных причинах любых войн и тотального озверения человечества на всех континентах: «Взаимная враждебность народов и государств достигла в последнее время таких удивительных пределов, что, несмотря на то, что нет никакой причины одним государствам нападать на другие, все знают, что все государства всегда стоят друг против друга с выпущенными когтями и оскаленными зубами и ждут только того, чтобы кто-нибудь впал в несчастье и ослабел, чтобы можно было с наименьшей опасностью напасть на него и разорвать его. Все народы так называемого христианского мира доведены патриотизмом до такого озверения, что не только те люди, которые поставлены в необходимость убивать или быть убитыми, желают или радуются убийству, но и люди, спокойно живущие в своих никем не угрожаемых домах в Европе, благодаря быстрым и легким сообщениям и прессе, все люди Европы и Америки – при всякой войне – находятся в положении зрителей в римском цирке и так же, как и там, радуются убийству и так же кровожадно кричат: “Pollice verso!” (Толстой, 90, 431).

Пацифизм и антимилитаризм Толстого стали практическим продолжением и развитием его художественных и творческих идей, созданных им смыслообразов войны и мира на протяжении всей творческой биографии.

Кавказ сыграл ключевую роль не только в динамике художественных образов, но и в жизни писателя. Уже в ранней молодости он вполне романтически добровольно избирает этот мир, непохожий на салонную культуру русских столиц и ищет себя в нем. Поведение молодого Толстого – сорт романтических порывов, руссоизм по преимуществу. По ходу изложения отметим, что, по воспоминаниям современников, в конце жизни, собираясь уйти из дома и найти покой в чужой земле, Толстой также рвался на Кавказ. Это желание не сбылось, что не удивительно в контексте известных обстоятельств его трагического ухода и смерти. Но очевидно, пусть и в мечтах, в конце жизни он хотел вернуться к истокам – в то пространство, о котором он много думал последние пятьдесят лет своей жизни, работая над повестью «Хаджи-Мурат» (Толстой, 35, 583–666)[334].

Эта повесть – сгусток его философии жизни. Именно на Кавказе была определена важнейшая специфика его тем, представленных как сложная амальгама пересечений двух базовых смыслообразов, им навеянных, – война и мир, ставших основополагающими принципами описания Кавказа, его народов и их жизни.

Если вначале 50-х гг. молодой Толстой еще весьма описателен в своих кавказских рассказах («Рубка леса», «Казаки», «Набег»), и романтизм войны, однозначное противопоставление войны миру, как двум диаметрально противоположным мирам, явно присутствует в них, то «Хаджи-Мурат» – вершина целостного мировоззрения художника и философа. Это произведение о войне и мире, имманентно связанное с национальным вопросом в Российской империи.

Польша и Кавказ оказались «зеркалами» отражения политики и логики европоцентристского сознания Российской империи: Кавказ должен быть покорен более «развитым» народом, пришедшим просветить и развить «отсталый дикий» народ. Одновременно шло угнетение Польши, но уже за то, что была по-европейски образованна и значительно более развита, чем Россия, причем следовало стереть даже память о ее просветительски-миссионерской деятельности в России на протяжении нескольких веков взаимодействия. То есть Кавказ покоряем за непросвещенность и восточную дикость, Польшу – за то, что просвещена и по-европейски образованна. Желаем быть «Европой» для Кавказа и не желаем быть «Кавказом» для Польши. Этот феномен является демонстрацией «маятника бинарного сознания» – того своеобразного способа самоидентификации, который был характерен для русской интеллигенции и для российской имперской политики в постоянно меняющемся мире. Его специфика была описана нами ранее. Проявление этого «механизма» идентификации было прекрасно уловлено в критическом осмыслении Толстым.

Вспомнив о Польше в своей кавказской истории, Толстой указал на узел практически всей национальной проблематики в России II-й пол. XIX века, стянув его к этим двум болевым точкам имперского колониализма. «Польша и Кавказ – это две болячки России. Нам нужно, по крайней мере, сто тысяч человек в каждой из этих стран. – Вы говорите Польша. – О, да, это был искусный ход Меттерниха, чтобы причинить нам затруднения (разговор прусского посланника с бароном Ливеном, дожидаясь выхода императрицы и императора)» (Толстой, 35, 75).

Следует отметить еще один важный рефрен «присутствия» поляков в кавказской истории. Кавказ был местом второй ссылки поляков. Лишенные родины после восстания 1831 г. многие молодые талантливые поляки были сосланы на кавказскую войну умирать. Любопытно, что часть из них перешла на сторону горцев, совместно борясь с войсками Российской империи за независимость и свободу, часть воевала в составе имперских войск. Этот факт ярко иллюстрирует идею независимости как квинтэссенцию национального самосознания. Поэтому крошечный эпизод в повести, посвященный наказанию польского студента Бжезовского – не случаен и чрезвычайно показателен для Толстого. «– Как фамилия? – спросил Николай. – Бжезовский. – Поляк? – Польского происхождения и католик, – ответил Чернышев. Николай нахмурился. Он сделал много зла полякам. Для объяснения этого зла ему надо было быть уверенным, что все поляки негодяи. И Николай считал их таковыми и ненавидел их в мере того зла, которое он сделал им» (Толстой, 35, 72).

Логике ненависти необходим Другой для самооправдания эгоцентризма. Данные цитаты наглядно это подтверждают: ненавидя народ за то зло, которое ему было причинено, необходимо было найти концептуальную основу своего права на это зло – обнажить логику глобального оправдания империи и имперской политики. На примере расправы над Бжезовским видна схожесть его судьбы с судьбой некоторой части собственного населения, не пожелавшего принять официальную конфессию[335] после присоединения западных земель и одновременно конгениальность скромной фигуры юного польского студента такой крупной трагической фигуре, как Хаджи-Мурат.

На этих примерах нам дана иллюстрация схожести судеб двух разных народов, одинаково репрессированных, но одинаково несломленных имперской политикой и властью самообожествления / обожествления государственного человека. Молодой человек умер за то, что все поляки – «сплошь негодяи», то есть оказываются вне элементарной этики и презумпции невиновности, а значит – «немного нелюди»: эта последовательность выводов укладывается в абсурдизм ресентиментного сознания, возведенного в ранг всеобщей логики в рамках жесткой бинарной оппозиции Войны и Мира. Здесь Мир есть результат репрессий (войны), воплощенное ресентиментное сознание императора (власти), форма подавления всякого инакомыслия. Имперский Мир порождает Войну – Смерть и является основой гибели конкретных людей, армий, народов, культур и метафорически – всего мира. Не развивая подробно тему ресентимента, отметим лишь ее важнейшие компоненты, ссылаясь на размышления М. Шелера: «Ресентимент – это самоотравление души, имеющее вполне определенные причины и следствия… Важнейший исходный пункт в образовании ресентимента – импульс мести… Важно подчеркнуть, что чувство мести не совпадает с побуждением к ответному удару или к защите (чувства Хаджи-Мурата, горцев, поляка Бжезовского. – С. К.). <…> Две особенности существенны для классификации какого-либо акта как мести: моментальное или длящееся определенное время торможение и содержание непосредственно возникающего ответного импульса, а также связанных с ним побуждений гнева и ярости. <…> Месть уже сама по себе – чувство, возникающее из состояния бессилия, так что она всегда – удел человека, в каком-то отношении „слабого”»[336].

Именно эти ресентиментные черты с поразительной точностью фиксирует Толстой в характере эмоций императора, решающего судьбу польского студента: «– Подожди немного, – сказал он, и, закрыв глаза, опустил голову. Чернышов знал, слышав это не раз от Николая, что когда ему нужно решить какой-либо важный вопрос, ему нужно было только сосредоточиться на несколько мгновений, и что тогда на него находило наитие и решение оставлялось само собой. <…> Он думал теперь о том, как бы вполне удовлетворить тому чувству злобы к полякам, которое в нем расшевелилось этой историей студента…» (Толстой, 35, 72).

Безусловно, слово торможение здесь можно употреблять условно, при этом на ресентиментность душевного состояния Николая указывает схожесть его поведения и с другой характерной чертой, выявленной Шелером: «месть может быть “лишена объекта”; это бывает, когда она относится не к определенному объекту, а включает в себя весь контекст, в котором произошло оскорбление, – местность, город и т. д.; это может быть даже весь мир, как нечто иное»[337]. Как это ни парадоксально звучит, но если описать психологическое состояние русского императора в терминах ресентиментного сознания, то получается, что его чувство мести рождено завистью, бессилием «слабого», в тех случаях, когда «речь идет о ценностях и благах, которые по самой их природе нельзя приобрести и лишь тогда, когда таковые попадают в сферу нашего сравнения – в сферу, где наши внутренние изменения происходят через сравнение себя с другими»[338].

Получается, что благородство императора не выдерживает критики, когда речь заходит о том, что он, его статус и благородство как данность от рождения сами по себе становятся «средством» определения ценностей других людей. По сути, вся логика «европо-имперского централизма» приводит к инверсии благородства – подлости: «Постоянная, явная, противная очевидности лесть окружающих его людей довела его до того, что он не видел уже своих противоречий, не сообразовывал свои поступки и слова с действительностью, с логикой или даже простым здравым смыслом, а вполне был уверен, что все его распоряжения, как бы они ни были бессмысленны, несправедливы и несогласны между собой, становились и осмысленны, и справедливы, и согласны между собой только потому, что он их делал» (Толстой, 35, 70).

Николай абсурдно отождествил свой императорский статус с благородством и безгрешностью своего человеческого я (по сути, считая себя святым в своей страстной вседозволенности), априори воспринимая любой абсурд своей логики и поступков за высшую, да к тому же религиозно одобряемую, истину высшего порядка. Он сам становится единственным критерием ценностной картины и ценностного познания мира. Он становится олицетворением «мы», от имени которого ведутся войны и устанавливается мир. В этом процессе собственно и проявляется ресентимент, заключенный, с точки зрения Шелера, «в иллюзорном восприятии и фальсификации самих ценностей, в свете которых возможные объекты сравнения вообще могут иметь хоть какую-нибудь позитивную ценность»[339].

Тема свободы и несвободы, войны и мира, «мы – они», однако, получает противоположное осмысление на самом Кавказе и становится разговором иного порядка. Понять это возможно только выйдя за рамки бинарной оппозиции войны и мира или покинув Петербург и окунувшись в космос Кавказа. Совсем другая война и другой мир на Кавказе; по-другому смотрят на ситуацию угнетаемые народы – с другого берега гуманности и патриотизма. Толстой показал нам кавказцев (по сути, нас самих в предлагаемых условиях) другими глазами – глазами разоренного и насилуемого, но не покоренного народа. И оказывается, что горцы, которые не сделали никого зла Николаю, также считают его (а через него русских) негодяями, нелюдями, опираясь не на абстрактную этику ненависти-мести ресентиментного чувства, но экзистенциально-жизненно переживая реальное зло, причиненное их народу. Для них Война становится единственной в данных обстоятельствах «средой обитания» людей и порождает иной взгляд на природу чувств. «О ненависти к русским никто не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения» (Толстой, 35, 81).

На Кавказе, в отличие от Петербурга, действует другая логика войны и мира: не оппозиция и противопоставление «мы – они», а космическое соединение всего со всем, жизни со смертью, Я с Другим. Войне как закреплению покорения, порабощения и оппозиции имперской идеи мира противостоит смыслообраз войны как мира, как борьбы за освобождение людей – как единственно возможная форма решения национального вопроса. На этом подходе построена и идеология, и аксиология, и экзистенциализм национальной проблематики в «Хаджи-Мурате».

Для того чтобы дать точное описание новому содержанию смыслоо-бразов войны и мира, мы предлагаем использовать понятие полемос, как наиболее полно отражающее их специфику. Полемос стал открытием нового смысла понятия войны, при котором мир вплетается в ее внутреннюю ткань, став другим войны и связав в неразрывное целое все смыслы этих противоположных начал: войны и свободы, войны и плена, войны и красоты, войны и семьи, войны и человека, войны и природы и т. п.

В философский обиход слово полемос введено Гераклитом в знаменитом 53 фрагменте: «Война есть условие и родитель всего». Одним из первых этот фрагмент исследовал М. Хайдеггер, который раскрыл гераклитовский полемос во всех проявлениях: онтологических, гносеологических и этических. Немецкий философ дал перевод слова полемос через немецкое слово Auseinandersetzung. Как указал Г. Фрид: «Предпочтение Хайдеггера переводить греческое слово полемос как Auseinandersetzung обычно по-английски переводят как конфронтацию. Мы говорим здесь о конфронтации мира, людей, проблем и идей и даже вещей. <…> Конфронтация понимается и как борьба за смыслы и за вещи, но не как голая попытка господствовать над кем-то или чем-то. Конфронтация обнажает сопротивление достоинства. Это чувство конфронтации в немецком Auseinandersetzung также следует отличать от конфликта как сведения счетов»[340].

Интерпретация этого фрагмента была дана также в пятой лекции по античной философии М.К. Мамардашвили: «Это опять воляпюкная философская фраза. Что, Гераклит – милитарист? Да нет, он хочет сказать, что лишь внутри полемического состояния, внутри состояния всеобщего полемоса, внутри которого в схватке с бытием, или друг с другом, или в схватке с собой стоят люди, – в этом определится и решится, кто раб, а кто свободен. Война разбрасывает по результирующим ячейкам: вот он оказался рабом, потому что не хотел умереть, а свободный готов был умереть и выдержал риск своей готовности к смерти, поэтому один сильнее или больше тысячи, говорит Гераклит, если он наилучший. А быть наилучшим не дано заранее, только внутри полемоса это станет и определится»[341].

Таким образом, полемос – это не этически одноплоскостная характеристика войны как отрицания мира, а субстанциональная основа того многообразия, которое включает мир, как свое другое начало внутрь единого полемического состояния. Онтология полемоса переплетена как с понятием свободы, так и с понятием диалогизма – диалектики бытия.

В этом плане полемос – «родитель» – сродни бердяевской интерпретации Ungrund (Бездна, Пучина – нем.) – «несотворенной свободы», которая управляет не только миром сотворенным, но является условием творения Бога, не имевшего без нее такой возможности. Полемос, как условие абсолютной свободы, онтологичен, ноуменален и божественен, ибо Бог есть условие духовного наполнения жизни полемоса. Здесь Бог, очень по-бердяевски «присутствует не в имени Божьем, не в магическом действии, не в силе этого мира, а во всяческой правде, в истине, красоте, любви, свободе, героическом акте»[342].

Ключевым основанием полемоса является образ человека на войне. Этот «человек войны» уже совсем не похож на прежних толстовских героев ни исполнением долга (капитан Тушин), ни детским романтизмом и неописуемым восторгом перед опасностями (Николенька и Петя Ростовы), ни жаждой славы и геройства (образ Андрея Болконского, который вполне сопоставим с образом Бутлера в «Хаджи-Мурате»): «Война представлялась ему только в том, что он подвергал себя опасности, возможности смерти и этим заслуживал и награды, и уважение здешних товарищей, и своих русских друзей. Другая сторона войны: смерть, раны солдат, офицеров, горцев, как ни странно это сказать, и не представлялась его воображению. Он даже бессознательно, чтобы удержать свое поэтическое представление о войне, никогда не смотрел на убитых и раненных» (Толстой, 35, 79).

Полемос демонстрирует совершенно другой образ «человека войны», ядром которого становится идея несоизмеримой ни с чем ценности единичной человеческой жизни, смысл которой, однако, органически связан со смертью, организующей космос жизни. Жизнь и смерть, война и мир здесь не оппонируют, а именно полемизируют, соединяются, борются и сливаются в одно целое человеческого экзистенциального пространства. Поэтому к «человеку войны» равно относятся все герои повести: и Хаджи-Мурат, и его несчастные сын и мать, и Марья Дмитриевна, и рядовой Авдеев, и весь окружающий мир, и даже куст «татарина» – трава войны, то есть весь мир, вовлеченный в полемос, как в свою сущностную основу. Полемос сливает в единое начало войну и мир: работу войны и отдых мира: «– Так вот как-с, батюшка, – говорил майор в промежутке песни. – Не так-с, как у вас в Питере: равненье направо, равненье налево. А вот потрудились (был разорен чеченский аул – С. К.) – и домой. Машурка нам теперь пирог подаст, щи хорошие. Жизнь! Так ли?» (Толстой, 35, 79).

Сквозь всю алогичность смерти и разрушения пробивается вечная циклизация жизненных смыслов полемоса: «Перед жителями стоял выбор: оставаться на местах и восстановить со страшными усилиями все с такими трудами заведенное и так легко и бессмысленно уничтоженное, ожидая всякую минуту повторения того же, или, противно религиозному закону и чувству отвращения и презрения к русским, покориться им. Старики помолились… и тотчас же принялись за восстановление нарушенного» (Толстой, 35. С. 81).

В полемосе сходится весь узел человеческого я и само состояние войны становится необходимым Другим для проявления человеческой жизни, с которой человек сумел вступить в диалог, сохраняя себя и свою целостность. Полемос – это диалогическая „борьба” между абсурдом безнравственной логики ресентиментного чужого Мира, присущего «нелюдям» – поработителям, уничтожающим все живое (космос жизни) из-за прихоти и настроения одного, «имевшего право» на жизнь, убийство, смерть и экзистенциальным величием логики Войны как высшей правды, сохраняющей целостное и человеческое начало в людях, в условиях войны и борьбы.

Диалог внутри войны – это его внутренняя связь с жизнью и Богом в условиях жестокости, разрушения и смерти, которые война содержит в себе. Труднейшая задача на войне – быть и оставаться человеком, который имеет дело с бесчеловечностью, доказать право «человека войны» на жизнь и на смерть, сцепленное незримой идеей Божественного присутствия.

Решение этой задачи выполнено неожиданно и типично по-толстовски. «Ясновидец плоти» показал сближение людей из противоположных миров на соединительном уровне «телесного кода» – через улыбки: «Хаджи-Мурат ответил улыбкой на улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием. <…> Он ожидал мрачного, чуждого человека, а перед ним был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем» (Толстой, 35, 28).

Не менее важно оказалось сердечное (душевное) сопереживание другому (например, чувство симпатии Марьи Дмитриевны к Хаджи-Мурату); подчеркнул Толстой и значение почтительных жестов со стороны противников (встал, уступил место, подал какую-то вещь); роль взглядов, проявление застенчивости в дикаре Хаджи Мурате (вспыхнул, покраснел, потупился), телесное притяжение через запах горцев, одежду; символизация телесно-чувственного единения в «ритуальном» вкушении материнской груди – всего того, что поражало и образованных интеллигентов, и простых русских людей в Хаджи-Мурате и его товарищах. Оппозиции чужого страшного (абстрактного чужака) врага Толстой противопоставляет сближение через улыбку, прикосновение, добрый жест, снимающие умственный априорный страх перед непознанным чужим. «Воронцов поспешил домой, боясь недовольства жены за то, что навязал ей чужого, страшного человека, с которым надо было обходиться, чтобы не обидеть и не слишком приласкать (с позиций высшего над низшим. – С. К.). Но страх его был напрасен. Хаджи-Мурат сидел на кресле, держа на коленях Бульку, пасынка Воронцова» (Толстой, 35, 31).

Начав свою новую жизнь среди русских, горец Хаджи-Мурат точно так же, как и русский мир: родовые дворяне, простые офицеры и пр. – воспринимал других – чуждых ему людей – силой телесного влечения или отталкивания:

«Отношение Хаджи-Мурата к его новым знакомым сейчас же очень ясно определилось. К Ивану Матвеевичу Хаджи-Мурат с первого знакомства с ним почувствовал отвращение и презрение и всегда высокомерно обращался с ним. Марья Дмитриевна, которая готовила и приносила ему пищу, особенно нравилась ему. Ему нравилась и ее простота, и особенная красота чуждой ему народности, и бессознательно передававшееся ему ее влечение к нему. Он старался не смотреть на нее, не говорить с ней, но глаза его невольно обращались к ней и следили за ее движениями» (Толстой, 35, 84–85).

Квинтэссенцией диалогической телесности стал обмен вещами – символическим выражением дружбы и открытости, отражающим древнейшие символы одаривания и гостеприимства, преодолевающего рознь и вражду древних народов на пути диалога и культурного сближения. Ж. Бодрийяр, рассматривая универсализм древнейшего механизма общения людей через обмен, указал на циклизм и символизм этого процесса: «Символическое – это не понятие, не инстанция, не категория и не «структура», но акт обмена и социальное отношение, кладущее конец реальному, разрешающее в себе реальное, а заодно и оппозицию реального и воображаемого»[343].

Другим основанием полемоса становится иное понимание смерти, отличное от убийства на войне. Она превращается в высший итог жизни и в то же время олицетворяет движение навстречу Богу. При немногословности описания другого мира, ощущение его присутствия Толстой передавал экзистенциально точно и убедительно и показал смерть человека как отражение великой тайны его перехода в эту вечность.

В «Хаджи-Мурате» смерть можно проанализировать через противоположные коннотации, такие, как ноумен: «Рана в бок была смертельна, и он почувствовал, что умирает. Воспоминания и образы с необыкновенной быстротой сменялись в его воображении одно другим.<…> Все это казалось, так ничтожно в сравнении с тем, что начиналось для него» (Толстой, 35,117); как феномен: «<…> Петруха убит на войне, “защищая царя, отечество и веру православную”. Так написал военный писарь. Старуха, получив это известие, повыла, покуда было время, а потом взялась за работу». (Толстой, 35, 39); как смысл и как абсурд; как тайна и как «молодчество» воина: «В этой смерти (генерала Слеп-цова. – С. К.) никто не видел того в этой жизни момента – окончания ее и возвращения к тому источнику, из которого она вышла, а виделось только молодчество лихого офицера, бросившегося с шашкой на горцев и отчаянно рубившего их» (Толстой, 35, 25); как личная индивидуальная (трагедия одного человека) и, напротив, как абстрактная (формальная) смерть – «не моя, но другого»; как всеобщность и как неизбежность; как убийство человека на войне; как тайна и как банальность. Например, смерть рядового Авдеева в реляции, которая была послана в Тифлис, описывалась нарочито канцелярским языком повседневности: «23 ноября две роты Куринского полка выступили из крепости для рубки леса. В середине дня значительное скопище горцев внезапно атаковало рубщиков. Цепь начала отступать, и в это время вторая рота ударила в штыки и опрокинула горцев. В деле легко ранены два рядовых и убит один. Горцы же потеряли около ста убитыми и раненными» (Толстой, 35, 36). Казенные строки реляции обнажают сущность государственно-имперского отношения ко всем смертям и жизням: солдата Авдеева, Хаджи Мурата, генерала Слепцова, да и всех остальных ее подданных, представленных бездушной цифрой – единицей государства, ведущего войны и оправдывающего убийства политической целесообразностью. Смерть человека здесь сходна со смертью репейника на дороге; для остального мира такая точка зрения собственного государства выглядит как оппозиция войны власти против мира своих граждан, людей, для которых человек не единица и не «былинка», а уникально-неповторимая и значимая личность.

Жизнь и смерть «человека войны» позволяет узреть единый узел связи судеб людей, стоящих на разных социальных ступенях, живущих по разным законам, говорящих на разных языках и, вместе с тем, соединенных общими цементирующими понятиями: мир, семья, любовь, сила жизни, благородство, самопожертвование, воля к смерти, встреча с другим.

Наиболее выпукло это представлено в общности и параллели судеб маленького человека – русского солдата Авдеева и выдающегося воина, борца и бунтаря – горца Хаджи-Мурата; они пересечены в семейном мире, столь разном, но и столь одинаковом для обоих. Они оба отдали свои жизни за семьи: жили и умерли ради родных. В данном случае семья не только буквально, но и фигурально становится оправданием и смыслом смерти человека на войне и синонимом свободы и права на мир. Эта связь отражена в простых безыскусных словах русского солдата, показавшего единственно возможный подход к другому человеку (будь то Хаджи-Мурат или горцы-перебежчики, или однополчанин) – через общность интересов, узы мира, частную жизнь, а не через оппозицию и разделение войной, даже если кто-то заставляет видеть в другом врага и воевать с ним как с врагом: «– А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие, – продолжал Авдеев. – Ей-богу! Я с ними как разговорился.<…> Право, совсем как российские. Один женатый. Марушка, говорю, бар? – Бар, говорит. – Баранчук, говорю, бар? – Бар. – Много? – Парочка, говорит. – Так разговорились хорошо. Хорошие ребята» (Толстой, 35, 16).

Кем был маленький человек Авдеев в том мире, где война и мир – две разные реальности, жестко оппонирующие друг другу? Для государства – солдатом, для отца – работником, для брата – спасителем, ушедшим вместо него в армию, для жены – ненужным воспоминанием и обузой, для матери – любимым несчастным сыночком. Самим собой он стал лишь в час смерти, когда все роли закончились, и осталась одна, но самая главная – быть собой перед высшим Другим, о котором Толстой высказался намеком: «он видел что-то другое, очень удивлявшее его» (Толстой, 35, 35). В его простой солдатской смерти нет посредников – церкви и священника – обязательных символов оправдания государственной политики убийств, войн и безнравственности, постыдных указаний тех, кто превратил человека в статистическую единицу для удовлетворения своих властных полномочий. Безыскусная исповедь Авдеева – отражение искренней радости победившего греховность и эгоизм настоящего духовного человека. В высший предсмертный миг он преодолел в себе зависть к брату, за которого пошел умирать на войну: «Завистовал брату. Я тебе нонче рассказывал. А теперь значит сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад. Так и пропиши <…> и последнее: – Свечку дай, помирать буду» (Толстой, 35, 36).

Высшее понятие смерти и право человека на смерть, которая преодолевает различия и нюансы мира людей, народов, культур, поражает своей ноуменальностью и всеобщностью, абсолютной аксиологической значимостью, без которой нет ценности и у самой жизни.

Казалось бы, о Боге почти нет упоминаний в повести, кроме описания обыденно-традиционных для среды горцев и русских солдат обрядодействий. И все же полемос не может существовать вне его организующей божественной силы, придающей духовную полноту существующему миру. Без этого все разваливается и становится бессмысленной войной – „мясорубкой смерти”. Вера, как особое состояние человека, является жизненной силой, способной преодолеть все, даже смерть. Описание Толстым понятий жизни и смерти, мира и войны, питаемых верой, становится главнейшим из аргументов толстовского экзистенциализма. «Горяча ты, пуля, и несешь ты смерть, но не ты ли была моей верной рабой? Земля черная, ты покроешь меня, но не я ли тебя конем топтал? Холодна ты, смерть, но я был твоим господином. Мое тело возьмет земля, мою душу примет небо» (слова горской песни. – С. К.)» (Толстой, 35, 92).

Таким образом, размышления о войне и мире в «Хаджи-Мурате» позволяют продемонстрировать мировоззренческую позицию Льва Толстого-гуманиста, писателя и мыслителя в позднем – религиозном – периоде его творчества, его уникальный взгляд на войну, как на мир, необходимый для сохранения личности, ее человеческого достоинства. Его реалистическая проза сильнее всех пропагандистских лозунгов демонстрирует целостный взгляд великого человека на проблемы жизни, смерти, войны и мира, божеского и человеческого, разрушая стереотипы тех, кто войну видит как единственно возможную – бинарную – оппозицию миру, а мир как способ господства над более слабыми и угнетаемыми. Наполнена повесть и предупреждением ресентиментному сознанию, идущему от тех, у кого произошло «самоотравление души» (Шелер), ставшее подлинной причиной инверсии ценностей человека XX века.

Заключение

Замысел работы первоначально был связан с желанием еще раз прикоснуться к истории интеллигентского самосознания, поговорить о самих себе в контексте индивидуальной и коллективной рефлексии. Но в итоге оказалось, что эта тема, при всей привлекательности, вторична по сравнению с разговором о сущности человека, о его загадочности, сложности и простоте. Остается ли в нем что-то неизменным, когда рушится мир и меняются духовно-нравственные законы; дано ли человеку иметь и сохранять достоинство в моменты, когда обесцениваются «вечные ценности»; что такое добро и зло, почему не только человеку нужен Бог, но и Бог не может обойтись без него.

Как верно заметил Г.П. Федотов, именно в понимании русской интеллигенции находится ключ к пониманию нашей страны, ее прошлого, настоящего и, наверное, будущего. Наша интеллигенция и есть пример этого загадочного человека, в котором причудливо соединилась яркая способность к мышлению, критическому диалогу, религиозному экстазу, многообразному творчеству, самопожертвованию и одновременно тяга к «мерзостям и сладострастию», подполью, богоборчеству, «благоприобретенный эйхманизм» и склонность к бессмысленной и тупой жестокости и насилию.

Все это описано нами в двойственном ключе: как попытка понять природу личности в диалогическом пространстве литературы и публицистики в XVIII–XIX вв. и одновременно как анализ влечения интеллигенции к бинарным и оппозиционным мыслительным ходам, названным нами «маятником бинарного сознания».

Индивидуальное мифотворчество стало противовесом логике и диалогу, характерному для свободно мыслящей личности. Особенно ярко оно было передано в националистическом и патриотическом дискурсе Достоевского. Мышление Толстого, напротив, предстало как важнейшая попытка противостояния мифотворчеству подобного сорта. Если Достоевский закреплял негативный образ интеллигента, воспроизводя и сохраняя при этом бинарный ценностный код описания, то Толстой, вовсе его не обожествляя, попытался вернуть критический диалог и целостность в интеллектуальную жизнь России. Как точно заметил Ю.М. Лотман: «У Достоевского идеологический замысел иллюстрируется реальностью, у Толстого – реальность вступает в конфликты с идеологической схемой и всегда представляет нечто более богатое»[344].

Всем известна та роль, которую сыграли эти два великих русских писателя в интеллектуальной истории русской интеллигенции, ее поисках собственной и национальной идентификации. Они и сами оказались ее двумя гранями, представленными в литературе по прописанной нами схеме бинарной оппозиции. Можно найти бесчисленное количество высказываний на любой вкус, но все они сводятся к двум диаметрально противоположным оценкам-характеристикам: Достоевский и Толстой попеременно выступают то «святыми», то «дьявольскими» творцами и носителями всех базовых ценностей русской культуры.

Рубежной полосой их противостояния, как и общим эпицентром всей жизни и творчества стал образ Христа и христианство как религиозное учение и философия. Христос Достоевского «неслиянно и нераздельно» соединён в его представлении с русским богоизбранным народом, который в своей отзывчивости (слушании Бога) призван спасти мир, став его своеобразным духовным лидером, реализовав «русскую идею» в Европе в процессе ее духовной экспансии. Утопия стала вполне реальной историей. Это также предсказал Достоевский: «Мир спасется уже после посещения его злым духом. <…> А злой дух близко: наши дети, может быть, узрят его (Достоевский, 21, 201, 204).

Такое лидерство оказалось вполне достижимым, но в другом – перевернутом мире коммунистической экспансии и коммунистической идеологии. Случилось по К.Н. Леонтьеву: Инквизитор Достоевского встал из гроба и показал всем язык. Русский философ не знал, конечно, о тех реальных ужасах инквизиции, с ярко выраженными тоталитарными чертами, подвергшей репрессии людей и культуру не только в России, но и во всем мире. Об этом очень хорошо знал человек, проведший в советских лагерях более 20 лет – В.Т. Шаламов. «Достоевский на своей каторге их (настоящих преступников – С. К.) не встречал, а если бы встретил, мы лишились бы, может быть, лучших страниц этой книги – утверждения веры в человека, утверждения доброго начала, заложенного в людской природе»[345].

Совсем с другой стороны подошел к этой же теме Толстой. Мы поставили себе задачу не просто показать его религиозные, политические или пацифистские взгляды, но включить его мировоззрение в общую для всей русской интеллигенции проблематику исследования природы добра и зла, патриотизма, эгоизма, соединения веры и разума, постижения мирной братской жизни на земле. Ход, который был избран Толстым, как нам кажется, противоположен идеологическому мифотворчеству Достоевского и целиком лежит в области художественной и религиозно-философской. Он построен на поисках ответов на вопрос: можно ли победить зло разобщения, распад, оппозиционность всего и вся силами одного человека, его мышления, морального чувства, духа; возможно ли соединиться людям не принудительно, но добровольно, не на основе необходимости, а опираясь на всеобщий закон любви. Главное было понять: возможно ли сохранить Бога и жить по-божьи в мире, ожидающем злого духа Достоевского – тоталитарное зло разрушения?

На пути решения этой проблемы мы посчитали необходимым сопоставить суждения Толстого с теоретическими идеями политического философа Х. Арендт и социолога М. Вебера, показав общность их философской базы и этических установок на пути решения политических задач. Их всех объединил Кант, который стал важнейшим мыслителем, проясняя ответ на главный и вечный вопрос: «Что такое человек». Толстой, Х. Арендт и М. Вебер – кантианцы и по метафизическим, и по моральным установкам. Поэтому, несмотря на их разницу – национальную, культурную, эпохальную, – они совместно в контексте европейского философского основания позволяют поставить и решить ряд важнейших гуманистических вопросов современности. Мейнстрим философии троих оказался в области суждения, ответственности и поступка.

Опираясь на Канта, они имеют схожие суждения, но делают противоположные выводы. Толстой, который так же, как Х. Арендт, был уверен, что человек в своей жизни руководствуется идеальными (трансцендентальными) основаниями, однако, отдавая дань просвещению и руссоизму, считал именно цивилизацию причиной искажения изначально доброго (идеала) и был ее открытым врагом.

Позиция Толстого была воспринята настолько неоднозначно, что он оказался в итоге «причиной большевизма и революции». Интеллигенция, в свойственной ей манере, посчитала необходимым снять ответственность с себя и переложить ее на него. Д.С. Мережковский, который за десятилетие до революции предлагал отлучить себя вслед за Толстым от Церкви, в 1918 году прямо заявил: «Большевизм – самоубийство Европы. Начал его Толстой, кончает Ленин»[346].

Огромную лепту в цепи многочисленных обвинений внес Н.А. Бердяев, используя свой излюбленный антиномический прием и бинарный оценочный подход: «Толстой уловил и выразил особенности морального склада большей части русской интеллигенции, быть может, даже русского человека вообще. И русская революция являет собой своеобразное торжество толстовства. <…> Русская революция хотела бы истребить весь культурный слой наш, утопить его в естественной народной тьме. И Толстой является одним из виновников разгрома русской культуры. Он нравственно подрывал возможность культурного творчества, отравлял истоки творчества. Он отравил русского человека моральной рефлексией (заставил думать, пробудил совесть? – С. К.), которая сделала его бессильным и неспособным к историческому и культурному действию (а кто же действовал в октябре 1917? – С. К.). Толстой – настоящий отравитель колодцев жизни»[347].

Н.А. Бердяев, который на закате жизни вновь будет признаваться в любви к Толстому в «Самопознании», в 1918 году не мог сдержать отрицательных эмоций. Он в очередной раз выстроил мировоззренческую оппозицию Толстого и Достоевского, приписывая первому все худшее, а второму – лучшее, что есть в русском народе и интеллигенции. Соответственно, религиозный философ так описал роль Достоевского в революции: «Достоевский раскрыл, что природа русского человека является благоприятной почвой для антихристовых соблазнов. И это было настоящим открытием, которое и сделало Достоевского провидцем и пророком русской революции. Ему дано было внутреннее видение и видение духовной сущности русской революции и русских революционеров»[348].

Если Толстой был для злым духом – вождем революции, то Достоевский «пророчески обличал бесов». Логично предположить, что бесов тоже «породил» Толстой своим призывом к ненасилию и жизни по заповедям Христовым. Абсурд посылок и выводов вполне разрешим бинарной схемой мышления Н.А. Бердяева – достойного продолжателя оппозиционного интеллигентского мировоззрения.

В то же лихолетье были и прямо противоположные характеристики двух великих писателей. И уже на одном – положительном полюсе стояло имя Толстого, а злым духом (под названием «карамазовщина») объявлялся Достоевский (М. Горький).

Так или иначе, но русская интеллигенция сменилась советской, а последняя оказалась не только оплотом идеологии тоталитаризма, но и ее антагонистом, неся в себе заряд противостояния атмосфере сталинского насилия. «Смысловая конфигурация интеллигенции, как показал Ю.А. Левада (имеется ввиду его статьи «Интеллигенция» (1993) – С. К.), помимо бинарности, содержит в себе и тернарную структуру: она образуется треугольником отношений между компонентами – “народ”, “власть” и “культура”».[349]

Постсоветское пространство стало размывать всякие границы слова «интеллигент». Как отмечала Мария Гессен, в новой России идет поиск новой веры, религиозной или паранормальной, новой идеологии – националистической или феминистской, новых ценностей – политических или конформистских.

Сегодня понятие интеллигент настолько сущностно неопределенно, что, возможно, стоило бы его вовсе изъять из обихода, заменив каким-нибудь «креатором», «блогером», «имидж-мейкером» и т. д.

Но есть все-таки «но»! Пока мы читаем Достоевского и Толстого, спорим с Н.А. Бердяевым или С.Л. Франком, заново переживаем свою интеллектуальную и реальную историю, есть надежда, что каждый из нас имеет шанс приобщиться к «моральной рефлексии» Толстого и вслед за ним научиться бороться со злом, агрессией и ненавистью не бранными словами, оружием, угрозами или каталажками, но неучастием в войнах, презрением идеологической лжи и преодолением самообмана.

«Каждый выбирает для себя. Выбираю тоже – как умею. Ни к кому претензий не имею. Каждый выбирает для себя» (Ю.Д. Левитанский).

Библиография

Литература об интеллигенции

1. Billington J.H. The Icon and the Axe. An Interpretive History of Russian Culture. Vintage Books Edition, New York 1970.

2. Brian James Baer. Translation and the Making of Modern Russian Literature, London, 2015.

3. Gessen Masha. Dead again; The Russian Intelligentsia after Communism. London and New York: Verso, 1997, 221p.

4. Fry K. “The Banality of Evil”. The Willey-Blackwell Encyclopedia of Race, Ethnicity, and Nationalism. J. Stone, Dennis Rutledge, Polly Rizeva, Anthony D. Smith, and Xiaoshu Hou, 2016.

5. Origins of the Russian Intelligentsia: The Eighteenth-Century Nobility. New York, 1956.

6. Pipes R. Property and Freedom. Alfred A. Knopf, New York, 1999.

7. Pipes R. The Russian Intelligentsia. New York and London: Columbia University Press, 1960.

8. Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. N. Y.: Harcourt, Brace&World, Inc., 1963.

9. Shterin M. New Religions in the New Russia// Nova Religio, 4, 2001, 2. PP. 310–321.

10. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж: YMCA-PRESS, Париж, 1955; Москва: Наука, 1990.

11. Веселов В.Р. Цикличность российской истории и судьба интеллигенции // Интеллигенция России: уроки истории и современность. Иваново, 1994.

12. Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. Репринтное издание 1909. М.: Горизонт, 1990.

13. Герцен А.И. Былое и думы//Герцен А.И. Собр. соч. в 9-ти т. Т.4–6. М., Изд-во: Худлит., 1956.

14. Голосовкер Я.Э. Избранное: Логика мифа. М.: Университетская книга, 2010.

15. Духовный потенциал русской классической литературы. Сборник научных трудов. М.: Русский мир, 2007.

16. Живов В.М. Маргинальная культура в России и рождение интеллигенции//Новое литературное обозрение, № 37, 1999.

17. Иванов-Разумник Р.В. Об интеллигенции. СПб., 1910.

18. Ильин В.Н. Эссе о русской культуре. Этюд V. СПб.: Акрополь, 1997.

19. Интеллигенция. Власть. Народ: Антология. М.: Наука, 1993.

20. Интеллигенция: вопросы теории и методологии: Монография / под ред. В. С. Меметова. Иваново: ИвГУ, 2010.

21. Кантор В.К. “Крушение кумиров”, или Одоление соблазнов (Становление философского пространства в России). М.: РОССПЭН, 2011.

22. Кантор В.К. Между произволом и свободой. К вопросу о русской ментальности. М.: РОССПЕН, 2007.

23. Кантор В.К. Любовь к двойнику. Миф и реальность русской культуры. Очерки. М.: Научно-политическая книга, 2013.

24. Лихачев Д.С. О русской интеллигенции. Письмо в редакцию.

Новый мир. 1993, № 2. С.3–9.

25. Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства. Искусство-СПб, 1994.

26. Лотман Ю.М. О русской литературе. СПб, 2012.

27. Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры// Успенский Б.А. Избр. труды.

Т.1. Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 3–35.

28. Луначарский А.В. Интеллигенция в ее прошлом, настоящем и будущем. М., 1924.

29. М.М. Бахтин как философ. М.: Наука, 1992.

30. Милюков П.Н. Из истории русской интеллигенции. Сборник статей и этюдов. СПб., 1902.

31. Паперно И. А. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: Новое литературное обозрение, 1996.

32. Степанов Ю.М. Константы: Словарь концептов русской культуры. Опыт исследования. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997.

33. Успенский Б.А. Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры // РОССИЯ/ RUSSIA. Вып. 2 (10). М., 1999.

34. Флоровский Г.В. Пути русского богословия. Париж, 1937.

35. Хомяков А. С. О старом и новом. Статьи и очерки / Под ред. Г. М. Фридлендера. М., 1988.

36. Чернышов Ю.Г. Интеллигенция и власть: одна из «вечных» тем истории // Дневник АШПИ. N 5. Интеллигенция и власть. Барнаул: изд. АГУ, 1998. С. 3–19.

Литература о Ф.М. Достоевском

1. Alfred B. Evans, Jr., Laura A. Henry and Lisa McIntosh Sundstrom (eds). Russian Civil Society: A Critical Assessment. Armonk, NY and London, 2005.

2. Dostoevsky Studies. The Journal of International Society (USA).

3. Martinsen D.A. Surprised by shame: Dostoevsky’s liars and narrative exposure. Columbus, 2003.

4. McReynolds S. Redemption and the Merchant God. Northwestern University Press, Illinois, USA, 2011.

5. Rice J.L. Who was Dostoevsky: Essays new and reserved.

Oakland (Cal.): Berkeley Slavic Specialities, 2011.

6. Волгин И.Л. Толстой и Достоевский. Разногласия в стиле // Альманах ТТ: текст и традиция. СПб, 2013.

7. Голосовкер Я. Э. Достоевский и Кант. М.: Изд-во АН СССР, 1965.

8. Зайдман М. Ф. М. Достоевский в западной литературе. Одесса, 1911.

9. Кантор В. К. В поисках личности: Опыт русской классики /Мво культуры РФ РАН Российский институт культурологии. М.: Московский философский фонд, 1994.

10. Кибальник С.А. Проблемы интертекстуальной поэтики Достоевского. СПб., ИД: «Петрополис», 2013.

11. Котельников В. А. Апокалиптика и эсхатология у Достоевского // Русская литература. 2011. № 3. С. 51–67.

12. Лазари Анджей де. В кругу Федора Достоевского. Почвенничество: Пер. с польск. / Отв. ред. В.А. Хорев. М.: Наука, 2004.

13. Мережковский Д.С. Л. Толстой и Достоевский (1901–1902).

14. Сараскина Л.И. Достоевский. 2-е изд. М.: Молодая гвардия, 2013.

15. Смирнов А. В. Достоевский и Ницше. Казань, 1903.

16. Сухотина Л. Г. Достоевский в общественной мысли России второй половины XIX – начала XX века // Вестник Томского государственного университета. 2003. № 277. С. 64–72.

17. Тихомиров Н. Д. Ницше и Достоевский // Богословский вестник, 1902, т. II, N 5–8.

18. Храповицкий А. Словарь к творениям Достоевского. София, 1921 (Paris 1980).

19. Шестов Л.И. Ницше и Достоевский (1924).

Литература о Л.Н. Толстом

1. Anniversary Essays on Tolstoy/ed. By Donna Tussing Orwin.

Cambridge University Press, 2010.

2. Berlin I. Tolstoy and Enlightenment// Leo Tolstoy / edited and with an introduction by Harold Bloom. p. cm. (Bloom’s modern critical views: 2009. PP. 29–53.

3. Christoyannopoulos A. Bethink yourselves or you will perish’: Leo Tolstoy’s voice a centenary after his death: // Anarchist Studies, 18 (2), 2010. PP. 11–18.

4. Christoyannopoulos A. Leo Tolstoy’s Anticlericalism in Its Context and Beyond: A Case against Churches and Clerics, Religious and Secular //Religions 7(5), 2016.

5. Flew A. Tolstoi and the Meaning of Life // Ethics: An International Journal of Social, Political and Legal Philosophy 73/2, 1963.

6. Luca V. and Petito F. The postsecular in international relations: An overview// Review of International Studies 38, 2012. PP. 931–42.

7. Medzhibovskaya I. Tolstoy and the Religious Culture of his Time: a Biography of Long Conversation, 1845–1887. Lanham, MD and Boulder, CO: Lexington Books, 2008.

8. Orwin D. T. Introduction: Tolstoy as artist and public figure // The Cambridge Companion to Tolstoy. Edited by Donna Tussing Orwin.

Cambridge: Cambridge University Press, 2002. PP. 49–62.

9. Paperno I. «“Who, what am I?”: Tolstoy struggles to narrate the self». Ithaca; London: Cornell University Press, 2014.

10. Берлин И. История свободы. Россия / Посл. А. Эткинда. М.: НЛО, 2001.

11. Берман Б. Н. Сокровенный Толстой: религиозные видения и прозрения художественного творчества Льва Николаевича. М.:

Изд-во «Гендальф», 1992.

12. Гордеева И.А. «Толстовцы» как анархисты // Прямухинские чтения 2015 года. М.: Регтайм, 2016. С. 145–160.

13. Гордеева И.А. Совместность и насилие: «свободные христиане» в условиях Советской России 20-х – начала 30-х годов // Вестник РГГУ. Серия «Политология. Социально-коммуникативные науки». М., 2012. № 1 (81). С. 74–83.

14. Громов П.П. О стиле Льва Толстого. «Диалектика души» в «Войне и мире». Л.: Худлит, 1977.

15. Евлампиев И.И. Толстовские мотивы в трактате Ф. Ницше «Антихрист»//Философские науки, 2014, № 1. С. 88–102.

16. Евлампиев И.И. Матвеева И.Ю. Лев Толстой как один из родоначальников «философии жизни»//Философские науки, 2017, № 5. С.28–41.

17. Кантор В.К. Николаевская империя и польское восстание (по произведению Толстого «За что?»)//Вопросы литературы, 2004, № 2. С.186–198.

18. Круглов А.Н. Кант и кантовская философия в русской художественной литературе. РГГУ, М.: Канон плюс, 2012.

19. Л.Н. Толстой и русская литературно-общественная мысль. Л: Наука, 1979.

20. Лев Николаевич Толстой. (Философия России первой половины XX века) /Под ред. А.А. Гусейнова, Т.Г. Щедриной М.:

Политическая энциклопедия, 2014.

21. Л.Н. Толстой и его современники: Энциклопедия. 2-е изд. /сост. и общая редакция Н.И. Бурнашевой. М.: Парад, 2010.

22. Петухова Т. В. Коммуны и артели толстовцев в советской России (1917–1929). УлГТУ, 2008.

23. Поповский М. Русские мужики рассказывают… Последователи Льва Николаевича Толстого в Советском Союзе 1918–1977 гг.

Лондон, 1983.

24. Пругавин А.С. О Льве Толстом и о толстовцах. Очерки, воспоминания, материалы. Москва, тип. И.Д. Сытина, 1911.

25. Русские мыслители о Льве Толстом. Тула, Изд. дом: «Ясная Поляна», 2002. 672с.

26. Шестов Л.И. Добро в учении графа Толстого и Ницше (1899).

27. Эйхенбаум Б. О прозе: Сб. ст. – Л.: Худлит., 1969.

Публикации автора по теме монографии:

1. Klimova S. Conceptualizing Religious Discourse in the Work of Feodor Dostoevskij // Studies in East European Thought. 2007.

Vol. 59. No. 1–2. PP. 55–64.

2. Klimova S. Hadži-Murat Leva Tolstoja: kavkaški mir v času vojne / Пер. с рус. // Slavistična revija. 2015. Vol. 63. No. 4. PP. 363–376.

3. Klimova S. Outlines of National Self-Consciousness. From Sobesednik to Sovremennik // Social Sciences. 2012. Vol. 43. No. 3. PP. 45–55.

4. Klimova S. The Russian and Polish Existentialism as mirrored by the «Jewish Problem» (the turn of the 19th and 20th centuries), in: The Influence of Jewish Culture on Intellectual Heritage of Central and Eastern Europe. Kraków: Wyższa szkoła filozoficzno-pedagogiczna “Ignatianum” Wydawnictwo WAM, 2011. PP. 79–89.

5. Klimova S. The Third Path of Russian Intellectualism, in: Faith and Reason in Russian Thought. Kraków: Copernicus Center Press, 2015. PP. 231–241.

6. Klimova S. Кантемир; Супраморализм; Карамазовщина//Идеи в России, Ideas in Russia, Idee w Rosji (Энциклопедия)/Vol. 9.

Lodz: Uniwersytet Warszawski, 2015. PP. 134–144.

7. Klimova S., Bardykova I. Modern Slavistics outside Russia in Quest of “the real Dostoevsky” in: Russian Thought in Europe. Reception, Polemics, Development. Kraków: Akademia Ignatianum, 2013. Ch. 2. PP. 161–173.

8. Klimova S.The Philosophy of the Good and the Evil in the Teachings of Leo Tolstoy and Hannah Arendt / Basic Research Programme. Series HUM “Humanities”. 2017. No. WP BRP 150/HUM/2017.

9. Климова С.М. Феноменология святости и страстности в русской философии культуры. СПб.: Алетейя, 2004. 326с.

10. Н.Н. Страхов в диалогах с современниками. Философия как понимание / коллек. мон. Под общей ред.: С. М. Климовой; науч. ред.: С. М. Климова. СПб.: Алетейя, 2010. 200 с.

11. Климова С. М. На пороге диалогики культуры (на примере философских исканий Н.Н. Страхова) // Вопросы философии.

2010. № 5. С. 115–125.

12. Климова С. М. Философский диалог Льва Толстого и Николая Страхова // Русская литература. 2012. № 1. С. 4–15.

13. Климова С. М. Диалогизм Л.Толстого в пространстве переходной эпохи //Яснополянский сборник 2012. Вып. 26. Тула: Музей-Усадьба Л.Н. Толстого «Ясная Поляна», 2012. С. 386–401.

14. Климова С. М. Диалогическая природа смыслообразов „Войны” и „Мира” в художественно-философском мировоззрении Л. Толстого // Metafizyka a literatura w kulturze rosyjskiej (Метафизика и литература в русской культуре XIX–XX в.).

Краков: Akademia Ignatianum, 2012. С. 98–114.

15. Климова С. М. Теоремы разума и аксиомы веры. Спиноза и Толстой // Вопросы философии. 2013. № 6. С. 71–81.

16. Климова С. М. Последний интеллектуал Серебряного века // Вестник Российской академии наук. 2015. Т. 85. № 10. С. 940–945.

17. Климова С. М. Из царства разума к философии жизни Льва Толстого // В кн.: Лев Толстой и мировая литература. Материалы IX Международной научной конференции. Тула: Музей-Усадьба Л.Н. Толстого «Ясная Поляна», 2016. С. 55–69.

18. Климова С. М. Толстовство // Новая Российская энциклопедия Т. 16. Ч. 2: М.: Энциклопедия, Инфра-М, 2016. С. 16–17.

19. Климова С. М. Толстой: философские взгляды //Новая Российская энциклопедия Т. 16. Ч. 2. М.: Энциклопедия,

Инфра-М, 2016. С. 23–25.

20. Климова С.М. Николай Бердяев и Василий Розанов: два опыта философской автобиографии // Человек, 2017, № 1. С. 131–138.

21. Климова С.М. «Оставить только то, что не сдается». Толстой о зле, добре и человеческом достоинстве // Вопросы философии. 2017, № 10. С.135–147.

Svetlana Klimova

INTELLIGENTSIA IN THE SEARCH

FOR SELF-IDENTIFICATION.

DOSTOEVSKY – TOLSTOY

The monograph is focused on Russian intelligentsia self-identification that is considered both in the philosophical and in the cultural perspective. The text consists of two parts. The first one deals with the formation of the intelligentsia, beginning from the 18th century to the present, the problematization of the most important themes and ideas is displayed; the second one reveals a specific intellectual, spiritual, vital opposition of Dostoevsky and Tolstoy to the Russian intelligentsia history, status, and fate. Both writers, while holding diametrically opposite world outlooks, were quite critical towards the intelligentsia’s ways of thinking, its ideology, basic values and behavior patterns.

A special attention is paid to the intelligentsia’s “binary consciousness” that “works” pendulum-like, shifting from some specific values to the opposite ones and back, as well as some of its representatives’ holistic (all-embracing) worldview that is quite contrary to the dialogic one. It is not only reflection exercise, but the value content of intelligentsia’s ideas as well. The ideas within that worldview from time to time change up ground, sometimes up to the quite opposite ones. Dostoevsky reconstructed the negative image of an intelligentsia member and, paradoxically, reproduced the same binary oppositions approach in his own worldview. Tolstoy, in his philosophy and life-faith, tried to return to the culture of interpersonal dialogue and integrity.

The work may be of interest to the students of Russian philosophy, philologists, all interested the Russian thought.

Примечания

1

Эти два выражения до определенной степени следует считать синонимами, несмотря на латинский корень, перевести это слово ни на один язык мира не удалось. Поэтому во всех европейских словарях слово intelligentia (по латыни «понимание», «способность к пониманию») стоит с пометкой (рус.). «По внутренней форме слово интеллигенция – от лат. intellegentia – означает высшую ступень сознания, самосознания», и русская интеллигенция – уникальный случай, когда «класс» (или «прослойка» – это уже другой вопрос) выделен в обществе и назван по этому признаку»//Степанов Ю.С. «Жрец» нарекись, и знаменуйся: «Жертва» (к понятию интеллигенция в истории российского менталитета)//Русская интеллигенция: История и судьба. М.: Наука, 2000. С.17. Ни для кого не секрет и то, что отличие русской интеллигенции от западных интеллектуалов вполне условное, так как наша интеллигенция – явление, «порожденное западной культурой» (Б. Успенский), является тем культурным образованием, к которому была приобщена небольшая когорта людей под влиянием петровских реформ//Malia M. What is the intelligentsia?// Daedalus, v.89, 3, The Russian Intelligentsia (Summer, 1960). PP. 441–458; Pips R. The Russian Intelligentsia. New-York and London: Columbia University Press, 1960; Raeff M. Origins of the Russia n Intelligentsia. N. Y.: Harcourt, Brace&World, Inc., 1966.

2

Наиболее полно полемика вокруг указанной проблемы русской интеллигенции отражена в коллективной монографии: Русская интеллигенция. История и судьба/сост. Т.Б. Князев-ская. М.: Наука, 2000, 423с.

3

Alyssa DeBlasio одной из дискурсивных особенностей русской мысли назвала два нарратива: светский и религиозный, в дисциплинарном отношении представленных как оппозиция религиозной и светской философии в России. Причем зачастую эта оппозиция рассматривается в категориях истины и лжи, с правом приписывать одному дискурсу способность выражать смысл русского сознания, другому – опровергать. Эти рассуждения, как нельзя лучше вписаны в наше представление о маятнике бинарного сознания. Следует лишь добавить, что соревнование за «правильный нарратив» означало лишь право стать лидером и занять место другого//Подр.: DeBlasio Alyssa. The end of Russian philosophy: Tradition and Transition at the turn of 21st century. PALGRAVE MACMILLAN, USA, 2014. PP. 16–18.

4

Малия обозначил все разновидности интеллигенции 30–80-х одним выражением «классическая интеллигенция»//Malia M. Ibid. P.442.

5

О полисемантичном использования термина секулярный, как имманентной характеристики рациональной идеи, с одной стороны, и ментальной противоположности религиозному состоянию, с другой, см.: Taylor C. Western Secularity // Rethinking Secularism/ed. Craig Calhoun, Mark Juergensmeyer, and Jonathan Van Antwerpen. New York: Oxford University Press, 2011; о различении секулярзации как исторического процесса обмирщения, уменьшения влияния Церкви на государство и общество и как мировоззрения, идеологии см.: Cox H.G. The Secular City: Secularization and Urbanization in Theological Perspective. Coller Books, 1965 and others.

6

Бинарной структуре мышления посвящены труды современных западных и отечественных исследователей. Среди них работы: Иванов Вяч. В. Бинарные структуры в семиотических системах // Системные исследования. Ежегодник-1971. М., 1972; Уваров М.С. Бинарный архетип. СПб.: изд-во БГТУ, 1996, 214 с.; Bruner J. Acts of Meaning. Four Lectures on Mind and Culture. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1990; Fauconnier G. & Turner M. The Way we Think. Conceptual Blending and the Mind’s Hidden Complexities. New York: Basic Books, 2002; Zlatev J., Racine T., Sinha C., & Itkonen E. The Shared Mind: Perspectives on Intersubjectivity. Amsterdam/Philadelphia: Benjamins, 2008; Zlatev J. The Semiotic Hierarchy: Life, Consciousness, Signs and Language, Cognitive Semiotics, 2009, № 4. PP.169–200.

7

Как отмечал В.М. Живов, такой оппозиции не могло быть в средневековье, так как и светские, и духовные элементы мыслились как части единой культуры; «поэтому приложение к тем или иным произведениям атрибута светское по существу анахронично и основано на дурном пристрастии к бинарным оппозициям» // Живов В.М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 321.

8

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения (Репринт). Архангельск, Сев. – Зап. кн. изд-во, 1990. С. 146.

9

Лотман Ю.М. Механизм смуты (К типологии русской истории культуры) // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. СПб.: Искусство-СПб, 2002.С. 40.

10

Ученый и власть. Круглый стол журнала «Человек» и Санкт-Петербургского гуманитарного университета профсоюзов//Человек. 2010, № 3. С.67–85.

11

Сухомлинов М.И. История Российской Академии. Т. 1. М. 1874. С. 1 3.

12

Там же. С.16–17. Сюда входили и писатели, ученые-специалисты, и почетные члены (например, князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический), хотя первоначально такого звания не было, и потому все они звались академиками.

13

Общим местом является крайне пренебрежительное отношение Петра к литературе и искусствам, от которых не отказывался лишь потому, что на Западе они имели место.

14

«…При Екатерине II… на смену конгломерату элементарных училищ… пришла первая государственная школа…Система постоянно расширялась… К концу правления Николая в Российской империи насчитывалось до 10 тыс. школ и 50 тыс. учащихся.… При Петре I количество почтовых отправлений не превышало несколько десяток тысяч в год.… К середине 60-х гг. XIX в. оно выросло до 42 миллионов, причем большая часть этого роста пришлась на первую половину века» / Шипилов А.В. Великая литература как большой бизнес // Человек. 2005. № 4. С. 123.

15

Цит по: Сухомлинов М.И. История Российской Академии. С. 14–15. Национальное самосознание, отраженное в имперском проекте николаевского времени: самодержавие, православие, народность (концепция графа С.С. Уварова сер. 30-х годов XIX века) значительно позже стало объектом рефлексии русской интеллигенции славянофильского направления.

16

Сухомлинов описывал, как скрупулезно создавала Е.Р. Дашкова, например, статьи о дружбе, добродетельном человеке, задумчивости, напомнил читателю, что именно по ее инициативе была введена в оборот буква Ё; ею написан ряд статей на буквы Ц, Щ, Ш. // Сухомлинов М.И. Екатерина Дашкова // История Российской Академии.

17

Российская Академия // Современник. 1836. Т.2. С.7.

18

Там же. С. 9.

19

Полное название: Собеседник любителей Российского слова, содержит разные сочинения в стихах и прозе Российских писателей. СПб, иждивением Императорской Академии, 1783–1784 году. Далее – «Собеседник».

20

Добролюбов Н.А. «Собеседник любителей российского слова». Издание княгини Дашковой и Екатерины II, 1783–1784 // Современник. Т. 59. Отд. 2. 1856. С.41.

21

Трудно представить более нелепую тягу к подражанию, чем описанную в письме некоей дамы, которая просит редакцию воздействовать на ее «отсталого мужа», который не только «из Парижа накладок выписывать» запрещает, но, что еще ужаснее, не хочет позволить ей завести любовника, «он, конечно, видит, что в хороших сосиететах за порок не почитают махать от скучных мужей, и что напротив, таких женщин везде очень хорошо принимают, а если бы маханье было порок, то бы все конечно их в хороших домах не ласкали»//Собеседник. Ч.1. С.85.

22

Собеседник. Там же. Ч. 1.С. 160.

23

В «Современнике» статья подписана буквой В.

24

Там же. С. 214.

25

Одоевский В. Ф. О вражде к Просвещению, замеченной в новейшей литературе // Современник. 1836. Т. 2. С. 211.

26

В журнальном варианте: «Вопросы и ответы с приобщением предисловия». В предисловии название дано полностью, но без выделения его в качестве названия // Собеседник любителей… Ч. 3. 1873. С. 162–166.

27

Вклад в теорию диалога наших отечественных мыслителей: В.С. Библера, М.М. Бахтина, Ю.М. Лотмана и др. общеизвестен и неоспорим. При этом, как показала Н. В. Мотрошилова следует обратить внимание на некоторую «эзотеричность» теорий диалога в XX веке, связанную с самим феноменом «бездиалогового советского времени». Диалог развивается по внутренним законам, независимо от социальных препон или всеобщего безгласия и единодушия. См: Мотрошилова Н.В. Современные коррекции к пониманию теорий диалога и их применению в жизненном мире (опыт социологии познания) / Философские науки, 2, 2017. С. 35–50.

28

Краснобородько Т.И. Тема «литература и власть» на страницах второго тома «Современника» / Пушкин: Исследования и материалы. Т.13. Сборник научных трудов. Л.: Наука. 1989. С. 128.

29

Российская Академия // Современник. Там же. С.13.

30

Сегодня все могут прочесть «Записку о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Н. М. Карамзина, жестко и нелицеприятно критиковавшего историческое поведение многих государей, в том числе и самого императора Александра I; трудно представить на его месте нашего современника – ученого или историка, написавшего в наше либеральное время интонационно схожий текст о новой власти и новой России и получившего «благосклонное» одобрение от первого лица в государстве.

31

Все ссылки на труды Л.Н. Толстого даны по: Толстой Л.Н. Полное собр. соч. в 90-т. т. М., Л.: Гослитиздат, 1928–1958; в круглых скобках: Толстой, указание тома и страницы.

32

Добролюбов Н.А. Указан. соч. С.69.

33

Краснобородько Т.И. Указан. соч. С. 129.

34

“Да, конечно, монолог, диалог и полифония – это сегодня общезначимые культурологические символы и даже философские понятия с почти установившимся категориальным статусом. Однако естественной субстанцией, в которой зарождались и разворачивались эти бахтинские сюжеты, был, как известно, язык, причём язык сначала – как конкретная реалия культуры и лишь затем – как обобщённо-философская категория” / /Гоготишвили Л.А. Философия языка М.М. Бахтина и проблема ценностного релятивизма // М.М. Бахтин как философ. М.: Наука, 1992. C. 143. Необходим был длительный период, чтобы такой язык сложился и стал фактором культуры. Диалогика сформировалась, по словам В.С. Библера, когда произошел кардинальный сдвиг от естественнонаучного знания к гуманитарно-фило-логическому // Подр.: Библер В.С. Михаил Михайлович Бахтин, или Поэтика культуры. М.: Прогресс, 1991. С. 10–15.

35

Добролюбов Н.А. Указан. соч. С. 69.

36

Собеседник любителей русского слова… Ч.3. 1783. С. 163.

37

“Ответ” интеллектуальная публика пушкинских времен уже прочла в комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума» (первое издание в 1833 году).

38

Собеседник. Указан. соч. С.165.

39

Это не мешало ей казнить, ссылать и запрещать инакомыслие своих подданных.

40

Ермичев А., Златопольская А. П.Я. Чаадаев в русской мысли. Опыт историографии// П.Я Чаадаев. Pro et contra. Личность Петра Чаадаева в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология, ред. Ермичева А.А., Златопольской А.А. Санкт-Петербург 1998. С. 10.

41

Не стоит забывать, что чаадаевское письмо, написанное на французском языке, как и многие его идеи, было хорошо известно образованному кругу российской интеллигенции до октября 1836 года. Лишь публикация на русском языке стала «выстрелом в темную ночь» (А. Герцен). Скорее всего, здесь роковую роль сыграли не только типографский шрифт журнала, но и сам русский язык, не приспособленный для обсуждения давно известных «французских» бунтарских тем. Французский язык, демонстрировавший философские идеи автора без всякого раздражения, по-русски зазвучал угрожающе-бунтарски, непатриотично и весьма обидно.

42

Можно сказать, что перед нами один из первых образцов дискурсного письма. Дискурс, в отличие от текста имеет дело с весьма специфическим адресатом, который не независим, но «сконструирован» автором текста. В этом смысле автор вкладывает определенный посыл (повелительный, пророческий, предупредительный) в свой текст, ища не собеседника, а слушателя (читателя). Адресатом может стать любой, умеющий читать.

43

Чаадаев П.Я. Сочинения. Москва 1989. С. 18–19, 21.

44

Пушкин А. С. Письмо П.Я. Чаадаеву от 19.02.1836 г.//П.Я Чаадаев. Pro et contra. Там же. С. 75.

45

Вяземский П.А. Проект письма к С.С. Уварову// П.Я Чаадаев. Pro et contra. С. 119.

46

Панаев И.И. Литературные воспоминания. Ленинград, 1928. С. 184–185.

47

Герцен А.И. Былое и думы. Собр. Соч. в 8-ми т. М.: Правда, 1975. Т5. С. 116.

48

Проект официального опровержения статьи Чаадаева// П.Я Чаадаев. Pro et сontra. С. 73.

49

См.: Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж: YMCA-PRESS, Париж, 1955; Москва: Наука, 1990; Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры // Успенский Б.А. Избр. труды. Т.1. Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 3–35; Billington J.H. The Icon and the Axe. An Interpretive History of Russian Culture. Vintage Books Edition, New York 1970.

50

Григорьев А.А. Мои литературные и нравственные скитания. Наука: Ленинград, 1980. С.58.

51

См.: Соловьев В.С. Идея сверхчеловека//Соловьев В.С. Избранное. М.: Советская Россия, 1990. С.219.

52

См.: Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры //Успенский Б.А. Избр. труды. Т.1. Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С.219–253.

53

Hindus M. Humanity uprooted. New York, Jonathan Cape and Harrison Smith, 1929, 369 p.; Булгаков С. Н. На пиру богов // Из глубины: Сборник статей о русской революции / Библиотека русской религиозно-философской и художественной литературы «Вехи» [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.vehi.net/bulgakov/napirubogov.html.

54

Ярким примером является реформирование системы образования, которое представляет собой странный симбиоз западных ориентаций и русской «национальной гордости». Чтобы стать вузом мирового класса, ему необходимо потерять все отечественное: систему преподавания, язык, на котором говорит нация, ценности, которые веками декларировались как традиционные. Это самоочевидно. Но не ясно, как при этом «основываться на российских реалиях: культуре, институтах… и ресурсах» и вести достойный диалог // Волков А.Е., Кузьминов Я.И., Реморенко И.М. и др. Российское образование – 2020: модель образования для инновационной экономики // Вопросы образования. 2008. № 1. С.32–64.

55

“Вчитайтесь в интимные документы тех поколений, в дневники и в переписку, в черновые тетради, – и станет очевидно, что подлинная ‘паника’ (философская – С.К.) захватила и взволновала души… Вздрогнула и отклонилась стрелка некоего душевного сейсмографа… Люди тех поколений не построили своих и новых систем. Они кажутся со стороны какими-то растерянными эклектиками. Они слишком много спорят и говорят, – говорят больше, чем пишут. Очень немногое из тогдашнего брожения кристаллизовалось в литературных формах. И, однако, совершилось самое важное – мысль пробудилась… (так и хочется добавить – свободная – С.К.)” // Флоровский Г.B. Пути русского богословия, YMCA-PRESS, Париж 1937. С. 306.

56

Анненков П.В. Биография Николая Владимировича Станкевича// Николай Владимирович Станкевич. Переписка его и биография, Типография Каткова и К°, Москва 1857. С. 79.

57

Наиболее репрезентативно представленной в идее «критически мыслящей личности» П. Л. Лаврова.

58

Григорьев А.А. Воспоминания. Там же. С.33.

59

Через полвека возникнет обратная потребность возвращения к самому себе, очищенному от любых ролей искусственности. Этот процесс станет важной вехой в «Исповеди» Толстого не только для него, но и для многих людей в предреволюционной России.

60

Салманова И.Ф. Переписка Н.В. Станкевича в контексте русской исповедальной культуры // Проблемы российского самосознания: патриотизм, гражданственность и отечественная культура. К 200-летию со дня рождения Н.В. Станкевича. Материалы 10-й Международной научной конференции 3 октября 2013 г., Москва, 8–10 октября 2013 г., ИД “Белгород” НИУ “БелГУ”, Москва-Белгород, 2013. С. 200.

61

Процитируем Гоголя: «Стоит только хорошенько выстрадаться самому, как уже все страдающие становятся тебе понятны и почти знаешь, что нужно сказать им. Этого мало; самый ум проясняется: дотоле сокрытые положенья и поприща людей становятся тебе известны, и делается видно, что кому из них потребно… Страданьями и горем определено нам добывать крупицы мудрости, не приобретаемой в книгах. Но кто уже приобрел одну из этих крупиц, тот уже не имеет права скрывать ее от других. Она не твое, но божье достоянье. Бог ее выработал в тебе; все же дары божьи даются нам затем, чтобы мы служили ими собратьям нашим: он повелел, чтобы ежеминутно учили мы друг друга» // Гоголь Н.В. Выбранные места из переписки с друзьями// Гоголь Н.В. Собрание сочинений в 8-ми томах, т. 7, Правда, Москва 1984. С. 248.

62

Анненков П.В. Биография Николая Владимировича Станкевича, там же. С. 193.

63

Библер В.С. От наукоучения к логике культуры. Два философских введения в XXI век. Политическая литература, Москва 1991. С. 334.

64

Анненков П.В. Биография Николая Владимировича Станкевича//Там же. СС. 185–186.

65

Там же. С. 156–157

66

Киреевский И.В. О необходимости и возможности новых начал для философии// Киреевский И.В. Разум на пути к истине. М.: Правило веры, 2002. С. 248.

67

Анненков П.В. Биография Николая Владимировича Станкевича//Там же. С. 127.

68

Гоголь Н.В. Выбранные места из переписки с друзьями//Указан. соч. С. 228.

69

Герцен А.И. Былое и думы // Герцен А.И. Собр. соч. в 9-ти т. Т. 5. М: Худлит, 1956. С. 16.

70

Строки из известной эпиграммы И.С. Тургенева: «Витязь горестной фигуры, Достоевский, милый пыщ, На носу литературы, Рдеешь ты, как новый прыщ».

71

Белинский В.Г. Письмо к Гоголю // Белинский В.Г. Собр соч. в 9-ти т. М.: Худлит, 1976. Т. 8. С. 283.

72

Розанов В.В. Пушкин // Розанов В.В. О писательстве и писателях. Республика, Москва, 1995. С. 46–47.

73

Прт. Георгий Ореханов использует выражение «культурный антиклерикализм», подчеркивая, что представители РПЦ не имели возможности присутствовать в культурном пространстве и участвовать в культурной жизни страны в первой половине XIX в. Именно поэтому христианство получает специфическую социально-политическую окраску в это время. Подр: Ореханов Г. Лев Толстой. «Пророк без чести». Хроника катастрофы. М.: Эксмо. С. 28–30.

74

Степанов Ю.М. Константы: Словарь концептов русской культуры. Опыт исследования. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С.619–629.

75

Иванов-Разумник Р.И. История русской общественной мысли: В 3-х т. Т. 1. М.: Республика; Терра, 1997. С. 416.

76

С определениями на любой вкус можно познакомиться в указанной ранее книге: Русская интеллигенция: история и судьба.

77

Во французском языке есть аналогичное слово для обозначения особого рода беспокойства – inquietude – «человек постоянно духовно неуспокоенный» // Степанов Ю.С. Указан. соч. С.689.

78

Арендт Х. Жизнь ума./пер. с англ. А.В. Говорунова. СПб: Наука, 2013. С. 16.

79

Цит. По Рорти Р. Случайность, ирония и солидарность. М.: Русское феноменологическое общество, 1996. С.54.

80

Соина О.С. Судьба Пушкина и судьба России // Человек. 2002. № 5. С. 47

81

Лосев А.Ф. подчеркивал, что «русские переживают свою философию». Подр.: Лосев А.Ф. Русская философия // Введенский А.И… Лосев А.Ф. и др. Очерки истории русской философии. Свердловск, Изд-во Уральского университета, 1991. С. 67–95.

82

Булгаков С.Н. Героизм и подвижничество // Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. Репринтное издание 1908. М., 1990. С. 30.

83

Флоровский Г.В. Пути русского богословия. Глава VI. Философское пробуждение. Париж, Изд-во Умка Пресс, 1937. С. 82–127. 1994. С.18.

84

Гуссерль Эд. Феноменология внутреннего сознания времени. Собрание сочинений. М.,

85

Гершензон М. Творческое самосознание // Вехи. Там же. С. 78.

86

Розанов В.В. И.В. Киреевский и А.И. Герцен //Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе. М.: Республика, 1996. С.566.

87

Хочу напомнить слова В.Г. Белинского, упрекавшего Н.В. Гоголя в излишней религиозности: «По-вашему, русский народ – самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиетизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя Божие, почесывая себе задницу» // Белинский В.Г. Письмо к Гоголю // Белинский В.Г. Собр. соч. в 9-ти т. М.: Худлит, 1976. Т. 8. С. 284.

88

Кондаков И.В. Введение в историю русской культуры. М.: Аспект-Пресс, 1997. С. 361.

89

Очень наглядно эту психологическую ситуацию описал Толстой в своей «Исповеди». «Помню, что когда мне было лет одиннадцать, один мальчик…объявил нам открытие, сделанное в гимназии. Открытие состояло в том, что Бога нет и что все, чему нас учат, одни выдумки (это был в 1838 году)». (Толстой, 23, 1).

90

Булгаков С.Н. Героизм и подвижничество. Там же. С.57.

91

Флоровский Г.В. Указан. соч. С. 245.

92

Подр: DeBlasio Alyssa. The end of Russian philosophy: Tradition and Transition at the turn of 21st century. PP. 10–22.

93

Рорти Р. Указан. соч. С.105.

94

Флоровский Г.В. Указан. соч. С. 299.

95

Киреевский И.В. ПСС. М., 1911.С. 272.

96

Котельников В.А. Оптина пустынь и русская литература // Русская литература, 1989. № 3. С.7.

97

Цит по: Канцевич И.М. Стяжение Духа Святого в путях Древней Руси. Изд-во Московской патриархии, 1993.С. 212.

98

Розанов В.В. И.В. Киреевский и А.И. Герцен // В.В. Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе. М.: Республика, 1996. С. 563.

99

Розанов В.В. Апокалипсис нашего времени. М.: Республика, 2000. С. 266.

100

Ильин В.Н. Эссе о русской культуре. Этюд V. СПб.: Акрополь, 1997. С. 102.

101

Эрн В.Г. Сковорода. Жизнь и учение. М., 1912. С. 334.

102

Милюков П.Н. Интеллигенция и историческая традиция // Вопросы философии, 1991, № 1. С. 125.

103

Иванов-Разумник Р.И. Указан. соч. С. 81.

104

Этот термин, тождественный понятию маргинальности, был широко использован радикальными интеллигентами: «Да минует всякого молодого неиспорченного человека грязная чаша практической жизни» // Соколов Н.В. Отщепенцы. – Б. и (от руки надпись: «Издание заграничное», 1872. С. 23–24. Этот же термин использовали и религиозные философы, например Г.В. Флоровский, описал критическую (по отношению к интеллигенции) позицию Достоевского: «призрак духовного отщепенца, – роковой образ скитальца» // Флоровский Г.В. Указан. соч. С. 299.

105

Милюков П.Н. Указан. соч. С. 126.

106

Особенно устрашающих размеров эпидемия самоубийств достигла после провала революции 1905–1907 гг. Подр: Могильнер М. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анализа. М.: Новое литературное обозрение, 1999. Глава «Кровь на серебре века». С.177–196.

107

Крафт – герой романа Достоевского «Подросток» – застрелился от невыносимости мысли о второстепенной роли России во всемирной истории. Подр: Розанов В.В. Возле «русской идеи» // Розанов В.В. Среди художников. М.: Республики, 1994. С.344–359.

108

Азарова Н.И. Эпистолярный роман-исповедь//Л.Н. Толстой и А.А. Толстая. Переписка (1857–1903). М.: Наука, 2011. С.643.

109

Лодыженский М.В. Мистическая трилогия. Темная сила. Изд-во православного братства во имя Воздвижения Честного и Животоворящего Креста Господня. Репринт. 1998 С. 81.

110

Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе //Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе. М.: Республика, 1996. С. 40. Безусловно, подлинным переворотом для философии

111

Обзор литературы о Достоевском-публицисте дан в: Woodcock G. Dostoevsky in Our Time // The Sewanee Review, Vol. 103, No. 3 (Summer, 1995). The Johns Hopkins University Press. PP. 463–470.

112

Сухова Н.Ю. Творчество Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого в кандидатских работах выпускников российских духовных академий // Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский: задачи христианства и христианство как задача. Международная научная конференция, 2–5 октября 2011. С. 128–154.

113

О влиянии Толстого и Достоевского на европейскую науку написано достаточно много. Сошлемся на некоторые исследования: Мережковский Д.С. Л. Толстой и Достоевский (1901–1902); Шестов Л.И. Ницше и Достоевский (1924); Тихомиров Н.Д. Ницше и Достоевский // Богословский вестник, 1902, т. II, № 5–8, стр. 518.; Смирнов А.В. Достоевский и Ницше. Казань, 1903, стр. 13; Зайдман М. Ф. М. Достоевский в западной литературе. Одесса, 1911; Tramer B. Dostojevskij a Nietzsche. Prisprvek ke konfrantaci reakcnich zdroju in «Slavia» (Praha), Rocnik XX, Sesit 1, 1950; Шестов Л.И. Добро в учении графа Толстого и Ницше (1899); Dostoevsky Studies. The Journal of International Society; Medzhibovskaya I. Tolstoy and the Religious Culture of his Time: a Biography of Long Conversation, 1845–1887. Lanham, MD and Boulder, CO: Lexington Books, 2008; Anniversary Essays on Tolstoy / ed. By Donna Tussing Orwin. Cambridge University Press, 2010, 268p; Евлампиев И.И. Толстовские мотивы в трактате Ф. Ницше «Антихрист» // Философские науки. № 1. 2014. С. 88 – 102.

114

О перерождении и православности Достоевского под влиянием «каторжного опыта» написано немало: его автопризнанием стали «Записки из Мертвого дома» (1860–1861). Подр. Сараскина Л.И. Достоевский. 2-е изд. М.: Молодая гвардия, 2013.

115

Зеньковский В.В. История русской философии. М.: Эксмо-пресс; Фолио, 2001. С. 408.

116

В современной литературе развивается «богословская линия» Достоевского. Подр.: Касаткина Т.А. Священное в повседневном: Двухсоставный образ в произведениях Ф.М. Достоевского. М.: ИМЛИ РАН, 2015. Развиваемое исследовательницей и другими филологами «религиозное литературоведение» применяется и в отношении изучения Толстого//Тарасов А.Б. «Религиозное литературоведение» как путь к пониманию творчества Л.Н. Толстого//Духовный потенциал русской классической литературы. Сборник научных трудов. М.: Русский мир, 2007. С. 508–514.

117

Подр.: Розенблюм Л.М. Творческие дневники Достоевского//Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетрадки 1860–1881. М.: Наука, 1971. С.14.

118

Все ссылки на труды Ф.М. Достоевского даны по: Достоевский Ф.М. Полное собр. соч. в 30-ти т. (33нигах) Л.: Наука, 1972–1990; в круглых скобках: Достоевский, том и страница.

119

Найдыш В.М. Мифотворчество в деятельности сознания // Вопросы философии. 2017. № 5. С.26

120

Там же. С.30.

121

Как показала Сьюзан Макроландс уже в «Бедных людях» Достоевский формирует оппозиционный код русской и нерусской ментальности: «ограниченной сочувственности» (local empathy) Вареньки и всемирной отзывчивости (total empathy) Девушкина; она называет Вареньку типом еврейской ментальности, тогда как Девушкин – выразитель типично русского и христианского сознания, обладавшего всемирной отзывчивостью. Это определено его смиренным (как агнец) отношением к несправедливости // Подр: McReynolds S. Redemption and the Merchant God. Northwestern University Press. Illinois, USA. 2011. P. 69–78.

122

Этот подход хорошо разработан в литературоведении. Сошлемся на книгу Кормана Б.О. Проблема автора в художественной литературе/Под ред. Б.О. Кормана: В 4 вып. Воронеж: 1967

123

Барт Р. Миф сегодня // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс; Универс, 1994. С. 95.

124

Барт Р. Указан. соч. С. 82.

125

Топоров В.Н. Поэтика Достоевского и архаические схемы мифологического мышления// http://classica.rhga.ru/upload/iblock/41c/18_Toporov.pdf

126

Подр: McReynolds S. Redemption and the Merchant God. Northwestern University Press. Illinois, USA. 2011. PP. 46–57.

127

Степанов Ю. С. Указан. соч. С. 74.

128

Барт Р. Указан. соч. С. 83.

129

Подр. Анализ христианских мотивов во «Сне смешного человека» см.: Sabo G. J. «The Dream of Ridiculous Man»: Christian Hope for Human Society // Dostoevsky Studies – 13. The Journal of International Society. V.XIII., 2009. PP. 47–61.

130

Голосовкер Я. Э. Достоевский и Кант. М.: Изд-во АН СССР, 1965, 105с.

131

Франк С.Л. Лев Толстой и русская революция//Указан. соч. С.164.

132

Подр.: Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма (1937); Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века (1946).

133

О поэтизации нашей радикальной интеллигенции см. указную выше книгу М. Могильнер.

134

Розанов В.В. Мимолетное. 1915 // Русская идея. М.: Республика, 1992. С. 259.

135

Мтр. Сурожский А. О встрече. СПб.: Сатисъ,1994. С. 90.

136

Дуккон А. Концепт «народ-богоносец» в литературном окружении Достоевского и икона «Страшный суд» в истолковании Ф. И. Буслаева/http://lib2.pushkinskijdom.ru/ Дуккон_44–55.PDF

137

Здесь вновь можно найти точку пересечения Толстого с Достоевским, который также высоко чтил народную веру и ее подлинное основание – крестьянское трудовое начало. Подробнее далее.

138

Об этом подробно: Климова С.М. Агиографические элементы романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» // Человек, 2002. N. 6. С. 157–165; Панченко А.А. Иван и Яков – необычные святые из болотистой местности. «Крестьянская агиология» и религиозные практики в России Нового времени. М., 2012.

139

Подр. разбор «Пушкинской речи» Достоевского и образа Пушкина в его Дневнике в ст.: Соина О.С. «Пушкинская речь» Достоевского // Человек. 2001. №. 3–4; Соина О.С. Судьба Пушкина и судьба России // Человек. 2002. № 5–6; 2003. №.1.

140

Неизданный Достоевский. М., 1971. С. 550.

141

Паперно И. А. Самоубийство как культурный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 13.

142

Для Толстого тема самоубийства личная, пережитая в собственном опыте, для Достоевского – социальная, результат идейных размышлений о нигилизме молодежи – радикальной интеллигенции. Следует сделать ремарку: точно также Толстой, в отличие от Достоевского, никогда не испытывал факта приговора к смерти и переживания ее реального ожидания в коротком времени. В первом и втором случае важно иметь ввиду, что гениальный писательский дар обоих позволял пережитое в жизни и в искусстве переживать с одинаковой силой достоверности и эмпатии.

143

Барт Р. S/Z./Пер. с фр. Г.К. Косикова. М.: Эдиториал УРСС. 2001. С. 187–188.

144

Шелер М. Ресентимент в структуре моралей / Пер. с нем. А.М. Малинкина. СПб.: Наука, 1999. С. 132.

145

Шелер М. Указан. соч. С. 11–65.

146

Там же. С. 60.

147

Лодыженский М.В. Указан. соч. С. 64.

148

Всем знаком известный «Отрывок» А.С. Суворина из Дневника 1887года, в котором он передает настроение Достоевского, горько сетовавшего на невозможность участвовать в борьбе с террористами, но не желавшего прослыть доносчиком или стать объектом критики либералов // Суворин А.С. Дневник. М.: Книжный век; Книговек, 2015. С. 5–6.

149

Типы интеллигенции были подробно описаны в статье А.И. Стронина в «Петербургской газете», на которую ссылался Достоевский в «Дневнике писателя» (Достоевский, 25, гл.2).

150

Тема диалога, родившаяся в 1910–1920-е годы (Е.И. Замятин назвал этот период “десятилетнее столетие”), во времена подлинного переворота в интеллектуальной жизни России и Европы, была связана с кардинальным сдвигом от естественнонаучного знания к принципиально новому типу мышления – гуманитарному (по выражению В.С. Библера, “гуманитарно-филологическому”). Деятельность Невельского кружка, основанного М.М. Бахтиным и М.И. Каганом, стала ярким примером этого процесса. Как заметил В.С. Библер, «духовная жизнь Невельского кружка в основном сосредотачивалась в диалоге (освоение – размеживание – спор) с пафосом Марбургской школы неокантианцев, Германа Когена, – в первую голову» // Библер В.С. Михаил Михайлович Бахтин, или поэтика культуры. М.: Прогресс, 1991. С. 15. Новая культурная парадигма (поэтика) представляла собой целостное сопряжение эстетики, этики, логики, позволившее открыть единый и независимый от познающего субъекта мир другого. Единственно возможным способом такого поэтического сознания стало выстраивание диалогического творческого пространства между личностями, культурами, эпохами. В этом, собственно, и проявился феномен гуманитарного мышления “как знамения” нового разума (общения разумов), возникающего в XX веке» // Там же. С. 23. Именно эта парадигма привела к рождению культурологии, открывшей необходимость диалогизации всего мирового пространства. Знаменитое бахтинское «Быть – это общаться» стало призывом и шансом для выживания (возможно, даже физического) в современном мире.

151

Грузман Г. Еврейское сияние русской философии (снова о русском еврействе, или ямы на дороге). Нагария, 2010. URL: http://lit.lib.ru/g/ gruzman_g/ehudy.shtml

152

Соловьев В.С. Еврейство и христианский вопрос // Соловьев В.С. Соч. в 2-х т. Т. 1. М.: Правда, 1989. С. 209.

153

Там же. С. 209.

154

Об этом ярко написано у М. Пруста; даже появилось понятие «феномен Пруста», применяемое в разговорах об ассоциативной роли запахов в жизни человека или народа. Восприятие евреев через определенный ольфакторный код – распространенный вульгарно описательный прием в характеристиках представителей данного народа. Пожалуй, трудно найти еще какой-либо народ, который бы так стойко ассоциировался с определенными запахами, как еврейский (не путать с пищевыми ассоциациями). «Одним из самых устойчивых стереотипов в народной культуре является запах “чужого”… Представления о запахах инородцев, в частности евреев, нашли отражение в славянских паремиях: Жид жидом завсегда смердит (укр.)… С чем идентифицируется у славян запах евреев? Чаще всего, говорят просто о “запахе”… но если этот запах с чем-нибудь сравнивается, обычно упоминают животных… “Еврейский запах” может ассоциироваться также с запахом лука и чеснока…» // Белова О. В., Петрухин В. Я. «Еврейский миф» в славянской культуре. М.: Иерусалим: Гешарим, 2007. С. 277–278. Любопытно сопоставить такой взгляд с подобным описанием русского «взгляда» у В.В. Розанова; здесь также слова излишне, но есть особое видении “своего”. «Посмотришь на русского человека острым глазком.… Посмотрит он на тебя острым глазком.… И все понятно. И не надо никаких слов. Вот чего нельзя с иностранцем (на улице)» // Розанов В.В. Уединенное. М.: Русский Путь, 2002. С. 24.

155

Engen Т. Odor Sensation and Memory. N. Y.: Praeger, 1901.

156

Сегодня все повторилось в мусульманском мире.

157

Мы оставляем в стороне политические аспекты полонофобии / полонофилии, связанные с имперской политикой России еще в конце XVIII века и повлиявшие одновременно и на польский, и на еврейский вопросы в России. Учтем мнение известного русского историка и филолога-слависта: «Две силы, польская и русская, не могли не столкнуться рано или поздно: первая стремилась расширить свои владения на востоке, а вторая искала приобретения на западе и юге. Русская сила была собрана в руках одного человека, который имел в своем распоряжении средства, и войско; но зато другая сила, польская, стояла на высоте тогдашней европейской образованности, была в родстве или старых связях с самыми могущественными европейскими государями. Только после того, как русский великан усвоил себе ту образованность, какой была сильна Польша, он ее и одолел» // Погодин А.Л. История государственного и общественного строя Польши. М.: Монолит-Евролинц-Традиция, 2002. С. 39–40.

158

Исследование еврейского вопроса имеет прочную традицию на Западе и в США. Подр. Обзор литературы: McReynolds S. Redemption and the Merchant God. Northwestern University Press, Illinois, USA, 2011. PP. 199–200.

159

Не вдаваясь в историю данного вопроса, хотим сослаться на работу Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма(1949), в которой ученая раскрывает принципиальную разницу между антисемитизмом/национализмом XIX века и геноцидом евреев в XX. Разница безусловная, однако хотим заметить, что духовные и религиозные мотивы, как нам кажется, сохраняются на протяжении всей сложной истории гонений на евреев и в Европе, и в России. И это не просто историческое недоразумение или стереотип о «вечном антисемитизме», как считала Х. Арендт//Подр.: Арендт Х. Истоки Тоталитаризма/пер. с англ. М.: ЦентрКом, 1996. С.37.

160

За антисемитские выходки и открытое раздувание национальной вражды русский писатель и мыслитель В.В. Розанов был осужден своими товарищами и исключен из Религиозно-философского общества в 1913 году, несмотря на то, что он был одним из его основателей. Достоевский за подобное же был объявлен совестью и спасителем православного народа. Зато Толстой в конце своей жизни стал объектом злобных писем с эпитетами в свой адрес типа «жидовский лапсердак и английская кляча», а своих произведений: «злейшая мерзость и демонская блевотина», о чем сам писатель и рассказал в небольшой статье «О ругательных письмах» (Толстой, 38, 331).

161

Именно против такого патриотизма и возвысил свой голос Толстой в статьях: «Патриотизм или мир?» (1896) – черновой вариант статьи «Патриотизм и правительство» (1900). Его слова – лучший ответ бинарному разлому ценностей в идеологии Достоевского: «Самое ужасное зло в мире есть лицемерие. Недаром Христос один только раз прогневался, и это было против лицемерия фарисеев. Но что было лицемерие фарисеев в сравнении с лицемерием нашего времени.… Вся наша жизнь с исповеданием христианства, учения смирения и любви, соединенная с жизнью вооруженного разбойничьего стана, не может быть не чем иным, как сплошным, ужасным лицемерием. Оно очень удобно – исповедывать такое учение, в котором: на одном конце христианская святость и потому непогрешимость, а на другом – языческий меч и виселица, так что, когда можно импонировать и обманывать святостью, пускается в ход святость, когда же обман не удается, пускается в ход меч и виселица» (Толстой, 90, 50).

162

Каутский К. Происхождение христианства. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1990. С. 187, 201.

163

Соловьев В.С. Указан. соч. С. 254.

164

Целование креста было традицией вступающего на государственную службу и таким образом «присягающего» на верность властям. Во второй половине XIX века так называли и продавцов в казенных винных лавках. И уж, конечно, это были не евреи.

165

Солженицын А. И. Двести лет вместе: в 2 ч. URL: http://webreading.ru/sci_/sci_history/ aleksandrsolghenicin-dvesti-let-vmeste-chastvtoraya.html

166

Паперный В.М. Лев Толстой и русско-еврейские отношения в конце XIX – нач. XX веке/Россия-Запад-Восток: Литературные и культурные связи. СПб, 2013. Вып.1. Межэтнические и межконфессиональные связи в русской литературе и фольклоре. С.227–228.

167

Цит. по: Завершнева Е.Ю. Еврейский вопрос в неопубликованных рукописях Выготского // Вопросы психологии. № 2. 2012. С. 84.

168

Мамардашвили М. К. Категория социального бытия и метод его анализа в экзистенциализме Сартра. URL: http://www.philosophy.ru/library/ mmk/sartre.html

169

В 1896 г. после смерти философа наследники передали его книжное собрание (12,5 тысяч томов) в библиотеку Петербургского университета.

170

Библер В.С. Указан. соч. С. 17–23.

171

Страхов Н.Н. Главная черта мышления. Киев, 1906. С. 93.

172

Известно, что после его смерти – члена корреспондента АН, в доме не оказалось денег для организации похорон.

173

Л.Н. Толстой и Н.Н. Страхов. Полное собрание переписки в 2-х т. / Группа славянских исследований при Оттавском университете и государственный музей Л.Н. Толстого. Оттава; М., 2003. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием в круглых скобках: Переписка, том, номер письма и страница.

174

Страхов Н. Н. Литературная критика/Предисловие Н. Скатова. М: Современник, 1984. С.5.

175

Чижевский Д.И. Гегель в России. СПб, Наука, 2007. С. 318–321.

176

Страхов Н.Н. Значение гегелевской философии в настоящее время // Светоч, 1860, № 3. С.30.

177

Достоевский // Литературное наследство. Ф.М. Достоевский. Новые материалы и исследования. Т. 83. М.: Наука, 1973. С. 620.

178

Письма Ф.М. Достоевского H.H. Страхову.

179

Страхов H.H. Наблюдения / H.H. Страхов о Достоевском // Литературное наследство. Ф.М. Достоевский. Новые материалы и исследования. Т. 86. М., Наука, 1973. С. 560.

180

Страхов Н.Н. Указан. соч. С. 561.

181

Розенблюм Л.М. Творческие дневники Ф.М. Достоевского / Л.М. Розенблюм. М.: Наука, 1981; Туниманов В.А. Достоевский. Страхов, Толстой (лабиринт сцеплений) // Русская литература. 2006. № 3. С. 38–96.

182

Страхов H.H. Наблюдения. С. 562.

183

Антоний (Храповицкий). митр. Словарь к творениям Достоевского. Российско-болгарское изд-во, София, 1921. С. 29.

184

Подр. См.: Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский: задачи христианства и христианство как задача. Международная научная конференция, 2–5октября 2011, 310с.

185

Paperno I. Leo Tolstoy’s correspondence with Nikolai Strakhov: the dialogue on faith / «Anniversary Essays on Tolstoy» / Ed. Donna Tussing Orwin. Cambridge. 2010. P. 97.

186

Донсков А.А. Л.Н. Толстой и H.H. Страхов. Эпистолярный диалог о жизни и литературе / Группа славянских исследований при Оттавском университете и ГМТ – Государственный музей Толстого. М., 2008. С. 79.

187

Идея духовного роста прекрасно описана Бибихиным В.В. в Дневниках Толстого // Бибихин В.В. Указан. соч. С. 70–80.

188

См. также: Климова С.М. Природа творческого мышления в переписке Толстого и Страхова // Н.Н. Страхов в диалогах с современниками. Философия как культура понимания. СПб., 2010. С. 135–152.

189

Lebens Dynamik А.Ф. Лосев трактовал как силу воображения и внутреннюю жизненную подвижность русской философской мысли // Лосев А.Ф. Русская философия / Введенский А.И., Лосев А.Ф., Радлов Э.Л., Шпет Г.Г.: Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991. С. 71. Практически в этом же аспекте высказался Н.Н. Страхов в письме от 21 апреля 1877: «Я убеждаюсь, все больше и больше, что умственное развитие не имеет никакого логического хода, что оно управляется какими-то таинственными, или скорее, очень грубыми и явными причинами – только не развитием идей» (Переписка, 1, п. 145, 328).

190

Этот образ мы используем не в леонтьевском смысле неприятия апокастатических мотивов апологетов христианства, а для того чтобы подчеркнуть ироническое недоверие к оптимистическим прогнозам мифо-теократических ожиданий наших великих соотечественников.

191

Впрочем, письмо как форма философствования – весьма обычный прием русского мышления, но рождение философии в ходе многолетней дружеской переписки – это нечто новое, требующее пристального прочтения.

192

«Обычно эту извне идущую активность мою по отношению к внутреннему миру другого называют сочувственным пониманием. Следует подчеркнуть абсолютно прибыльный, избыточный, продуктивный характер сочувственного понимания… Сочувственное понимание не отображение, а принципиально новая оценка, использование своего архитектонического положения в бытии вне внутренней жизни другого» // Бахтин М.М. Человек в мире слова. М.:РОУ, 1995. С. 69.

193

В отличие от великого писателя профессиональная «философская публика» оставила книгу без внимания, по крайней мере, не проявляла к ней должного интереса до начала 90-х годов – времени ее переиздания. «Никто из здешних приятелей моих моей книги не читал. Статью еще можно прочесть, но книгу – кто же читает книги в Петербурге», – сетовал Страхов своему корреспонденту в апреле 1873 г. (Переписка, 1, п. 55, с. 107). Первый серьезный отзыв на переиздание «Мира как целого» дал его молодой ученик и поклонник – В.В. Розанов в своей рецензии: Идея рационального естествознания. Рецензия на книгу Н. Страхова «Мир как целое. Черты из науки о природе». Изд. 2-е. СПб, 1892.

194

Позже немецкий дух книги будет критиковать другой близкий друг Н.Н. Страхова – Н.Я. Данилевский. В ответе философ еще раз подтвердит свою приверженность гегельянству, оговорив его бесспорное значение как методолога науки: «В том-то и штука, что учение Гегеля, над которым Вы так ругаетесь и метода Гегеля – две вещи различные, и что если возможно отделиться от учения, то от методы невозможно… Логические приемы Гегеля проникли повсюду, во все науки, во все литературы, в газеты и в детские книжки. Они есть и в вашей «России и Европе», они тот воздух, которым мы дышим» (Переписка, 1, п.60, с. 139). Это утверждение вполне мог разделить и К. Маркс.

195

Страхов Н.Н. Мир как целое. Черты из наук о природе. М.: Айрис-Пресс, 2007, с. 156–157. Кант, конечно, по-другому отвечает на этот вопрос.

196

Там же. С.160.

197

Розанов В.В. Литературная личность Н.Н. Страхова // Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе. С. 213, 214.

198

Страхов Н. Мир как целое. С. 158–159.

199

Страхов Н.Н. Указан. соч. С. 175.

200

Франк С.Л. Лев Толстой и русская революция//Русские мыслители о Льве Толстом. С.163–164.

201

Акцент на этом кантовском вопросе при его относительной изоляции от двух других становится специфически русским способом философствования и в Серебряном веке.

202

Paperno I. Leo Tolstoy’s correspondence with Nikolai Strakhov: the dialogue on faith. P. 90.

203

В отличие от Сковороды, которого «мир ловил, но так и не поймал», великий писатель и сегодня не принадлежит себе, становясь объектом самых разных фальсификаций и мифов. Например, его вольно созданный художественный образ в биографическом романе Джея Парини (Jay Parini) «The Last Station: A Novel of Tolstoy’s Last Year» (1990) и поставленный по роману еще более вольный фильм М. Хоффмана «The Last Station» (Hollywood Sony Pictures, 2009), привели к превращению Толстого в голливудский «бренд». Примитивность подачи семейного конфликта и акценты на надуманных мотивах гомосексуальности (Толстой – Чертков), казалось бы, не могут не вызвать негативной реакции у русского человека. Однако, сегодня и в России возникла волна литературы такого сорта. Речь, прежде всего, о полу художественных книгах П.В. Басинского, сделавшего Л.Н. Толстого героем своих «триллеров». В 2017 году он издал в серии ЖЗЛ еще одну биографию Л.Н. Толстого. Учитывая, что до этого о Л.Н. Толстом в этой серии писали В.Б. Шкловский, А.М. Зверев, В.А. Туниманов – известнейшие ученые-филологи, подозреваем, что книга Басинского станет последним «научным словом» в полилоге о Толстом.

204

Paperno I. Ibid. Р. 106.

205

Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше // Шестов Л.И. Избранные сочинения. М.: Ренессанс, 1993. С. 87–88. При этом Шестов оказался в общем хоре гонителей Толстого-проповедника, четко различая «двух Толстых», высмеивая его проповедничество и «самообожествление». Даже он не уловил черты религиозной юродивости, которые видел в себе писатель, задолго до своего восхождения на свой «Олимп-Голгофу».

206

Как центр напряжения письма Толстого от 30 ноября – размышления об экзистенциальном характере философии, рассуждающей «о значении человеческой жизни и смерти» (Переписка, 1, п. 102, 234). В письме от 1–2 января 1876 года он отмечает, что недавно перечитал книгу «Мир как целое». «Возражения, вопросы, поднимаемые и решаемые в ней, теперь особенно занимают меня, в особенности о различии органического и неорганического» (Переписка, 1, п. 104, 245).

207

Страхов Н.Н. Толки о Толстом // Страхов Н.Н. Воспоминания и отрывки. СПб, 1892. С. 136–137.

208

Страхов Н.Н. Мир как целое. С. 175

209

Толстовская идея органического развития человека (переход от детства к зрелости) и его высших точек проявления на пути преодоления эгоизма сформировалась под влиянием в том числе и страховской книги.

210

Страхов Н.Н. О вечных истинах (мой спор о спиритизме). СПб., 1887. С. 54.

211

Гадамер Х.Г. Актуальность прекрасного. М.: Прогресс, 1991. С. 15.

212

Подр.: Бибихин В.В. Дневники Льва Толстого. СПб., 2012. С. 41–51.

213

Паперный В.М. К вопросу о системе философии Льва Николаевича Толстого // Толстой: Pro et Contra. Личность и творчество Льва Толстого в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. СПб: Изд-во РХГИ, 2000. С. 799.

214

Сорокин П.А. Л.Н. Толстой как философ// Русские мыслители о Толстом. Тула: Ясная Поляна, 2002. С.440.

215

Лунгина Д.А. Современность в Дневниках Серена Керкегора и Льва Толстого//Логос, № 4–5 (72) 2009. С. 53. Вряд ли это усилие «биологического порядка», скорее, это полная победа над природой.

216

Бибихин В.С. Указан. соч. С.89.

217

Там же. С. 89.

218

Страхов Н.Н. Толки о Толстом//Русские мыслители о Льве Толстом. С. 76.

219

В одной из своих дневниковых записей Толстой называет Бога “Deus Absconditus “ (скрытый или непознаваемый) (Толстой, 55, 51).

220

Как заметил современный швейцарский ученый-теолог Христиан Мюнх: «В этом (религиозном – С.К.) отношении яснополянский граф был ближе Шлейермахеру, чем философу Канту». Он назвал Толстого «повинующемуся разуму мистиком любви» / Мюнх Х. Христианство без Христа?// Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский: задачи христианства и христианство как задача. Международная научная конференция, 2–5октября 2011. С. 105.

221

Зеньковский В.В. Проблема бессмертия у Л.Н. Толстого// Русские мыслители о Толстом. Тула: Ясная Поляна, 2002, с.335, 336. Идеям мистицизма посвящен ряд работ В.М. Паперного//Паперный В.М. Мифология воскресения в произведениях Толстого//Лев Толстой и мировая литература. Материалы VIII Международной научной конференции. Музей-усадьба Льва Толстого «Ясная Поляна», 2012. С. 155–172.

222

Проверка любой идеи жизнью, интроспективный опыт переживания идеи.

223

Сознание в данном контексте является синонимом понятия разума. Проблема соотношения разума и сознания – серьёзная самостоятельная тема исследования. Здесь отметим лишь то, что Толстой часто использует эти понятия как синонимы, но зачастую проводит и строгую дифференциацию между ними: разум – это всемирный закон развития, сознание – проявление индивидуального закона, основанного на бесконечно малом миге свободы индивидуальной воли человека. «Каковы бы ни были общие законы, управляющие миром и человечеством, бесконечно малый момент свободы всегда неотъемлемо принадлежит мне <…> с точки зрения сознания жизни, мы чувствуем в самих себе ту силу, которая производит все существующее» (Толстой, 15, 239, 244).

224

Паперный В.М. Мифология воскресения в произведениях Толстого. С.163. Исследователь развивает учение о проявлении идей мистического гносиса, масонства и др. в религиозном учении и художественном творчестве Толстого//Паперный В.М. Лев Толстой и мистический гносис//Русская литература, 2014, № 4. С. 5–35. При этом, он верно замечает, что Толстой никогда не принимал никакого мистического учения в целостности. «Толстой был убежден – и теоретически, и на собственном опыте, – что тайны Божества на то и тайны,

225

Шестов Л.И. На весах Иова. М., 2001

226

Бердяев Н.А. Ветхий и Новый Завет в религиозном сознании Л. Толстого//Русские мыслители о Льве Толстом. С. 367.

227

Подр. Прокопчук Ю.В. Мировоззрение Л.Н. Толстого и духовно-монистическая философия П.П. Николаева. М. Проспект, 2016. С. 48.

228

Гродецкая А.Г. Ответы предания: жития святых в духовном поиске Льва Толстого. СПб.: Наука, 2000. С. 8, 10. Сделаю одну ремарку: анализируя общность идей Толстого и Спинозы, я обнаружила практически полное совпадение их антикерикального мировоззрения, за исключением отношения к Преданию, которое Спиноза полностью отвергал. В отличие от него Толстой уверовал в мудрость Предания; он и сам начал создавать народные рассказы, основанные на притчевых историях с глубоким поучительным оттенком; писал их для тех самых homo camalis, которым отказывал в способности постижения истины разумом Спиноза. Подр.//Климова С.М. Теоремы разума и аксиомы веры. Спиноза и Толстой//Вопросы философии, № 6, 2013.С. 71–81.

229

Прокопчук Ю.В. Указан. соч. С. 32.

230

Лурье Я.С. После Льва Толстого. Исторические воззрения Толстого и проблемы XX века. СПб: Дмитрий Буланин, 1993. С. 19. В частности, автор приводит позицию Е.Н. Куприяновой (добавив к ней собственную идею «дифференциала истории»). Исследовательница отмечала, что в «Войне и мире» историческое событие (например, сражение под Аустерлицем) «есть равнодействующая разнонаправленных воль, образующая, по Толстому, историческую необходимость, слагающуюся из бесконечно малых элементов свободы, отпущенных каждому из участников описанных исторических событий. И поэтому никакая индивидуальная воля – Наполеона, Александра и любого другого лица, стоящего у кормила власти, – не может быть действительной и единственной причиной того или иного исторического события, необходимость которого обуславливается действием всех стихийно творящих его “человеческих масс”. Но стихийно не в смысле бессознательно, как это обычно трактуется, а в смысле стихийно складывающегося исторического результата вполне сознательных, но различных, противоречивых личных устремлений и именно поэтому не совпадающего ни с одним из них» Куприянова Е.Н. Эстетика Льва Толстого. АН СССР. Ин-т русской литературы (Пушкинский дом). Москва; Ленинград: Наука, 1966. С. 199. Литературоведы также обратили внимание на метод соотношения «мелочности» и «генерализации» в его художественных текстах. «Подход Толстого к изображаемым им людям и событиям является в своей основе одновременно «генерализирующим» и «мелочным»: писатель хочет найти самые общие законы жизни и в неразрывной связи с этими общими для всех людей особенностями существования показать также, как вплетается в эту универсальную «ткань жизни» каждое частное, особенное, индивидуальное существование, со всеми неважными для других, но имеющими огромное значение для каждого человека порознь мелочами его личного обихода» // Громов П.П. О стиле Льва Толстого. «Диалектика души» в «Войне и мире». Л.: Худлит, 1977. С. 96.

231

Кошелев В.А. Толстой и Аксаковы // Яснополянский сборник – 1984. Тула, 1984. С. 140–151; Л.Н. Толстой и русская литературно-общественная мысль. Л: Наука, 1979.

232

Белый А. Трагедия творчества. Достоевский и Толстой // Русские мыслители о Льве Толстом. Указан. соч. С. 263.

233

Оценки жизни и творчества Толстого – тема бездонная. Поэтому ограничимся некоторыми штрихами описания.

234

Михайловский Н.К. Десница и шуйца Льва Толстого (1875).

235

Эрн В.Ф. Толстой против Толстого (1912).

236

Отношению веховцев к Толстому посвящена специальная глава в указанной книге Я.С. Лурье.

237

Мережковский Д. С. Толстой и Достоевский. СПб., 1902. Т. 2. С. 203–228.

238

Это не помешало ему написать знаменитую заметку в защиту Толстого в юбилейные дни 1908 года. Эта заметка сама попала в обойму насмешливых замечаний собратьев по цеху.

239

Бердяев Н.А. Ветхий и Новый Завет в религиозном сознании Л. Толстого. С. 362–366.

240

Франк С.Л. Лев Толстой и русская революция // Русские мыслители о Льве Толстом. С. 162, 163.

241

Анизимов В. Три лика Толстого // Вечер, 28 августа, 1908.

242

Разногласия очевидцев о Толстом // Биржевые ведомости, 28августа 1908. (орфография автора заметки сохранена).

243

Убедительная критика его книги «Лев Толстой. Бегство из рая» (2010) дана в статье Салмановой И.Ф. «”Перетолкование толков”, или от Толстого к графу Т.» // Юбилейный сборник. Материалы научной сессии 25ноября – 1декбря 2011. К 100-летию государственного музея Л.Н. Толстого. М, 2012. С. 175–189. Критика очередной книги П.В. Басинского «Лев в тени Льва. История любви и ненависти» (2015) дана в статье Абросимовой В.Н. И ходят мародеры в наш зоомагазин // Указан. соч.

244

Короленко В.Г. Великий пилигрим (три встречи с Толстым) // Короленко В.Г. Избранные произведения. М.: ОГИЗ, Государственное изд-во Худлит., 1947. С. 518–523.

245

Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910–1930 годы. М.: Книга, 1989. 478 с.

246

Еще о еретиках – толстовцах // Новая Русь. 25 августа. 1908.

247

Подр. о восприятии религиозной совести современниками Толстого см.: Меджибовская И. Толстой в спорах о религиозной совести // Лев Толстой и мировая литература. Материалы IV Международной конференции. Ясная Поляна, 2007. С. 17–43; Medgibovskay I. Dogmatism or Moral Logic? Simon Frank Confronts Tolstoy’s Ethical Thought // Tolstoy Studies Journal, Vol. V. XVI, (2004), pp.18–32; Medgibovskaya I. Dogmatism or Moral Logic? Simon Frank Confronts Tolstoy’s Ethical Thought // Tolstoy Studies Journal, Vol. V. XVII, (2005). PP. 44–58.

248

Франк С.Л. Памяти Льва Толстого // Русская мысль. СПб., 1910. № 12. С. 142.

249

Подр. о подготовке к юбилею в журналистской среде: Петровицкая И.В. «Толстовский» съезд журналистов. 1908год // Из истории русской литературы и журналистики. М.: МГУ, 2009. С. 235–258.

250

Бурун. Всероссийский шантаж // Старая Москва. № 95. 28 августа. 1908.

251

Струве П. Не велено // Слово. 27 августа. 1908.

252

От Святейшего Синода // Петербургские ведомости. № 191. 23 августа 1908 г.

253

Петровицкая И.В. Указан. соч. С. 244.

254

Очень немногие газеты сочувствовали Толстому, не превращая его в «способ» повысить свои тиражи. Например, в заметке «Насильственно празднуемый юбилей» автор прямо указывает на низкое желание многих заработать на этом событии, так как больше шуметь им не о чем. «Многим мелким людишкам улыбалась мысль “примазаться к великому имени”, превращая юбилей в “нечто безобразное” // Московский листок. 28августа 1908. В таком же ключе выступила Екатеринославская «Русская правда» 28 августа 1908.

255

Городской глава С-Петербурга Н. Резцов опубликовал апологетическую заметку под говорящим названием «К чествованию Л.Н. Толстого. Чествование состоится» // Петербургский листок. 27августа. 1908.

256

Вечера. 27 августа. 1908.

257

Петербургский листок. 27 августа. 1908.

258

Мережковский Д.С. Лев Толстой и революция // Речь. № 205. 28 августа. 1908.

259

Там же.

260

Короленко В.Г. Лев Николаевич Толстой // Короленко В.Г. Указан. соч. С. 511.

261

Статья была напечатана в газете «Пролетарий» (№ 35, от 11–24 сентября 1908 года) в Женеве. Ленин посвятил Толстому 7 статей общим объемом 28 печатных страниц, сделав его своим союзником в пропаганде идей будущей (пролетарской) революции в России. О чем Толстой, конечно, не знал.

262

«Зеркалом» называли его: Михайловский Н.К. Десница и шуйца Льва Толстого (1875); Короленко В.Г. Лев Николаевич Толстой (1908); Жемчужников А.К. Льву Николаевичу Толстому(1908);. Розанов В.В. Лев Толстой (1908).

263

О влиянии В.В. Розанова на Ленина см: Николюкин А.Н. В.В. Розанов. М.: Молодая гвардия (Серия «Жизнь замечательных людей»). 2001. 512 с.

264

Пролетариат автоматически исключался из русского народа, что также соответствует взглядам того времени, отождествлявшим понятие народ и крестьянство.

265

Конечно, В.И. Ленин или лукавит, или просто недооценивает принципиальность антиреволюционной позиции Толстого (прекрасно понимавшего, кто и за что борется в революциях): непротивление – это принципиальное неучастие, нежелание насилием решать вопросы насилия из-за ошибочности и бессмысленности этого занятия: «Пытаясь насилием бороться с насилием, вы, рабочие, делаете то, что делал бы связанный человек, если бы он, чтобы освободиться, тянул бы за связывающие его веревки: он только затягивал бы крепче…» (Толстой, 35, 122). Позицию неучастия во лжи Толстой выразил весьма конкретно: «Надо не свергать правительство, не бороться с ним, не утверждать новое, а просто жить, как будто нет правительства, и не повиноваться ни тому, которое есть теперь, ни тому, какое будет после, какое бы оно ни было (Толстой, 36, 402).

266

Ленин В. И. Толстой и пролетарская борьба // Ленин В.В. ПСС в 55-ти М.: Издательство политической литературы, 1973. т. Т. 20. С.71.

267

Утро. 25 августа. 1908.

268

Эйхенбаум Б. О взглядах Ленина на историческое значение Толстого // Эйхенбаум Б.О прозе: Сб. ст. Л.: Худлит., 1969. С. 62. http://feb-web.ru/feb/tolstoy/critics/eih/eih-061-.htm. Также известно, что в Библиотеке Толстого есть две статьи Ленина в сборнике: «О бойкоте третьей Думы» (М., 1907) с двумя пометами писателя / См: Брейтбург С.М. Толстой – читатель Ленина // В.И. Ленин о Л.Н. Толстом. М.: Худлит, 1969. С. 114–117. Ирония истории в том, что сначала Ленин утверждался за счет Толстого, а потом Толстой был охраняем от советской цензуры именем Ленина. Горько и иронично звучат слова Брейтбург о том, что Толстому «повезло», что в начале его творческой деятельности стояло имя Чернышевского, а в конце – Ленина.

269

Подр.: Петровицкая И.В. Указан. соч. С. 20–57.

270

Асмус В.Ф. Мировоззрение и эстетика Л.Н. Толстого // Вопросы теории и истории эстетики. М.: Искусство, 1968. С. 444.

271

Лурье Я.С. Указан. соч. С. 45.

272

Меджибовская И. Литературный портрет террориста у Толстого. 1904–1909 // Яснополянский сборник. 2012. Тула: Изд-во Музей-Усадьба «Ясная Поляна». С. 287.

273

Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. М., 2006. С. 43–44.

274

В современной литературе наиболее популярны исследования природы зла: Апресян Р. Ресентимент и историческая динамика морали // Этическая мысль. М., 2001; Singer Marcus G. The Concept of Evil // Philosophy. Vol. 79. No. 308. Apr., 2004. PP. 185–214; Svendsen L. A philosophy of Evil / trans. Kerry A. Pierce, Champaign and London, 2010; Teehan J. The Cognitive Bases of the Problem of Evil // The Monist. Vol. 96. No. 3. July, 2013. PP. 325–348.

275

Жак Бодрийяр в «Прозрачности зла» (‘La transparence du mal’, Paris, 1990) очень пессимистически характеризует современную эпоху, считая, что общество живет прошлой (тоталитарной) историей, которая переносит смысл насилия и зла из одной реальности в другую, провоцируя при этом некое принуждение современных людей заново переживать прошлое зло, возбуждая глубокое чувство вины. С нашей точки зрения, пристальное вглядывание в прошлое не так уж плохо – значит, есть еще надежда на победу над злом в настоящем и будущем.

276

Dallmayr F. An end to evil? Philosophical and political reflections // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 60. No. 1/3. Self and Other: Essays in Continental Philosophy of Religion. Dec., 2006. PP. 169–186.

277

Ларс Свендсен таким образом отмечает специфику эстетизации зла в современной постмодернистской философии: «Эстетика зачастую рассматривается как автономная от морали сфера. Когда зло представлено как эстетический объект, его нравственная природа оказывается на “обочине”» // Svendsen L. A philosophy of Evil. P. 97.

278

Подр: Morrow L. Evil: An investigation. New York, 2003.

279

В отличие от М. Вебера – большого поклонника Толстого, Х. Арендт практически не упоминает его имени в своем творчестве (зато неоднократно пишет о Достоевском и его героях). Она только однажды упоминает его в очерке о Германе Брохе, заметив, что Кафка, подобно Толстому, отказался от литературы ради «вселенной» (сборник «Люди в темные времена»). Но можно говорить об их опосредованном сближении, например, через того же Кафку или М. Хайдеггера; последний не раз обращался к толстовскому творчеству.

280

Гельфонд (Клюзова) М.Л. Сила зла и зло силы (Проблема соотношения понятий зла и насилия в нравственно-религиозном учении Л.Н. Толстого) // Л.Н. Толстой. Философия России первой половины XX века / Под ред. Гусейнова А.А., Щедриной Т.Г. М.: РОССПЭН, 2014. С. 248–277; Дмитриевская И.В. Метафизика злого сердца: проблема онтологизации зла в бытие мира и человека. М.: ФЛИНТА, 2013. 352 с.

281

Апресян Р.Г. Этика силы – в противостоянии насилию и агрессии // Вопросы философии. № 9. 2010. С. 143–153; Ганди М. Революция без насилия. М.: Алгороитм, 2012. 477 с.; Гусейнов А.А. Возможно ли моральное обоснование насилия // Вопросы философии. № 3. 2004. С. 19–27; Гусейнов А.А. Великие пророки и мыслители. Нравственные учения от Моисея и до наших дней. М.: Вече, 2009. 496 с.; Петровицкая И.В. Лев Толстой – публицист и общественный деятель. М.: Икар, 2013. 630 с.; McKeogh C. Tolstoy’s Pacifism. Amherst: Cambria,

282

Кропоткин П.А. Анархия, ее философии, ее идеал. М.: ЭКСМО, 2004; Hopton T. Tolstoy, God and Anarchism// Anarchist Studies 8 (2000). PP. 27–52; Christoyannopoulos A. Tolstoy’s Political Thought. London: Rutledge, 2013; Morris B. Tolstoy and Anarchism. (Spunk Library), 2016 // available from http://www.spunk.org/library/pubs/frecdom/ravcn/sp001746.html.

283

Biek O. Leo Tolstoi // Kampf. Zeitschrift für gesunden Menschenverstand. Berlin, 1905.

284

Дмитриева Н.А. Неокантианство и Лев Толстой: от «наукоучения» к учению о человеке // Неокантианство немецкое и русское: между теорией познания и критикой культуры / под ред. И.Н. Грифцовой, Н.А. Дмитриевой. М. Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010.

285

Кропоткин П.А. Указан. соч. С. 387–405.

286

Вебер М. Избранные произведения / пер. с. нем. М.: Прогресс, 1990. С. 645.

287

См.: Гайденко П.П., Давыдов Ю.Н История и рациональность: Социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. М.: Изд-во Политической литературы, 1991. С. 67–74.

288

Арендт Х. Личная ответственность при диктатуре // Арендт Х. Ответственность и суждение / пер. с англ. Д. Арансона и др. М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. С.63

289

Там же. с. 92.

290

Законы Толстой считает легитимной формой рабства, которые исполняются только благодаря принципам устрашения – то есть, насильственного удержания людей от самостоятельности в суждениях и поступках. Насилие и рабство для него здесь синонимы (Толстой, 34, 187).

291

Арендт Х. О насилии / пер. Г.М. Дашевского. М.: Новое издательство, 2014. С. 92.

292

М.Л. Гельфонд выделила три определения насилия у Толстого, отличая их от понятия зла: во-первых, насилие тесно связанно с убийством или угрозой убийства; во-вторых, насилие связано с любым внешним волевым воздействием на других с целью принуждения. В этом случае нет разницы между государственным, революционным или индивидуальным насилием. Третий тип насилия, по сути, является инверсией «золотого правила морали»: «насиловать, значит делать то, чего не хочет тот, над кем совершается насилие, и чего для себя, наверное, не желал бы тот, который совершает насилие» (Толстой, 28, 338) // подр.: Гельфонд М.Л. Указан. соч. С. 251–255.

293

Гиляровский В.А. В России две напасти: Экспромт // Гиляровский В.А. Сочинения: в 4-х т. М., 1989. Т. 4. С. 403.

294

Арендт Х. Некоторые вопросы моральной философии // Арендт Х. Ответственность и суждение. С. 118.

295

Галаган Г.Я. Л. Н. Толстой: Философско-исторические основы единения людей // Донсков А.А., Галаган Г.Я., Громова Л. Д. Единение людей в творчестве Л.Н. Толстого: Фрагменты рукописей / Группа славянских исследователей при Оттавском ун-те. [М.; СПб.: Оттава], 2002. С. 68–88.

296

Арендт Х. Мышление и соображение морали // Арендт Х. Ответственность и суждение. С. 226.

297

Там же. С. 228.

298

Арендт Х. Жизнь ума / пер. А..В. Говорунова. СПб: Наука, 2013. С. 177–178.

299

Арендт Х. Личная ответственность при диктатуре // Арендт Х. Ответственность и суждение. С. 75–76.

300

Этот прием Толстой разработал для определения искусства, названное им «микроскопом», с помощью которого реципиент приникает в глубины души художника и заражается его истинами. В «Исповеди» он отбрасывает «микроскоп» – художественное слово и безыскусно (искренно) открывает людям свою душу, однако, заражая этим не меньше, чем художественным словом. В «Царстве божием внутри вас» эту мысль Толстой углубляет и доводит до схематического завершения. «Чем больше людей усваивают новую истину и чем истина понятнее, тем более возбуждается доверие в остальных. <…> И так идет движение, все убыстряясь и убыстряясь, расширяясь и расширяясь, как ком снега, до тех пор, пока не зарождается при этом согласное с новой истиной общественное мнение, и вся остальная масса людей уже не поодиночке, а вся сразу, под давлением этой силы, не переходит на сторону новой истины» (Толстой, 28, 199).

301

Прорывом стали земства, учрежденные в период реформ второй половины XIX века. «Позднее из земства вырастает русский политический либерализм… в общем объеме населе-

302

Эткинд А. Хлыст: секты, революция и литература / Кафедра славистики Университета Хельсинки. М.: Новое литературное обозрение, 1998. 688 с.

303

Miller R.F. Tolstoy’s peaceable kingdom // Anniversary Essays on Tolstoy / Ed. ByD.T. Orwin. Cambridge University Press, 2010. PP. 52–74.

304

Webers М. Gesamtausgabe. Bd. 1/10. Tuebingen, 1993; Webers М. Wirtschaft und Gesellschaft. Studienausgabe // 2 Bd. Koeln, 1964; Webers М. Gesammelte Aufsaetze zur Religionssozio-logi // 3 Bd. Tuebingen, 1920; Тюрель Х. Интеллектуальная религиозность, семантика “смысла”, этика братства – Макс Вебер и его отношение к Толстому и Достоевскому // Журнал социологии и социальной антропологии / пер. с нем. Р.П. Шпаковой, 1999. Т. 2. Вып.4 // http:// www.old.jourssa.ru/1999/4/tjurel.html

305

Х. Тюрель заметил по этому поводу: «Далее можно признать, что проблема, составляющая ядро веберовской социологии религиозного интеллектуализма, в значительной степени вычитана из русского религиозного интеллектуализма ХIХ века и даже сформулирована его языком. Едва ли где-либо еще “внутренняя потребность” религиозного интеллектуала как таковая артикулирована сильнее, чем в России. И о ком же еще следовало бы думать, когда Вебер в “Протестантской этике” (и особенно против пуритан) говорит о “проблеме теодицеи и всех связанных с ней вопросах о смысле мира и жизни”, если не о самом Толстом или Иване Карамазове? Вместе с тем становится ясно, что религиозные интеллектуалы – это не только сами Толстой и Достоевский, а, прежде всего, герои их романов» (Тюрель. Указан. соч).

306

Webers М. Gesammelte Aufsaetze zur Wissenschaftslehre, Tuebingen, 1951. С. 513.

307

Филиппов А.Ф. Ясность, беспокойство и рефлексия: к социологической характеристике современности // Социологическое обозрение. Т. 7(1). 2008. С. 107.

308

Вебер М. Избранные произведения / пер. с. нем. М.: Прогресс, 1990. С. 697.

309

Давыдов Ю.Н. Этика убеждения и этика ответственности: Макс Вебер и Лев Толстой // Этическая мысль. Вып. 7. М.: ИФ РАН, 2006. С. 95.

310

Там же. С. 96.

311

Следует обратить внимание и на замечание Ю.Н. Давыдова, который, несмотря на высокую оценку различения у Х. Арендт бюрократа консервативного типа от бюрократа «тоталитарной складки», подчеркнул ее недооценку роли и значения бюрократии в генезисе тоталитарного государства // Давыдов Ю.Н. Послесловие // Арендт Х. Истоки тоталитаризма / пер. с англ. И.В. Борисовой и др. М.: ЦентрКом, 1996. С. 633. Михаил Ямпольский еще более категорично указал на связь идей Х. Арендт и М. Вебера, отметив, что, «когда Ханна Арендт в своей скандально нашумевшей книге “Эйхман в Иерусалиме” описывает нацистского палача как законопослушного клерка и говорит о “банальности” современного зла, она попросту применяет к иной ситуации веберовский анализ // Ямпольский М.Я. От бытия к инструмен-тальности. Насилие входит в мир. Послесловие к книге Арендт Х. О насилии / пер. с англ. Г.М. Дашевского. М., 2014. С. 129.

312

Так как Х. Арендт, будучи политическим философом, не была критиком идеи государств, различала власть и насилие, считала важнейшей сутью человека его политическое сознание и поступок, то в отношении толстовской идеи неучастия она – его полный антипод. Идею неучастия она рассматривает как безответственность человека, который волнуется за свою самость, а не за мир: Арендт Х. Некоторые вопросы моральной философии // Арендт Х. Ответственность и суждение. С. 119.

313

Как ни странно, Толстой, когда говорит о пространстве сопротивления угнетенных народов против поработителей, например о сопротивлении горцев, размышляет аналогичным образом; он считает сопротивление против угнетателей оправданным и необходимым, а, напротив, захватническую войну имперских войск – бессмысленной и бесчеловечной. К этой позиции можно присоединить голос М. Вебера. Он также находит в войне продолжение учения Толстого о братской любви, которая, с его точки зрения, становится основанием для

314

Weinert M. S. Hannah Arendt in a Global Age: Political Evil and International Theory, 2012 //http://www.du.edu/korbel/hrhw/volumes/2012/weinert-2012.

315

Там же.

316

Филиппов А.Ф. Арендт и Шмит: два понятия политического // http://kant-online.ru/wp-content/uploads/2015/12/ARENDT_SBORNIK_s_Annotats_posob-dragged-5.pdf

317

Arendt H. On violence. A Harvest book Harcourt, 1970. Chapter 3.

318

Подр.: Лурье Я.С. Указан. соч. Глава «Революция и идеи Толстого».

319

«Если не принять во внимание произошедший в начале нацистского периода почти полный коллапс не личной ответственности, но личного суждения, невозможно понять, что же в действительности произошло»» // Арендт Х. Личная ответственность при диктатуре // Арендт Х. Ответственность и суждение. С. 55.

320

Арендт Х. Некоторые вопросы моральной философии // Арендт Х. Ответственность и суждение. С. 161.

321

Арендт Х. О революции / пер. с анг. И. Косич. М.: Европа, 2011. С. 67.

322

Арендт Х. Личная ответственность при диктатуре // Арендт Х. Ответственность и суждение. С. 61.

323

Арендт Х. Мышление и соображения морали // Арендт Х. Ответственность и суждение. С. 226.

324

Арендт Х. Пролог // Арендт Х. Ответственность и суждение С. 45–46.

325

Zuroff E. Postscript // Arendt H. Eichmann in Jerusalem. A Report on the Banality of the Evil / Russian translate Сергея Кастальского и Натальи Рудницкой. Послесловие Эфраима Зуроффа / М.: Издательство «Европа», 2008. 424 с.

326

Browningс C. Ordinary men. Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland Paperback, New York: Harper Collins, 1992; Lang B. Act and Idea in the Nazi Genocide. Syracuse University Press, 2002; Hoffman C., Bergmann W., Walser S., and ctr. Exclusionary Violence: Anti-Semitic Riots in Modern German History, University of Michigan Press, 2002; Reisigl M., Wodak R. Discourse and Discrimination: Rhetorics of Racism and Anti-Semitism, London and New York, Routledge, Taylor & Francis, 2001.

327

«Творение художника порождается многим: и мировой культурой, и мировой мыслью, и тем, что Толстой, отказавшись определять, назвал «что-то жизни» (48,12), и тем, что таинственно и непознаваемо, и тем, что Толстой отважился признать лишь к концу жизни: Бог избрал его, чтобы через него «говорить людям» (57,24) // Сливицкая О.В. «Истина в движеньи»: О человеке и мире Льва Толстого. СПб: Амфора, 2009. С. 13.

328

Например, по-разному можно интерпретировать одно из признаний Толстого: «трудно любить еврея. Надо стараться» (Толстой, 52, 126). Но стоит оценить искренность говорящего. Подробно анализ этого высказывания дан в статье В.М. Паперного// Лев Толстой и русско-еврейские отношения в конце XIX – нач. XX веке./Указан. соч. С.230.

329

Один из крупных теоретиков русской философии В.К. Кантор открыто обвинял Толстого в националистической неприязни к немцам, отраженной, с его точки зрения, в его художественных текстах. Называя Толстого «русским барином», исследователь противопоставляет ему образованных продвинутых немецких ученых, которых последний «унижал» в своих романах и повестях. Приведем лишь одно высказывание из статьи, полностью посвященной «обличению националиста-Толстого». «Впрочем, Толстой отнюдь не был ксенофобом, он не принимал немцев именно как разночинцев-учителей. В эпической борьбе культур он сам хотел выступить в роли Учителя. Но при этом восхищался некоторыми мыслями Канта, очевидно ссылался в “Войне и мире” (по крайней мере дважды!) на Гердера. Более того, при внимательном чтении мы можем увидеть в романе – помимо открытого неприятия немцев как чужих стихии русской жизни – скрытое, а может, и невольное использование некоторых символических образов немецкой философии, подражание его героев явлениям немецкой политической жизни и следование самого автора за рассуждениями своих героев-немцев»// Кантор В.К. Лев Толстой: искушение неисторией. Самый, самый, самый, или Толстой contra Гете/ http://magazines.russ.ru/voplit/2000/4/kantor.html

330

Новая Русь, 25 августа, 1908

331

Гинцбург Илья. Толстой и евреи // Новый Восход, 1910. С. 34.

Подробно о связи Толстого с еврейской темой см.: Порудиминский В. О Толстом. СПб.: Алетейя, 2005. С. 247–263; Никитина Н.А. Лев Толстой. Между Ветхим и Новым Заветами // Корни=Roots. Саратов, Нижний Новгород, 2003. № 19 (Янв. – Июнь). С. 86–91; Меджибовская И. «Еврейский вопрос» Толстого // Лев Толстой в Иерусалиме: Материалы междун. научной конференции «Лев Толстой: после юбилея». М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 73–108; Паперный В.М. Лев Толстой и русско-еврейские отношения в конце XIX – нач. XX веке / Россия-Запад-Восток: Литературные и культурные связи. СПб, 2013. Вып. 1. Межэтнические и межконфессиональные связи в русской литературе и фольклоре. С. 223–240.

332

Маковицкий Д.П. «Яснополянские записки». Книга 2 //Литературное наследство. Т.90. (1904–1910). М.: Наука, 1979. С. 104.

333

Мы понимаем условность этой фразы, относя ее смысл в целом к жизнетворчеству Толстого, не имея в виду принцип „первого” / „последнего” произведения. Начало – как время рождения Толстого-писателя, создавшего первое произведение «Детство» в Тифлисе в 1851 г., и конец – вершина его творчества – «Хаджи-Мурат».

334

Литературоведы отмечают почти 50-летний подготовительный период работ над «Хаджи-Муратом». См. Сергеенко А.П. Комментарии к „Хаджи-Мурату” в 35 томе.

335

«После Чернышова был принят приехавший откланяться генерал-губернатор Западного края Бибиков. Одобрив принятые Бибиковым меры против бунтующих крестьян, не хотевших переходить в православие, он приказал ему судить всех неповинующихся военным судом. Это значило приговаривать к прогнанию сквозь строй» (Толстой, 35, 73). Возможно, „плохие” униаты – все те же поляки или белорусы, не пожелавшие подчиниться, позволяющие себе иметь „чувство идентичности”. Об их генетической связи с Бжезинским говорит одинаковое „гуманное наказание”, данное Николаем Павловичем – нет, не убить: «Но, слава богу, смертной казни у нас нет. И не мне вводить ее. Провести 12 раз сквозь тысячу человек. Николай» (Толстой, 35, 71).

336

Шелер М. Ресентимент в структуре морали. С. 14–15.

337

Шелер М. Указан. соч. С. 15.

338

Там же. С. 26.

339

Там же. С. 34.

340

Fried G. Heidegger’s Polemos from Being to Politics. New haven, 2000. P. 15.

341

Мамардашвили М. К. Лекции по античной философии / под ред. Ю.П. Сенокосова. М., 1999. Лекция 5. С. 77. Именно такое соединение свободы и войны найдет молодой Толстой на Кавказе, когда в июне 1854 года напишет: «Действительно хорош этот край дикий, в котором так странно и поэтически соединяются две самые противоположные вещи – война и свобода» (Толстой, 47, 10).

342

Бердяев Н. А. Самопознание. М., 1991. С. 176.

343

Бодрияр Ж. Символический обмен и смерть. Екатеринбург: У-Фактория, 2006. С. 243.

344

Лотман Ю.М. О русской литературе. СПб, 2012. С. 599.

345

Шаламов В.Т. Очерки преступного мира // Шаламов В.Т. Собр. соч. в 4-х т. Т.2. М.: Варгус. 1998. С. 6.

346

Мережковский Д.С. Царство Антихриста. Munchen, 1921. С. 191–198.

347

Бердяев Н.А. Духи русской революции. Впервые опубликовано: Из глyбины. Cбopник cтaтeй o pyccкoй peвoлюции. M.-Пг., 1918. // http://www.vehi.net/berdyaev/duhi.html.

348

Там же.

349

Кондаков И.В. К феноменологии интеллигенции//Русская интеллигенция: история и судьба. С.88.

Content

Светлана Мушаиловна Климова
Интеллигенция в поисках идентичности. Достоевский – Толстой

Предисловие

Часть I Становление русской интеллигенции

1.1. Введение в проблематику Исторические предпосылки бинарного сознания

1.2. XVIII век. Рождение гуманитария

1.3. XIX век. П.Я. Чаадаев о национальном самосознании: от диалогов с верховной властью к общественным дискуссиям и бинарному сознанию

1.4. Третий путь русского интеллектуализма

1.5. Русская интеллигенция: история и судьба

1.6. «Святость» русского интеллигента

Часть II Ф.М. Достоевский

2.1. Авторский миф Ф.М. Достоевского

2.2. Бинарный код в мировоззрении Ф. М. Достоевского

2.3. Национальный вопрос в «зеркале» религии и экзистенциальной философии

Часть III Становление философии жизни. От Н.Н. Страхова к Л.Н. Толстому

3.1. Н.Н. Страхов как «посредник» между Ф.М. Достоевским и Л.Н. Толстым

3.2. Философский диалог Л.Н. Толстого и Н.Н. Страхова

3.3. Л.Н. Толстой-философ

Часть IV Социально-религиозное учение, художественный взгляд и жизненная позиция Л.Н. Толстого Предчувствие XX века

4.1. Л.Н. Толстой в оптике интеллигентского восприятия

4.2 Зло как философская и политическая проблема «Кто виноват»?

4.3. Исправление зла или «Так что же нам делать»?

4.4. Политическая философия XX века: Толстой-Вебер-Арендт

4.5. Национальный вопрос в «литературном зеркале» Л.Н. Толстого

Заключение

Библиография

Литература об интеллигенции

Литература о Ф.М. Достоевском

Литература о Л.Н. Толстом

Публикации автора по теме монографии:

Примечания