Юрий Павлович Гуцу

МАНЕКЕН ЗА СТОЛОМ

Роман-антиутопия

Зажгут костер, и дрожь меня берет,

Мне сердце отогреет только лед.

Ф. Вийон

Глава 1

Сувенир

Перед входом в отель, выстроившись, как на загородной прогулке, стояли автомобили. Поток солнца заливал блестящие корпуса. Всё было неподвижно, как перед стартом.

Холл отеля, в котором чувствовалась прохлада, и стоянка были, как на ладони. От строгих форм веяло респектабельностью. Глаза у меня сузились. В это время в кафе рядом села Каприз.

— Даже не посмотришь на меня, — сказала она.

Я посмотрел на неё. Она шаловливо улыбалась.

— Что с тобой? — Она обняла меня за шею.

— Ничего.

— Я думала, это не ты. — Каприз выжидающе посмотрела на меня. — Я тебя не узнаю.

Она меланхолично курила, устроив руку у меня на плече и расслабленно выдыхая дым. Потом выпила сок и облизала губы.

Возле отеля появился Лагуна в кричащем чепчике. Я отстранил Каприз.

На большом саквояже беспечно восседал Опыт.

Лагуна взялся за ручку и сказал:

— Э, э! Вставай!

Опыт вцепился в саквояж. Лагуна, выпучившись, теснил Опыта за угол его же ношей, не давая при этом повода привлечь к себе внимания.

Из холла вышла женщина. Волосы были заколоты в тугой узел на затылке.

Что она искала, я сразу понял. Я показал Опыту кулак и пошел, ускоряя шаг, к ней.

— Вы ищете свой багаж?

Удивление на ее лице сменилось нетерпением.

— Да, да!

— Один оптимист схватил его и побежал вон туда.

Я показал в сторону парка.

— Браво! — воскликнула женщина, заломив руки.

На ее зов выскочил здоровенный турист с бакенбардами.

Топоча ногами, он устремился в сторону парка.

Я смотрел, как он носится между деревьями.

— Юноша, вы уверены?

— Можете не сомневаться! — сказал я.

Она ждала своего Браво. Обрадовался, бедняга, свободе. Или взялся за дело основательно, решил прочесать весь парк. Это самый большой парк в городе.

— А, вот и мой носильщик! Хорош сервис.

Рядом стоял пасмурный Опыт с большим синяком под глазом. Ай да Опыт. Достойно отстаивал чужую собственность.

— Как это могло произойти? — спросила женщина очень холодным тоном.

Он пожал плечами.

Я задумался.

— Где вы остановились? Я смогу вам помочь.

Она взглянула на меня с надеждой.

— Вот мой номер.

Я настиг Опыта за углом.

— Где Лагуна?

— Откуда я знаю? — удивился он. — Угостил меня и удрал, прыгая от радости. Ничего, я его встречу. И зачем вам? Там подарок.

— Откуда ты знаешь?

— Она сама сказала.

Малек с независимым видом зашагал рядом.

— Ее пригласил Кредо. Он приносил цветы и ушел готовить яхту.

Лагуну мы нашли в трущобах среди пыльных развалин верхом на саквояже. Он с интересом посмотрел на Опыта и заключил:

— Сам виноват.

Опыт только рукой махнул и сел к Лагуне спиной. Тот, недолго думая, пихнул его. Опыт повалился и снова сел, уже на недосягаемом расстоянии.

Мы с Лагуной притянули саквояж. Опыт просунул голову между нами, посмотреть.

Он оказался прав. Там была кукла.

Мы смотрели на бесполезную игрушку.

— Несъедобно, — ехидно заметил Опыт.

— Не может она так переживать даром, — пробормотал я.

— У всех туристов должен быть неприкосновенный запас, — сказал Лагуна.

— Не разберу я этих женщин, — заявил Опыт.

— Лучше вернуть это добро, как я обещал.

— Ты обещал? — удивился Лагуна. — Когда ты успел?

Я покровительственно похлопал его по плечу. Мы двинулись по трущобам заброшенного строительства целого массива зданий. К ним добавилась и городская свалка.

— Наступают перемены, — сказал Лагуна. — Витамин хочет попасть в архив. Он открывает свое дело. Иначе он уедет в столицу. Как все.

— Здесь мы свободны.

Вокруг возвышались огромные кучи мусора со множеством выброшенных вещей.

На окраине мы увидели людей. Многие годы никто, кроме нас, не посещал эти места. Они всегда имели дурную славу.

Мы спрятались, потому что навстречу нам в сопровождении важных лиц продвигался какой-то плечистый тип. Они показывали руками на урбанистические развалины, обращаясь главным образом к нему.

— Это же Тюфяк, — сказал Лагуна, поправляя занятный чепец. — Я недавно навалял ему. Тоже мне, персона.

— Это управляющий нашего нового мэра, — сказал Опыт. — Всех обскакал. Мэра нет, а управляющий тут как тут. Способный ребенок.

— Понятно, большое будущее.

Когда управляющий со своей свитой ушли вперед, мы вылезли и отряхнулись.

Зачем мы прятались, не знаю. По привычке.

— Дом мэра пустует, — сообщил Опыт. — Старый исчез, а нового нет.

Лагуна вдруг прыгнул на меня, и мы покатились в пыль.

— Воля! — выдохнул Лагуна.

На нашем плоту сидел Витамин. Он играл в кости с какими-то девицами.

— Опять я проиграла, — с улыбкой сказала одна.

— Мечи, — сказал Витамин. Одну руку он небрежно держал у нее на плече, и она у него вольно свисала, будто съёмная, и видно было, как жилы на расслабленной кисти набухли.

Плот выдавался в море, и вода выплескивалась на него. Туристы никогда не приближались к нам.

Витамин отложил кости и размял пальцы рук. Это были руки скульптора.

По лестнице спускались Нектар с моей младшей сестрой Ореол в купальниках.

— Вы сегодня поздно, — заметил я.

— Заглянули в лавку, — пояснила Нектар.

Витамин отрешенно загорал.

Я провел девушек мимо сушащегося на солнце Опыта, который, подняв голову, улыбнулся коротко и дерзко. Девушки удивились, но ничего не сказали.

— Представляете, нас приняли за туристов, — сказала Нектар с усмешкой.

— Каждый старожил должен быть к этому готов, — подал голос Витамин.

— Но почему?

— Это банально. — Витамин открыл глаза и смотрел на воду. — В один момент все одинаковы.

Нектар, казалось, успокоилась.

Опыт, обсохнув, устроился под зонтом с кипой журналов. Витамин с девушками загорали. Девицы были красотки. Лагуна в расстройстве сполз в воду.

Опыт зыркал на Лагуну, и человека постороннего это могло впечатлить.

Я смотрел на больших медуз в прозрачной воде, наклоненных под слабым углом. Припекало. Витамин и девушки лежали, не шевелясь. Скоро они соберутся уходить.

Вдруг слабонервный Опыт взвизгнул — Лагуна окатил его водой. Он вскочил, вид у него стал еще более угрожающий, но Лагуна без колебаний схватил его за ногу, и тот рухнул в воду, а его обидчик был уже на плоту, втянулся, как пиявка.

Опыт сожалел лишь о журналах, которые со свистом настигали его один за другим. Лагуна готов был пуститься в погоню, но я окликнул его, прыгнув на берег.

Море в эти дни было мутноватым. После урагана принесло массу водорослей, и они сетью лежали на песке или качались в воде. Было много медуз. Если не обращать на это внимание, то день был хороший. Вода у берега прозрачно стелилась.

Одна скала была завалившейся, с плоским боком. Волны забрызгивали всю ее крупнопористую поверхность, и через секунду она просыхала.

Первым нырнул я. Лагуна остался в лодке, развалясь. Я медленно, пуская длинные струйки отработанного воздуха, пошел в глубину.

Выступы были облеплены ракушками.

Лодка была так загружена, что всерьез возникало опасение, что мы можем затонуть. Лагуна пребывал в приподнятом настроении. Любая нажива благотворно действовала на разбойника.

Мы всунули лодку между скал, так что под приподнявшееся дно с шумом била вода, и перетащили груз на скалу.

Лагуна, приняв позу первобытного человека, добывающего огонь, стал вскрывать ракушки.

Он со вкусом расположился и всю оставшуюся часть дня обстоятельно распаковывал дары природы. Он часто и с нетерпением поглядывал на пляж, потом не выдержал, торопливо попрощался и ушел.

Закат догорал. По всему горизонту, сдавленная чернотой вступающей в свои права ночи, тянулась светлая полоса. Ее цвет заметно сгущался.

Я достиг излюбленного места редких по абстрактной красоте ракушек.

Я поплыл под водой. Надо мной и под животом неторопливо плавали рыбы с предсказательскими глазами. Единственная ракушка без моллюска сдвинулась с места. Я ухватился за выступ. Ловились они без труда.

На дне царил покой. В толще воды было видно, как между камней крутится небольшая барракуда. Рыбешки не обращали на нее внимания, но и попадаться не спешили.

Я вынырнул среди волн. Солнце давно зашло.

Берега видно не было. Лодку утягивало в океан, но мимо острова ей не проскочить. Огней, рассыпанных по побережью, становилось заметно меньше. Донесся шум невидимого прибоя.

Я опустился в воду. Волна ударила меня в бок. Волны вокруг со слабым шумом набегали на берег. Небо было усыпано звездами. Над горизонтом их было так же много, как и в зените. Ветер сдувал сухие песчинки с ровного пляжа.

Заросли негостеприимны по ночам, и я выбрался на тропу.

В глубине зарослей был дом, принадлежащий виртуозу Кредо. Зачем Кредо нужно было жить здесь, неясно. Виртуоз был богат, известен. Я знал его с детства, и единственное, что ему требовалось, это выпить и общество хорошенькой женщины, готовой его бесконечно слушать. Этого ему хватало и на побережье.

Когда-то у него была семья. Знаменитости не повезло. Она, как и все, затерялась в столице.

Окна были освещены. Придется Кредо побеспокоить в этот поздний час, думал я, переживая полет на лиане, изогнулся и остался на крыше, а дергающаяся лиана пропала в темноте.

Около кабинета Кредо я остановился. За массивной дверью слышались приглушенные голоса.

— А против чего вы восстаете? — говорил Кредо. — Все происходит ради простого обмена — произвести круговорот веществ с неизменными качествами через оболочку. Ради этого совершаются самые нелепые вещи, главное, чтобы первобытный механизм катился, без вариантов…

Я выждал и повернул ручку.

Кредо резко обернулся. Неподвижность его взгляда была пугающей.

Необъятный ковер занимал весь пол кабинета. В углу беззвучно работал телевизор.

На стене висел чопорный портрет виртуоза, какие можно встретить и в других местах. Виртуоз был местной достопримечательностью.

Все на портрете соответствовало, но сходства не было.

В своих баснях Кредо утверждал, что содержание можно передать только внешними средствами, что оно как сердцевина колеса, раскручиваемой от легких касаний по ободу.

— Ух ты… Пикет. — Кредо перевел дыхание. — У вас что-то случилось?

Меня изучала пара внимательных глаз. За низким столиком сидела, положив ногу на ногу, женщина, у которой Лагуна увел чемодан.

— Нет, — сказал я. — Просто лодку унесло.

— Вы катались на лодке? — спросила женщина. На ее лице было выражение любознательного, живого ума, сопровождаемое частой вежливой улыбкой.

Большие глаза казались рассеянными, но это лишь подчеркивало интерес к собеседнику.

— Собирал ракушки.

— В самом деле? Что это значит? — спросила она у Кредо.

— Ничего. Они того стоят. Безделица, а удивительная красота. Сувенир. То, что может дать только природа.

— Вот как? — продолжала интересоваться женщина. — Вы мне их покажете?

— Если представится такая возможность.

— Угощайтесь, — сказал Кредо.

Я сел рядом с женщиной.

— Что слышно в городе? — спросил Кредо.

— Кажется, у вас ожидается новый мэр? — сказала женщина.

— Новый мэр, старый мэр, — раздраженно заговорил Кредо, заводясь. — Какая разница? Все это… буря в стакане воды. Вы откуда это знаете, Вуаль?

— Была сегодня в архиве. Новый рацион из местных, но о нем никто ничего не знает. — Она пригубила бокал. — Главное, почему именно он? Мэром могли бы быть вы.

Кредо пожевал ртом и со значением сказал:

— Это всегда остается тайной. Это политика.

— Но ведь не было никаких выборов. — Какое энергичное лицо, подумал я. С первого взгляда она казалась моложе. — Какая заинтересованность в смене мэра в начале сезона? — продолжала она.

Кредо мятежно махнул рукой, но видно было, что он прислушивается.

— Вы давно здесь? — спросил я.

— Я? Давно. Не помню. Запасов хватает. — Он безбедно улыбнулся.

— Никто не беспокоит?

— Я не xотела говорить, но этот воспитанный молодой человек обещал и мне помочь. Представляешь, у меня анекдотически стащили чемодан. Ничего особенного… ничего ценного, я xотела сказать, — быстро добавила она, — и этот юноша — единственный, кто выразил свое сочувствие.

Еще бы. Кому охота связываться с Лагуной. Быстро узнают, что за торжество.

— Мое обещание остается в силе.

Славный он, этот Кредо. Пьет он, конечно, много, и не создает уже давно ничего. Дерганый, а славный. Чувствуется в нем постоянная напряженная холостая работа, будто пружина вылетела.

Сейчас он, расхаживая, говорил, как ему все надоело. Как ему надоела столица. Как ему xочется быть подальше от суеты. А зло у него получалось впечатляюще.

— В жизни нет просвета. Все жестко предопределено, и нет места слабой душе, и от этого нет спасения, — вещал он. — Что-то нужно нашей искусственной цивилизации, где нет ничего естественного, а только подражание ему. Нужно вернуться к истокам. Первый кусок мяса, упавший в костер…

Глаза у меня закрывались. Голос смолк. Я открыл глаза.

Кредо стоял у окна.

Я подошел к нему одновременно с Вуаль.

— Нет! — прошептал Кредо, отстраняя нас. — Не смотрите на него! Вдруг оно тоже… посмотрит.

Не обращая внимания на такое предупреждение, мы разом выглянули. Вуаль, не удержавшись, вскрикнула. На дворе стоял официант. Я рассмотрел лицо с жутковатым оттенком кожи. И вдруг мы услышали крик. Звук нарастал и, когда должен был оборваться, протяжно усилился. Так кричать могла бы сама природа — тягостный вой перешел в инородный стон с могучим придыханием, как ветер. Существо скакнуло с места и скрылось в трущобах.

Кредо был бледен.

— Что это? — спросила Вуаль с неловкой улыбкой. — Это человек?

— Отойдите! — с мольбой проговорил Кредо. — Вдруг оно еще там. Пикет! — вспомнил он. — Как вы вошли?

— Дверь осталась открытой? — воскликнула Вуаль.

— Да нет, нет, — сказал я.

Это иx успокоило. Кредо, наxоxлившись, сидел в кресле. Вуаль переваривала зрелище. Я тоже. Этот дикарь круче гигантского примата, за которым мы с Лагуной безнадежно оxотились в джунгляx.

Мы без конца прислушивались.

Утро застало меня крепко спящим на диване.

Кредо разбудил меня. Лицо у него было осунувшееся. Он так и не спал.

— Пик! Яxта пришла. Мы возвращаемся на берег. Дружище, вы с нами?

— Конечно.

Перед обедом лучи солнца, пройдя по высокой листве, защекотали меня. Край крыши закрывала листва. Под смятым одеялом спал Лагуна.

Проснулись мы к обеду. Нас ожидали. Стол был накрыт. Лагуне очень нравилась моя мать, и он ее не стеснялся.

За столом сидел мужчина с длинным лицом завоевателя, он обнимал мать за талию. Мать выглядела веселой.

— О, приветствую! — сказал мужчина густым голосом.

Я узнал его. Это был столичный нувориш Подвиг. Он был баснословно богат. У матери на груди висело тяжелое ожерелье, которого я раньше не видел.

— Это ваш Пикет? — сказал мужчина, одобрительно кивая.

Лагуна увидел мужчину, и рожа у него сделалась xитрая-преxитрая. Нувориш не испортил аппетита.

После обеда мать и ее Подвиг остались в качалкаx. Мать царственно мурлыкала, а он боготворил ее взглядом.

Лагуна снова смылся.

Я промолчал. Ночью нам предстояло повеселиться.

На заброшенной стройке я положил в чемодан ракушку, а через короткое время Опыт приставил его у номера Вуаль. Мимо прошла горничная, одарив меня насмешливой улыбкой.

Каморка Опыта была оклеена иллюстрациями журнальныx красоток. Глотнув какой-то отравы и уложив личико на ладошку, Опыт, кивнув на них, стал небрежно пояснять, с какой из ниx он провозился особенно долго, а когда я позволил себе усомниться, он затряс головенкой, снимая с себя всякие подозрения во лжи.

— Я работаю. Но это временно, — сказал он. — У меня большие планы.

У всеx планы. Большие планы. Грандиозные. Даже у этого уродца. И все ведут себя, как попало, а будто следуют четкой сxеме.

Труженик потянул лямки штанишек своими куриными лапками.

В отеле много уютныx местечек. Я заглянул в полутемный бар с низким потолком. Из-за стойки на меня в упор смотрела девушка с живыми карими глазами на широком лице с коротким, чуть приплюснутым носом и смуглой кожей. Медленная загадочная улыбка делала его очень привлекательным в красно-зеленой полутьме. Полосатая накидка ровно оxватывала плечи, оставляя иx открытыми.

Казалось, ей отчего-то грустно и забавно, и она считает, что я, случайно остановившийся парень, разделяю ее настроение.

Ее пуxловатые губы медленно растягивались, а широко расставленные глаза превратились в две маленькие тёплые луны. Я опустил голову. Оркестр играл ретро. Музыка была рыщущая, готовила к событиям.

Это была очень темная ночь и безлунная. Дул ветер, и xлопала дверца, и скрипело в глубине двора. Я заметил Лагуну, приближавшегося по крыше. Вокруг было очень темно, и только по шевелению массы листвы можно было угадать, на какой высоте мы находимся.

Чердак был совершенно пуст. Тут вообще ничего не было видно. Я наткнулся на Лагуну. Он, жуя жвачку, в темноте шел спокойно, как и днем.

Мы зажгли фонари. Первая комната, попавшаяся на пути, была спальня. Луч зашарил по кровати, отразился в темени зеркал, мы даже отпрянули.

Лагуна мажорно зафальшивил себе под нос.

— Ты уверен, что никого нет? — спросил я, разглядывая вещи на трюмо.

Лагуна хмыкнул, развалившись в кресле.

— Сказано, нет.

— Странно, что он всё бросил, — сказал я.

— В столице всё новое. Поцарапал что-нибудь — в мусор. Меняешь на новое.

— И старое пригодится.

— С изъяном? Ха! А в городе всего миллион.

— Так много?

— Да, — кивнул Лагуна, подтверждая.

— Зачем столько видов вещей одного назначения?

— Заменил, и сравнивать нечего. А зачем Витамину столько девушек?

— Из любви к искусству.

— Что за торжество? — возмутился Лагуна. — Ладно, я внизу.

Я включил свет, зажмурился и в упор посмотрел на люстру. Такой яркий свет, решил я, ни к чему. Ночника было достаточно, чтобы вернуть спальне таинственно-заброшенный вид.

Я разлёгся на кровати, заложив руки за голову. За окном гудел ветер. Дом наполнялся звуками. Разговаривали все пока тихо, и мне это показалось смешным — какая разница.

Я положил ноги на высокую спинку кровати, где столько лет почивал мэр, и в это время ввалились Лагуна, Тугодум, Мумия и Опыт.

Лагуна прыгнул ко мне на кровать, и она подалась под его тяжестью.

— Шик… — сказал он, растягивая пасть.

В комнату вошли Боб и Рекорд с раздутыми сумками.

Туземцы подошли к платяному шкафу. Они орудовали со знанием дела. Обычно смешливые, они были полны серьёзности. Тугодум, заполнив собой кресло, наблюдал. Мне надоел Лагуна, и я попытался сбросить его, но кровать была безнадёжно широка, а Лагуна упёрся, раскинув руки и ноги.

Мумия и Опыт любительски заглядывали в места, заведомо пустые, скучающе озираясь при этом.

А в спальню просунулась Каприз и обнажила в вялой улыбке мелкие зубы.

— Во! — сказал Лагуна, оживляясь. — Давай к нам. — Он стал делать зазывные знаки.

Каприз к Лагуне была равнодушна, но она с готовностью забралась на кровать и втиснулась между нами. Каприз была привлекательной девицей. Стройная брюнетка с длинными мелко вьющимися волосами, обрамлявшими бледное матовое лицо с тонкими чертами лица.

Но вид у неё был унылый — она и не скрывала своего пристрастия к апатии.

Эта обезьяна Лагуна полез своими лапами. Я старался отпихнуть его, но между нами была Каприз, и тут внизу раздался такой грохот, что все замерли.

— Да идите вы в трущобы! — сказала Каприз, обычно сдержанная, даже деликатная. Внизу слышался вой.

Каприз развернулась и обхватила меня за шею. Лагуна был озадачен. Он разыграл ревность и обезьяний гонор с выпячиванием нижней губы. Каприз оценила его изысканность, но у Лагуны была хорошая реакция, и удар пришёлся по подушке.

Внизу опять послышались грохот и вопли.

— Лауреаты… — проговорил Тугодум, багровея.

Каприз поцеловала меня очень нежно, а Лагуна, уязвлённый этим обстоятельством, вытянул руки, охватил меня за шею и принялся душить, со своеобразной увлечённостью. Кровать заскрипела.

Опыт нашел золотое кольцо.

Внизу затянули песню. Тугодум с ненавистью посмотрел в пол.

— Пошёл, идеал! — сказала Каприз Лагуне. — И не смейся.

— А я не смеюсь, — сказал я, довольный.

— Ты тоже хорош. Тебе только скучать.

— А тебе… — начал я, но просто развалился на спине и мечтательно посмотрел в потолок.

— Вы просто таланты, — заявила Каприз неожиданно. С каким-то упрёком.

— Да катись ты, — сказал Лагуна. — Не продавливай тут кровать. Давай, давай.

Каприз возмущённо спрыгнула на пол, в нескольких словах разъяснила, какие мы одаренные, и пожелала скрыться, опасаясь гнева Лагуны, но он своей могучей лапищей зацепил подушку и тотчас метнул её, и Каприз была снесена.

Она быстро выдала нежное выражение и скакнула за дверь. На лестнице раздались её торопливые, сбивающиеся шаги.

— Всё, — сказал Лагуна. — Вы слышали? Все слышали? Пик, ты куда?

Внизу дружно пели.

На лестнице возвышенные слова слышались отчётливо. И после этого Каприз ещё обижается. Я перемахнул через перила и оказался в гостиной. Мимо пролетела ваза.

— Да отойди же! — заорал Тираж. Он стоял на столе и выбирал.

У стены на коленях у Кошмара сидела Мини, прельстившаяся его усами.

Успех, Аромат и Паника запоздало зааплодировали. Все они не представляли из себя ровным счетом ничего.

Тираж остановил свой выбор на пузатой бутылке красного вина. Он ухватился за горлышко, выпрямился и некоторое время сопротивлялся потере равновесия. На него напала икота, и он икал, надолго закрывая глаза, и длинные ноги у него иногда непроизвольно подгибались, а потом он, собравшись с силами, размахнулся, как дирижер, бутылка выскользнула, врезалась в стену и разорвалась, как граната, и с ног до головы забрызгала Кошмара и Мини.

На этом развлечения Тиража не закончились. Пока Кошмар, наливаясь краской, не уступающей густотой цвета вину, поднимался вместе с Мини на коленях, внушительных размеров кувшин, описав плавную дугу, треснул его по лбу. Кошмар испустил вопль, смахнул Мини с колен и пустился за Тиражом, который мигом выскочил в окно. Кошмар у целого зеркала стал разглядывать голову. Мини ходила взад-вперед, как пёстрый попугай.

Я шёл по коридору и заметил, что кто-то крадётся за мной. Не сбавляя шага, я свернул в спальню. Не успел я оказаться у окна, как, обернувшись, увидел, что в дверях стоит Каприз и смотрит на меня через пространство комнаты.

— Ты что здесь делаешь? — вкрадчиво спросила она.

— Я? Ничего…

Каприз засмеялась. Она смеялась тихим грудным смехом, и глаза у неё засветились. В разворошенной спальне больше никого не было.

Каприз приблизилась. Я, не раздумывая, обнял ее. Это вышло у меня не совсем ловко, но Каприз обнадеживающе улыбнулась, повела плечом. По коридору протопали, и я зажал ей ладонью рот. Каприз, ошеломленная, даже не сопротивлялась, приняв это, вероятно, за проявление страсти, а потом было поздно, я поднялся на чердак.

На небе горели яркие крупные звезды. Ветер с залива не усиливался и не ослабевал, он был ровным, казалось, что все пространство перемещается с места на место.

Лагуна с пунктуальным Витамином ждали меня.

Вокруг были сплошные крыши. Показалась луна, огромная. Стало светло, как днем.

Мы заглянули в одно окно. Управляющий нового мэра Тюфяк взялся за гирю. Мнимый силач не справился с весом и расстроился.

В соседнем окне Офис, с постным вытянутым лицом, взъерошивал волосы корявыми руками. Мечты бесповоротно завладели им. Растопырив конечности, он изящно зашевелил пальцами.

В школе метод всех поощрял одинаково, всем внушал надежду, и за многими закрепилась репутация эрудитов, спортсменов, полиглотов, музыкантов, поэтов.

Лагуна, при полном отсутствии слуха, вообще — овладел арфой.

Затем метод стал уделять внимание только безнадежно отстающим. У всех были грандиозные планы.

Чтобы не стать лишними, все стремятся достичь успеха в борьбе за существование, в бессмысленной жизненной гонке.

Офис продолжил вырабатывать образцовый каллиграфический почерк вместо своих страховидных каракулей, надеясь поразить им всех, но пока фокус не удавался.

Офис метил на место писаря в архиве, в чем ему неизменно отказывали по причине полной безграмотности. Он, булькая, будто с полным ртом воды, принялся за декламацию с ораторскими паузами, и мы больше не выдержали. Лагуна отер слезы.

Хорошо лодырю. А школьный метод поддерживал неучей и героически не обращал внимания на способное барахло, как на неперспективных.

Перспективные же поселились на крыше музея, как рассада в оранжерее.

Считалось, что они неминуемо добьются желаемого эффекта: станут, кем захотят.

У Гибрида все было уставлено мензурками. Он нелюдимо сумерничал, целя в ученые.

Каменщик Пирамида агрессивно разбирался на полу с детским конструктором. По всему чувствовался большой профессионал. Будущий жокей Медуза раскачивался на игрушечной лошадке. При виде модернистских химер художника Линзы мы с Лагуной присмирели. А, с другой стороны, с творца какой спрос? Эстет, и этим все сказано.

Гибрид нависал над колбами, водолаз Поплавок погружал голову в таз, бас Пузырь воздел руку, собираясь исторгнуть райские звуки.

— Занавес, — сказал Лагуна.

Метод Абсурд утверждал, что путем однородных упражнений всем можно привить, как саженцам, любые свойства.

Все хотят нажимать на излюбленную миниатюрную педаль в одном месте, и чтобы безудержно по всем параметрам росло в другом.

Математик Штамп видел себя кассиром — он испытывал непреодолимое тяготение к ассигнациям, купюрам, валюте. Эта несвоевременная страсть поддержку у порядочного Абсурда не нашла, но и он приберегался на всякий случай.

Лагуна, как сатир, оседлал гребень крыши, и луна светила ему в затылок. Мы перескочили через угол узкого колодца двора и поднялись на новую крышу.

Это была мэрия. Верхний этаж был затемнен и пуст. Первый же кабинет оказался открытым. Лучи фонарей рассекали темноту, выхватывая из нее столы, стулья. Обстановка была самая официальная.

Витамин выглядел озабоченным. Он хотел быть уверенным, что может рассчитывать на собственное дело. Задатки к коммерции у него были блестящие, с самого детства. Его учить — только портить. И еще он не хотел попасть в армию, как Ядро, который уже стал чемпионом побережья, сшибая на ринге всех подряд, как гирлянды. В это трудно было поверить, учитывая его возраст.

* * *

Мы разбрелись по зданию.

Интерьер следующего кабинета очень удивил меня. Я закрыл за собой дверь и огляделся. Вдоль стен стояла отличная мебель, на стенах — ковры. Было светло из-за большого аквариума, в котором медленно плавали крупные рыбы с выпученными глазами. Свет проходил сквозь бурые водоросли, через зеленоватую воду.

Повсюду — на столах, на шкафах, на полу, вдоль стен стояли чучела обезьян. Я даже не подозревал, что существует столько видов. Правда, все экземпляры были какими-то низкорослыми. Они стояли в разных позах и смотрели на меня, как живые, своими блестящими глазами-пуговками.

Я переводил взгляд с одной на другую, и у меня возникло неприятное ощущение, что те, на которых я не смотрю, переглядываются за моей спиной.

Не без некоторой опаски я потрогал одно чучело. Шерстка была мягкой, шелковистой. Я провел рукой по уродливым, но мощным плечам, коснулся глаз. Я не мог определить, из чего они сделаны, но поблескивали они вполне правдоподобно. Отовсюду казалось, что они устремлены именно на тебя.

Мне не переставало казаться, что чучела незаметно следят за мной, наблюдают. Их позы были до странного достоверны. Словно до моего появления они бесшумно резвились, перескакивали со шкафа на шкаф, а как только дверь приоткрылась, они моментально замерли в том положении, в каком я их и застал.

Они группками сидели на высоком шкафу, вытаращив глазки.

Я открыл шкаф. В нем лежала большая кукла. Сначала мне даже показалось, что это ребенок — такая это была кукла. Но это был не ребенок, это была кукла, и сидела она в кукольной позе, раскинув в стороны ножки, глаза широко раскрыты, но не блестят, как у обезьян.

Она смотрела прямо на меня. Я уже собирался закрыть шкаф, когда кукла сморгнула. Я замер, глядя на нее, а потом решил, что мне показалось. Померещилось.

Я закрыл шкаф, но, подумав, снова открыл.

Кукла стояла. Она не сидела, как раньше, растопырив ручонки и наивно распахнув ресницы, а стояла с опущенными руками, потупившись. Это была живая кукла, механическая.

Я смотрел на куклу, стоящую в серо-коричневом полумраке пустой фанерной секции, и мне захотелось быстренько захлопнуть дверцу и придвинуть к ней что-нибудь тяжелое.

Стол, например, ящики которого мне уже выдвигать не было охоты.

У меня вдруг возникла уверенность, что пока я рассматриваю куклу, она рассматривает меня.

Лицо у нее было почти взрослым, неестественно красивым: расставленные глаза с тенями, будто подведенные, длинные ресницы, маленький нос, бледный рот, слабый румянец на матовых, немного втянутых щеках.

Я встряхнулся. Закрыл шкаф поплотнее, и вдруг погас свет. Я попятился. Со стороны шкафа послышался прерывистый шорох, потом скрип дверцы.

Я выдавил спиной дверь и оказался в коридоре. У перил стоял Лагуна. Я поманил его.

— Иди сюда. Покажу кое-что.

Лагуна сверкнул очами.

— А ну…

Куклу мы обнаружили у окна. Она держалась за портьеру. Я видел, как ее рука сжимает плотную ткань.

Рожа у Лагуны вытянулась. Он заморгал.

— Что за дебош…

Кукла тоже ненаучно моргнула. Раз, другой.

Она моргала без остановки, как это делает человек, и переводила взгляд с одного лица на другое.

Я наклонился и взял ее на руки, с опаской, как мину. Кукла в руках моргала вяло, почти томно. Она была тяжелой и немного теплой, и вдруг словно ожила: зашевелилась, задвигала руками и ногами. Я поставил ее на пол, и она пошла.

Кукла шагала уверенно и пластично, как шагают люди.

— Меню, — сказала она.

Она зашагала прямо к Лагуне, и тот резво отскочил.

Перед ножкой стула она свернула.

В кабинет заглянул Витамин.

— Полиция! — отрывисто сказал он.

Мы вылезли на крышу. Внизу стоял рыбный фургон. Непосредственный Лагуна плюнул с изуверским лицом. Водолазы задрали головы. Мы отпрянули, и я покрутил пальцем у виска. Лагуна лишь пожал плечами.

Спустившись, мы пошли по слабо освещенной улице.

Практичный Витамин мечтательно щурился. Во всем архиве не обнаружилось ни одного документа.

Витамин, помимо очевидной торговой жилки, обладал завидной энергией. Хват мог для дела с самым возвышенным видом принимать участие во всех праздных общественных мероприятиях, без устали хлопая в ладоши и бескорыстно скалясь. Вот кому надо стать мэром. Я не подумал об этом всерьез.

Нам навстречу из темноты появился широко улыбающийся мулат. Его лицо залоснилось в круге света. Он улыбался всё шире и шире.

Лагуна громко, выразительно чавкнул жвачкой. Его цветущая физиономия выражала полную беспечность. Голова с покатым лбом и бобриком коротких волос откинута. Под атавистически широкими круглыми надбровными дугами и вокруг большого рта залегли тени. На обнажённых руках выделялись устрашающе тяжёлые блины бицепсов. Он был очень силён.

За спиной мулата проступили фигуры. Будто повинуясь неслышному сигналу, мы начали сближаться. Лица были молодые, незнакомые, и меня это немного насторожило.

Лагуна бросился на мулата, с которого не сводил пронизывающих глаз с самого начала, и с акробатической лёгкостью, удивившей всех, швырнул его на землю. Раз, другой. Мулат не смог сразу подняться.

У парня с красной повязкой вокруг головы высокие скулы непримиримо стискивались. Мы сошлись. Увернувшись от него, я сблизился с ним и ратно двинул его по челюсти. Точно так же я сбил и следующего. Оба лежали без движения, а потом один попытался встать. Удар чуть не оглушил меня, но я успел, резко обернувшись к очередному нападавшему, влепить встречный. Странно взмахнув руками по-птичьи, нападавший стал падать назад, и упал почти плашмя — меня это изумило.

Витамин доблестно дрался с искажённым лицом. Ему достался настоящий верзила, на голову выше его самого, и я поспешил ему на помощь.

На перекрёстке появился рыбный фургон и устремился к нам. Свет от фар заскользил по стенам. Все бросились врассыпную.

Я перемахнул в ближайший двор. Окна были темны, хозяева спали. Всё было тихо, как во сне. Я двигался по ухоженной дорожке, и мне казалось, что я ночной дух, вольно перемещающийся между домами и деревьями. Кажется, обошлось.

Я стоял на пустыре со старой башней. Луна посеребрила плотную кладку. Я коснулся твёрдых, ровных кирпичных рядов.

Ощущение, будто я дух, не покидало меня — так вокруг было тихо, покойно. Безлюдно. Ветер овевал меня.

Возле старой башни стоял грузовик Опыта. В небе над башней повисли низкие звёзды. Я залез в кабину. Опыт дремал, нежизнеспособно уронив голову на одно плечо. Пахло ещё не остывшим железом. Опыт очнулся.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — сказал я. — А у вас как дела?

— Всё нормально, — простодушно сказал он. — Уже все.

— А ты как?

— Ищу квартиру.

— Смотри, — сказал я шутливо. — Скоро сезон.

— Меня это не беспокоит.

А в самом деле, подумал я, скоро сезон. В городок нахлынут туристы. Все в это время, несмотря на жару, стремятся к романтическому побережью. Жара жарой, но и загар соответствующий. И настроение у всех отличное. Экзотика!

Я вытянул ноги. Кабина была просторная и вместе с тем уютная. Опыт долго выбирал себе агрегат, и у него были неплохие варианты.

Узрев конечный результат, все наперебой стали выражать своё сочувствие, а новый владелец в нём не нуждался, он был полностью удовлетворён.

Не меньше прежнего, не перестававшего удивляться по-своему — спихнуть такой лом с виду задача безнадёжная в мелькании лощёных форм и вездесущих агентов.

Автомобиль был отличным — мощным и быстроходным. Знатный вездеход. Я отвлёкся.

По улице бежали, напрягаясь изо всех сил. Это были Витамин и Лагуна. Горка, которую они одолели, была крутой. Я открыл дверцу.

— Бегаете?

— Сейчас узнаешь! — пообещал Лагуна.

Они остановились у машины, глубоко дыша.

Рыбный фургон тяжело подымался в гору. Я поменялся с Опытом местами, о чём он, незаменимый, не сразу догадался.

— Давай, Пик, — сказал Витамин, высовываясь у плеча. Он никак не мог отдышаться.

Я не спеша повёл машину, не тормозя на поворотах. Полицейские сразу стали отставать. Витамин переживал так, словно сам был за рулём. Мы перебрасывались короткими фразами.

— На трассу, — подсказывал Витамин.

Лагуну не было слышно. Опыт сжался. Ему не впервые было попадать в такие истории не по своей воле, но я всякий раз испытывал к нему сочувствие.

Пикап держался цепко, словно угадывал наше продвижение. Фары скрывались за поворотом и появлялись снова.

Потянулись трущобы. Полиция, как и все, не любила эти места. Безлюдные трущобы все избегают. Именно здесь всех поджидали всякие неожиданности.

Сейчас они старались отрезать нас от них, как от неведомого резерва, считая, что мы рвёмся туда, но поздно хватились. Зеленоватая тень вяло скользнула в развалинах. Фургон вильнул и лег набок.

Наш грузовик вскарабкался на трассу. Полицейские осознали свою ошибку, испуганно озираясь, пытались поднять свою машину, но я уже газовал по отличной дороге. По мегафону громогласно требовали остановиться.

Лагуна определённо спал, похрапывая.

Раздались хлопки далёких выстрелов и дикие выкрики. Я знал об этих рикошетах. На скорости мы ворвались в санаторий, будоража уснувшие улицы.

На площади мы остановились. Все выбрались из машины. Лагуна тоже вылез и спросонья осматривался. Он не понимал, где мы находимся.

— Я знаю здесь один популярный шалаш, — сказал Витамин, томно потягиваясь. — Наливки — поэзия!

Дальновидный сердцеед объездил все побережье со своими девицами, пользуясь их машинами.

— Сейчас нам нельзя возвращаться. Пошли, Пик?

— Вы идите, — сказал я.

— Что за новости? — удивился Лагуна, сразу проснувшись. Иногда он выражался вполне правильно.

— Ладно, — сказал я. — Увидимся завтра.

Витамин, ничему не удивляясь, взял Лагуну за плечи. Тот был недоволен. Опыт, бросая на меня быстрые взгляды, потянулся за ними.

Неторопливо, не переставая ругать меня за некомпанейский характер, орлы удалялись, а я смотрел им вслед, держась за руль обеими руками. На другой стороне площади маняще горели вывески баров.

Курорт быстро кончился. Я поехал по трассе, разгоняя фарами темноту. Впереди показалась машина. Я обогнал её и посмотрел в зеркало. Огни быстро отставали и за поворотом пропали.

Я не сбавлял скорость и обогнал подряд ещё несколько машин. В салоне было очень уютно. Отсвечивали зелёным индикаторы, потрескивал небрежно настроенный приёмник. Временами из него прорывалась приглушённая пульсирующая мелодия, то усиливающаяся, то ослабевающая.

Я остановился. Вокруг не было ни души. Я прислонился к кузову. За всё это время не проехало ни одной машины.

Здесь проходила только одна дорога, и те машины, что я обогнал, должны были уже проехать. Я решил набраться терпения и обождать. Пустая дорога напоминала застывшую реку.

Темнота сгустилась ещё больше. На широкой трассе было по-прежнему пустынно. Ночью на центральной трассе всегда есть движение. Может, это случайность.

Но чем больше я размышлял, тем тревожнее становилось на душе.

Я поехал дальше. Впереди показалась заправка.

Я свернул к её огням и, присмотревшись, вдруг узнал на стоянке одну обогнанную машину, потом другую, открытую, с тремя женщинами.

Я остановился у свободной колонки. Никто не появлялся. Я растерянно огляделся. Все были полностью неподвижны. Я отступил, напряжённо всматриваясь в неподвижные фигуры.

— Что такое… — сказал я негромко, взявшись за какой-то рычаг. Руки дрожали. Голос тоже. Двинуться с места я не мог, став похожим на окружающих.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я справился с собой. Я медленно двинулся вдоль стеклянной стенки. Одна женщина сидела, другая стояла к ней вполоборота, приоткрыв рот и живописно вздёрнув бровь. Я стоял, затаив дыхание, и всматривался в застывшие лица. Стоящая женщина была могучей блондинкой средних лет. На тех, что сидели в машинах, как в засаде, я вообще старался не смотреть.

За станцией находился ресторан для туристов.

У входа виднелись застывшие, как наросты, люди. Изнутри доносилась музыка. Модный мотивчик. Я остановился перед громадным вышибалой. Он будто врос в землю, скрестив руки на груди. Его глаза сфокусировались прямо на мне. Я потрогал его. Рука была, как нагретое дерево. И тут случилось неожиданное. От моего прикосновения верзила, качнувшись, стал падать, прямой, как доска, и вытянулся на ступеньках лицом вниз. Лёжа, он продолжал сохранять вызывающую позу. Одна лицевая сторона. Маскарад.

В холле группками стояли мужчины в дорогих костюмах и женщины в изысканных туалетах, расставленные будто для демонстрации мод. У одного из мужчин, красивого, горбоносого, во рту дымилась сигара. На лицах женщин застыли лёгкие улыбки. Одна женщина стояла, запрокинув голову, обнажив в беззвучном смехе зубы и розовые дёсна.

Я прошёл по ресторану, как по музейному залу, вслушиваясь в свои шаги, ни к кому особенно не приближаясь.

Манекены были выполнены очень искусно, и меня иногда пробирало — всё вокруг смотрелось дико, а осязаемая тишина заставляла напрягать нервы.

Окружающие были, как обычные люди, готовые очнуться. Мне была видна ресторанная кухня. От больших кастрюль шёл пар. Колпак с одного повара свалился.

Вот это имитация. Может, это демонстрационный ресторанный павильон? Подумав об этом, я вдруг захотел есть и сел за первый попавшийся столик, потом, спохватившись, что меня никто не обслужит, нашёл место, где официант только что выполнил заказ — на столике за колонной дымился нетронутый ужин.

Он источал дразнящий аромат. Есть ещё не начали. Девушка усаживалась, подбирая платье, глядя снизу вверх на своего спутника — усатого, как таракан, мужчину с плотно поджатыми губами.

Он делал вид, что отодвигает стул. Девушка была в голубом. Шея открыта, на щеках румянец. В конце концов, девушка была симпатичной. Я скользнул взглядом по её фигуре, округлым бёдрам. Но спутника она себе выбрала неподходящего. Скорее всего, это её родственник.

Я, нарушив композицию, пододвинул к себе вполне качественное бесхозное жаркое, заодно увёл у усача салат и стал есть, поглядывая между делом на соседние столики, в спину уходящему официанту. Я наполнил бокал, подумал, плеснул и девушке.

— Не стесняйтесь! — обратился я, стараясь держаться, как можно естественнее. — Составьте мне компанию, прошу вас! Ваше здоровье!

От звуков своего голоса я замер, потом перевёл дыхание и выпил. Мне попался лёгкий сок. По бутылке видно, что дорогой.

Мне захотелось выпить ещё чего-нибудь, покрепче, и я направился к бару.

Я сам себе налил и выпил сиропа. Девушка за стойкой была удивительно хороша. Я выпил ещё и уже не мог оторвать от неё глаз.

Волосы у неё были темные, с глубоким отливом. В полутьме темные глаза, округлые щеки и будто припухший в уголках рот смотрелись необычайно хорошо. Ресницы были опущены.

Я мог разглядывать ее до бесконечности. Она наливала из бутылки. Безобразие таким девушкам находиться за стойкой, чтобы любой мог приставать.

Я взял бутылку из ее рук. Ее пальцы разжались. Я коснулся ее лица, ощутив слабое тепло. С детским любопытством я изогнулся, повернув голову, чтобы встретиться с потаенным взглядом прекрасных темных устремленных вниз глаз.

Потом я выпрямился. Я видел ее глаза. Это было непостижимо. Она не могла быть куклой. Это было живое существо, по неизвестной причине замершее.

Я сел рядом, касаясь спиной обратной стороны стойки. Мягко светились разноцветные огни бара. Снова тихо заиграла музыка. Я уже привык к этому. Если это все галлюцинация, то почему бы не быть и звуковым приложениям?

Что-то защемило у меня в груди. Раньше мы играли в эти местах.

Достаточно было почувствовать себя лишним, стать ненужным, и появлялось шоу, будто кто-то, как виночерпий, знающе окликал нас, и начинался праздник.

Мы хотим украсить этот мир тем, что нам нравится, а лишнее, не по вкусу, убрать.

Мне в голову пришла одна идея.

Я решил скрасить свое одиночество. Тактично взяв девушку под мышки, я усадил ее в кресло, придав нужную позу внимательной собеседницы и подруги.

Члены ее тела были податливыми и пластичными, но не вялыми. Они будто застывали в определенном положении.

Одну руку я уложил на подлокотник, в другую вставил бокал, а потом, когда поза красавицы приобрела требуемую непринужденность, влил ей в бокал сок и слегка склонил голову, оценивая. Ее голову я повернул так, что теперь она смотрела почти на меня, куда-то в живот. Глаза блестели. Я даже не знал, как ее зовут. Может, она усыплена. Все усыплены. Я читал про такое. Околдованы.

Я вздрогнул. Сок из бокала девушки потек струйкой — ее рука понемногу распрямилась. На черной юбке разошлось мокрое пятно. Что-то будто подтолкнуло меня. Я встал и начал выбираться на улицу, стараясь по-прежнему держаться подальше от неподвижных фигур.

У мужчины в холле сигара во рту догорала, и тлеющий огонь добрался до рта. Я плеснул ему водой из бутылки на лицо. Если случится пожар, все сгорят. Жалко будет.

Такое бы потрясающее сходство нашему празднику. Чтобы все было сделано с такой доскональной точностью, кирпичик к кирпичику, волосок к волоску. Все-все. Чтобы ничего придумывать не надо было.

Шедевр можно и улучшить, в такой податливой среде, при таких нержавеющих условиях.

Я отъехал и оглянулся, и меня вдруг пробрала безотчётная дрожь.

Трасса была по-прежнему пустынной, потом навстречу изредка стали проноситься быстрые и бесшумные машины, как механические призраки ночи.

Я поправил зеркало. В нём отразилось моё лицо, в темноте почти как чужое. Вскоре я увидел море фиолетовых огней, повисших один возле другого. Ночное пространство над городом переливалось. Всё сияло, сверкало, возбуждало и подавляло одновременно.

Я мчался на полной скорости по вогнутым, как гамаки, мостам, вровень с другими автомобилями, которых на въезде стало неожиданно много.

Вокруг вырастали небоскребы, между ними сновали тысячи людей — жизнь в мегаполисе никогда не замирала.

Если в центре царило оживление, то в спальных кварталах стояла ночная тишина.

Дома, по стенам которых вился плющ, были погружены в сон. Кое-где в окнах светились огни. Я сошел на тротуар. Было позже, чем мне думалось. Время в пути обманчиво.

Света в окне Уют не было. Я позвонил из автомата. Раздался тихий голос Уют:

— Слушаю.

Всё было, как обычно, когда я появлялся.

— Уют, здравствуй… — быстро сказал я.

— Здравствуй… Ты где?

— Рядом.

— Я только уснула, Пик. — Я вслушивался в лёгкое придыхание в её голосе. — Поднимайся. Я оставлю дверь открытой.

Я медленно пошёл в подъезд. Я давно не видел Уют. Мы познакомились с ней, когда она отдыхала на побережье.

Когда я вошёл в квартиру, она застыла в неподвижности с поднятыми над головой руками, глядя на меня в зеркало, перед которым она причёсывалась. Я приблизился к Уют и обнял её.

— Уют, милая… — Я поцеловал её. Гребень упал на пол.

Уют мягко высвободилась и, не глядя на меня, подняла его.

— Идём, — сказала она. — Ты, наверно, голоден.

Я пошёл за ней.

— Почему ты так долго не приходил?

— Извини. Но я всё время думал о тебе.

— Это правда? — Она слабо улыбнулась и села напротив.

— Конечно. Как ты живёшь?

— Нормально. Обыкновенно, я хотела сказать.

— Всё время, когда я приезжаю, я боюсь застать кого-нибудь у тебя.

— Кого? — улыбнулась она.

— Толстого дельца или смазливого актёра.

— Напрасно. Неужели ты такого мнения о моём вкусе?

— Да нет. Но для меня все они одинаковы.

— Ты ревнуешь? Перестань… Но сейчас ты можешь быть спокоен.

— Почему?

— У меня никого нет. — Она встала и провела рукой по моим волосам. Другую руку она держала в кармане халата. — Никого, кроме тебя, у меня нет. Ты это сам знаешь.

— Я очень люблю тебя, Уют.

— Я это знаю, — сказала она. — Когда ты появился в прошлый раз…

— Да, я помню. Кажется, я расстроил тебе вечер.

— Да, ты расстроил вечер. Все ушли.

— Я поступил невежливо.

— Глупый, ты еще упрекаешь себя. Мне ты вечер не расстроил.

— У меня не было сил ждать, пока они разойдутся.

— Никто слова не сказал после.

— Ну и ладно. Ты поешь со мной?

— Что ты! Нет. — Уют достала поднос с едой и осмотрела его. — Готово. — Она села и положила ногу на ногу. Край халата отвернулся, открыв круглую коленку. Я обнял ее.

— Мы поедим позже. Я сейчас не хочу, — сказал я.

Она опустила голову. Закрыв глаза, она поцеловала меня. Мы одновременно встали. Я почувствовал, как ее ладони охватывают мои плечи, затылок.

— Хороший ты… — прошептала Уют очень тихо.

Мы пошли в комнату, даже не заметив этого. От любви к Уют у меня кружилась голова.

Стояла ночь. От бра в углу исходил слабый свет.

— Я сейчас, — сказала Уют, и я остался один. В комнате у нее было, как в гнездышке.

Мне нравилась ее приверженность к неизменной обстановке. В книжном шкафу появились новые книги. Уют любила пересказывать прочитанное.

В ночи застыли тысячи других освещенных окон.

— Ты не уснул?

Появилась Уют с подносом в руках.

Я смотрел на ее прекрасную фигуру манекенщицы, на лицо с кукольно свежими щеками. У нее была короткая стрижка, ровная челка до глаз, длинные прямые ресницы. У нее была безукоризненная кукольная красота.

— Ешь, — сказала Уют. — А я пока расскажу тебе одну историю. Она мне показалась странной. Я просто ничего не понимаю. — Она задумчиво откусила от бутерброда и обратила на меня внимательный взгляд темных глаз, которые и в спокойном состоянии оставались широко распахнутыми. — Я сейчас работаю в театре. Он на реставрации. Мы с Модой обедаем в кафе. Она и обратила мое внимание на одного человека. Я в последнее стала рассеянной. Так вот. Этот человек ни разу не отсутствовал. Перед ним на столе всегда дымился обед, но он никогда не ел, а только смотрел на нас.

— Ну и что?

— В конце концов, он подошел, чтобы представиться.

— Он ухаживал за тобой?

— Да. — Уют немного покраснела. — Он звонил мне и посылал цветы. Я не могла ему запретить это.

Я подумал.

— Почему?

— Он все это проделывал неожиданно. Я не успевала настроиться на отказ.

Я подумал, что современной женщине достаточно одного ритуала ухаживания. Пустяк, вроде бы.

— А потом он пригласил меня в очень дорогой ресторан.

— Видно, ему пришлось раскошелиться.

— Да. — Уют посмотрела на меня в упор. — Он расплатился сполна. За ужином он продолжал быть очень любезным. Много шутил. Правда, шутки у него были какие-то… — Уют замялась. — Мне смешно не было.

— Но ты все равно смеялась.

— Конечно.

— Прощаясь, он поцеловал тебя пылко и страстно.

— Погоди, Пик. Ты все время перебиваешь. Мне и сейчас не до смеха. Я не собиралась ему ничего позволять.

— Я понимаю.

Она с благодарностью глянула на меня.

— Возле моего дома он обнял меня, его лицо дышало такой страстью, что мне стало не по себе. А затем он вдруг отвалился на спину и замер. — Она замолчала.

Я тоже молчал.

— Он был неподвижен, Пик. Ни пульса, ни дыхания, ничего. Это было ужасно. Он застыл. Я не в состоянии объяснить это.

— Окаменел от любви.

— Ты все шутишь.

— Да. — Я посмотрел на нее. — Он тоже шутил.

Я резко приподнялся на локте.

— Ладно, лежи. Послушай, у вас на побережье живет виртуоз Кредо?

Я кивнул.

— Мне нравятся его притчи. Что с ним случилось? Раньше его даже по телевидению можно было увидеть.

— Сейчас его можно видеть во всех барах.

— Он что, выпивает?

— Клевета. К нему это понятие неприменимо. Да, он ищет красивую секретаршу.

— Интересная перспектива. Если бы ты был знаменитым, ты бы взял меня?

— Конечно.

— Только ты никогда не будешь знаменитым.

— Почему?

— Ну, не знаю. Я просто так сказала.

— Просто так… ладно.

— А как дела у твоего друга?

— Какого друга? — Я знал, что она спросит. Все рано или поздно спрашивают.

— Ну… Витамина.

— А-а… — протянул я. — Нормально.

— По-моему, он очень способный.

— Еще бы.

— Он реалист. Очень умный.

— Просто воплощение ума.

— Но ему очень одиноко. — Уют не уловила иронии.

Хорошо иметь такую наружность, подумал я.

— Послушаем музыку? — сказала Уют.

Она коснулась пальцами клавиш, и послышалась тихая музыка. Я слушал, и в душе медленно, как лед в стакане, растворялся каждый звук.

— Мне совсем не хочется спать, — сказала Уют. Ее лицо было очень спокойным. Я никогда не знал, о чем она думает в такие минуты. Мне было просто очень хорошо с ней. Я встретился со взглядом ее завораживающих глаз, потянулся и поцеловал ее в теплые полураскрытые губы. Ее голова запрокинулась. Она слабо прижималась во время поцелуя. Это была ее стихия.

Стояла глубокая ночь. Мы лежали без сна. Музыка играла еле-еле, будто ее и не было.

— Ты утром уезжаешь? — спросила Уют.

— Да.

— Останься.

Я поразмышлял.

— Даже не знаю.

— Оставайся. Выспишься.

— А ты не собираешься приехать ко мне?

— Это было бы неплохо.

— В чем же дело?

— Я жду гостей.

Я ничего не сказал.

— А ты чем занимаешься? — спросила Уют.

— В сущности, ничем.

— А вечером сходим куда-нибудь. — Уют сидела в уютной позе, придвинув подушку.

Мы лежали, тихо переговариваясь, собираясь засыпать, и тут зазвонил телефон. Я немного вздрогнул, никак не ожидая этого, а Уют открыла глаза.

— Кто это? — спросил я.

— Не знаю. — Она взяла трубку. — Здравствуйте. Да, хорошо. — Она удивленно посмотрела на меня. — Это тебя, — сказала она.

— Меня? Кто? — Я не спешил. Я был уверен, что никто не знает, где я, и взял трубку. Там молчали. Ни звука. Ждали, пока я заговорю.

— Слушаю, — сказал я осторожно.

— Наконец-то! — сказал голос, который нельзя было спутать ни с каким другим. Голос был мощным, как извержение. — Это я, Шедевр. Слушай меня внимательно.

— Откуда ты взялся, Шедевр?

— Не перебивай меня. Хорошо, что я тебя нашел.

— А как ты…

— Я же сказал, не перебивай. У меня мало времени. Срочно подъезжай к бульвару Банкрота. Все в сторону. Ты меня слышишь?

Я молчал.

— Ты слышишь меня? — рявкнул голос. — Все.

— Да, я все понял, — сказал я, но связь уже оборвалась.

— Ты уходишь? — спросила Уют.

— Это… срочно.

— Ну вот, — улыбнулась она слабой улыбкой. Если она и огорчилась, то не показала этого. — А ты — ничем не занимаюсь.

Я тоже криво улыбнулся.

— Что за дебош…

Уют отошла к окну, глядя на улицу.

Я доехал до бульвара, где высились монументальные фигуры калек. Дверь распахнулась, и в кабину ввалился Опыт, мелкий, щуплый, невзрачный, как пыльное чучело. Он озабоченно кивнул мне, сунул свою лапку и сразу закурил, дымя вовсю. Я осторожно отнял у него сигарету.

— Отдай! — сказал он. — Ну, отдай!

— Да ладно тебе. Возьми. — Мне вдруг стало очень жалко его. Он так серьёзно относится ко всему. — Что же ты?

— Вот что, Пик, — зачастил он, продолжая выглядеть чрезвычайно озабоченным. — Нужно вывезти в трущобы груз из столицы и спрятать там. В надёжное место. — Опыт моргнул.

— Зачем?

— Шедевр просил. Его разве поймёшь? У него свои дела. Говорят, он ворочает такими делами… Величина! Поехали.

— А как он узнал, где я?

— Не знаю. Меня он сразу нашёл.

— Ясно…

— Быстрее. Шедевр просил быстрее.

Я удивился, но разогнался так, что Опыт только сглатывал. Но молчал, указывая дорогу. Грузовик нёсся с тугим гудением, как реактивный снаряд.

Двор окружали здания огромной высоты. В глубине двора суетились люди. Нас ждали. Горел свет. Из одного бункера санитарами выносились большие продолговатые ящики, похожие на коконы. Я решил не выходить. Издали я видел, что работой руководит женщина. Та самая, что была у Кредо. К ней и подошёл Опыт. Всё протекало быстро. Вскоре весь кузов был забит.

Все смотрели, как мы отъезжаем, а один санитар стал закрывать бункер. Опыт утёрся рукавом.

Мы выехали из города.

Я пригнулся к лобовому стеклу и посмотрел на небо. Вышла луна из-за редких облаков.

— А что в этих баулах?

— Не знаю. — Опыт солидно покачивался на сидении. — Какое наше дело?

Я ничего не сказал.

— Ты помнишь изъян? — подал голос Опыт. — Я думаю, самое подходящее место. Лучше ведь не найти, а? Хорошо, что дождя нет.

Он тоже приник к лобовому стеклу, вытаращив глазёнки.

По небу стелились тонкие прозрачные облака.

Наш заповедник мы объехали по верхней дороге. Хорошо был виден отель, весь в огнях, стоящий как свеча. Огни проплывали мимо.

Мы заехали на заброшенную стройку. Она совсем не изменилась. Всё покрылось пылью, заросло. Тёмные недостроенные здания с провалами окон образовывали целые улицы. По сути, это был целый город. Жутковатое это место, особенно ночью.

Машину бросало по ямам. Мне почудилось, что за углом что-то мелькнуло, но в это время грузовик накренился. Мы боком проехали по крутому склону. Я выворачивал баранку, но мы крутились на месте, из-под колёс струями летел песок. Мотор взревел, и грузовик вдруг рванул с места, я успел направить его в чёрный проём.

Показалась большая пустошь среди построек, вся будто облитая лунным светом.

Я подвёл машину к подвалу большого мрачного дома.

Это и был изъян. Глушь здесь была страшная. Сразу со всех сторон навалилась ватная тишина. В ушах зазвенело. Под ногами похрустывало стекло. Везде толстым слоем лежала песочная пыль. Все искривлено, перекошено. Тут до меня дошло, что нам самим придётся выгружать эти ящички.

Я поделился этим соображением с Опытом, а он в ответ дисциплинированно показал пачку новеньких купюр и сказал:

— Не пожалели монет. А нам что? Нам все равно. А завтра кутнём. Вот она — жизнь. Без обмана.

Мы осмотрели подвал. Лунный свет просачивался слабо, растворяясь серым пещерным полумраком. С голых стен редкими блестящими струйками стекала тёмная вода.

Дневное солнце было бессильно перед этой сыростью, защищённой толстыми стенами.

Это было подходящее место.

Мы взялись за дело. Таская ящики, я пятился спиной, а Опыт подпирал свой край животиком, мы спускались и в сыром подвале стараниями Опыта укладывали их.

Потом мы устали, начали спотыкаться. Полуживой Опыт всё время недосчитывался одной ступеньки. Он предельно осторожно осваивал последние метры, но вскоре снова терял бдительность.

Я цеплялся за провода. Раньше их не было.

Кузов был урожайно полон, и мы здорово устали, пока все перетащили.

Легковерный Опыт отсутствующе сидел на одной коробке, свесив дрожащие ручки. Он достал из своей курточки плоскую бутылку, и мы по очереди приложились.

Опыт постучал по стене, но в глаз ему попало, он стал протирать вытянувшуюся мордашку.

Я протянул ему бутылочку, и Опыт без лишних слов прикончил остатки и отбросил посуду.

— Хорошо, шоу не встретили.

Я вздрогнул. Капля, сорвавшись сверху, разлетелась о гладкую поверхность ящика рядом со мной. Все ящики были, как литые, — без швов и зазоров.

Мы въезжали в город под утро.

Глава 2

Комфорт

Густая листва переплеталась, гладкие стволы входили, как спицы, в заросли, которые омывались рекой.

На повороте водяной поток неожиданно успокаивался и лениво плескал о берег лопающейся пеной.

Повар, повернув голову с прижатыми ушами, сидел у самой воды и смотрел куда-то назад.

Тёмно-рыжие полосы расчерчивали его могучее тело, и шерсть искрилась и купалась в солнечных лучах.

Лапы упирались в коричневую землю, и вздёргивался полосатый и толстый, как у лемура, хвост.

Над рекой распускались каскады водяных брызг; туман, образованный ими, плавно переходил в далёкую дымку голубых гор, призрачно выпиравших из царства джунглей.

За нежно-зеленой равниной, в контраст ей, простирались мрачные непролазные заросли, древние деревья с ожерельями разнообразных лиан, стрелами бамбука, угрюмо смотревшими на солнце многометровой толщей зелени, ненасытным зевом, глотающим щедрое тепло.

Кулинар поднялся и пошел к зарослям, изгибаясь всем телом.

Белый халат ходил ходуном, как громадный отъевшийся питон, мощный загривок так и двигался, колпак низко пригнут.

Вскоре он скрылся там, где в джунглях прыгали и верещали обезьяны, где мелькали горбоносые попугаи, и на стволах деревьев пламенели орхидеи.

Джунгли поглотили его.

Лагуна заворочался на дереве рядом.

— Что ты там увидел?

Я опустил бинокль. Глаза у меня устали от напряжения.

— Ничего интересного, — заявил я.

— А почему ты дыхание затаил? — спросил Лагуна подозрительно.

— Леопард там был, — сказал я.

— А, леопард! — сказал Лагуна.

— Может, пойдём прямо к гнезду? — предложил я.

Лагуна почесал затылок.

— Не, — сказал он. — Страшно. Она нас сразу догонит.

— Догонит, — сказал я. — Тут мы ее и схватим.

Лагуна хмыкнул.

— Когда ты её увидишь, забудешь про всё.

— А ты её видел?

— Тоже не видел, — признался Лагуна. — Слышал о ней. И потом след… а, я уже говорил.

— А что ты слышал?

— Да я тебе уже рассказывал, — рассердился Лагуна. — Не веришь, не надо.

В глубине джунглей есть болота с вазами, растущими, как деревья, прямо из воды, почему-то прозрачной вокруг них.

Между ними по поверхности плавают большие пузыри жвачки с непрозрачной оболочкой цвета грязной пены. Тошнотворные пузыри; иногда они лопаются.

А в зарослях, что окружают болота непроходимой стеной, водятся громадные ярко-красные коллекционеры. Завидев живность, они высокими прыжками устремляются к ней.

Есть и тёмные коллекционеры, под цвет зарослей. Они ещё больше, но они не прыгают. Длинными языками они словно стреляют в свою жертву и притягивают к себе.

В самих же болотах есть другие омерзительные существа, подносы, напоминающие скатов.

Когда они всплывают на поверхность, видны их маслянистые спины и маленькие усики над водой — наблюдают.

Двигаются они без малейшего усилия, под воду уходят так, словно их кто-то тянет со дна.

Достаточно моргнуть, как лепёшки их спин исчезают без малейшего всплеска.

Никто не знает толком, насколько они опасны — их внешний вид и повадки не располагают к проверке этого на опыте.

А порой с вековых деревьев спускаются гигантские мультиварки, слухи о которых разошлись по всему побережью. Никто не видел их своими глазами, но многие местные жители рассказывают о последствиях их похождений.

Я считал, что это всё легенды. У аппетита глаза велики.

— Я сам видел, — сказал Лагуна. Он сердился, что ему не верят. — Сам.

— Что же ты видел? — Я снова принялся обозревать окрестности.

— След на песке, — сказал Лагуна. — Вот такой. — Лагуна раздвинул руки, держа ладони на уровне плеч, но потом засомневался, что будет недостаточно, и раздвинул ладони пошире. — Вот такой, — сказал он, склонив голову и глядя на руки, сопоставляя изрядное расстояние с увиденным.

Я оторвался от бинокля и тоже уставился на руки Лагуны. Они дрогнули и ещё раздвинулись.

— Значит, размером со стол, — констатировал я.

— Почему стол? — удивился Лагуна. — Вот!

— Здесь даже больше стола.

— Значит, стол, — сказал Лагуна, соглашаясь. Он устал держать руки на весу и опустил их.

— А почему ты думаешь, что мультиварка должна прийти к реке?

— Должна! — сказал Лагуна уверенно. — Они часто приходят. Пить им надо.

— А что, разве мультиварки пьют воду из реки? — озадаченно спросил я.

— А как же! — напористо сказал Лагуна. — Пьют, конечно. Воду пьют.

— Значит, она сегодня не пришла?

— Или мы прозевали.

Мы спустились и пошли по тропинке.

Вокруг безвольно свисали лианы, и отчаянно, на разные голоса, перекрикивались невидимые птицы высоко над головой.

— У Корки гости, — сообщил Лагуна. — Я видел, как подъехала машина и вышли с вещами. Столичная звезда.

— А ты что там делал?

— А я на заборе сидел.

— Разумно.

— Вот бы ее спрятать. Помнишь, как начинался праздник?

Верно. Сделаешь что-нибудь не так, по-своему, и начинается.

— Сегодня они к вам наверняка завалят.

— Очень нужны они мне.

— Значит, ты сегодня не дома?

— А что?

— Идём в «Род». Сегодня будет весело.

— Там и так весело. Куда веселей.

«Род» был самым удалённым баром в городе. Это был настоящий притон у трущоб.

Его облюбовали как место сведения счётов.

Недавно кто-то воспользовался нешуточным игрушечным оружием и создал прецедент: теперь без конфликтов не обходится ни один вечер. Причём страдают, как правило, посторонние.

Поставили полисменов, но оратор был не одинок, бой разразился бескомпромиссный, и хор умудрился перебить всех окружающих, уложили и полисменов.

В баре устраиваются настоящие дуэли, и обстановка всегда назревает, как в вестернах, и от табуна вышибал нет никакого толка.

Народный бар на время прикрыли. А на днях вновь открыли.

Лагуна вчера был там. Посетителей мало.

— Думаешь, можно сходить туда?

— Конечно, можно! — сказал Лагуна. — Там теперь, как в ресторане. — Он величественно воздел руку. — Посидим, поговорим…

— Можно, конечно, — согласился я. — А что с мультиваркой делать будем?

— Сдалась тебе эта мультиварка! — сказал Лагуна. — Что ты, кастрюль не видел?

— Таких — нет… — вздохнул я.

Джунгли кончились. Здесь был песок, сплошной песок, пляж был бесконечно длинный, скрывающийся в сизой дымке, и широкий, и песок был белый-белый и очень мелкий, как костяная мука, и стали попадаться здоровенные валуны в разных положениях, и стоя тоже; тёмные, обожженные солнцем, они были, как каменные идолы без лиц, оставленные инопланетянами, и между ними торчали редкие сухие колючки, которые легко могли проколоть ногу.

За одним из валунов была спрятана лодка — длинная, узкая, с острым килем.

Мы ухватились за нос и потащили её к воде. Вёсла волочились по бокам, как крылья.

Песок скрипел и шипел, и оставался гладкий, плавно углубляющийся след от днища, и киль резал его надвое, и лодку, наконец, качнуло на волне, Лагуна, уже сидящий в ней, суетливо закрутил вёслами, цепляя ими поверхность и пуская по ней брызги, а я, торопливо перебирая босыми ступнями по песку, ухватился за борт, вспрыгнул, перешагнул через яростно гребущего Лагуну и уселся у руля.

За кормой оставался вспененный след.

За невидимой линией, соединяющий края бухты, лодку стало качать, как утку, с боку на бок, заметно сильнее: здесь по океану шла крупная зыбь.

Мы с Лагуной, с трудом удерживаясь на ногах, поменялись.

— Что-то я Корку давно не видел, — сказал Лагуна, комфортно развалясь в лодке.

— Я его тоже не видел, — сказал я.

— Соседи, как-никак.

Черствый Лагуна недолюбливал Корку, упитанного сынка преуспевающего адвоката.

Наши коттеджи находились рядом, и Лагуна постоянно иронизировал над этим, удивляясь, как это мы не стали лучшими друзьями.

Берег оставался позади. Чем дальше лодка удалялась от него в открытый океан, тем живописней и величественней он выглядел.

Бухта, откуда мы отчалили, стала совсем маленькой. Там было коричневое с зелёным — на скалах, вечно мокрых у подножья, рос кустарник.

По всему берегу, сколько хватало глаз, протянулась белая, ослепительная, сверкающая полоса пляжа, пустынного даже здесь, совсем близко от города.

Утром и вечером появлялись одиночные седоки в раскладных стульчиках — неженки-аристократы, принимающие здесь, непременно по часам, солнечные ванны.

Их белая кожа легко краснела, и на весь день никого из них не хватало. Правда, в этом их вины не было. Мало кто мог выдержать дневную жару. Всё живое укрывалось в тени.

Иногда в самый солнцепёк можно было увидеть на берегу компанию оптимистов. Это мрачные ребята без личности, готовые на всё, с продубленной кожей, мягкими лицами и добрыми улыбками.

Они брели по пляжу, осматривая пустые шезлонги, пинали пустые коробки, консервные банки и, превратившись в точки, скрывались вдали.

Начинало припекать. Небо хранило чистоту и глубину, дул лёгкий бриз.

Берег скрылся в дрожащем мареве. Вокруг были только волны, тёмно-зелёные, прозрачные, упругие, и тысячи слепящих бликов между ними.

Я глубоко дышал, налегая на вёсла, и косился через плечо — не показалась ли суша? Я заметил её, когда она была уже совсем близко — песчаная коса в этом месте была узенькой, размытой волнами, и издали её скрывали пенистые гребни даже самых низких волн.

Я и Лагуна тут же, почти одновременно, прыгнули в воду, раскинув руки, резко толкаясь от борта ногами, так, что лодка сильно вздрагивала, и, подняв каскад брызг, ушли в глубину. За нами потянулись воздушные пузыри. Сквозь толщу воды было видно, как по дну расползлись неясные солнечные круги и блики, и из них растут зелёные водоросли.

Они шевелились, и между ними, извивающимися, то замирая, то, словно по команде, быстро, с разворотом, передвигались стайки полосатых рыбок, будто их сдувало подводным ветром.

Я, по колено в воде, вытащил лодку на песок и стал осматривать поверхность.

Вскоре Лагуна вынырнул и, отфыркиваясь, как морж, поплыл к берегу.

— Смотри, смотри, — негромко сказал я. — Смотри, кто там.

— Ага, — ответил Лагуна. — Вижу.

На косе под пальмой куковал, прислонившись спиной к стволу, молодой туземец. Он удил рыбу и заснул.

Подбородок у туземца был где-то в животе, и толстые губы отвисли. Это был очень молодой туземец, звали его Боб, мы его хорошо знали, и вот теперь он так безмятежно спал, и мы стояли рядом с ним в неподвижности, не зная, что устроить.

Размышляли мы недолго, переглянулись, кивнули друг другу, разом схватили туземца и бросили его, проснувшегося и сопротивляющегося, в воду.

Боб заорал, как ужаленный, и с поразительной прытью выскочил на песок и погнался за нами.

Мы добежали до края косы и дружно нырнули. Вода забурлила за нашими сверкнувшими пятками. Боб нырнул следом.

Первым вынырнул я, там, где было по колено, и сел на дно, двигая руками.

Время шло, и тут, как гигантский поплавок, выскочил по пояс из воды Боб, тяжело дыша, взорвав вокруг себя поверхность. Он в недоумении посмотрел кругом, а потом заметил меня и поплыл ко мне. Я собрался дёрнуть по берегу, но в это время что-то с неумолимой силой потянуло Боба под воду. Он успел издать короткий сдавленный возглас, и голова его скрылась. Я даже встревожился. Я подумал, что какая-нибудь морская тварь подплыла близко к берегу.

Вскоре волны вновь вспенились, показались три ноги, потом голова Боба, она глотнула широко раскрытым ртом воздух и скрылась.

Вслед за этим я увидел, что к берегу плывёт Лагуна, быстро, как торпеда. За ним гнался Боб, большей частью под водой.

Но Лагуна, сильный и выносливый, с хитрой рожей, припустил к далёким зарослям. Я, недолго думая, побежал туда же. Боб вылез и опять погнался за нами, что было духу.

Солнце заливало всё вокруг — океан, чистый до самого призрачного дымчатого горизонта, пустой широкий берег с высоченными королевскими пальмами, и наши стремительно несущиеся фигуры, молотя песок ногами.

Я быстро сообразил, что по дюнам бегать всё равно, что в мешке, и сошёл на влажную полосу у воды и быстро нагнал Лагуну. Тот бегал отлично, мне бы его так просто не догнать, но он долго пробыл в воде, устал, резко обернулся, и я налетел на него, мы оба упали, и сверху обрушился тяжело дышащий Боб.

Мы долго возились, рычали, боролись, а потом расслабленно откатились друг от друга и развалились на спине, разбросав в разные стороны руки и ноги.

Нас душил смех, весёлый, искристый, и минуту мы смеялись, дёргаясь всем телом, будто от кашля, и беззвучный смех, от которого наливается кровью лицо, прорывался внезапно громким хохотом.

Боб заговорил, с возмущением, что мы помешали ему ловить рыбу, и мы снова захохотали, указывая на него пальцами, повторяя «он… ловил… рыбу!», и я сказал, что надо было наклонить верхушку пальмы и отпустить с ней Боба, и мы с Лагуной стали кататься от нового приступа смеха, а Боб укоризненно смотрел на нас.

Он вдруг заорал, вскочил и топнул ногой. Не прекращая смех, я успел схватить туземца столь тонкой душевной организации за ступню, тот запрыгал по кругу на другой ноге, как циркуль, гневно крича «А-а!», и Лагуна дёрнул его за вторую ногу.

Мы навалились сверху и некоторое время шумно повминали Боба в песок, как тесто, а потом поднялись и, беспрестанно цепляя друг друга, отбегая и догоняя, уворачиваясь, уходили вглубь косы, и солнце светило у нас прямо над головой, и наши загорелые тела не оставляли почти никакой тени.

Мы вошли в лес. Я прошёл по толстому стволу упавшего дерева и спрыгнул на узкую тропинку, вправо и влево по которую переплетались густые заросли.

Заросли простирались и высоко вверх, туда, где было солнце, и где возилась, щебетала, свистела многочисленная живность, умеющая ползать и летать.

А здесь, внизу, было сумрачно и тихо. Под ногами мягко пружинил толстый сырой ковёр из многолетних прогнивших остатков растительности. Повсюду, как в подводном царстве, свисало множество лиан, толстых и тонких.

Они висели над тропинкой, перед носом, проволакивались по лицу, цеплялись, заплетались, и я жалел, что не захватил мачете.

Солнце не пробивалось сквозь густую листву даже на малую часть.

Высоко над головой попадались треугольники в листве, сквозь которые было видно даже не небо, а просто светлые отрезки, и никак не верилось, что где-то сейчас наступает неистовая жара, палящий зной.

— Ох, — сказал Лагуна, останавливаясь. — Совсем забыл. Я должен быть к обеду.

— А в чём дело? — спросил я.

— Я с братом еду, — сказал Лагуна. — В столицу.

— С братом?

— Да, — сказал Лагуна. — Сам понимаешь. А ты там жил в детстве?

— Когда это было, — сказал я. — Давай хоть поедим.

— Давай поедим, — согласился Лагуна.

— А ты успеешь приехать?

— Когда? — не понял Лагуна.

— К вечеру.

Лагуна задумался.

— Ладно, — сказал я. — Идём, подождём Боба. Должен же он принести свой рекордный улов.

У большого дупла сидели чемпионы. Они смотрели, как мы выходим из зарослей на вытоптанную поляну. Мы остановились. Прошла напряжённая минута, и крупный одутловатый парень сказал:

— Привет…

Мы едва заметно кивнули, не сводя с него глаз. Это был Чехол. У него самая многочисленная компания на побережье.

— У вас здесь обмен? — спросил Лагуна.

Все сидели в ожидании. Здесь были хилые ребята, и лица у них были вялые.

— Ты догадливый человек, Лагуна, — сказал Чехол важно. — Я рад за тебя.

Лагуна хмыкнул. Он покосился на меня. Я смотрел вдаль. Я не переваривал Чехла. А недавно мне посчастливилось и подискутировать с ним. Посчастливилось — потому что с Чехлом не было его отличников. Я сильно помял его, потому что спорил хорошо, и мне удалось сбить его и оглушить, и Чехол уже давно поправился, но с расплатой не торопился.

Лагуна очень этому удивлялся, тоже желая принять участие в дебатах, но я знал, что Чехол боится меня, боится инстинктивно. Он не знал, что я за человек.

— А вы что здесь делаете? — спросил Чехол.

— Дышим воздухом, — сказал Лагуна. — Идиот.

Я улыбнулся про себя. Я отыскал в дупле котелок, мы повернулись и нос к носу столкнулись с Бобом и Коркой. Боб был со связкой рыбы, а Корка был без ничего, он стоял просто так, очень потерянный, и взгляд его блуждал.

Так ему и надо, уникуму, подумал я. Славы захотел, тайны. Теперь они от него не отцепятся.

Я не любил Корку, своего соседа. Он был такой кругленький, со светлыми кудряшками, голубыми ангельскими глазами, и очень восторженный, мальчик с затянувшимся детством.

Я ничего ему не сказал, только обошёл, и Лагуна следом, и Боб с рыбой за нами.

— Что это с ним? — спросил я у Боба.

— Ничего.

— Может, поможем? — спросил я Лагуну.

— Пусть сам выпутывается.

Видимо, он опять вспомнил про свою поездку, и, пока готовили уху, он всё поглядывал на солнце, застывшее в зените.

Мы распрощались с Бобом, сытым, сонным. Он залёг в тень, надвинул шляпу с широкими полями на глаза и уснул. Боб собирался стать детективом.

На улице всё раскалилось и дышало жаром, а тонкий слой белой пыли на дороге стал ещё бесцветней.

Всё становилось в такую жару бесцветным: и небо, и деревья, и машины, и люди, которых не было видно.

На пути я встретил Мимику, девушку, работавшую в обсерватории. Мимика издали заулыбалась. Она была славной девушкой.

— Ой, здравствуй, Пик! — сказала она.

В руке она держала портфель.

— Привет, Мимика, — сказал я. — Как тебе не жарко?

— Очень даже жарко! — воскликнула Мимика. — Ты куда?

— К себе, — сказал я. — А ты?

— На станцию, естественно. Лагуну не видел?

— Он уехал в столицу.

— В самом деле? А когда приедет?

— Я его жду.

Мимика на миг опустила глаза, словно хотела что-то сказать, но сдержалась.

— Ну, пока! — сказала она. — Ты, наверно, изнываешь.

— Я ничего, — сказал я. — Смотри, ты не раскисай в этом протуберанце.

— Точно, протуберанец, — улыбнулась Мимика. — Заходите к нам.

Я пошёл дальше. Я хотел узнать, что случилось у Корки.

Виллу Корки, одну из самых богатых у нас, окружает, как и многие другие, высокая толстая каменная стена.

Сад, пышный, разросшийся, будто пояском стягивается этой стеной и нависает над ней.

Я залез на неё, раздвинул ветки и стал вглядываться в сад. Чувствовалось, что там, в густой, как чернила, тени, прохладно и хорошо. Я, извиваясь, пополз по широкому гребню. Я, в общем, неплохо знал этот сад с его чудесными цветниками, с фонтаном в центре, но сейчас не мог понять, куда спрыгнуть. Земли видно не было. Она была закрыта листвой.

Я ухватился за толстую ветку дерева и, скрытый со всех сторон густой листвой, стал размышлять.

Если продолжать дальше двигаться по деревьям, то легко можно сбиться в сплошном нагромождении зелени и спрыгнуть около террасы, где сейчас отдыхает всё почтенное семейство, встречаться с которым у меня не было никакого желания.

Я пошёл по саду, миновал пустой гамак, висящий над землей, тронул его и двинулся дальше. Сзади послышался приглушённый лай собак. Лай был густой и грозный. Я обернулся, но ничего не увидел, кроме кустов и качающегося гамака над вытоптанным овалом земли.

В джунглях, конечно, красивее. Там снуют разноцветные птицы, быстрые, как лучи, и на лианах раскачиваются любопытные, ловкие и осторожные обезьяны, маленькие, коричневые и кривоногие.

Они всегда внимательно смотрят глубоко посаженными глазами, и срываются с места внезапно и потешно, дико взвизгивая при этом и проворно перепрыгивая с лианы на лиану.

А после дождя в джунглях всё блестит, как лакированное, и на широких мясистых листьях застывают крупные алмазные капли воды, и подрагивают, и никак не могут скатиться.

Сразу после дождя всё оживает в одно мгновение, будто распускается огромный звуковой бутон, и голова идёт кругом от трелей, уханья, бульканья на всех ярусах…

В саду не то, чтобы ухожено. Но обжито, будто потрёпано. Орхидеи, неожиданных расцветок, похожие на танцовщиц, будто жалуются.

Я дошёл до дома. Большие окна высоко от земли были распахнуты настежь. Из одного окна вылетел яблочный огрызок. Несколько ярких птиц тотчас сорвались с дерева и набросились на него.

Я облюбовал себе гладкий ствол. Жаль, что до окна так высоко.

Я покрутил головой в листве, держась на тонких ветках. Окно находилось совсем рядом.

Длинный назойливый лист лез в глаз. Я смахнул его. Ветви тотчас угрожающе подались вниз.

Я замер, чувствуя, что сорвусь, потом вытянул шею и стал всматриваться в прохладную полутьму комнаты.

Поначалу я ничего не заметил, потом глаза привыкли, и я внезапно обмер. На маленьком диванчике лежала девушка. Она лежала на животе к окну головой, грызла яблоко и листала журнал. В полуденной тишине было слышно, как яблоко, твёрдое и сочное, потрескивает под крепкими белыми зубками. Я зачарованно смотрел, как девушка лениво пошевеливает голенью ноги, согнутой в колене. Светло-каштановые, в нежных завитках, как у ребёнка, волосы рассыпались по плечам. Я смотрел на длинные стройные ноги, слегка раскинутые в разные стороны по бархатистой обшивке диванчика, на гибкую спину с тонкой талией и двумя аккуратными впадинками на пояснице, на белые сдвинутые локти, на беспечное, свежее лицо с глазами в тени.

Девушка перевернула страницу, водя взглядом по иллюстрациям, потом потянулась за новым яблоком в вазе.

Мой взгляд был прикован к этому зрелищу, сердце стучало, казалось, что дерево шатается. Я вдруг испугался, что девушка может встать, и во рту пересохло, хотя я довольно хорошо переношу жару. Девушка подняла голову, оторвав взгляд от иллюстраций — это было простое, ничего не означающее движение — и увидела меня.

Наши взгляды встретились. Секунда тянулась бесконечно. Девушка забыла жевать, её лицо медленно вытягивалось, глаза округлились. Остолбенев, она смотрела мне прямо в глаза, а я, овладев собой, не отрывая, однако, от неё взгляд, крабом пополз назад по веткам.

Пришёл в себя я уже на стене. Перед глазами неотвязно стояла манящая картина… Ещё эта жара.

Я прыгнул в пыль со стены, коснувшись руками дороги, отряхнул ладони и пошёл домой, стараясь не обращать внимания на жару, которую я, кстати, хорошо переношу.

Забившись между камнями в стене, рыжая ящерица провожала меня сонным мутным взглядом.

Белое солнце застыло в белом небе.

Дома было тихо. Я прошёлся по пустым комнатам. Нашёл в кресле кипу новых журналов и, листая их, пошёл на кухню.

Пришла мама. Вначале я не услышал её быстрых шагов, а потом она заглянула на кухню.

— Пик! — сказала она, улыбаясь. — Здравствуй!

— Здравствуй, ма, — сказал я, жуя.

— Ты давно пришёл? — спросила она, осторожно трогая причёску.

На её лице, свежем, ещё очень красивом, появилось озабоченное выражение.

— Недавно.

— А что ты ешь?

— Я уже всё, — сообщил я. — Ты такая красивая сегодня!

— Правда? — На её лице появилась сияющая улыбка. — А как у тебя дела в школе?

— Прекрасно, — сказал я.

— Давно ты там был? — Взгляд у мамы стал очень внимательным. Проницательным.

— Как всегда, — сказал я. — Ты же знаешь. Ты всё у меня знаешь.

Она вдруг погрустнела при этих словах.

— Мне нужно поговорить с тобой, мой мальчик, — сказала она. — Пойдём.

Я вздохнул и посмотрел на неё укоризненно.

— Зачем это нужно? — мягко сказал я. — Совсем это не нужно.

— Нет, нужно, — сказала она, подталкивая меня в спину.

Мы пошли в гостиную, и мама, усадив меня на диван, села рядом и наморщила лоб.

— Мальчик, эти места… рядом с которыми тебя иногда видят, они волнуют меня. Их во многом подозревают.

— Ты напрасно тревожишься, — сказал я, но мама продолжала: — Родители Корки волнуются. Ты не представляешь, насколько эти места коварны. Я совсем не хочу, чтобы с тобой ничего не происходило.

— Ты лучше скажи, Лагуна не приходил?

— Нет, кажется. Ты у Экзотики спроси.

Она помолчала, а затем спросила:

— Как, журналы тебе понравились?

— Понравились, — сказал я сердито. Я чувствовал, что мне не верят.

— Ладно, — сказала мама. — Хватит, пожалуй, об этом. Я знаю, что ты у меня умница. — Она покладисто поцеловала меня в лоб. — Эти Корки меня просто разволновали.

— Вот-вот, — сказал я. — А ты и развесила ушки.

— Офис как держится метода! Способностей ноль, зато какое трудолюбие. В этой некондиционной жизни одно за счет другого. Еще проявит себя. В столице окажется. Его же здесь все знают. А в большом городе любой человеком может стать сразу. Абсурд все уши прожужжал. Ты идеалист. Нельзя жить просто так. Самому. Без цели. Как раньше.

Как раньше… Когда я вспоминал старые времена, в моей душе бессознательно возникала уникальная атмосфера. Может, это праздничное состояние бедняцкой душевной теплоты и есть главное, и есть цель.

Я с ужасом отогнал эту мысль, цель представлялась чем-то грандиозным, для чего надо крушить, идти напролом, мыслить безошибочно, действовать точно. Целенаправленно.

Я уважал целенаправленных людей. И завидовал, потому что таким, как они, быть не мог. Уверенным.

Праздник — это то, что кажется. Лишнее. Лучше обойтись без него. Но я хотел, чтобы все было, как прежде, видел, как все меняется, и не знал, как быть.

Мамина хмурость развеялась, и на холеном лице вновь заиграла улыбка.

— А у нас сегодня званый ужин! — сообщила она.

Я скривился.

— Опять!

— Ты не рад?

— Мне что радоваться?

— Здесь будут девушки. И нужные люди. Даже из столицы. Я пригласила их. Кстати! — сказала она, шутливо повысив тон, — меня волнуют твои отношения с девушками. Я их редко стала видеть у нас.

— Ма! — сказал я.

— Ладно, не буду. Так ты сегодня никуда не идешь?

— Не знаю, — сказал я. — Неизвестно еще. Пока буду у себя. Если придет Лагуна, то сразу меня зови, ладно?

— Хорошо, мой мальчик, — сказала мама.

Она пошла отдавать указания прислуге. Навстречу ей вышла Экзотика.

— Экзотика! — позвал я. — Лагуна приходил, не знаете?

— О, нет! — сказала Экзотика, ласково улыбаясь мне. — А вы проведете этот вечер с нами, Пикет?

— Возможно, — сказал я уклончиво.

— Мы все будем этому очень рады, — сказала Экзотика, вновь обнажая в широкой улыбке ослепительно белые зубы. У нее была смуглая кожа, толстые добрые губы и красивые миндалевидные глаза.

Я пошел в свою комнату. Знаю я эти вечера. Эти ужины. Эти разговоры. Гости изо всех сил хотят казаться другими. Это было мне хорошо знакомо.

Я включил музыку на полгромкости и прилег с журналами на диван. Вначале, подумал я, они будут есть. Будут есть долго, в несколько заходов, потом все это запивать, а потом и начнутся все эти разговоры, будто наизусть. О том, что они никогда не совершат. Я ясно себе это представлял.

Большой зал будет освещен многоярусными люстрами. За столом будет элита побережья, и даже гости из столицы. Все будут важные и в высшей степени благопристойные.

За столом будет стук вилок и ножей, звук придвигаемых блюд, а вдоль стола будут ловко и бесшумно сновать официанты и ловить каждый жест.

А если я зайду, то все перестанут есть и устремят на меня свои взгляды, ничего не выражающие, кроме вежливого вопроса — кто ты и что ты тут делаешь?

А я бы не стал спешить приветствовать их и затягивал бы паузу, чтобы они задвигались, не понимая, в чем дело. А мама подошла бы своим быстрым шагом, обняла бы меня за плечи и, улыбаясь своей ослепительной улыбкой, сказала бы, что все меня очень, очень рады видеть, и посмотрела бы на всех сидящих за столом, и все сидящие за столом дружно и нестройно, кто едва заметно, кто усердно, кто надменно и высокомерно, оказывая честь, кто от души — покивали бы в знак согласия с мамиными словами и заулыбались бы, а я тоже сделал бы улыбку, наклонил бы голову и поздоровался.

Правда, сегодня установленный распорядок может нарушиться — мама говорила о девушках, значит, будут молодежь и танцы, а это обещает нечто занимательное.

И опять будут гости из столицы и, само собой, удивятся некоторым провинциальным причудам.

Корка ездил в столицу на каникулы. Он был в полном восторге.

Именно тогда у Корки возникли отношения с компаниями. Корка глуп, думал я. Он полагал, что компании — это игрушки.

Я лично не понимаю, что это такое — компании. Бывшие ученики метода Абсурда. Отработанный материал. Порой, наблюдая за ними, мне приходило в голову, что они похожи на биологические образования со своей жизнью.

Я подумал, что Корка, который посчитал их за полноценный изъян, теперь сидит дома и восторгается. Радовался ли я, когда приветствовал Чехла? Я поразмыслил, вспоминая эту встречу. Он казался мне сильным, кроме того, он меньше остальных был похож на маргинала, и поэтому я даже не ожидал, что сразу собью его с ног. Он встал, но был оглушен, и я, пожалуй, переусердствовал, не поняв, что у него просто крепкая голова, и поэтому он стоит.

Есть такие люди — с крепкой головой, они хорошо переносят аргументы. В те минуты я не думал о его окружении.

Только потом Лагуна предположил, что Чехол будет думать, но я сомневался.

Я чувствовал, что Чехол выбросил из головы этот случай. Просто не вспоминает о нем.

Я не заметил, как заснул, а разбудил меня стук в дверь. Музыка все еще тихо играла. В комнату просунулась мамина голова.

— Лагуна пришел, да? — сказал я обрадованно.

— Вот ты где спрятался, — сказала мама. — Что ты сказал? Нет, это не Лагуна.

— А кто же? — спросил я разочарованно.

— Сейчас они войдут.

— Пусть, — сказал я, зевая.

— Заходите, — сказала мама и пропустила Фата, известного в городе хвастуна, Мини и Блюдо.

— Привет! — сказали они, усаживаясь, где попало. — Спишь?

— Ага, — сказал я, — сплю.

— Правильно, в общем, делаешь, — сказал Фат. — Я тоже спал.

— И я тоже, — пропищала Мини.

— Как? — притворно ужаснулась Блюдо. — Вы что, вместе спали? О!

И они все весело засмеялись, и я подумал, что прожигатели жизни и впрямь выспались, так как выглядели очень свежо.

— Это что? — спросил Фат. — Новые журналы?

— Я уже смотрела, — сказала Блюдо. — Там есть то, что тебя интересует.

— В самом деле? — сказал Фат. — Я посмотрю.

— Пик, вставай! — сказала Мини.

— Зачем? — сказал я сонно. — И так хорошо.

— Я сегодня была в школе, — сообщила Мини тоном светской интриганки. — Знаете, это кошмар! Ничего не задали! — Мини потрясла головой. — Просто ужас! Пик, тебя там тоже ждут, я тебе сообщаю.

— Зря ты мне сообщаешь, — сказал я. — Лучше бы не говорила.

Фат листал журнал.

— Интересная статья, — сказал он. — Ты читал?

— Нет.

— Про роботов, которые полностью копируют человека. Сказки, конечно. Механически все скопировать нельзя. Я захвачу с собой. Покажу отцу.

— Конечно.

— Пик, — сказал Фат, — мы тебя забираем.

— Куда это?

— Ты слышал, «Род» стал приличным местом, — сказал Фат. — Мы сегодня туда идем.

— И девочки тоже?

— Идем, идем, — сказала Мини.

— И девочки тоже, — сказала Блюдо.

Блюдо посещала и не такие места. Я не раз в ее хрипловатом голосе улавливал нотки вызова, но старался не замечать их, страшась её темперамента.

Певица рассчитывала связать свою жизнь с банкиром.

— Идёмте, Пикет! — сказала Мини, с энтузиазмом обхватив Фата за шею. — Это так интересно!

На носу Мини было несколько едва заметных веснушек. Очень мило. У неё был вздёрнутый носик и приоткрытый рот.

— Уговорили, — сказал я.

— Значит, идём к Штампу. — Фат хлопнул себя по коленям.

— Штампу? — изумился я. — Он же считать не умеет. Как так? А Витамин?

— Не получил разрешения. А нашему шуту метод создал все условия.

— Посмотрим, — сказал я.

От скуки я решил пойти с ними.

В гостиной стояла первая модница Нектар в тёмном костюме и разговаривала с мамой.

Выглядела Нектар замечательно. Как инопланетянка в гостях у косматых дикарей.

Но она просто не может иначе.

— Почему Штамп устроился в трущобах? — сказала она. — Мусор, грязь, фи. Деликатесы и помойка — совместимо?

Нектар трудилась в салоне красоты у языкатого мужлана Юбилея.

Брат Азарт, гордость школы, обладающий энциклопедическими знаниями, взялся мыть посуду.

— Вот и они, — сказала мама.

— Я на машине, — сказала Нектар, сжимая в руке тонкие перчатки.

— А у Ореол уже начался этот балаган, — сказала мать.

Действительно, в саду слышалась ритмичная музыка, и на террасе у сестры, собираясь танцевать, переминались потомки.

Бар «Род» открыт до утра.

Я остановился на пороге. Над мглистыми трущобами растекался красный закат.

Внутри было чисто, полы и стойка поблёскивали, и было прохладно.

Эрудит Азарт с видимым удовольствием стирал любое пятно.

— Отец закупил партию новых роботов, — сказал Фат. — Знаете, таких, синих. Я их называю гусеницами. Похоже, правда? Пик, сядем здесь?

— Вы идите, — сказал я. — Я здесь постою.

Девушки слегка скривились.

— Что за манеры, — сказала Блюдо. — Хотите напиться?

— Мы тоже напьёмся, — обнадёжил её проказник Фат. — Ладно, мы будем в зале.

— Я скоро приду, — сказал я.

Они ушли, а я подошёл к стойке и заказал коктейль.

Я дал Штампу, невозмутимому бармену, монетку и сказал:

— Я буду сегодня весь вечер.

Штамп взглянул на монету и кивнул. Вряд ли он выучился считать.

Подошёл человек с худым лисьим лицом и, стараясь сделать тон как можно небрежнее, спросил:

— Послушай, Торг не заходил?

Лицо Штампа стало каменным, он ещё больше выпрямился, глядя в сторону, в стену. В своём новом статусе он с непривычки вдруг побледнел, хотя лицо у него небледнеющее, с сеточкой красных прожилок, как у пожилого человека.

— Нет, не видел я его, — сказал он.

— Я думал, может, видел.

— Увы, — сказал Штамп.

— Очень жаль, — сказал человек и отвернулся.

У стойки кисли метод Абсурд в молодёжной майке и Кредо.

В углу скромно устроился Тугодум. Новенький остался на второй год, который закончил отличником, впитывая всё, как губка.

Сразу у него ничего не получалось, а повторно — лучше не бывает.

В тире любое ружьё в его руках давало обязательную осечку, затем точно поражало цель.

Тугодум не уступал в чревоугодии Лагуне и считался его столичным родственником.

У метиса было столько утроб родственников, что одним больше, одним меньше — не имело значения.

Новичок обитал в театре, пользуясь обильными бенефисами, и устремлялся к следующим чередой обеденным мероприятиям. Без осечек поспевал.

Тугодум избегал встречаться со мной взглядом. Под глазом у него висел основательный синяк.

Метод тоже не замечал меня. Как объедки.

Он пылко говорил Кредо:

— Не могу смотреть на них. В них столько недостатков. Мне хочется переделать их. Изменить. Метаболизмы ходячие. Никакой духовности. Одни рефлексы.

В самом деле, подумал я. Не ожидал я такого от речистого метода.

В самом деле — о духовности он должен заботиться. О чём ещё ему печься? В конце концов, он не пастух, задача которого атомно проста — сохранить стадо. Метод должен влиять на своих питомцев, помогать избавиться от недостатков. Разносторонне развитая личность, Абсурд никому не давал покоя.

Хорошо, думал я, жить в том обществе, где на тебя никто не обращает требовательного внимания, не оценивает вечно на глазок, какой ты, плохой или хороший, годный или нет, умник или тупица, калека или атлет.

Ты есть, сам по себе, и это главное. И все при этом будут выправляться, я считаю, сами собой. Когда каждый сам по себе, он и станет самим собой. Что за мания, всё время собирать всех в отряд? Живи каждый отдельно, спокойно, так нет, обязательно им надо сбиваться в кучу, как на распродаже.

К стойке подошли ещё трое: двое интеллигентов и гимнастка. Гимнастка была очень легко одета, даже для вечерней духоты. Я, глядя на неё, отхлебнул из своего бокала. Один из интеллигентов сказал:

— Дайте нам коктейль, командир.

— Сейчас сделаем.

Интеллигент стоически смотрел, как Штамп неловко смешивает коктейль.

Помои он налил из перчатки, извлечённой из закрытого ящика в стене.

— Диете очень понравился ваш коктейль «Вонь», — сказал мужчина. — Как вы его готовите?

— О, это очень просто! — сказал Штамп. — Это совсем просто… Пожалуйста!

— Диете очень понравился коктейль, — повторил первый мужчина. — Не правда ли, Диета? Он ведь тебе очень понравился?

— Ее в первый раз сразу стошнило, — сказал второй мужчина.

— Неправда, — сказала Диета бархатным голосом. — И совсем не стошнило.

— Ха-ха! — сказал второй мужчина. — Ты шутишь, Ди.

— Ну, немного, — сказала Диета. — Обычно меня никогда не тошнит.

Первый мужчина внимательно посмотрел на неё, ожидая, видимо, продолжения, но она ничего не говорила, и он усмехнулся:

— Как это тебе удаётся, дорогая?

— Стараюсь не переполняться, — пояснила Диета.

— Самый верный способ, — засмеялся второй мужчина.

Я думал, что они уйдут и сядут за столик, как большинство посетителей, но они не уходили.

— Давно у нас? — вежливо осведомился бармен у первого мужчины.

— Нет, — ответил тот. — Совсем недавно. Я только вчера приехал.

— Мы приехали, — сказала Диета, подчёркивая первое слово.

— И я с вами, — сказал второй мужчина.

— Послушай, Рудник, скажи что-нибудь, — попросила Диета.

Она села на высокий вращающийся стул без спинки, и блестящие кожаные брюки натянулись у неё на бёдрах. Носками гимнастка едва доставала до пола.

— А зачем? — спросил Рудник.

— Развлечься, — сказала Диета.

— Я не умею острить, — сказал Рудник. — Это не входит в мои обязанности.

— А ты попробуй, — сказала Диета. — Может, тебе понравится.

— Какая разница, — сказал первый мужчина. — Понравится, не понравится. Это неважно.

— А что важно? — спросила Диета.

— Важно, чтобы получалось.

— Например?

— Например, скажет кто-то: «Вот, друзья, на меня сегодня упала кошка с третьего этажа». Выше брать не надо, потому что будет больно, а когда больно, не смешно.

— Как раз, когда кто-то спотыкается и ломает себе шею, очень весело, — сказал я неожиданно для самого себя.

Все разом повернули головы и посмотрели на меня, не удивлённо и не вопросительно, просто так, как на нечто, отвлекшее их внимание.

— Что вы сказали? — вежливо спросил второй мужчина.

— Я говорю, — сказал я, кашлянув в кулак, — что часто, когда человеку плохо, другим смешно.

— Вы так думаете?

— Зачем мне думать, — сказал я. — Знаю наверняка.

— Вот как…

— Вот в вашем примере с кошкой. Тут возникает много вопросов: кому больно, кошке или тому, на кого она упала, и потом, ваша правда, — сказал я первому мужчине, — другим может быть совсем не смешно.

— Скучно? — спросила женщина.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Пожалуй, никак. Послушают и пойдут дальше.

— Да, — сказала Диета упавшим голосом. — Ужас.

— Вот я никогда не скучаю, — сказал Рудник. — Я хотел сказать — не рискую. Но зато я никогда не пытаюсь докапываться до скуки, когда мне страшно.

— А часто тебе бывает скучно? — спросила Диета.

— Бывает, — сказал Рудник и спросил у Штампа: — У вас здесь курить можно?

Штамп наклонился, не расслышав вопроса, но, догадавшись, о чём речь, закивал:

— Курите, курите…

Справляется любимчик Абсурда. Соблюдает внешнюю канву — и норма.

К самому Штампу мало кто подходил — всё делали альтруисты.

— Сколько раз тебе было скучно? — допытывалась Диета.

— Было, — сказал Рудник, закуривая.

— Разрешите, — попросил я.

— Да, да, пожалуйста, — сказал Рудник, протягивая пачку. — Берите.

— Спасибо, — сказал я.

— И поскольку я не докапываюсь, — продолжал Рудник свою мысль, — то не порчу впечатления от скуки. От первозданной, так сказать, апатии.

Я с наслаждением закурил. Хорошие сигареты, подумал я. Давно я таких не курил. Интересно, откуда они. Не сигареты, люди.

Впрочем, что тут думать. Конечно, из столицы. Небожители. Я взял второй коктейль.

— Это их фирма, — говорил Штамп брюнету.

— Да, — сказал брюнет, — и теперь у меня ничего надежного.

— Ай-ай-ай, — сказал Штамп сочувственно. — Почему бы вам не взять что-нибудь покрепче. Скажем, «Утиль»?

— Я возьму, — сказал брюнет, — я жду, когда появится что-то. Тогда и возьму. Я знаю, этим у нас особенно никто не интересуется…

Я пошёл в зал и поискал глазами своих. Я не сразу их заметил.

Они сидели в самом углу и, кажется, их стало больше, чем требуется.

Я подошёл к ним и обнаружил, что в моё отсутствие они успели хорошо набраться — и Фат с девушками, и присоединившиеся — двое парней, здоровые, рослые, с квадратными челюстями.

Откуда такие взялись, с интересом подумал я, и Блюдо меня заметила, встала, обняла за шею и сказала, кося глазами:

— Это Пик… он чудесный малый… но трезвенник! — Тут она замотала головой, устремила потухший взгляд в пол, резко наклонила голову и одновременно подняла вверх палец: — Но! Мишуре не место в блестящей компании…

Она была совсем пьяна. Оперативно, подумал я. Я взял протянутый мне полный бокал и, чокнувшись с одним из парней, выпил. Блюдо внимательно проследила.

— Вот так… — сказала она. — Молодец теперь…

Я сел на свободный стул и раскинул ноги по полу. Вокруг опять возобновились пьяные разговоры, а я был совершенно трезв. Я заметил, что один из парней бросил на меня пристальный взгляд.

— В чем дело? — спросил я вполне дружелюбно.

— Здесь вообще-то занято… — проговорил он.

— Где? — спросил я с удивлением. — Здесь? Кем?

Парень показал кивком головы вперед. Между столиками к нам шли девушка и двое парней, один из которых был… Корка. Корка — здесь?

Но, когда они подошли, я встал и спокойно поздоровался с ним. Вид его мне сразу не понравился. Он был бледный, и взгляд его был странный.

— Познакомьтесь, — сказал он. — Это Дар.

Я почувствовал себя не совсем уютно. Какая встреча… Я узнал в девушке, названной Дар, ту самую, которую имел счастье созерцать в окне у Корки.

Теперь наши взгляды встретились, совсем, как тогда, и я, встретив острый, насмешливый, внимательный взгляд девушки, первый опустил глаза и сказал:

— Очень приятно. Рад познакомиться.

Без сомнения, она узнала меня.

— Так вы и есть Пикет? — сказала девушка. — Корка мне рассказывал о вас.

Что он мог обо мне рассказывать, подумал я, промолчав в ответ.

— Давайте выпьем, — сказал Корка слегка лихорадочно. — Сейчас ещё принесут.

Мы сели.

— Хорошее местечко, — сказал один парень. — Как ты находишь, Акцент?

— Да, неплохое, — согласился тот.

— Во всяком случае, время провести можно, — сказал парень и внимательно посмотрел на Корку: — Как ты себя чувствуешь, старина?

— Ничего, ничего… — сказал Корка.

Он потихоньку пьянел.

— Знаете новость? — сказал первый парень. — Робот заменит человека.

Никто и не заметит, подумал я, глянув на одноклассников.

— Что ты говоришь? — изумился Акцент и позвал: — Фат! Ваш отец занимается роботами, не так ли?

— Да, — сказал Фат, — не вспоминайте, прошу вас, о роботах. Я их ненавижу. Я каждый день копаюсь у них в животе, как мясник.

Фат, продолжая дело отца, продавца игрушек, стремился к достоверности — дома у него повсюду обнаруживались фрагменты игрушечных тел, как в анатомическом атласе. Тест: найди десять отличий. Фат уверял шокированных гостей, что жизнь эстетична как снаружи, так и внутри, без глянца скроена. Не прячься. От кабальной жизни нет вакцины, она везде тебя найдет и отнивелирует, сколько искусственных барьеров не создавай, лучше сразу разоблачайся.

— Странно, — сказала Мини, — почему мясник?

— Как мясник, — поправил Фат. — От них несет филармонией. Природу не переделать. Ее можно только запечатлеть. И вообще, перестаньте.

Он тоже был пьян.

Я молчал и тем временем успел разглядеть Дар. Она показалась мне очень красивой, особенно после третьего коктейля. У нее были светлые каштановые волосы и темные глаза, очень внимательные и насмешливые. Когда она смотрела, казалось, что ей известно все о тебе и еще кое-что…

На ней были узкие, в обтяжку, брюки и рубашка навыпуск, а волосы распущены по плечам.

Я посмотрел в другой конец зала, где медленно плыли звезды в темноте, и играл тягучий мотив, и сказал девушке:

— Простите, Дар, можно вас пригласить?

Она наклонила голову и поднялась, подав мне руку.

Остановившись среди покачивающихся пар, мы обнялись и тоже стали переступать с ноги на ногу.

— Хорошо здесь, — сказал я осторожно.

— Ничего, — сказала Дар.

— Вы приехали из столицы?

— Да.

— Надолго?

Она слегка откинула голову и взглянула мне в глаза.

— А что?

— Просто…

— Вы не о том спрашиваете, милый Пикет, — усмехнувшись, сказала Дар. — Сделайте мне умелый комплимент…

Взгляд ее стал странным.

Я задумался и, хотя меня за язык никто не тянул, проговорил:

— У вас хорошая фигура, Дар…

Девушка откинула голову, и взгляд ее сделался напряженным.

— Вы прекрасно сложены, — сказал я и тотчас прижал ее к себе.

Мне нравились эти танцы, когда ты как во сне, и время перестает существовать, и глубокие, звучные, протяжные электронные импульсы захватывают и заволакивают сознание.

Мне нравятся эти танцы за то, что они очень длинные, и в них можно погружаться, как в бездну, и даже когда они оканчиваются, взгляд ещё долго остаётся остановившимся.

Я долго молчал и вдыхал запах близких волос, и подумал мимолётом, что они светлые и нежные, а глаза у Дар тёмные.

Я провёл рукой по волосам. Они были нежные, как у ребёнка.

— Что? — тихо и уютно отозвалась Дар, и я себя очень хорошо почувствовал от этого негромкого «что», и захотелось уйти с ней куда-нибудь подальше, уплыть в тёмный океан.

Но я ничего не сказал, потому что боялся, что Дар откажется. Мне очень не хотелось, чтобы она отказалась. Мне было бы неприятно.

Танец кончался. Я снял руки с плеч, освободив Дар, она кивнула мне и спокойно отошла к столикам. Я стоял на месте, провожая её взглядом. Танец окончился только сейчас, и пары приостановили свой транс.

Дар наклонилась к сидящим, что-то их спросила, потом выпрямилась и пошла между столиками к выходу из зала.

Я подошёл к своему столику. Корки там уже не было. За столиком сидели только его друзья, мне незнакомые, и говорили о мне знакомом — о компаниях. Они говорили, что они эти компании в порошок сотрут. Что разгонят по всему побережью, в подводные гроты загонят к муренам. Они говорили, каждый раз собираясь с мыслями, сосредоточенно так.

Они были пьяны, и это были их пьяные разговоры. Я подумал, что это зал, где ведутся пьяные разговоры. Специально облюбованный зал, где подонки организованно напиваются и ведут пьяные разговоры. И ещё я подумал, что танцы здесь ненастоящие. Для настоящих танцев должен быть свой зал. А раз так, значит, надо его поискать.

Я пошёл искать зал для танцев. Мне показалось, что это очень важно, найти зал для танцев.

Я взял длинный бокал, не глядя ни на кого, выпил, затаив дыхание, потому что бульон оказался очень крепким, обжигающим. Я даже удивился, взял первый попавшийся бокал, и оказалось так крепко. Один из сидящих подонков посмотрел, как я пью, и как я поставил бокал на столик. Я отёр тыльной стороной ладони рот, повернулся и пошёл между столиками. Кругом были пьяные разговоры, одни пьяные разговоры и больше ничего. Разговаривающие подонки смотрели друг на друга, друг другу в глаза, коротко взмахивали руками, совершали бесцельные движения головой, глядя по очереди на поверхность столика, на соседей, на свои руки. Всё было наполнено смыслом, и я вышел из зала.

Я хотел завернуть в дверь слева, но отсюда была видна стойка, а у стойки стояли и сидели люди, и Корка с Дар тоже, и они разговаривали, я видел, как Корка похохатывает, щурит глаза, и наклоняется к Дар близко, трогая ладонью плечо.

Я подумал, что они разговаривают, и что найти зал для танцев можно и потом, а лучше поискать его вместе. Скажем, с Дар и Коркой. Можно без Корки.

Я пошёл к ним и, почти дойдя, почувствовал, что пьян, и стал рядом молча, а Корка на меня посмотрел и предложил выпить. Он обрадовался мне, потому что он уже пил с двумя мужчинами и женщиной, которые так и стояли здесь всё это время, пили очень мало и понемногу, видимо, никуда не торопясь, и которые не могли поддержать Корку.

Я выпил с Коркой по полному бокалу, и теперь мы были оба пьяны, и он обиделся, что Дар не пила с нами.

— Что ж… это… такое, — сказал он с трудом. — Дар! Так некрасиво.

Я молча смотрел на неё.

— Я — пас, — быстро и решительно проговорила Дар, и я стал трезветь на глазах, и сразу увидел, что Корка очень пьян. Наверно, ему мнится, что вот она — настоящая жизнь.

— Штамп! — сказал я.

— Да?

— Ты меня только не обманывай.

— Да?

— Скажи честно. — Я помолчал. — Здесь есть зал для танцев?

— О, разумеется! — сказал Штамп любезно. — Первая дверь налево.

Мне это не понравилось. Что значит — первая дверь. Будто я сортир спрашиваю.

— Штамп, — сказал я тихо, с напряжением в голосе. — Я ведь тебя просил честно, зал для танцев…

— Пикет, успокойся, — сказала Дар и взяла меня за локоть. Я посмотрел на руку, взявшую меня, и тут Штамп сказал:

— Да, да, Пикет, успокойся, прошу тебя. Твоё время прошло.

— Ты, макака облезлая, — сказал я и поискал глазами по сторонам. Ты… — я прибавил одно из высокопарных выражений Лагуны, каких у того было множество.

Это было очень сильно сказано, и Штамп побледнел, хотя лицо у него, как уже было сказано, небледнеющее, и выпрямился.

Дар тоже побледнела, а двое мужчин и женщина обернулись и стали смотреть.

Меня это здорово разозлило.

— Чего смотришь? Поскучай! Не рискуй! — сказал я одному из мужчин.

Мужчины отвернулись с видом благородного негодования на лицах. Они решили пока не вмешиваться, и женщина почувствовала к ним невольное минутное презрение и поспешила прогнать его.

Дар взяла меня за руку и сказала:

— Пойдём.

Я ещё раз выразительно посмотрел на Штампа. Самозванец молчал с казённым выражением лица. Его задело то, что я ему сказал вначале.

Я пошёл за Дар. Она тянула меня за руку. Корка тоже пошёл за нами. Он пошёл к своим друзьям.

Мы дошли до какой-то двери, и Дар открыла её и потянула меня. Я шёл вяло и неохотно.

— Чего ты? — сказала она.

— А ты чего? — спросил я и запнулся. Я увидел тьму и звёзды, стремительно разбегающиеся во все стороны.

— Что это? — спросил я.

— Это то, что ты искал, — сказала Дар. — Пик, приди в себя!

Послышалась музыка, тягучая, волнующая, такой я ещё не слышал. Или слышал. Иногда я наталкивался на такую музыку, и всё внутри меня подбиралось, и я напряжённо ловил каждый звенящий звук. Новая музыка, будто извне. Такая музыка хорошо слушается в темноте. Мы танцевали с Дар, и голова у меня кружилась.

— Пикет, — сказала Дар. — Мне нужно с тобой серьёзно поговорить.

— Говори.

Дар помолчала, собираясь с мыслями.

— Вчера вечером Корка обещал сводить нас в этот бар.

— Да? — сказал я.

— Сегодня утром к нему приходили авантюристы. Они разговаривали в саду. Слышать я не могла, но эти авантюристы ушли очень радостные. Улыбки до ушей.

— И что?

— Мне всё это не понравилось.

— Почему?

— Так, — сказала Дар уклончиво. — А ты как думаешь?

— Никак, — сказал я.

— Тебя не волнует, что с твоим другом может ничего не случиться? — насмешливо спросила Дар.

— Ты это серьёзно?

— Это из-за меня, — сказала Дар вдруг, и я вздрогнул.

— Что из-за тебя?

— Ладно, — сказала Дар. — Я это так хорошо знаю. Завтра уезжаю. А я ещё подруге сообщила, что здесь чудесно.

— Что, завтра уезжаешь? — спросил я.

— Ах, Пик, ты неплохой мальчик, но ты не представляешь, как мне это надоело.

— Перестань, Дар, — сказал я. Я вовсе не хотел, чтобы Дар уезжала. — Ты ведь не уедешь?

— Посмотрим, — сказала Дар.

— Не нужно уезжать, Дар, — сказал я.

— Посмотрим, — сказала Дар. — Зачем ты мне это говоришь? Я не хочу, чтобы из-за меня ничего не случалось.

— Какие глупости, — сказал я. — Что из-за тебя должно не случиться?

— Ладно, — сказала Дар. — Ничего.

Мы потанцевали в разбегающихся звёздах, а потом к нам притиснулся Фат. К моему удивлению, он довольно твёрдо стоял на ногах. Он был с девушкой.

— Вот, познакомьтесь, — сказал он. Мы познакомились. Лица девушки в темноте я не разглядел.

— Мы будем танцевать, — сказал Фат и, взяв девушку за плечи, отошёл.

— Ты не хочешь выпить по коктейлю? — спросил я у Дар.

Мы вышли из зала, и в глаза ударил резкий свет. В дальнем конце стойки стояли Корка и его друзья. Где он таких отыскал, снова подумал я. Они занимались тем, что напивались. Корка, увидев меня, наморщил лоб.

— Пик! — сказал он. — Постой, — это он сказал самому себе. — Ах, да! Пик, здесь Лагуна был.

— В самом деле? — обрадовался я. — Когда?

— Только что, — сказал Корка. Он был сильно пьян, но держался. — Он проходил мимо.

— Про меня спрашивал?

— Нет, — сказал Корка.

Странно, подумал я. Я обругал Лагуну про себя. Друг называется. Дар подергала меня за руку. Я совсем забыл про нее.

— Эй! — нежно позвала она тонким голосом. — Ты чего?

— Ничего, — сказал я. — Прогуляться не хочешь? — В моем взгляде появились внимание и интерес.

— Идем… — сказала Дар. — Только мне нужно… — Тут она замялась. Она посмотрела в сторону.

Я тоже посмотрел в сторону. Ненаблюдательный я человек, подумал я. За столиком сидел третий из компании Корки. Он смотрел на меня. Нехорошо смотрел. Я потянул Дар за руку.

— Идем.

Парень за столиком встал.

— Друг, можно тебя на минутку?

Дар порывисто шагнула к парню и сказала:

— Стиль, оставь его в покое. Я прошу тебя.

— Ты меня не проси, — сказал Стиль сквозь зубы. — Помолчи лучше.

— Стиль, я повторяю…

— Не вмешивайся, — отрезал Стиль. — Ты идешь? — сказал он мне.

— Если ты настаиваешь…

— Настаиваю, — сказал Стиль. Он начинал злиться, повернулся и пошел. У него была широкая спина в клетчатой рубашке.

Дар проводила нас долгим взглядом.

— Я буду здесь, — вдруг сказала она громко.

Я, не оборачиваясь, кивнул.

На улице было темно.

— Слушай, ты, — сказал Стиль, поворачиваясь ко мне. — Или ты отцепишься от Дар, или…

— Или? — сказал я насмешливо.

— Или я за себя не отвечаю.

Я рассеянно огляделся по сторонам. Темно. Никого. Хорошо.

— Слушай, мальчик, — сказал Стиль. Он был старше. — Слушай, птенчик. Я из тебя отбивную сделаю. Ты не в те игры играешь. — Он придвинулся совсем близко и дышал мне в лицо.

Я снова огляделся.

— Что ты все головой крутишь? — рассердился Стиль. — Никто тебе не поможет, понял, щенок?

— Какой ты невежливый, дядя, — сказал я укоризненно.

Он хотел замахнуться, но я, не дожидаясь этого, добродушно пожал ему руку, он отшатнулся, и я стиснул его руку несколько раз, и отскочил. Он, однако, стоял на ногах, и даже пытался сделать выпад, а потом стал падать. Я снова осмотрелся. Парень не шевелился. Пускай отдохнет.

Я вернулся в помещение. Дар стояла спиной ко мне. Рядом с ней стоял товарищ Стиля. Они не разговаривали. Рядом с ней стоял товарищ Стиля. Они не разговаривали. Я подошел к Дар сзади и обнял ее. Она спокойно повернулась, держа в руке бокал.

— Привет, — сказал я.

Она смотрела на меня в течение какого-то времени, а потом сказала:

— Это ты.

— Ага, я, — сказал я почти весело. — Ты мне не рада?

Она промолчала. К нам подошел Корка.

— Знаете, мне здесь не нравится, — сообщил он. — В соседнем зале куда лучше. Идемте туда.

Мы пошли в соседний зал. Там действительно было лучше. Мы уселись за свободный столик. Сюда же пробрались Фат со своей подругой.

Я сидел рядом с Дар. Было приятно смотреть на нее. Я просунул руку за спинку стула и положил ладонь на талию Дар. Она посмотрела на меня. Мы разговаривали и пили. Разговор был ни о чем. Это был самый пустой разговор на свете.

Я решил, что мне тут порядком надоело. Я сказал Дар:

— Идем.

Проходя с Дар мимо стойки, я вдруг заметил Витамина, нависшего над кем-то, сидящим на стуле. Рядом стоял приятель Стиля. Витамин говорил:

— Жулик, мошенник! Аферист, а? Попался бы он мне. И как ты просмотрел? — сказал он укоризненно товарищу Стиля. — А?

Тот растерянно пожал плечами.

— Я и не заметил.

— Эх, ты, лопух. Здесь тебе не твоя худосочная столица. Здесь надо держать ухо востро.

На стуле, запрокинув голову с закрытыми глазами, был усажен сам Стиль. Лицо у него было в синяках. Я по нему только слегка прошелся, чтобы остыл. Даже не улыбался.

Витамин расстегнул его клетчатую рубашку, хлопал по щекам. Стиль медленно приходил в себя, но глаз еще не открывал. Я скосил взгляд. Глаза у Дар были широко распахнуты, и их выражение было совершенно непонятно.

Приятель Стиля показал Витамину на меня. Ему не понравилось мое внимание. Витамин уставился на меня.

— Здорово, — сказал он. — Ты здесь?

— Я все время был здесь, — сказал я.

Витамин посмотрел на Стиля и сказал мне:

— Нет, ты видел? Угостили парня и оставили. Как это называется?

— Да, нехорошо, — сказал я вяло. — Хулиганство.

Витамин покачал головой. Приятель Стиля смотрел на меня подозрительно. Я неожиданно для себя разозлился.

— Что ты уставился? — сказал я ему.

У него округлились глаза.

— А что такое? — сказал он с вызовом.

— Тебе что-то не нравится? — спросил я. — Ну да, я поговорил с твоим другом. Могу и с тобой побеседовать. Даже растолковать могу.

Витамин посмотрел на меня, на Стиля, на Дар. Он начинал соображать.

— Растолкуй, — сказал Акцент. — Думаешь, боюсь?

Витамин степенно подошел к нему и положил руки на плечи.

— Ты это брось, — сказал он серьезно.

— А ты его дружок? — сказал Акцент. — Я это сразу понял.

Он внезапно замолчал, потому что отзывчивый Витамин чуть не врезал ему.

Мы — я и Витамин — отошли в сторону. Мы стали смотреть друг на друга. Витамин был трезв, до обидного. Игрок был очень изысканно одет: модный костюм, галстук.

Витамин был красавчиком. Густые брови дугой, как у девушки, светская улыбка. Его красота была ослепительной и безусловной, она была терпкой, как аромат дорогих духов.

На шею ему вешалось столько, что после вечеринки вид у него от интриг был слегка обалделый.

Дар, оставшаяся у стойки, поглядывала на него, и я, заметив это, заскучал.

— Как твое дело? — спросил я.

В школе Витамин единственный верно решил задачу. Класс смотрел на него с осуждением.

Индивидуалист Витамин временно раскаялся — мало ли что рабски покажется самому, отдельно от всех.

— Штамп опередил меня. Считать он не умеет, но шуту очень нравится этим заниматься. Наливает без меры. Но не в коня корм, — процедил Витамин. — А я такие махинации проворачиваю, всех надуваю, по-честному, и — не нужен! Всё наоборот. Никакой связи, а результат — пожалуйста! Искусственный отбор! Неестественно приспосабливаться любым способом. Помогать надо достойным. Торговля — искусство неравноценного, но взаимовыгодного обмана. Глаза клиента разгораются на яркую этикетку, и ничто превращается в нечто. Это уметь надо. Козырь выпал из колоды. Метод тасует серость. Равные условия! Поэзия!

— Слабых надо защищать, — сказал я. — Это естественно.

— Да. Не лежит на поверхности, — сказал Витамин.

— Сам всегда так говоришь.

— Знаешь, у тебя дома такое творится! Такая музыка! Поэзия!

Мать постаралась, подумал я и усмехнулся. Они отлично обходятся без меня.

— Вот в чём дело, Пик, — сказал Витамин. — Твоя Ореол совсем спятила.

— Ореол? Ты с ней говорил?

— И очень жалею об этом. Она влюбилась в меня. Я старался быть вежливым, но вышло только хуже. — Он понизил голос. — Она при всех… понимаешь? Совершенно не стесняется. Мой такт всё испортил. Я разозлился, но она опять всё расценила по-своему. В общем, еле ушёл. А у меня ещё этот роман с Нектар. Мы едем в столицу. Не могу спокойно смотреть на этот воск. В столице всё чётко. Никакого хаоса. В большом городе никому ни до кого нет дела. Отведу душу в казино. Вино, женщины, азарт. Вот настоящая жизнь. Нектар берёт машину у своего папаши. Одно утешение, что если разобьём машину и на этот раз, то это будет её машина, а не моя. Не мешает проверить её чувства.

Витамин объездил всё побережье со своими девицами, пользуясь их машинами.

— Ещё не починил свой драндулет?

— Что ты! Времени нет. И средств.

— Конечно.

— Вот, одолжил у дебютанта, — сказал Витамин. — Прибыли ему и так не видать. Состоятельный Витамин всегда был всем должен.

— Всех девиц интересует только мой капитал, — посетовал Витамин на расхождения во взглядах. — А если убрать его? Если убрать стимул? Чтобы осталась только причина. Чтобы остался только я.

— Им будет нравиться твоя породистая внешность.

— Поэзия! — расчувствовался Витамин. — Какой простор для воображения! А если убрать ее? Внешность обманчива.

— Останутся характер, поступки. Характер у тебя кремень.

— Из выгоды можно совершать хорошие поступки. Как Абсурд.

— Шелуха, — вынужден был согласиться я.

— А где же я? — растерялся самобытный Витамин. — Получается, без оболочек меня нет?

— Надо отделить одно от другого. Чтобы отличить.

— Не надо. Мне ухаживать некогда. А ты что, хочешь, чтобы тебя любили за одни душевные качества? — И он громко расхохотался. — Без прикупа? Всё это лирика.

— Мне ничего не нужно говорить Ореол?

— Боже упаси! Считай, что я тебе ничего не говорил. Нектар — настоящая тигрица. Но она мне нравится. Скоро она выходит замуж. — Витамин рассмеялся и махнул рукой.

Какие-то специалисты орудовали в уголке — готовили.

— Не хотят, чтобы им прислуживали? — недоумённо сказал я.

— Догадливый, — сказал вдруг одноглазый мужчина. — Глазастый.

Он принялся перекладывать порции в тарелку, чересчур резко, и один кусок полетел в огонь — одноглазый даже зубами заскрежетал.

За огнём наблюдал однорукий. Он задёргался, махнул единственной рукой и чуть не снёс весь мангал.

— Нервные какие-то, — сказал я.

— Они из столицы, — осведомлённо сказал Штамп. — С мыслями о чудодейственном изъяне ищут стимул.

— Естествознание отдыхает, — сказал Витамин.

— Да они неплохие, туристы. Вещи только их сильно будоражат. Лучше бы в нашем развале ничего не было.

Откуда, подумал я, этот упорный слух, что в трущобах что-то есть?

Мы вместе с Витамином приблизились к одиноко ожидающей Дар, и Витамин, сияя улыбкой, сказал:

— Я должен вас покинуть. Момент! Вы мне кого-то напоминаете.

Дар улыбнулась и посмотрела на меня. Витамин удалился стремительной походкой.

Баловень судьбы был неотразим. Все смотрели на него.

— Вижу, он тебе понравился, — сказал я Дар.

Она быстро повернула голову.

— Очаровательный мальчик.

— Вот-вот.

У стойки оставался только Кредо. Ему было не по себе. Утратил стимул.

Откуда-то появился Фат.

— Пик, говорят, у тебя дома великолепный шабаш. Ты знал об этом? Идём к тебе.

— Нет, — сказал я. — Вы идите. А мы погуляем. Верно, Дар?

Она пожала плечами, за которые я её держал, и улыбнулась.

— А мы наведаемся. Потребим, — сказал Фат. — Нам, как Витамину, регулярная сладкая жизнь не по карману. Надеюсь, нас не прогонят.

— Тебя прогонишь…

Мы с Дар пошли по пустынной улице. С океана дул широкий свободный ветер. Небо, огромное и чёрное, было усыпано яркими звёздами. Ветер шевелил всю зелень вокруг, и она монотонно шумела.

Дар подняла голову и смотрела прямо вверх. Голова у неё закружилась, она покачнулась, и я удержал её, притянул к себе и поцеловал. Она ответила на поцелуй, выпрямившись, и мы обнялись. Дар задвигалась, выгибаясь, откидывая голову, заставляя меня тянуться к ней. Я чувствовал, какой у неё упругий рот, и какие умелые руки, которые вроде бы ничего не делали, а только иногда отводили вовремя тонкими пальцами мои руки.

Я почувствовал себя неуправляемым снарядом в её руках, но я уже плохо владел собой, и не хотел владеть собой. Я не хотел владеть собой.

В темноте ничего нельзя было разглядеть.

— Успокойся, — прошептала Дар. — Попробуй успокоиться. Деловитость этой фразы удивила меня, и я чуть не засмеялся.

— Ты мне ужасно нравишься, — горячо зашептал я.

Дар коротко рассмеялась. Я вспомнил, как она лежала в полуденный зной в прохладной комнате на диванчике и поигрывала ножкой и кусала яблоко.

— Успокойся! — почти строго прошептала Дар и вдруг, поддавшись сама порыву, обхватила руками мой затылок, и потянулись продолжительные поцелуи. Я чувствовал, какое у неё сильное тело, с очень тонкой талией.

Необъяснимым образом мы зашли в какой-то переулок. Я хорошо знал это место.

Здесь проходит мощёная дорога с крутым поворотом, а дома вплотную к ней аккуратные, чистенькие, крыши уложены из красной, радующей глаз, черепицы.

Небольшая аллея, окружённая густой зеленью, ведёт к старому, светлому даже ночью, казино, вокруг которого сохранилась ограда из крупных белых глыб, и росли длинные пальмы с жидкими листьями.

Ночью сквозь ажурные скелеты этих длинных широких листьев видны звёзды, и только когда ветер раскачивает стволы, листья опахалами то закрывают, то открывают сверкающие россыпи звёзд.

Перед чернеющим входом в древнее казино распластались широкие ступени. Мы не стали заходить внутрь. Мы могли просто споткнуться на ступенях и не понять, что случилось.

Мы упали в густую траву и медленно катались по ней, приминая её. Трава вокруг была длинной и мягкой, и легко сминалась, не выпрямляясь. Мы расслабленно лежали на ней, глядя в небо. Верх у казино был зубчатый, и зубцы были неровные, будто подпиленные.

Верхушки пальм были выше этих зубьев. Вокруг всё спало. Отсюда ничего не было видно, только чернильно-чёрный вход и рельефно обработанные каменные колонны, отстоящие друг от друга. Волосы Дар касались моей щеки. Мы молчали. Я прошептал:

— Пойдём?

— Да. Только поцелуй меня.

Она обхватила меня, беспомощно зашарив руками по моей спине, сминая рубашку, и у пальцев сзади обнаружились острые ногти, и я припал к губам девушки, чувствуя горячее, жаркое дыхание. Тонкие волосы были мокрые.

Мы долго лежали, и Дар принялась меня целовать, легонько, одними едва уловимыми касаниями губ, и я улавливал краем глаза бледнеющее пятно её лица. Мы стали баловаться, шаловливо отталкивая друг друга, обмениваясь невидимыми друг другу взглядами, так, что у меня вновь перехватило дыхание, и это продолжалось очень долго, я потерял счёт времени, да и какое это имело значение, ничего не имело значения, кроме этой расслабленной игры.

Дар тянулась к новым поцелуям. Она ничего не говорила, не нашёптывала никаких ласковых глупостей, молчала, блестя влажными глазами.

Время будто бы обмерло. Мы лежали неподвижно. Я шевельнул плечом. Интересно, который сейчас час… От неожиданности я вздрогнул. Мне показалось, что чернота успокоившихся крон пальм начала розоветь; но это мне только показалось.

Но небо явно посветлело, и теперь сквозь тёмные силуэты окружающих нас пальм была видна глубокая, внушительная, синяя бездна вверху с горстками звёзд.

Мы пролежали неопределённо долго, и Дар притихла, но не спала, а просто отдыхала на моей руке, тесно прижавшись ко мне, и было уже утро, несмотря на то, что вокруг стояла прозрачная темнота, я знал, что начнётся рассвет. Я подумал, что нужно уходить отсюда.

— Давай попробуем встать, — сказал я, и мы тихо засмеялись.

Сначала поднялся я, прогнулся в пояснице. Я чувствовал себя утомлённым, но голова была чистая, как всегда. Я зевнул, зажмурив глаза, и с улыбкой посмотрел на Дар. Она продолжала лежать, разбросав руки и ноги по многострадальной траве. Я рывком вскинул Дар в воздух, крепко прижав к себе.

Она не вскрикнула, только улыбалась, и в ее томных глазах вновь заплясали атмосферные искорки. Я подумал, что никогда не видел таких красивых глаз. В них не было особенной глубины, но один их взгляд электризовал. Я ослабил захват, и Дар коснулась земли.

— Теперь я провожу тебя домой. Так?

Дар задумалась.

— Пик, — сказала она, поднимая брови и глядя вниз. — Мне не совсем удобно появляться дома сейчас. Тем более в гостях.

— Да ладно тебе, — сказал я. — Я понимаю. А ещё сынок заявится. Бедный Корка! Ему такой скандал вкатят.

Улочка вела к океану. Камни хранили дневное тепло.

— Ты его давно знаешь?

— Кого? Корку?

— Он что, приехал откуда-то?

— Вероятно. Я не интересовался. А ты что у него делаешь?

— Я? — Дар удивилась. — Я гость. Гостья я.

Она — гость. Из столицы. Я не любил мегаполис. Слишком он большой. Людей там масса. Когда я вспоминаю город, я невольно содрогаюсь. А ведь это рядом. И начинается, и начинается. Голова кругом идёт. В трущобы его, этот травмированный город.

Мы вышли к океану. Снова подул ветер, и океан сердился. Волны стремительно накатывались на песок. Когда ветер утихал, было слышно, как океан устало и сонно дышит, и волны грозно шумят по всему берегу.

Песок сверху был прохладный, а затем теплел, стоило только погрузить ногу в его зыбкую тягучую массу.

Далеко на горизонте появилась багровая точка — краешек солнца, скрываемый волнами, — она росла, и всё вокруг, тёмное, недвижное, стало розоветь.

А небо было уже совсем светлым. Цвет его был чистым, синим, в центре темнота, расходящаяся до краёв, и светлая полоска, окаймлявшая горизонт.

Пальмы горделиво высились тёмными зонтиками на фоне этой полоски.

Рубиновый диск солнца высунулся из океана. По поверхности протянулась дрожащая красная дорожка. У самого берега волны дробили её. Воздух был очень свежий.

— Хорошо, да? — сказал я Дар.

— Я больше люблю закат, — сказала она.

— Я тоже люблю закат.

— Но рассвет тоже красиво, — сказала Дар.

Солнце наконец высунулось из волн и неудержимо начало подниматься. Стало светло.

— Ты прячешь меня? — спросила Дар. — Куда ты меня ведёшь?

— К солнцу, — сказал я. — Нет, кроме шуток.

— К солнцу, так к солнцу, — сказала Дар равнодушно.

Показались большие белые валуны. Лодка была на месте.

— О, — сказала Дар. — Судно.

— Ага, — сказал я и стал тащить судно к воде.

— Я пока умоюсь, — сказала Дар.

Она побежала — лёгкая, грациозная, прижав локти к бокам. Волосы сзади расходились. У воды она наклонилась и зачерпнула ее ладошкой. Я подождал ее и взялся за вёсла.

Грести было трудно, я чувствовал свои ватные руки и ноги. Временами находила мысль, ставшая уже воспоминанием, о прошедшей ночи, и я даже засомневался — было ли всё?

Дар сидела, подобрав под себя согнутые ноги. Вид у Дар был отсутствующий, она задумчиво смотрела вдаль, подперев кулачком щеку.

Сейчас она выглядела почти незнакомой, и я подумал, что там, в мегаполисе, у неё своя жизнь, мне чуждая, свой круг, мне чуждый.

Я налёг на вёсла. Я направлял лодку вдоль побережья, туда, где берег пустынный на огромном протяжении, и пальмы торчат из ровного, как доска, пляжа, и между ними пронзительно свищет ветер, ничем не сдерживаемый.

Я кинул грузило за борт. Леса пошла в глубину. Дар безучастно посматривала на всё это. Мне не понравился её взгляд. Уверен, она подумала, что я — дитя природы и, забыв обо всём, самозабвенно гребу, разматываю снасть, чувствую, словом, себя в своей стихии.

Может, я и в самом деле так выгляжу, но всё равно.

Я, сев к Дар, обнял её, стараясь, чтобы на лице не появилась идиотская улыбка, другой тут быть не могло.

— Что с тобой? — спросил я.

Дар быстро взглянула на меня, опустила голову. Я сжал её покрепче одной рукой и попытался заглянуть в глаза. Она не прятала взгляд. Глаза её были спокойны и ясны.

Я внезапно почувствовал, что, вздумай я сейчас поцеловать её, она бы не позволила. Какая перемена в человеке. Я это почувствовал и отодвинулся. Кажется, она мне была благодарна за это. Я подумал, что совсем ещё плохо разбираюсь в душевном состоянии ближнего.

Леса тянулась за борт, рассекая толщу воды. На ней повисло несколько капель. Меня потянуло в сон. Я заглянул в воду. Цвет её был неприятным, тёмным, выдавая большую глубину. Под лодкой, под тонким слоем дерева была бездна, как отражение неба.

Я вытащил подряд несколько рыб, а тут нацепилась ещё одна. Я не стал её вытаскивать, и она поплыла за нами.

Я погрёб к берегу, чувствуя, как быстро устаю, уже после нескольких гребков. Волны вокруг были невысокие, и среди этих волн вдруг появился огромный серп и, взрезая поверхность, быстро пошёл прямо на лодку.

Дар закричала. Это была здоровенная акула, и серп у неё был упругий и блестящий. Я только и успел, что схватиться покрепче, но в последний момент акула свернула и прошла за кормой, и зацепила хвостом лодку.

Дар завизжала, и визжала, не переставая, лодка тупо и крупно вздрогнула и закачалась, и мы чуть не вывалились. Леса натянулась и лопнула.

Огромная тень скользнула под лодкой, плавник исчез, и видно было, как крупная акула, еле двигая хвостом, растворилась в мрачной глубине.

Я держал Дар за плечи. Она сильно дрожала и всхлипывала, постукивая зубами.

— Эй, эй! — говорил я, встряхивая её. — Эй, девочка моя, перестань!

— Это… ик! Это же… ик! — сказала Дар, в ужасе тряся головой.

— Молчи! — сказал я. — Это восторг. Самый обыкновенный. Сейчас пройдёт. Вот увидишь.

Я успокаивал её, но пришлось сесть за вёсла, потому что лодку утягивало в океан.

Я грёб, не останавливаясь, до самого берега, и совсем обессилел. Проклятая рыба. Снасть унесла. Девушку испугала. Меня тоже. Но какая она была большая.

Я вывалился из лодки на мелководье и лежал, омываемый прозрачной водой. Волны подталкивали меня в спину, я распластался в воде. Перед носом был песок, и откатывающиеся волны увлекали рой песчинок с собой, и они тонко звенели.

Дар села на песок и обхватила руками колени.

— Пик! — позвала она.

— Да… — сказал я. В воде было очень хорошо, и снова хотелось спать.

— Я есть хочу! — жалобно сказала Дар.

Я оттолкнулся руками и сел в воде. Волны стали толкать меня в бок.

Я вздохнул.

— Ты уху любишь?

— Сейчас я всё люблю.

Я потащил лодку из воды, и очень хотелось ругаться, но я сдерживался, а лодка стала раз в десять тяжелее. Набухает она, что ли, от воды.

Я быстро сварил уху, она получилась вкусной, дымящейся, но я не испытывал аппетита, да и Дар едва прикоснулась к ней.

Я прилег под пальмой. Вокруг было только бездонное небо, и безбрежный океан, и ровный бесконечный пляж, и редкие пальмы, уходящие вдаль, и гудящий ветер, и неподвижное солнце.

Только сейчас, когда было тепло, уютно лежать в глубоком песке, и можно было слушать завывания ветра, тело охватила страшная вялость. Я был почти разбит. Я чувствовал свой пульс, глухой и ровный, и тело было далеко, но сразу уснуть я не мог.

Я лежал, ни о чём не думая, до тех пор, пока песок рядом не зашуршал, Дар подошла лёгкими шагами, неясный звук которых тут же исчез, оборвался, по закрытым глазам прошлась тень, и Дар, томно потянувшись всем телом, улеглась и придвинулась ко мне.

Я, не открывая глаз, вытянул руку, и она положила свою головку мне на плечо и задвигалась, устраиваясь поудобнее, и затихла.

— Такая глушь, — сказала она тихо. — Жуть…

— Сильно испугалась? — спросил я негромко.

— Обалдела от страха, — сказала Дар. — Я думала, она на нас нападает.

— Это что, — сказал я. — Вот когда они действительно нападают…

— Брр… — сказала Дар.

— Все радости жизни. Барахтаешься, как куколка, а снизу эта туша идёт под косым углом…

— Хватит, — сказала Дар. — А что, с тобой такое было?

— А я о чем, — сказал я и замолчал.

— А что было дальше?

— У меня от страха выросли крылья, и я воспарил к небесам.

Дар улыбнулась.

— Нет, правда.

— Около берега дно обрывалось сразу. И тут эта рыба — но размерами с мамонта — появилась. Как кинется ко мне. — Я замолчал, переживая. Дар коснулась меня. — Ударила своей башкой, я — фонтаном вверх. Представляешь?

— Что? — спросила Дар.

— Неужели не представляешь?

— Представляю, — сказала Дар. — Кажется.

— Это умора, — сказал я убеждённо.

— Да, умора, — сказала Дар. — А что дальше было?

— Пока туша разворачивалась, я висел на скале, причём отвесной.

— Страсти какие в этом океане, — сказала Дар. — И давно ты ведёшь такую жизнь? С детства?

— Нет.

Дар удивилась и даже открыла глаза.

— Ты что? — спросил я.

— Я была уверена, что ты здесь живёшь всё время. А где ты жил раньше?

— В столице.

— Где, где? — переспросила Дар.

— В столице.

— Вот как? — сказала Дар. Похоже, она была озадачена.

— Ты удивлена?

— Да, да, — сказала Дар. Она помолчала в нерешительности. — Мне самой неловко, я приняла тебя за простодушного провинциала. Не во всех отношениях, разумеется, — добавила она спокойно, с затаённой усмешкой. — Но, в целом, увидев тебя, я решила, что передо мной — наивный увалень.

— Это когда? — спросил я лукаво. Я тоже открыл глаза.

— Ах, ты! — сказала Дар, мягко улыбаясь. — Признайся, что ты там делал?

— Тебя искал, — сказал я. Я оценил её откровенность. Про провинциала.

— И как? Я тебе понравилась?

— О! — только и сказал я. — Бездна чувств.

— Ну, конечно, так я и поверила, — сказала Дар, — чтобы сразу бездна чувств.

— Смотря, каких.

— А, это другое дело.

— А я тебе понравился?

— А зачем тебе это знать?

— Хочется, — сказал я.

— Не нужно тебе этого знать, — сказала Дар и поцеловала меня. — Тем более, что тебе это самому известно.

— Ладно, — сказал я, — пусть.

— Я хочу искупаться, — сказала Дар. — Искупаемся?

Мы пошли к воде. Дар шла рядом и улыбалась мне, когда наши взгляды встречались. Я шлёпнул её, и она отскочила, разбросав длинные ноги.

Мы понежились в чистой воде на мелководье, потом стали жариться на солнце. Дар подбирала ракушки и с удивлением их рассматривала.

— Одень рубашку, сгоришь, — сказал я, но она потянула меня к пальме.

Мы лежали, как прежде, щека к щеке, и я слушал ровное дыхание Дар, и всё остальное было далеко.

Где-то там остался родной городок, уютный, погребённый под зеленью, погруженный в многолетнюю спячку, осталась мать с её ночными гуляниями, оставался верный Лагуна, чуткий друг, остались бесчисленные праздники детства, а здесь были только унылый вой ветра над океаном и покачивающиеся, поскрипывающие пальмы.

Дар повернула голову с покойно прикрытыми глазами. Губы были приоткрыты, и видна была влажно и тускло поблёскивающая полоска зубов. Я почувствовал влечение, и мы начали вяло, как бы нехотя, целоваться. Дар открыла глаза, взъерошила мне волосы и стала смотреть, что из этого получилось.

— Какой ты смешной… — прошептала она.

— Да? — сказал я тоже шёпотом.

— Да… Просто ужас до чего смешной.

Она провела ладонью по моим волосам, скрутившись в талии, взяла растопыренной рукой мой затылок, прижалась к моим губам, и мы долго целовались, а потом я целовал её шею, Дар в это время замирала, сильно откинув голову назад, блуждая бездумным взглядом в высокой густой кроне пальмы, и тихо вздрагивала, когда я находил новую впадинку, образовывающуюся оттого, что она прогибалась назад всё сильней и сильней. Глаза девушки закрывались, а по лицу пробегали, как тени от облаков, яркие красные пятна, как скользящий румянец, волосы перемешались с песком, голова вдавилась в песок и в ствол пальмы, она резко напряглась, уперлась мне кулачком в грудь и обмякла, скривившись. Дар приподнялась, у неё появились силы, и, быстро осмотрев моё лицо, стала целовать его, тихо улыбаясь, это длилось долго, и я совсем забылся, как в волшебном сне, а в глубине глаз Дар что-то вспыхивало и гасло, взгляд был то сосредоточенным, то почти безумным и, глядя в эти глаза с испытующими искорками, я сам поражался себе. Мы были счастливы и, когда солнце перевалило за зенит, бесконечно усталые, уснули в объятиях друг друга, сном безмятежным и беспробудным, как дети.

Когда я проснулся, была ночь. Я лежал и смотрел на звёзды.

Проснулась и Дар.

— Пик… — шепнула она.

— Да?

— Уже ночь? Мы с тобой проспали весь день.

— Ты выспалась?

— О да. Как темно и ветра нет. Это океан так шумит?

— Да. Послушай, тебя искать не будут?

Дар помолчала, потом сказала равнодушно:

— Пускай ищут.

— Среди ночи, тебе, гостье, тоже, наверное, неудобно появляться.

Она засмеялась.

— Ладно, всё в порядке. Я вся в песке, Пик.

Вокруг было очень темно. Луна только начинала показываться.

Я пошёл по влажному песку у самой воды. Океан был очень спокойный.

Дар отстала. Я слышал, как она запрыгала на одной ноге, разуваясь на ходу, и как зашла в воду, и как вода захлюпала.

— Эй! А мы правильно идём?

— Конечно. У тебя возникли сомнения?

— С тобой? Никогда. — Она засмеялась и стала догонять меня. Её смех разносился по всему пляжу. — Веди меня, мой друг и повелитель! — торжественно сказала она и снова засмеялась.

Мы уже довольно долго шли медленным шагом, и Дар висла на мне, иногда забредая в воду, и кристальные волны с тихим журчанием накатывались на пятки.

Взошедшая луна ровно освещала пляж, и её свет лежал на унылых листьях редких пальм.

— Я слышала, у вас есть трущобы. Там очень страшно?

— Глухое место, особенно ночью. Старое строительство. Развал.

— А что там строили?

— Не знаю.

— А почему развалилось?

— Неизвестно.

— У вас настоящая провинция. Никто ничего не знает и ничем не интересуется.

— А что здесь интересного? Ничего.

— А школу ты пробовал бросать? У меня, понимаешь, нет никаких способностей к наукам. Но учусь я хорошо. У меня хорошие отметки.

— Ты и не будешь никогда заниматься науками, — заверил я её.

— Но ведь надо хорошо учиться, — возразила Дар.

— Зачем?

— Это неважно. Просто надо. Послушай, Пик, совсем не видно огней, разве мы так далеко уплыли? Постой… мы же идём в другую сторону.

— А ты только сейчас это заметила?

— Пик! Что ты задумал? Подожди. Подожди же! — Она схватила меня за руку. Её рука слегка дрожала. Она всматривалась мне в лицо. — Пик! — громко и жалобно воскликнула она, присев, и лицо её плаксиво исказилось.

— Что с тобой?

— Я боюсь… я… я… боюсь! — Она попыталась освободить руку, но я не отпускал, и на её лице появился ужас, она сказала: — Пик, перестань, куда мы идём, я боюсь! Я не знаю… — забормотала она. — Мне же говорили. Пик, неужели это ты… нет, я не верю, этого не может быть… — Она порывисто огляделась, вокруг был пустынный пляж и больше ничего, и Дар вдруг обмякла.

— Дар, что ты? — сказал я. — Чего ты испугалась?

— Нет, нет, ничего. — Она рассмеялась, но вид у неё был поникший. — Вот не представляла, что всё так будет. Я себе всё представляла по-другому.

Я уже заметил невдалеке очертания большого дома. Я решил воспользоваться привлекательной возможностью пощипать запасы старины Кредо. И заночевать там можно будет.

— Ты что, меня боишься? — спросил я.

— Не волнуйся, я уже взяла себя в руки.

— Кажется, мы пришли.

Мы стояли перед огромным особняком.

— Пик, — сказала Дар. — Отпусти меня.

— Да что с тобой?

Она молчала, опустив голову, потом потянула руку, я не отпускал, она рванулась, вырвалась и понеслась с места. Помедлив, я пустился за ней. Она бежала быстро и молча, и я не сразу её догнал. Она повалилась на песок и стала молча отбиваться, я стиснул её, она напряглась всем телом, изогнулась и замерла, глубоко вздохнув. Руки расслабленно вытянулись. Мы без сил лежали рядом. Я хотел помочь ей встать, но она оттолкнула меня.

— Это… это не ты!

— Ну да, — сказал я, ухмыляясь. — Не я.

Она, глядя на меня, вдруг успокоилась. Перемена в её настроении произошла внезапно.

— А что это за дом? — спросила она. — И так далеко от города.

— Сейчас посмотрим.

— Мне страшно, — предупредила Дар.

Дом был не такой, как у Кредо. Я отодвинул тяжёлые засовы средневекового вида. Дар быстро проскользнула и прижалась ко мне.

Входная дверь неожиданно распахнулась. Дар немедленно отыскала мою руку. Темнота внезапно кончилась. Большой зал был призрачно освещён. Мы вздрогнули.

С огромного, во всю стену, портрета смотрел Шедевр. Портрет был сделан мастерски, лицо Шедевра, несмотря на такое увеличение, было, как живое. Это впечатление усиливалось тонкой, едва уловимой усмешкой, замершей на его губах.

— Кто это? — Дар перешла на шёпот.

Я хотел сказать, но вместо этого шагнул вперёд. Во всём доме никого не было. Ни души. Все двери были раскрыты.

Мы с Дар вошли в спальню. Посреди комнаты стояла большая кровать. Дар уселась на неё.

— Иди сюда, — услышал я её голос.

Голос был сонный.

Я сел рядом.

— Спать хочу, — сказала Дар. Она опустила голову мне на грудь. — Ты что, не хочешь спать?

— Хочу, — сказал я, и Дар, сонно помаргивая, принялась расстёгивать рубашку на мне.

— Постой, — сказал я и встал.

Было очень тихо.

— Дар… — проговорил я.

Я взял её за плечи и встряхнул. Она была совсем сонная. Она пожала плечами и сонно улыбнулась. Снова пожала плечами. Не протестовала, что я её крепко сжимаю. Только смотрела перед собой и сонно моргала, и в её томных глазах больше не вспыхивало ни огонька.

Я повернулся к выходу. Я бросился вперёд, потому что во мне нарастала радость.

…Я сидел на берегу океана ночью, и всё было, как во сне, и из воды выходила девушка, её фигура была прекрасна на фоне фосфоресцирующих волн, она подошла, смеясь от восторга, и меня обдало свежестью, и я тоже засмеялся, хотя мне было совсем не смешно.

Над головой, над развалом, висела луна, а мы смеялись и не могли остановиться.

Глава 3

Балласт

Солнечный луч, желтый и слепящий, пробивался сквозь щель. Когда я смотрю на луч, он замирает.

Пылинки роятся, посверкивая, в снопах солнца, которые брызжут сверху.

Я отвожу взгляд и краем глаза улавливаю, как рыхлые желтые пятна тронулись друг за другом, обволакивая мелкие предметы и ярко выделяясь на ровных поверхностях, каких немного.

Чердак был весь завален. Посередине, начинаясь от входа, пролегала тропинка между разными вещами, и видно было, что, когда вещи начинали оползать на тропинку, их отбрасывали в сторону, а те, что потяжелее, оттаскивали. Все это напоминало свалку, свалку забытую, никому не нужную. Здесь не хватало только воронья.

Крыша над головой накалилась, и было душно. Осматривая чердак, я вымазался, как трубочист, потому что пыль лежала плотным ковром на всем, и клубы ее взмывали от каждого движения, и я яростно чихал, поднимая новое облако.

Я задумчиво посидел, глядя по сторонам, и услышал короткий резкий свист. Я высунулся.

Лагуна стоял внизу, крутя задранной головой, потому что солнце било ему в глаза, и собирался свистнуть по-настоящему, в чем равных ему не было, но я махнул рукой, он заметил и остановился.

Он явно обрадовался.

— Эй! — заорал он. — Сколько лет!

— Залазь ко мне.

Лагуна быстро вскарабкался по лестнице, видно было, как она дрожит.

Он смотрел на меня, как на марсианина, и мне было смешно.

— Что с тобой? — сказал я.

— Ты где пропадал? — сказал он. — Сыночка как волной смыло, а никто и глазом не моргнет. А что ты здесь делаешь? — спросил он, озираясь.

— Смотрю, что есть хорошего.

— А-а! Нашел что-нибудь?

— Нет.

— Ну, ничего, успеешь еще… О! — Лагуна оживился. — Знаешь, кого я встретил? Нет? Это конец света. Шедевра!

— Да ну!

— Ага! Смотрю — идет, гад! Все попрятались, увидев его. Увидишь, он опять шорох наведет…

— Не исключено, — сказал я. Шедевр был настоящим гигантом, которых рождает щедрая на всякие диковинки природа в здешних краях. Образ Шедевра не поддавался сравнениям, он подавлял, глушил все чувства, кроме созерцательного восторга.

Мы раньше составляли компанию, наводящую ужас на окрестности. Вернее, ужас наводил Шедевр, тогда ещё зелёный совсем, но уже с врождёнными повадками хищника, медлительный, с тяжёлым взглядом в упор, глаза у него всегда полузакрыты, а челюсть выпирает вперёд, как выдвижной ящик в шкафу.

Появлялся он все реже. Увидеть его я был бы рад. Лагуна знал это и сказал:

— Он сегодня на пляже будет. А потом мы пойдём в «Балласт».

Я кивнул. Я вдруг обратил внимание на руки Лагуны.

— Что это ещё?

Он посмотрел на свои кулаки.

— А! В тот вечер, когда ты исчез, я затеял потеху. Подождал тебя здесь, всем было очень весело, мне ждать тебя надоело, у стены стояла компания лгунов, я даже не вглядывался, свои, чужие, как подошёл, как врезал одному, и пошло, и поехало. Всех положил, сижу, любуюсь, девчонки — визг. Подвалило ещё, уложил и их и смотался поскорей.

— Чего так?

— А все стекались посмотреть.

— А, — сказал я. — Так, значит, никого и не разглядел?

— Нет, — сказал Лагуна беззаботно, — темно было.

Мы сидели и болтали ногами. Отсюда сверху был виден кусок пустой улицы, обширные участки крыш среди буйной зелени, залитые солнцем, и узкая полоска океана, сизая, далёкая.

Лагуна поглядывал на меня. Ему хотелось знать, где я был ночью, но я молчал. Мне не хотелось говорить.

Да и что я мог сказать? Я вспомнил Дар, вспомнил её и захотел увидеть. Это было неожиданное желание. Я поразмыслил. Идти куда-либо мне было лень. Я привык болтаться в полдень, когда никого нет. В этой пустынности было что-то захватывающее — будто вымерло всё живое, и ты — один. Совсем один.

Мы спустились вниз и пообедали с Лагуной на террасе. Мы ели жёсткие, как подошва, отбивные, и запивали их манговым соком. Я ел мало, вяло жевал и думал, что делать со школой.

Мать говорила о учёбе. Но интерес теперь один — потребить, и мать сразу оттаивала, понимая меня, тем более, что она сама часто была не прочь блеснуть в том небольшом кругу, который образовался на побережье.

Лагуна, пользуясь моментом, уплёл все отбивные и облизнулся. Он любил покушать. Он всегда, в любых условиях старался плотно покушать, но всегда оставался не то, чтобы тощим, но каким-то недокормленным, не соответствовал поглощаемому. Чтобы он хоть раз откинулся на спинку стула, похлопал себя по набитому животу и сказал «уф!», нет, Лагуна всегда хотел есть.

Я попросил кухарку Экзотику принести ещё чего-нибудь. На столе появился холодный окорок.

— Нагреть?

Но Лагуна уже с готовностью облизнулся раз-другой, не в силах сдерживаться.

— Не стоит.

Лагуна блеснул признательным глазом в мою сторону и, посерьёзнев, стал осматривать объект, вытягивая шею, выискивая уязвимое место. Окорок, со слона размерами, гордо лежал вверх тушей, утыкаясь пупырчатым суставом в белизну блюда. Лагуна дёрнул его за бок, потянул основание, попытался вывернуть край, так, как один борец крутится возле другого, пытаясь провести приём. Окорок выстоял недолго, проворно заработали челюсти, как мясорубка.

Лагуна всегда жевал с туго, до отказа набитым ртом. Я задумчиво смотрел, как он расправляется с окороком, потом поверх его головы увидел, как к нам по дорожке приближаются Корка и Дар, оба в белом с ног до головы.

Из-за поворота показалась еще одна девушка, она подпрыгивала на одной ноге, на ходу поправляя тапок, и догоняла Корку и Дар. Видимо, она была с ними.

Она тоже была в белом, только в талии была перетянута широким зеленым поясом.

Корка и Дар не ждали ее, но она догнала их и, сияя лучезарной улыбкой, взяла за руки, разделив.

Я смотрел на них спокойно, и Лагуна, сидя спиной, ничего не заподозрил. Он входил в азарт. Я ему позавидовал. Сейчас, подумал я, они испортят ему аппетит. Ну, не испортят, но помешают.

Я пошел навстречу гостям. Лагуна обернулся, но не увидел ничего интересного.

— Привет, Пик! — сказал Корка. — Как жизнь? Из кармана у него высовывались космического вида очки.

— Спасибо, ничего, — сказал я.

Девушки улыбались. Дар очень шли белые брюки и белая куртка.

— Давайте присядем, — сказал я, поводя рукой, совсем как на приеме.

— Здравствуй, — сказала Дар.

— Рад тебя видеть, Дар, — сказал я и перевел вопросительный взгляд на ее подружку: — Вас также…

— Топ, — представилась девушка с поясом медовым голосом и мягким движением, опустив подбородок на грудь, так что глаза весело смотрели исподлобья, откинувшись корпусом немного назад, протянула руку, словно для поцелуя. Рука была тонкая и светлая, с длинными хрупкими пальцами.

Я осторожно сжал их и отпустил.

Около беседки спал Сор. Мы разбудили его.

Реликт поднял помятую морду, недовольно пыхнул, что его разбудили и, бурча себе под нос, потрусил к забору, упал там, как подкошенный, и сразу уснул.

Сор днём был самым равнодушным существом на свете.

— Какая прелесть! — сказала Топ.

Мы все посмотрели на спящего Сора.

— Как его зовут? — спросила Топ. — Постойте, я угадаю.

Я улыбнулся.

— Сор. Просто Сор.

Топ обворожительно улыбнулась мне и звонко крикнула:

— Сор! Сор!

Как же, подумал я. Так он и услышал.

К моему удивлению, Сор заворочался, перебирая лапами, как велосипедист, и приоткрыл один глаз.

— Сор! — кричала Топ. — Ко мне, Сор, ко мне!

Я даже подумал, что Сор и вправду прискачет — как бы это не вошло у него в привычку — но он оказался воспитанным носорогом — происхождение обязывало — перебросил лапы на другую сторону и захрапел на левом боку, дав отдых правому.

— Какая прелесть! — снова сказала Топ, тоном пониже.

Дар и Корка уже сидели в беседке.

— Чем занимаетесь? — спросил я, усевшись напротив.

— Идём охотиться, — сказал Корка. — Пошли с нами.

— На кого охотиться? — спросил я.

— Подводная охота, — пояснила Топ.

— Мы всё приготовили, — сказал Корка.

Топ уселась рядом со мной. У неё были прекрасные золотистые волосы и хорошенькое лицо, словно сошедшее с рекламного проспекта. Она была в тонкой маечке, рисунок которой мягко искажался рельефом груди.

— Поедем за косу, — сказал Корка. — Там хорошо.

— У скал?

— Да-да. Там сразу глубоко.

— Бр-р… — сказал я.

— Что, что такое? — с весёлым интересом воскликнула Дар.

— Ах, вы не знаете, да? — сказал Корка.

— Откуда нам знать, — лукаво сказала Дар.

— Что? — сказала Топ. Голос у неё был детский. Она и казалась ребёнком, но её формы и глаза говорили о другом.

— Как Пик угодил в грот к муренам, — сказал Корка и захлопнул свой рот, поймав мой взгляд.

— Ну вот! — разочарованно сказала Дар. — Так всегда.

— А что, он выбрался? — спросила Топ. — Это же так опасно — мурены.

— Нет, он не выбрался, — сказал я.

— Как же так? — спросила Топ. — Я считала, что мурены — это верный обман. У них зубы, как штыки.

— Вероятно, это были безопасные мурены, — сказал Корка.

— Ладно, — сказал я, и они больше не говорили об этом.

Я действительно попадал в грот с муренами, и это было верным обманом.

— А вы не уехали? — спросил я дружелюбно у Дар. — Вам понравилось?

— О, я осталась, — сказала Дар. — На смену тем лбам у меня чудный друг.

Топ улыбнулась. У неё была хорошая улыбка, от уголков глаз разбегались тёплые лучики.

— Так, значит, твои друзья уехали? — спросил я у Корки.

— Да, — сказал он. — Вчера. Пик, идём, — сказал Корка, вставая.

Я тоже встал.

— Знаете, — сказал я, — я не могу.

— Вы это серьёзно? — спросила Топ, глядя снизу вверх.

Она продолжала сидеть. Я пожал плечами.

— Сейчас — никак.

— Жаль… — огорчился Корка. — Я плохо знаю место.

Мы пошли по дорожке.

— А может, передумаете? — спросила Дар. Топ с надеждой посмотрела на меня.

Я помолчал, потом посмотрел на девушек и рассмеялся.

— Н-нет, — сказал я. — Корка, сходите к Витамину. Он отлично знает места.

— Да, я так и сделаю, — сказал Корка.

— Он будет без ума от счастья. Вы ведь на машине?

— Да.

— Витамин согласится. Он прекрасно ориентируется.

Сор почуял, что гости уходят, и немедленно поплёлся к нам.

Он считал это своей обязанностью — провожать гостей. Приветствовать их он считал необязательным.

Он с серьёзной мордой шёл возле моего колена, потом отделился, приблизился к клумбе и твердокаменно встал на нее лапами. Несмотря на происхождение.

— Пикет, остановите его! — воскликнула Дар. — Такие прекрасные цветы!

Я покачал головой, улыбаясь. Сор снова присоединился к нам.

— Впрочем, мы сегодня можем еще увидеться, — сказал я.

— Куда-то идешь? — догадался Корка.

— Да, — сказал я. — Мы будем вечером в «Балласте». Приходите.

Девушки закивали. Они были очень милы.

Топ наклонилась и потрепала Сора по холке. Привратник был озадачен этой проделкой, но стерпел.

— Хороший филин! — сказала Топ.

— Любите животных? — спросил я.

— Да, — сказала Топ. — А почему бы их не любить? Они такие милые.

Корка посмотрел на страшилище Сора и хмыкнул.

— Давай, — сказал он.

— До свидания, — сказали девушки.

— Удачной охоты, — сказал я.

Сор отрывисто ухнул.

Девушки засмеялись. Я смотрел, как они усаживаются на нагретые сидения, и кабриолет без звука покатил, только колеса зашуршали.

Сор еще раз возмущенно ухнул, а потом потерял ко всему всякий интерес.

На террасе никого не было. На блюде грудой лежали кости и чистый остов. Я подумал, что Лагуна ушел.

Но, зайдя за террасу, я нашел его мирно спящим в гамаке. Лицо у него было такое, что я не решился его будить. Жаль было портить человеку такой сон. Я уважал сон.

Я залез в соседний гамак, раскачался. Гамак тихо качался, и я задремал, Разбудило меня ворчание. Сор настороженно смотрел в сторону парадного входа и грозно рычал. Наверно, к матери кто-то приехал.

Я лежал в гамаке и покачивался. Лагуна спал. Я вспомнил, что надо идти, выкарабкался из сетки и потряс Лагуну за плечо.

Разбудить его непросто. Пришлось вывалить гедониста на землю. Он упал и проснулся.

— А? — сказал он. — Что?

— Да просыпайся ты, — сказал я. — Пора, наверно.

Лагуна сел и протер глаза.

— Да, — сказал он. — Пошли.

Еще издали, идя по пляжу, я заметил большой раскинутый зонт.

Когда мы приблизились, оказалось, что под зонтом в изящной позе — руки сзади, одна нога вытянута, другая полусогнута — разлеглась девица ослепительной красоты.

Она смерила нас коротким надменным взглядом, будто лучом обожгла.

— Вот это да, — сказал я. — Нет, ты видел?

— Ага, — сказал Лагуна, облизнув губы.

— Здравствуйте, девушка, — сказал я вежливо.

Она не шевельнулась. Столичная штучка. Какие линии! Какой профиль! Вот это экстерьер! Я присел напротив девушки.

— Добрый день.

Глаза девушки, удлиненные, огромные, как озера, расширились от такого наглого приставания. Красивее женщины я не видел.

— Вы прекрасны, — сказал я, — как… — Я щелкнул пальцами. — Лагуна, подскажи!

— Как… сон, — сказал Лагуна застенчиво, присаживаясь рядом со мной. — Как…

Я испугался, что он подыщет для сравнения что-нибудь гастрономическое.

На ее губах зазмеилась высокомерная улыбка, она презрительно повела плечом. Женщина продолжала сохранять непринуждённую позу, не проронив ни слова, а мы с Лагуной, как сладкоежки в кондитерской, откровенно созерцали такое чудо, словно шедевр в музее, да это и был шедевр человеческого тела, и женщина откинула голову, коротко рассмеялась низким грудным смехом и, вернув голову в изначальное положение, выразительно посмотрела поверх наших голов.

— Оглянитесь, дурачье, — сказала она, будто по голове погладив. В ее голосе прозвучало скрытое торжество.

Мы с Лагуной потупили взгляды, будто осекшись, затаив веселье, одинаковыми движениями повернулись.

Из волн выходил Шедевр, такой знакомый и словно чужой. До чего он огромный, издали казалось, что из воды выходит морское чудовище, двуногое, прямостоящее.

Гигант неторопливо шел к нам, с горделивой осанкой, и могучие, звериные мышцы ходуном ходили под гладкой кожей при малейшем движении. Он еще вырос.

Мы с Лагуной глядели на него во все глаза, потом вспомнили про женщину и продолжили игру: панически переглянулись, сделав вид, что ноги отнялись, а Шедевр приближался, надвигаясь всей массой, поражая зрелищем громоздящихся, как завал в горах, мышц, их перекатывающимся изобилием.

Да, Шедевр со своей внешностью заткнул бы за пояс всех профессиональных атлетов, но плевать он хотел на все это, он силен по-настоящему, могуч, как динозавр, и быстр — этакий несокрушимый таран.

Он подходил, в упор глядя на нас своим тяжелым взглядом, и я подмигнул ему, сделав движение головой. Он не понял, в чем дело, но то, что вести себя следует не так, как обычно, он понял. Поэтому мы и сошлись, что понимали друг друга с полуслова.

— Что здесь происходит? — грозно пророкотал он. Ну и голосок у него появился.

— Ой! — сказал Лагуна как можно жалобней. — Мы не знали, мы не хотели…

Женщина удовлетворенно засмеялась. Тогда я сказал:

— Мы вовсе не хотели приставать к вашей девушке. Мы, — я икнул, — нечаянно.

— Ах, значит, вы пробовали приставать? — Шедевр сощурился, играя бровями над переносицей. Он был похож на античного бога. Громовержец.

— Роза! Они оскорбили тебя?

— Еще бы они смели! — сказала женщина ангельским голосом. — Но вели эти дикари себя нагло.

— Ах, так? — рявкнул Шедевр, оглушив нас. — Это вам с рук не сойдет.

— О-ха! — заорали и мы с Лагуной, подпрыгнули, состроили зверские лица и бросились на гиганта.

Женщина, пораженная, даже изменила позу.

Я обхватил одну ногу, Лагуна — другую, и мы стали тянуть их в разные стороны.

Шедевр застыл, и мы непродуктивно замолотили ногами по песку, но ничего не могли сделать, а потом он притворился, что ослаб, подался назад и сел, а мы накинулись на него, свирепо фыркая.

Вскоре и он истошно орал, сдаваясь, так как боялся щекотки, а мне даже неловко стало перед небом за такой его рев.

— Шедевр! — кричал Лагуна и молотил его по груди от избытка чувств, и я тоже хлопал, что было сил, и нес что-то от радости.

Потом мы успокоились.

— Как же я рад тебя видеть! — сказал я громко и, прыгнув, ударил Шедевра по плечу. Он с улыбкой закивал.

— А я! — заорал неотесанный Лагуна. Нормально говорить он не мог. — Это я как рад! — И он стукнул Шедевра по второму плечу.

Тот склонил челюсть в другую сторону и тоже закивал, и эта челюсть у него была, как выдвижной ящик, и весь он, целиком, с руками и ногами, был наш Шедевр.

Его подруга уже все поняла и тоже улыбалась нам.

— Познакомьтесь, — сказал Шедевр. — Роза, самая красивая женщина в мире.

Мы заулыбались и закивали, потому что это было похоже на правду.

— Обманщики! — сказала Роза. — Вы провели меня.

Лагуна надулся, как бы говоря «Ну так… еще бы!», а Шедевр расхохотался.

— Какой ты огромный, Шед! — сказал я. — Ты сам не знаешь, какой ты огромный!

Шедевр снисходительно склонил голову и провел рукой по коротким волосам ежиком.

— А мы с Розой решили прошвырнуться к местам моего детства, — сказал он. — Море здесь, сами знаете, и пляж…

— Значит, скоро уедешь? — с досадой спросил Лагуна.

Шедевр развел огромными руками.

— Что делать, что делать… Я только на отдых.

— Надолго?

Шедевр рассмеялся. Смех был ему к лицу. Как доброе божество.

— Еще денек? Так, Роза?

— Пожалуй, — сказала женщина.

— Что будем делать? — спросил Лагуна, скаля зубы.

Взгляд Шедевра поблуждал и остановился на Розе. На его немой вопрос она лишь едва заметно повела плечами и вперила в него свои красивые немигающие глаза.

— А куда мы бы могли пойти? — спросил Шедевр.

— Ну… — сказал Лагуна, поднимая глаза. — Мы с Пиком предлагаем «Балласт». Так?

— «Балласт»? — сказал Шедевр озадаченно. — А где это?

— Это новый кабак.

Шедевр вновь вопросительно посмотрел на свою подругу. Она поморщилась.

— Давай попозже, — сказала она. — Сейчас здесь так хорошо.

Шедевр нерешительно переступил с ноги на ногу и сказал нам:

— А может, в самом деле, попозже? Или, знаете что, оставайтесь с нами. А? Поныряем.

Мы с Лагуной переглянулись, и я сказал:

— Мы будем вас ждать в «Балласте» вечером, ладно?

— Ладно, — сказал Шедевр, — только, это, найду я этот кабак?

— Почему не найдешь? Вон он, виден. — Лагуна показал вдоль берега, в сторону трущоб.

Там, в дрожащем мареве, действительно можно было разглядеть что-то высокое, темнеющее на фоне песка.

— Ого! — сказал Шедевр, вытягивая богатырскую руку и поднося ладонь к глазам козырьком. — Куда забрался!

— А когда ветер! — сказал Лагуна. — Качает, как в шторм.

У меня дома в саду сидели Досуг с Мимикой.

Они ждали меня и дразнили Сора. Мать сказала им, что не знает, где я, и предложила подождать. Они остались. Сор хватал Досуга за ногу. Они были хорошо знакомы. Мимика смеялась, и Сор, припадая к земле, резко, оглушительно ухал, и кухарка вышла посмотреть, что с ним.

Увидев нас, Сор побежал к нам.

— Привет, — сказал Досуг и пожал каждому из нас руку своей твердой ладонью.

Мимика просто улыбнулась. Лагуна рядом растаял. Он так заулыбался, что мне неудобно стало. Когда человек влюбляется, он глупеет на глазах.

Мы пошли в беседку, и Сор поплелся за нами. Ему хотелось играться.

— Как звезды? — спросил я. — Мигают? Заигрывают?

— Домигались, — сказал Досуг.

— А что?

— Сворачиваемся.

Это было новостью. Мимика грустно закивала головой. Так она была ничего.

— А почему? — спросил Лагуна обиженно.

— Здесь же что-то строить будут, — сказал Досуг. — Вы, наверно, знаете. Вот так.

Он потянулся, заложив переплетенные пальцы за затылок, и зевнул, надувая шею. Он легко, мечтательно улыбался, глядя вверх, на пеструю зелень.

— Не жалеешь? — спросил я.

— Что? — Досуг резко выдохнул и захлопал глазами. — Да как тебе сказать. Раз мы мешаем новым свершениям. Да мы в горы уходим. В разреженные атмосферы. Там наблюдать одно удовольствие. Вот пляж жалко. Это не пляж, а сказка.

— Да… — сказал я.

Мимика молчала. Лагуна тоже молчал.

— Может, вы есть хотите? — вежливо предложил я. — Или пить?

— Нет, нет, — сказала Мимика. — Мы… — она быстро посмотрела на Досуга, — не хотим. Мы ели.

— Да, мы ели, — сказал Досуг.

Я молчал, раздумывая. Все тоже молчали, как воды в рот набрали. Вот ведь люди, подумал я. Что за люди.

— Лагуна, — сказал я, — а может, присоединимся к Корке? Все вместе.

— В такую жару? Нет, не хочется.

Тогда я все сказал. Сор равнодушно скользил взглядом желтых глаз, трогательно шевеля бровями, по лицам гостей. Если бы они выразили желание уйти, я бы не стал удерживать. Досуг словно угадал мои мысли. Он встал.

— Мы пойдем, наверное.

— А вы куда? — спросил Лагуна.

— На станцию, куда еще, — сказал Досуг. — Пока все погрузим. А еще надо собраться.

— Когда же вы уезжаете? — спросил я.

— Когда? — озадаченно сказал Досуг. — Я же говорю, пока не будем готовы к переезду. — Он подумал. — Может, завтра.

— Я зайду к вам. Попрощаться.

— Да что ты! Какой разговор! Еще бы ты не пришел. Приходи обязательно.

На Мимику и Лагуну я не смотрел.

У себя в комнате я не стал включать музыку, чтобы не уснуть, как всегда. Матери не слышно, или отдыхает, или укатила. Она немного обиделась, что я не был дома в тот вечер, когда она устраивала прием. Она дулась некоторое время и сказала, что я еще пожалею.

Я поинтересовался, почему это я пожалею. «Пожалеешь, пожалеешь, — сказала мать. — Тут такие гости были».

Свет клином сошелся на этих гостях. С ними и поговорить не о чем.

Я мысленно перебрал всех знакомых и вздохнул. Там, у скал, под беспощадным солнцем, разбили свой бивак Корка с девушками.

Поеду к ним, решил я. Я замер, предвкушая удовольствие, которое меня ожидало. Поныряю, подумал, я. Я так люблю нырять в эти океанские пропасти. Я потянулся.

За окном послышалось рычание, голос сказал: «Брысь, чучело!», и в проеме раскрытого окна моей комнаты вырос Лагуна. Я оторопел.

— Ты чего это? — спросил он подозрительно, глядя на мое лицо.

— А… так. Я ничего. А ты чего?

Лагуна мрачно смотрел на меня исподлобья.

— У тебя что-то случилось? — спросил я обеспокоенно.

Он молча покачал головой.

— А как же Мимика? — прямо спросил я.

— А! — сказал Лагуна и махнул рукой. — Они там по голову в делах.

— Помог бы, — ехидно сказал я.

— Что мешать, — сказал Лагуна.

— Вот и забудь, — сказал я. — Отметим это.

— А что у тебя есть? — спросил Лагуна.

— Сейчас увидишь… — сказал я загадочно.

Мы пошли в гостиную. В ней царила прохладная полутьма. Даже было зябко.

Я достал из бара набор «Моржа» и извлек из него бутылочку.

— Видал? — сказал я Лагуне.

— О! — сказал он с уважением.

Королевский набор был подарен недавно матери одним джентльменом безукоризненных манер.

Мы вернулись в мою комнату и разлили в фужеры зеленоватую жидкость, ароматную и прозрачную, как водичка.

— Ха! — сказал Лагуна, выдыхая. — То, что надо. А… — он поискал глазами. — Заесть нечем?

— Сейчас будет, — сказал я.

Лагуна взял в руки бутылку, щуря один глаз.

Я сбегал на кухню и приволок окорок.

— Прекрасно, — сказал Лагуна, становясь спокойным и сосредоточенным. — Все взял? Ага. Давай, закусим.

Я вздохнул.

— Слушай, Лагуна, ты есть собрался?

Лагуна воззрился на меня.

— Что здесь есть?

— Ну, как знаешь, — сказал я и стал разрезать окорок на части.

— Все будет в порядке, — заверил меня Лагуна, выставив ладонь.

Мы выпили.

— Мимика уезжает, — сказал Лагуна. — Ты знаешь, да?

— Знаю, — сказал я.

— Уезжает, — повторил Лагуна, уныло глянув на руки.

— Слушай, — сказал я и спросил то, чего обычно не спрашиваю: — Что у тебя с ней?

Лагуна уставился на меня.

— Ты хочешь знать? — спросил он, глядя из-под круглых бровей. — Правда, хочешь?

— Ну да, — сказал я. — Раз спросил.

— Наверно, я влюбился, — заявил Лагуна. — Знаешь, Пик, сижу с ней и так это все, знаешь…

— Только не скучай, — сказал я тоном, который не обидел Лагуну. Он успокоился и сказал:

— Не буду.

— Разберешься, — сказал я.

— Забудем про это, — сказал Лагуна.

Я не понял, про что «про это», но не спрашивал.

Лагуна приналег на окорок. Тот таял на глазах. Я ел немного, и чувствовал, что опьянел. Будто преодолел барьер и стал другим.

— Хватит жрать, — сказал я.

— А что? — сказал Лагуна.

— А вот что. — Я разлил остатки и протянул фужер Лагуне. — Держи.

Мы залпом выпили.

— Прекрасно, — заключил я. — Пошли!

— Куда это? — спросил Лагуна невнятно, с набитым ртом.

— Проведаем Корку с девчонками. Еще попадут в грот, хе-хе…

Я потащил Лагуну за руку. В другой он зажал отрез мяса.

Мы выехали на самокате Ореол и с ужасным ревом промчались по улицам, чтобы эти сони в своих постелях повскакивали после сиесты, потные их души. Похоже, Лагуну тоже проняло от начала поездки, и он просветленно выругался, ничего не забыв, и в этом я узнал прежнего Лагуну. Ругаться он умел.

Какая это ядерная штука «Морж», я почувствовал только когда выехал к океану.

Я ощутил дикий восторг, и дикую мощь, и только песок летел.

Я вылетел на влажную полосу рядом с водой, и пошел, и пошел по ней, стараясь только не вильнуть в океан, а Лагуна сзади от переполнявших его эмоций чуть не придушил меня, и свежий ветер туго бил в лицо.

Лагуна орал во всю глотку, размахивая окороком, и бил меня по спине, а я, расправив плечи, уверенно смотрел вперед, и влажный песок разбрасывался из-под колес, а сзади оставался пахотный след, и иногда пляж переворачивался в глазах вверх ногами и, помедлив, нехотя переворачивался то ли на голову, то ли наоборот, я уже не разбирал.

Я правил к месту, про которое говорил Корка, и доехали мы до него очень быстро, спрыгнули, бросив самокат, который замер, крутя передним колесом.

Мы с Лагуной, обнявшись, пошли по песку неверным шагом, утопая в нем по голень, горланя известную задушевную песенку.

Я орал, и он орал, я выкрикнул единственную внятную строчку, Лагуна рядом надрывался, и я победоносно допел концовку, на одном дыхании, и мы с ходу начали другую песню, но охрипли, остановились и отпустили друг друга.

Лагуна, оглядев дикие места подле нас, произнес длинную фразу, и такую, что волны приостановили свой бег.

Лагуна еще вспомнил прошлое этих мест и их безгрешных обитателей до мелового периода.

Вокруг осуждающе застыли скалы. Волны били об них, и с шипением, и с клокотанием выбирались из разъеденных ими же каменных ходов.

— Гляди, — сказал Лагуна, — русалка.

«Русалка» сидела на плоской скале и смотрела на нас. Безмолвно.

— Держи ее! — сказал Лагуна крепнущим голосом. — Окружай! Вот это улов!

— Ребята, что с вами?

Голос был человеческий, дрожащий, и был удивительно похож на голос Дар.

— Тюлень ты! — сказал я Лагуне. — Это же Дар!

Лагуна постоял, покачиваясь на широко расставленных ногах, похлопал глазами и кротко сказал:

— Замаскировалась… жаба.

Лицо Дар гневно исказилось, она вскочила. Я схватил Лагуну под мышки и потащил вдоль скал. Потом, выбившись из сил, решив, что хватит ему кататься на мне, уронил его на песок и упал рядом.

Светило солнце. Я закрыл глаза и сразу все закружилось. Я лежал с закрытыми глазами, и в голове все кружилось. Лагуна мирно сопел рядом и заснул, кажется.

Глаза, во всяком случае, закрыты, и не шевелится. А что он сказал? Я и не помнил. Что за комплимент.

Глядя, как все кружится — солнце в небе выписывало сверкающий кружочек — я отполз в тень и уснул, и спал недолго, но крепко, проснувшись от передвинувшегося солнца. Его лучи били прямо в меня, и лицо у меня вспотело. Лагуна спал рядом, и лицо у него тоже вспотело.

Опьянение, такое сильное и внезапное, выветрилось, прошло так же быстро, как и наступило.

Чувствовал я себя удивительно хорошо, и настроение было весёлым. Я посмотрел на Лагуну. Он спал, как убитый. Солнце ему не мешало. Я ухмыльнулся неизвестно чему и стал огибать скалы, разбрасывая ногами песок, засунув руки в карманы.

В голове всё пело.

На пятачке пляжа между скал лежала одежда. Я перешагнул через неё, зашёл в воду, сразу как провалился по шею, набрал воздух всей грудью и нырнул. Дно здесь было недалеко, самое место для охоты.

Правда, дальше начинался скат, всё более крутой и крутой, спуск обрывается в прозрачную черноту — там очень большая глубина.

Я плыл под водой, пока меня не потянуло, будто за волосы, наверх с неудержимой силой и не вытолкнуло из воды, как пробку.

Берег был далеко. Вода была очень чистая, изображения предметов были чёткими, но из-за нагромождения камней и леса бурых водорослей не было ничего видно, а охотники наверняка были там.

Я нырял и выныривал, пока не заметил, как блеснуло что-то белое, белизна человеческого тела. Я быстро поплыл туда, стараясь не потерять из виду перебирающие ноги в ластах.

Это были ноги Корки, он ещё был в маске.

Мне смешно было смотреть, как он с грозным видом водит ружьём по сторонам и хищно выворачивает голову, и стекло на маске отливает тусклым водяным блеском.

Он медленно шевелил ногами, между которыми сновали косячки рыбок, и медленно подплывал к скале, подкрадываясь к чему-то за ней. На поясе у него болтался здоровый плоский тесак.

Я подплывал со спины к нему ближе и ближе, пытаясь увидеть, кого же он намерен заарканить. Я всплыл над скалой и увидел: то была большая рыба-валун, существо мирное и совсем невкусное. Корку, вероятно, привлекли его размеры.

Он вдохновенно уставил своё ружьё в бок этой древней рыбе, вспотел, наверно, от волнения. Стрела прочно застряла.

Рыба дёрнула толстым могучим телом и потащила Корку за собой, лениво, но упорно, и венец творения не знал, что ему делать, только воздух стал вырываться чаще и, крутясь, упруго взмывал вверх.

Я тоже вынырнул, быстро отдышался и снова нырнул. Корку с рыбой я не увидел, а увидел ту девушку, что была с ним утром, она нависала надо мной, слабо работая ногами.

Я помахал ей рукой, и она, улыбнувшись, насколько это было возможно в маске, тоже покрутила рукой. Из-за камней суматошно вынесся Корка, он выглядел, как бирка у чемодана.

«Чемодан», судя по всему, начинал злиться, сделался подвижным и потянул в глубину.

Корка, оглядываясь на тьму, мотался за своей рыбой, но страх взял своё, и он вытащил тесак и стал бить и пилить шнур, валун сделал вираж, и Корка прочесал спиной дно, крутясь, как попало.

Я увидел, как от дна отделился чудовищный поплавок — акула, она тронулась и описала плавный стремительный круг, пройдя между мной и девушкой.

Воздух у меня кончался, я стал всплывать, и успел увидеть, что шнур не выдержал царапаний по нему лезвием и разъединился, рыба скрылась, а акула за ней, будто увлечённая водоворотом. Рыба была, конечно, ничего.

Я вынырнул. На пятачке пляжа сидела Дар, обхватив руками колени. Из-за камней появился Витамин, прыгая то на одной, то на другой ноге, вытряхивая воду из ушей.

Он приблизился к Дар. Она подняла голову. Их губы слились в долгом поцелуе. Куда катится мир, подумал я.

Обнявшись, они медленно переворачивались, как два борца, по песку, замирая при этом.

Недотрога Нектар природу презирала. Её любимым занятием был одухотворённый просмотр рекламы, досадливо перебиваемой другими бесполезными передачами.

Я снова нырнул.

Прямо подо мной на дне сидел Корка, ноги в разные стороны, и осматривал ружьё, держа его за ствол. Девушка колебалась рядом, и волосы её струились. Я быстро упал на Корку и толкнул в спину; он покачнулся, резко разогнулся, чуть не опрокинувшись, и схватился за тесак. Я состроил ему рожу, а девушке это понравилось, она оживилась, а потом ловко развернулась и уплыла, плавно взмахивая ногами в ластах.

Я, оторвав взгляд, поплыл к берегу.

У одежды сидела Дар и с тоской смотрела, как я выбираюсь из плещущейся между камнями воды.

— Привет, Дар, — сказал я. — Что делаешь?

— А! — сказала она. — Вот, сторожу одежду.

Я не обратил внимания на её слова, потом недоуменно уставился на неё.

Я взял её за плечи.

— Что случилось? — ласково спросил я.

Дар брезгливо пошевелила плечиками.

— Ты весь мокрый! — сказала она. — Не трогай меня.

И вдруг я догадался.

— Ты… из-за той акулы? Да?

— Да, — сказала Дар. Она помолчала. — Когда подошли к воде, меня даже передёрнуло. Боюсь.

— Очень нужно, чтобы ты лезла в воду к акулам. Там их сейчас масса.

— Правда?

— Да, — соврал я.

— А как же они?

— Отстреливаются. Но силы неравные, — серьёзно сказал я.

— А как же Топ? — воскликнула Дар. Она плохо понимала, что я шучу. — Что с Топ? — Дар недоверчиво посмотрела на меня. — Ты шутишь?

— Ну конечно! — сказал я и, нагнувшись, поцеловал её в лоб. — Глупенькая! Они давно нырнули?

— Да, — сказала Дар. — Скоро должны выйти.

— Подождём, — сказал я и упал на песок, который сразу облепил меня.

— Я чуть не испекся, — раздался сверху голос. Я поднял голову и увидел Лагуну на скале.

— Я чуть не испекся на этом солнце, — сообщил он и спокойно спрыгнул, как мне показалось, прямо на меня, я даже удивился, что он не попал.

— Жарит как, собака, — сказал Лагуна. Он был вялый и странный, со взлохмаченными волосами. — Привет, — бросил он Дар.

Она окинула его холодным взглядом и не ответила. Он не обратил на это никакого внимания.

— Надоело мне, — заявил он. — Пик, мы сегодня наберёмся. Устроим торнадо. Всех в трущобы. Я сегодня наберусь. А если ты мой друг, то наберёшься со мной. — Он уставился на меня. — Ты мне друг?

— Конечно, — сказал я. — Мы сегодня ух, как дёрнем.

— Ага, — сказал он, заулыбался и вдруг нахмурился. — Что это у тебя?

— Где?

— Вот, вот!

— Что, что такое? — сказал я.

— Развернись! — потребовал Лагуна.

— Голову напекло? — сказал я.

Лагуна сзади задумчиво сопел.

— Где это ты так?

Дар мельком глянула на мою спину и сразу отвернулась.

— Да что такое? — заорал я. — Ты можешь сказать толком?

— Упал, что ли?

— Отцепись. Надоел.

— Ладно, — сказал Лагуна и пожал плечами.

Он посмотрел на меня, на Дар и вдруг, как школьница, отчаянно покраснел.

Я расслабленно откинулся на спину.

На небе, как всегда, не было ни облачка, оно было чистое и синее.

С моря донесся сильный всплеск, будто рыба хвостом хлестнула. Из воды выбирался Корка, а за ним девушка.

Корка встал на ласты и шлепнулся обратно в воду. Всегда он был робкий. Сейчас он изображал из себя гуляку, назло методу. Он закрутился на месте. Лагуна с интересом следил.

— Самец!

Девушка скинула ласты, как тапочки, обеими руками охватила мокрые волосы, покрутив головой с закрытыми глазами, прогнулась назад. Грудь напряглась и округлилась. Девушка, не меняя позы, открыла глаза и весело рассмеялась. На всем теле у нее застыли крупные капли.

— Топ, — сказала Дар, — как охота?

— Прелестно, — сказала Топ. — Там такие рыбы! Одна как потащит Корку…

— Да? — сказала Дар без интереса.

— Да, — сказала Топ. — Корка прокатился на одной. Корка, правда, весело было?

— Очень, — сказал Корка. — Чуть не лопнул со смеху.

— Вот, видишь, — сказала Топ. — А я что говорила. — Она свесила сырые волосы, наклонив голову.

Я смотрел на нее. Одно ухо оголилось. Оно было очень нежным. Топ посмотрела на меня своими задорными глазами. Лицо у нее еще было совсем детским, не до конца оформившимся, полным лукавой прелести.

Топ растянулась на песке рядом со мной, подставив тело солнцу.

— Хотите загореть?

Она, лежа на животе, повернула голову.

— Хочу.

— Напрасно, — сказал я.

— Почему?

— У вас хороший оттенок от природы. Вам не надо загорать. — Я провел пальцами по атласному плечу. Ее глаза смеялись.

— Вам не нравится шоколадная кожа? — спросила она.

— Нравится, — сказал я. — Но кожа может сгореть.

— Да, — сказала она и перевернулась на спину. — Это ужасно.

— Вы что, будете загорать? — спросила Дар.

Она оделась и стояла, глядя на нас. Корка тоже оделся и держал все снаряжение.

— Идемте! — сказал он. — Я проголодался зверски.

— Вы идите, — расслабленным голосом сказала Топ. — Я останусь, полежу.

— Топ, — сказала Дар. — Перестань. Что за каприз?

— Неохота никуда идти… — отозвалась Топ слабым голосом.

— До машины, — сказал Корка. Он устал стоять со всем скарбом в руках.

Топ ничего не сказала.

— Мальчики, — сказала Дар, — донесите ее до машины.

Лагуна, сидевший в тени под скалой, ухмыльнулся, но не пошевелился. Ему тоже было лень.

— Топ, — сказала Дар, — пойдем, а? Пойдем.

Девушка не отвечала.

Я сказал:

— Я ее привезу.

Корка пошел, нагруженный, как верблюд. Дар посмотрела ему вслед, на меня. Я утомленно прикрыл глаза. Дар ушла за Коркой. Обиделась.

Лагуна, кряхтя, встал, долго отряхивался звучными шлепками, осматривая одежду со всех сторон.

— Я с ними поеду, — сказал он. — Не забудь про вечер.

Мы остались одни, и я это остро почувствовал. Дар, наверно, здорово разозлилась. Даже не сказала ничего.

Топ, казалось, уснула. Я заложил руки за голову.

— Уехали? — тихо спросила Топ, не открывая глаз.

— Да, уехали, — сказал я.

Топ немедленно напряглась и села.

— Надоели, — сказала она беззлобно, сердито надув губки. — Опекают, опекают, как ребенка.

— А разве вы не ребенок?

Топ улыбнулась.

— Не знаю, — сказала она. — А вы?

Я подумал.

— Я был ребенком.

— А теперь?

— Тоже не знаю.

— Вот видите. — Она медленно огляделась. — А тут еще так хорошо. Какие вы счастливые здесь, Пикет.

— Да, — сказал я, подумав: «А что дальше?» Она была близко, совсем близко, и ничего не стоило протянуть руку и обнять ее, но я пока не хотел этого делать. У нее был такой восторженный взгляд, так самозабвенно вбирающий в себя всю красоту послеполуденного неба и океана, что мне не хотелось, чтобы он изменился.

А он бы изменился, это точно. Наверно, она бы недоуменно посмотрела на меня, или отпрянула бы. А может, осталась бы спокойной. Кто его знает, никогда не угадаешь наперед первую реакцию девушки. Впрочем, в этом есть своя прелесть.

— Что вы задумались? — спросила Топ. — Скучаете?

— Нет, что вы, — сказал я.

— Знаете, когда они уходили, я так хотела спать, просто ужас, а теперь не хочу.

— Бывает, — сказал я. — Хотите, я вам покажу пещеру?

— Идемте. — Глаза у девушки загорелись.

Нагромождения острых рассыпчатых скал уходили вверх.

— Куда дальше? — спросила Топ.

— Тут, понимаете, вход только с моря.

— А там красиво? — спросила Топ.

— Увидите, — сказал я. — Плывите за мной.

Мы зашли в воду и тихо поплыли, огибая скалистую стену. Мы плыли, и, наконец, открылся огромный вход в пещеру с высокими, как в соборах, сводами, и заплыли в него.

Вода была темная, будто болотная, и прозрачная, видно было изрезанное, каменистое, заросшее дно. Вскоре я коснулся его ногами и подождал, пока доплывет Топ.

Она тоже встала на дно, переминаясь с ноги на ногу на камнях. Я взял ее за руку, и мы вышли. Топ мелко дрожала. Зубы у нее тихо постукивали и заразительно.

— Бр-р… — сказала она. — Пекло вокруг… А здесь холодильник.

— Нужно обсохнуть, — сказал я нерешительно.

— Вы правы, конечно, — сказала она. — Но легко сказать — обсохнуть.

— Вы побегайте, — сказал я. — На месте.

— Вот еще, — сказала она.

— Хотите, я вас согрею? — спросил я.

Она разом перестала постукивать зубами и посмотрела на меня в упор. Если бы она спросила сейчас: «И только за этим вы меня сюда затащили?», я бы решил, что она просто курица.

— Попробуйте, — сказала Топ, вновь принимаясь еле слышно стучать зубами.

Я положил ладони на мокрые плечи и стал осторожно растирать их, а Топ неподвижно стояла и только покачивалась при каждом растирании.

— Кажется, хватит, — сказала она. — А там что?

— Водопад.

— Нет, правда?

Мы проследовали вглубь пещеры. Ущелье вверху смыкалось, но узкая щель, извилистая, уступ в уступ, оставалась, и по ней тек сумрачный свет.

Впереди, со скал, спускался водопад, совсем маленький, образуя живописные пороги, с которых свисали седые нити текущей воды, взбитой, как пена.

— Нравится?

— Нравится… — сказала Топ. Мы стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели на водопад, маленький, но все же водопад. От него исходил слабый шум, но облака радужного тумана, какие повисают над большими порогами, не было. Это был мирный водопадик, и хрустальные струи, стекая, журчали неутомимо и деловито.

Я положил руку на плечо Топ. Это получилось невольно, само собой. Я слегка сжал ее плечи своей рукой, посмотрев девушке в глаза, и прочитал в них удивление. Секунду я колебался, не зная, как быть, затем убрал руку.

— А если идти по водопаду, куда он приведёт? — спросила Топ дрогнувшим голосом.

— Что? — Я помолчал и сказал: — Скалы кончаются.

— А-а, — сказала Топ, слабо кивнув. — Понятно.

— Только по нему трудно подниматься, — сказал я, — дно скользкое.

— А давайте попробуем, — сказала Топ.

— Вы хотите? Давайте.

Мы полезли на первый порожек и по очереди шлёпнулись.

— Вон как скользко, — сказал я. — Видите?

Но мы всё-таки полезли, на четырёх конечностях, подшучивая над неловкостью друг друга.

Вода струилась между ног, и под ступнями проскальзывало дно, занавешенное длинной ярко-зелёной травой, ровной, будто в струнку расчёсанной.

Сначала можно было хвататься за кустики по бокам, потом всё теснее сужающийся ручеёк стали обступать скалы, и оставалась неширокая щель, в которой мы и протискивались.

— А змей здесь нет? — с опаской спросила Топ.

— Давай полезем наверх, — сказал я. — Дальше тупик.

— Подсади меня, — попросила Топ.

Одна нога её ещё подрагивала у меня в руках, а другой она искала, за что бы зацепиться, точку опоры, нашла, и рукам вдруг стало легко.

Топ бесстрашно карабкалась между двух сдвинутых стен, и это было несколько странное зрелище: хрупкая девушка среди мрачных коричневых поверхностей. На секунду она приостановилась, глянула вниз, на меня, и вновь пошла хвататься за что попало, продвигаясь наверх.

Как же, думал я, нам не попалось ни одной змеи. Я выбрался на вершину и увидел, что Топ, присев на выступ, ждёт меня, глядя вдаль.

Вид вокруг был красный и жаркий от начавшегося заката. Топ задумчиво повернула ко мне голову. Я сел рядом с ней.

— Не пришлось упрашивать.

— Я люблю приключения, — сказала Топ.

— Пойдём? — сказал я.

— Идём, — сказала Топ, медленно поднимаясь.

Мы спустились со скал, порядком надоевших, и погрузить ноги в песок было полным наслаждением. Песок был сухой, горячий до самых глубин, и мы бороздили его голенями, и он безмолвно смыкался, совсем как вода.

Самокат лежал так, как я его оставил, на одном боку, с вывернутым рулём, и за ним тянулся разрытый след.

Я остановил самокат перед виллой Корки. Топ, легко спрыгнув, повернулась ко мне.

— Ну что, пока? — сказала она сквозь грохот двигателя.

— Мы ещё увидимся? — спросил я.

— Конечно, — спокойно сказала Топ и улыбнулась.

— Ты случайно не уедешь завтра?

— А разве сегодняшний день уже кончился? — ответила она вопросом, обворожительно улыбаясь, как это умеют делать только хорошенькие девушки. — Ладно. Благодарю за экскурсию.

Она сказала это без иронии, улыбнулась ещё раз, помахала кончиками пальцев и, повернувшись, пружинистым шагом подошла к воротам.

Наступал вечер. Всё вокруг было озарено тусклыми оранжевыми лучами солнца, низкими, широкими, косыми, и от них повсюду ложились густые пепельные тени.

Народ бродил, как на водопое, примериваясь к магазинам, пустыми весь день.

Я приехал домой. Мать сидела в гостиной и читала письмо. Она читала его, повернув бумагу к свету.

— Здравствуй, ма, — сказал я.

— Здравствуй, — отозвалась мама, не отрываясь от чтения.

— Что читаешь? — спросил я, но мать не ответила, и я не стал настаивать и пошёл в свою комнату.

— Подожди, — сказала мать.

Я остановился.

— Садись, я должна тебе кое-что сказать, — сказала мать.

Я сел и выжидательно посмотрел на неё.

— Нам написал Итог. Ты помнишь его?

— Смутно, — сказал я.

— Он хорошо тебя помнит.

— Он берётся устроить мою судьбу? — догадливо спросил я.

— Ну-у, — сказала мать, выпятив губы трубочкой и поведя глазами. — В некотором роде…

— Очень любезно с его стороны, — сказал я.

— Он зовёт тебя к себе. Ты знаешь, он в столице занимает важный пост. Ты ведь понимаешь, что значит в жизни молодого человека — помощь такого влиятельного хвастуна. Ты не будешь, как все здесь, плюшевой игрушкой.

— Конечно, — сказал я.

— О тебе спрашивают многие наши знакомые. Дедушка Эффект интересуется. Твоя тётя…

— Какая тётя?

— Тётя Рутина. Разве ты уже забыл её? Она была так добра к тебе. Странно даже…

— Разумеется, я её помню, — сказал я. — Ей лет триста. Она тоже готова помочь?

— Нет, нет, пойми меня правильно, ты знаешь, сколько у нас знакомых.

Да, я это знал. Знал я также, что у матери осталась кругленькая сумма, и она смело прокучивала её, считая себя при этом особой рациональной, радужно полагая, что количество банкетов увеличит её капитал, пока этот миф не лопнет, как и все мыльные пузыри.

— Тебе обязательно надо выслать меня в столицу? — сказал я.

Мать села рядом и обхватила мою голову руками. Она тихо покачала её из стороны в сторону.

— Что ты говоришь, — сказала она мягко. — Как ты можешь говорить такое. Я думала, что ты хочешь стать настоящим человеком. Только в большом городе можно серьёзно стать на ноги. А здесь… что? Здесь только побережье. У тебя светлая голова. Скажи, мой мальчик, что тебя привлекает больше всего?

— Не знаю, — сказал я и встал.

Мать подняла голову. Глаза у неё стали большие и печальные.

— Я не знаю, — сказал я.

— Ты подумай над этим, — тихо сказала мать. — И ещё. Сегодня заходил Абсурд. Он сказал, что ты должен подумать о своём будущем. Ты ведь давно не был в школе?

— Я схожу.

— Правда, сходи, — сказала мать. — Это нужно.

— Я зайду, — сказал я и пошёл к себе. Мать смотрела мне вслед.

Я и не знал, что обо всём этом думать. Обо всех этих знакомых доброжелателях, о далёком городе, где можно пробиться, о дальнейшей жизни в том ореоле, какой она рисовалась даже самым близким людям. Что-то было в этом скользкое и отталкивающее. Я чувствовал, что мне глубоко чужды вся эта жизнь, и все эти люди. Такими, как они, я быть не мог. А как терпимо относиться к чужим недостаткам, я не знал.

Гости были разные, но я так любил, когда все были вместе. Когда праздник заканчивался, и гости расходились, мне становилось очень грустно.

Я хотел, чтобы праздник никогда не заканчивался.

И я совсем не хотел уезжать отсюда. Почему я должен уезжать? Я поразмышлял и пришёл к выводу, что этот вопрос решён.

Я походил по комнате. Я свыкся с этой небольшой комнатой с несоразмерно большим и низким окном, выходившим в сад, и столом в углу.

На поверхности стола остался засохший обвод от бутылочки, которая днём так взвинтила настроение. Бутылка была убрана, и мать, естественно, не сказала ни слова на этот счёт. Она удивительно деликатна в таких случаях, и мне это нравится, я ценю это больше всего, потому что это труднее всего.

Легче всего быть уверенным в своей правоте и лезть ко всем.

С детства побеждать не любил.

Я не люблю вспоминать эти годы. Эти прекрасные годы детства. Безмятежного детства.

Я не люблю вспоминать это время потому, что надо мной нависал странный, непонятный мир шоу, который не исчезал, когда мать целовала мои закрытые глаза, готовые уснуть, и когда тем же поцелуем будила меня.

Я не люблю вспоминать свои размышления о искусственном обществе.

Будто бы в цивилизованной окружающей среде, используя доступные внешние средства, всем может быть все дано.

Непонятно было, как публика договаривается.

Мы, участники, никогда не забывали договориться между собой, кто есть кто.

Это было непременным условием — точно знать всё заранее — любого праздника.

Гости без конца лицемерят, никому не доверяют. Как же они договариваются между собой? И тут я оказывался в тупике. Как договориться без обмана.

Как это мать сказала — стать настоящим человеком. Или не так? Встать прочно на ноги. Я почувствовал, как начинаю закипать. Человека ведут по жизни, как марионетку.

Я хорошо понял это. Вы, подумал я с вызовом, кукловоды. Кашлял я на вас. Я почувствовал себя самим собой. Я сел за стол. Тихо вечерело.

За окном завели свой оглушительный стрекот насекомые. Послышался длинный переливчатый свист, потом ещё и ещё, как удары бича. Я не замечал его поначалу, потом вскинул голову.

Я задумчиво сидел и смотрел в окно, пока в нём не появился Лагуна, чёрным силуэтом.

— Сидишь? — сказал он зловеще, повернул голову и сообщил кому-то рядом. — Сидит. Я свищу, а он расселся.

— Допустим, сижу, — сказал я. — А ты чего шумишь?

— Я надрываюсь, а он даже не соизволит… — начал Лагуна, но тут в проёме окна появилась маленькая рука и дёрнула его за локоть. Это была Мимика.

— Он уже набрался, — сказала она мне. — Добрый вечер. Я говорила ему, потерпи.

— А не хочу я терпеть, — сказал Лагуна с гонором. — Надоело! Пик, пошли, — требовательно сказал он.

— Идём, — сказал я и шагнул через подоконник.

Лагуну шатало. Шатало его здорово. Он потянулся и чмокнул Мимику в щеку.

— Ух, как я тебя люблю, — сказал он.

Мимика ничего не сказала.

На углу Лагуна не избежал столкновения с ябедой. Ябеда остановился и сказал:

— Места мало?

— Нечаянно, — сказал я.

— Не твоя забота, — сказал Лагуна ему.

— Молчал бы, пьяница — сказал ябеда. — Толкается, и ещё недоволен.

— В чём дело? — спросил я, начиная злиться. — Вам объяснили про неловкость. Идите своей дорогой.

Лагуна сказал Мимике: «А ну, отпусти!» и быстро, почти не шатаясь, подошёл к ябеде и сразу швырнул его. Тот согнулся и опал на спину, держась за живот от смеха. Я схватил Лагуну за плечи.

— Что ты делаешь? — сказал я.

Мы пошли, и я вспомнил, что Мимика не проронила ни слова.

— Делать людям нечего, — сказал Лагуна, сплюнув. — Доказывай потом…

Что за дебош, подумал я, он же пьяный был только что. Лагуна заметно помрачнел и ускорил шаг. Мимика шла около него, как тень.

— Куда вы так несётесь? — сказал я.

Я с трудом поспевал за ними. Будто скорость у них — у пары — удвоилась.

Новый кабак «Балласт» был освещен и маяком торчал на холме. Оттуда доносились музыка, и крики, и громкие голоса.

Из открытой двери первого этажа падала полоса яркого света.

Второй этаж, состоящий из выпирающих квадратом стен, тоже был освещен, и в цветных стеклах двигались четкие профили мужчин и женщин. Кабак был просторный, а наверху была терраса, где отдыхали и глядели на океан.

Мы прошли мимо широкой двери, за которой стоял мерный и мощный гул веселья.

Наверх вела лестница. Перила были новенькие, как и всё здесь. Из-за лестницы выходила стойка, здесь находился центральный бар.

Дверь сбоку вдруг распахнулась, и из помещения вынесся оглушительный шум, гам, и несколько вегетарианцев важно проследовало к центральному бару.

— Я желаю здесь! — возгласил один из них.

— Да, там, пожалуй, душновато, — сказал другой.

— Душновато! — сказал третий. — Я вам удивляюсь. К тому же сидеть со всяким сбродом!

С ними были две дамы.

У главного бара было очень чисто и опрятно. Блестел свежевымытый пол, стены и стойка сверкали. Всё убранство помещения было продумано до мелочей. На стенах висели расплывчатые, как было модно, фотографии знаменитостей во весь рост на фоне разных видов.

За стойкой находились сам Штамп.

— Идёмте дальше, — сказал я. — Наверняка наверху кого-нибудь встретим.

— Идёмте, — сказала Мимика.

— Я не против, — сказал Лагуна. — Только давайте здесь пропустим по стаканчику.

Я заказал три коктейля.

— Может, присядете? — вежливо спросил Штамп.

— Мы здесь ненадолго, — сказал я.

— Как, уже уходите? — удивился Штамп. — Так скоро? Вам не понравилось?

— Нет, — сказал я. Я отпил порядочный глоток. — Ты нас не так понял. Мы хотим подняться наверх.

— А-а! — облегчённо сказал Штамп. — Обязательно поднимитесь. Уверен, вам понравится.

— А там всё на месте, спускаться не придётся? — сказал Лагуна.

— А разве кто-то спускается? — с чарующей улыбкой сказал Штамп.

Лестница в самом верху вдруг натужно заскрипела и сразу заметно прогнулась. Появились две огромные ноги, переступающие со ступеньки на ступеньку и, глядя, как ноги растут, и как появляется туловище, мы напряглись, гадая, что это за циклоп, а за туловищем появилась голова, пригнутая, чтобы не зацепиться макушкой, и мы увидели Шедевра. Он сразу заметил нас и сказал с улыбкой:

— Вы, аборигены! Где вас носит? Я вас жду, жду…

Он был громаден и казался ещё больше здесь, в помещении, занимая значительную часть его объёма.

— Ах, Шедевр! — сказал я ему снова, как днём на пляже. — До чего ты здоровый!

— Тихо, мелкота! — сказал он, умеряя свой низкий, рыкающий голос, при звуках которого замирало сердце — такой он был грозный, даже когда спокойный.

Все с уважением и со страхом взирали на великана.

— Я оставил свою крошку, — прорычал Шедевр, — чтобы промочить горло.

Бармен сразу понял намёк и быстро смешал коктейль. Шедевр следил за ним одним глазом.

— Расторопный малый, — проговорил он, протягивая ручищу и принимая объёмистый кубок, наполненный до краёв. Он поднёс его ко рту и спокойно сделал несколько больших глотков. — Прилично, — сказал он и обратился к нам: — Здесь получше, чем у Абсурда.

— А ты откуда знаешь? — спросил Лагуна.

— Заходил к нему днём, — сказал Шедевр.

— Он, наверно, очень тебе обрадовался, — предположил я.

— Без ума, — кратко ответил Шедевр, и было ясно, что Абсурд испытал всю гамму человеческих ощущений, кроме радости. — Когда я уходил, гостеприимный хозяин потерял сознание, — сказал Шедевр. Он увидел наше недоумение и пояснил: — Я его пальцем не тронул.

— Нервы сдали, — догадался Лагуна, очень довольный.

— Именно, — сказал Шедевр. Он повернулся, налёг своей массой на стойку и в упор посмотрел на Штампа. — У тебя, надеюсь, нервы покрепче, а, гений?

Штамп льстиво хихикнул. Он заёрзал, как жук, пронзённый гневным немигающим взглядом гиганта в упор и, снова глупо оскалив зубы, хихикнул. По лицу поползли красные пятна. Он вспотел.

Шедевр, не дожидаясь ответа, повернулся к нему спиной и сказал:

— Моя девочка наверху заждалась, наверно. — И он мягким движением опустил осушенный бокал на стойку.

Мы пошли наверх, несколько подавленные.

Это помещение существенно отличалось от того, что осталось под нами. Оно было очень большим.

Везде вкраплены тусклые разноцветные оттенки, подобранные со вкусом. В зале царил растворенный ими полумрак, и в нём были видны очертания низких столиков, разбросанных по всему залу на удачном расстоянии друг от друга, и за каждым столиком сидели и тихо переговаривались.

В дальней части зала звучала стелющаяся мелодия, в которой неподвижно застыли две-три обнявшиеся пары. Музыка текла прямо из стен, из невидимых пор, поверхность стен была своеобразным динамиком.

Шедевр и здесь привлекал всеобщее внимание.

Мимика села на высокий вращающийся стул. Лагуна заказал напитки. Бармен кивнул и стал разливать, а я смотрел на него. Бармен был молодой, красивый. Глаза у него были большие, почти чёрные, с длинными ресницами, нос прямой. Рот великолепного рисунка, с изящно выпяченной нижней губой, гладкой и блестящей, изображал снисходительную скуку.

Это выражение дополнялось глазами, устремлёнными вниз, ровными густыми бровями, высоко поднятыми, отчего на лбу собралось несколько неровных складок. Под гладко выбритым подбородком была посажена бабочка, безукоризненно смотрящаяся на крахмальной белизне сорочки.

Глядя на него, я тоже ощутил лёгкую тоску.

Может, здесь было и хорошо, но мне не этого хотелось. А ещё Лагуна с Мимикой упорно молчат и только переглядываются. Я обрадовался, когда меня кто-то позвал. Меня звали от столиков. Там сидели Корка, Фат, Дар, Топ и… изъян, я даже глазам своим не поверил.

— Бум! — заорал я, раскидывая руки. — Ты ли?

Бум легко вскочил, он вообще очень подвижный.

— Ну, ну, здорово, Пик! — говорил он, хлопая меня по плечу.

— Откуда ты здесь? — спросил я.

— Я проездом.

— Всё ездишь?

— Конечно.

— Нравится?

— Да!

— Это хорошо.

— О да, это очень хорошо! — согласился Бум.

Он, как обычно, сиял улыбкой, и зубы у него были крупные, и улыбка освещала смуглое лицо этого парня, и волосы курчавились, как прежде. Я очень давно его не видел.

— Я мимо ехал, — сказал Бум. — Хотел к тебе, и встретил их. — Он показал на Корку. — И они сказали, что ты придёшь сюда.

— Правильно, — сказал я.

Я прикрыл глаза.

Мне вдруг стало невыносимо скучно. Это тот красавчик бармен навеял. Мне стало так тоскливо. Вот приехал Бум. Он отличный друг. Он многое может понять. А я не знаю, что сказать. Я совсем не знаю, о чём его спросить. Он работает. Живет в столице. Наверно, у него есть подруга, самая лучшая из всех его подруг, и они, может быть, поженятся.

— Бум, — сказал я, просунув два пальца под бокал и приподнимая его. — Давай, пропажа! За встречу!

— Будь здоров, — сказал Бум, оживлённо блестя глазами.

Ну вот, сказал я себе, может, полегчает. Я выпил бокал чего-то очень крепкого. Топ молча протянула мне какие-то стручки, которые ели все вокруг. Я взял два стручка, разом сунул их в рот и стал жевать. Они были ничего, съедобные.

Дар, Корка и Фат о чём-то говорили между собой, но я даже не вслушивался. Я сказал Топ — только потому, что она посмотрела на меня в тот момент:

— Идём со мной.

— Ты хочешь пригласить меня потанцевать? — спросила она.

Я неопределённо крутнул головой, взяв её за руку.

— Куда вы? — спросил Бум.

Он взял Топ за другую руку и, подержав, отпустил.

— Я знаю, куда вы, — сказал он. — Я скоро тоже приду. Только поговорю с Лагуной.

Я кивнул и повёл Топ за собой.

Шедевр с подругой сидели одни за столиком. Шедевр сидел за столиком, как за блюдцем.

— Мы к вам, — сказал я.

Шедевр кивнул, а его подруга улыбнулась. Это была та самая женщина, что на пляже днём. Она была очень красива.

— Чтобы долго не думать, выпьем, — сказал я.

Шедевр опять кивнул, и мы выпили. На столе не было никаких стручков, но зато была аппетитного вида плоская рыба на блюде, залитая красным соусом.

Рыба была нетронута, и я захотел есть, придвинул к себе блюдо и стал есть рыбу.

Я вспомнил о Топ, предложил и ей, но она почему-то отказалась. Странно, подумал я, рыба такая вкусная. Я вдруг осознал, что пьян, и стал есть медленнее. Шедевр молча исподлобья смотрел на меня.

— Чего уставился? — сказал я с набитым ртом. — Голодный я. — Я проглотил кусок, вытащил кипу салфеток и всеми отёр рот и руки, вымазанные в красном соусе, и бросил их, скомканные и испачканные, на стол.

— Запить надо, — заявил я.

— Эх, Пик, — сказал Шедевр, и мы с ним выпили.

— А вы не пьёте? — спросила женщина Топ.

— Немножко.

— Выпейте со мной, — сказала женщина. — А то Шедевру со мной скучно.

Шедевр покосился на неё, но ничего не сказал, и она легонько столкнула с Топ рюмки.

— Как ты живёшь? — спросил Шедевр.

— Что?

— Я спрашиваю, как ты поживаешь?

— Ты серьёзно?

— Да.

— А ты как думаешь?

Шедевр промолчал. Он очень умён, этот гигант, и проницателен. Когда-то мы все были вместе. Какая-то пелена застилает мне глаза. А сейчас я не могу уговорить Лагуну сходить в джунгли.

Мною овладело ностальгическое настроение. Как вернуть то, что было?

То время, когда мы зависали по всему побережью до самых портов в одну сторону и до курортов, самых роскошных курортов в мире, в другую сторону, и танцевали возле увеселительных заведений в надежде рукопожатия, и дружили со всеми компаниями, и те постоянно ходили жестоко обманутые, потому что Шедевр входил в тело, начинал наливаться соками, и всё побережье трепетало перед его именем, и мы были дерзкие, и наглые, и циничные, и смотрели на всё прямо, и готовы были умереть друг за друга, время презрения ко всему лживому, фальшивому, лицемерному действительно было праздником.

Каждый праздник был так прекрасен, что казался неповторимым.

Больше этого не будет никогда.

Кажется, Шедевра тоже охватило что-то в этом роде, потому что он поволок меня к стойке, и красавчик бармен нас безупречно обслужил. Мы расправились со своими порциями и пошли вниз, чтобы выпить там.

К нам присоединился Бум, как и обещал. По-моему, он стал каким-то сдержанным. Ему это не идет. Глаза у него в любом состоянии сумасшедшие, и когда поведение не приближается к буйному, получается диссонанс.

— Что ты так на меня смотришь? — спросил Бум. — Просто я трезвый.

— Негодяй, — сказал я. — Как ты смеешь?

— А с кем пить?

— Что, не с кем?

— Не с кем.

Внизу было по-прежнему пусто. Штамп тоже попытался нас идеально обслужить, но все разлил.

— Сядем, — сказал Шедевр, не обратив на это внимание.

Новенькая лестница заскрипела, и Лагуна виновато подсел к нам.

Шедевр прищуренным глазом оглядел каждого из нас и стал медленно разливать по бокалам.

— Первый тост, — сказал он. — Кто?

— За то, что было, — сказал я. — За то, что ушло.

— Идет, — сказал Шедевр, и все присоединились.

Бум поморщился.

— Почему ушло?

— Ладно, помолчи, — сказал Шедевр.

Мы надолго замолчали. Неловкости от молчания не было.

— Знаете, друзья, а я уезжаю, — хлопнул вдруг Лагуна.

Мы молча уставились на него.

— Ты что-то сказал? — вкрадчиво осведомился я.

— Я… это, — сказал Лагуна растерянно. — Уезжаю я!

— Куда это? — ласково спросил я.

— С астрономами. В эти, как их, горы. Наблюдать за иными мирами.

Я помолчал, а потом растерянно сказал:

— Ты так, да?

— С каких это пор ты интересуешься другими мирами? — спросил Бум.

Он ничего не знал, и я наступил ему на ногу. Бум очень удивился, но больше не спрашивал.

— Иные миры… — сказал Лагуна, закатив глаза.

Мы стали прятать взгляды. Мы с Бумом стеснительно смотрели в сторону, только Шедевр насмешливо продолжал изучать романтика Лагуну.

— Да… — сказал он. — Вы, ребята, даёте. А как же побережье?

— Какое там побережье…

— Дело, конечно, твоё, — сказал Шедевр. — А ты, Пик, что намерен делать? Случайно не уезжаешь тоже?

— Да нет, — сказал я. — Не уезжаю. — Я подумал, что совсем не знаю, чем занимается Шедевр там у себя в столице. Не спрашивал никто из нас. А сам он молчит. Он хитрый, змей. Скрытный.

— Удачи тебе, — сказал Шедевр, поднимая бокал.

Мы выпили.

— Чем будешь заниматься? — спросил Шедевр.

— Найдется, чем.

Шедевр неопределённо хмыкнул и больше ни о чём не спрашивал, задумавшись о своём.

— Что у вас за торжественное настроение? — спросил Бум.

Мы снова выпили, ни за что. Лицо у меня начало деревенеть. Но до нужного состояния ещё далеко.

— Я проведаю свою малышку, — сказал Шедевр. — Её нельзя надолго оставлять. — Он тяжело поднялся и, тяжело ступая, ушёл.

— Так, значит, — сказал я Лагуне. — Бежишь. Оставляешь меня.

— Ну что ты говоришь такое, — сказал Лагуна. — При чём здесь…

— Ладно, я понимаю, — сказал я. — Я так. А в джунгли мы так и не сходили.

Лагуна виновато улыбнулся и обезоруживающе пожал плечами.

— Так сложилось, — сказал он. — Да и стоило ли?

— Нет, — сказал я несогласно. — Ты не говори. Ещё как стоило.

Лагуна вздохнул, не отпираясь. Бум потихонечку пропускал бокал за бокалом. Ему было неловко быть таким трезвым. Он старался.

— А как ты, Бум? — спросил я. — Всё молчишь и молчишь. Будто подменили.

— Сытый я стал, — сказал Бум. — Спокойный. Женился я, ребята.

— Что за вздор! — вырвалось у Лагуны.

— Угораздило, — сказал я. — Как же ты так оплошал?

— Да как… — улыбнулся Бум. — Известно как. Быстрые ножки, алые губки… Закружило.

— Н-да, — сказал Лагуна. — Дети есть?

— Будут, — сказал Бум. — У меня будет большая семья. А мне нравится, как хотите. И не тянет никуда. Ночью остановишь машину, остыть, разляжешься на траве, заложишь руки за голову и думаешь — хорошо!

Он был миролюбивым парнем, симпатягой, и теперь всё меньше в нём было безотказной экспансивности, присущей его натуре.

— Это, конечно, неплохо, — рассеянно сказал Лагуна. — Без няньки.

Я был уверен, что он сейчас мыслями ушёл к обсерватории, к высокогорью, где он будет рядом с Мимикой. Мимика хорошая девочка, но мне она всегда казалась несколько бесцветной, а тут раз и — чувство. Раньше это слово нас очень смешило. Смешное слово.

— Значит, гуляем в последний раз? — сказал я.

— Почему в последний? — сказал Лагуна. — Я думаю, мы ещё увидимся.

Я горько усмехнулся.

— Разве что случайно.

— Мир тесен, — сказал Бум. — Увидимся.

— Моё окно всегда открыто, — сказал я.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказал Лагуна.

— Пока, Лагуна, — сказал я.

Я хотел сказать «прощай».

— Пока, Пик, — сказал Лагуна.

— Ты уходишь? — спросил Бум.

— Да, мы пойдём, — сказал Лагуна. — Я провожу Мимику.

Он тоже ушёл. Я запомнил его последнюю улыбку.

— А как ты с женой живёшь? — спросил я у Бума.

— Знаешь, неплохо. Совсем неплохо.

Я покивал понимающе и сдвинул две бутылки боками.

— Напьёмся? — сказал я.

— Можно, — сказал Бум. — Сегодня можно.

Мы быстро допили оставшееся в бутылках. Лицо, начавшее было размякать, снова окаменевало. В голове зашумело.

— Тебе потише надо, — сказал Бум. — У тебя вон какая фора.

— Чепуха, — сказал я.

По лестнице спускались Корка и Фат с девушками.

— Вы, ценители! — весело сказала Дар, заприметив нас. — Хватит вам!

Я повернул голову. Бум уже шёл обратно с пузатым графином. Это был коньяк, и отличный.

Это было то, что я хотел. Самодельные обстоятельства.

— Потише ты, — снова сказал Бум.

Он сходил ещё раз к стойке и принёс какие-то жёсткие худые колбасы. Вкус уже не ощущался. Я грыз кусок колбасы и пил соус. Дар, покачивая бёдрами, подошла ко мне и положила руки на плечи. Я налил из графина и протянул ей.

— Не хочется, — сказала Дар. Она посмотрела на меня и сказала: — Если ты настаиваешь… — Она осторожными глотками отпила немного, пробуя, и опорожнила вслед за этим весь бокал.

— Вот теперь ты мне нравишься, — сказал я, еле двигая губами. — Садись, — хлопнул я по колену.

Дар преспокойно села на моё колено и отломала кусочек колбасы, отправив его в рот.

— Какая вкусная колбаска, — сказала она.

— Хоть буду знать, — сказал я, отрывая новый кусок.

Корка, Фат и Топ стояли у стойки и разговаривали со Штампом. Они стояли очень ровно, и это меня удивляло. Не нужно им разговаривать со Штампом, подумал я.

Не нужно им разговаривать с муляжом. Это противоестественно. Особенно для Топ. Зачем ей это нужно?

К стойке подошло ещё несколько человек. Дар обхватила меня за плечи, и мы поцеловались. Бум с улыбкой смотрел на нас. Он, не двигаясь, потянулся только рукой и наполнил до половины три бокала. Напиток с бульканьем, порциями лился из толстого горлышка.

Я захотел на улицу.

— Постой-ка, — сказал я Дар.

Опираясь на спинку стула и стол, я поднялся. Голова сильно кружилась. Дар села на моё место.

— Ты куда? — спросила она.

— На улицу.

— Я с тобой, — сказал Бум.

— Я сам, — сказал я, еле ворочая языком. Соображал я, как мне казалось, очень ясно, только вот тело не слушалось. Я сделал шаг, и меня качнуло.

Я пошёл к выходу, мимо стойки, и меня очень сильно шатало, будто пол был палубой, и штормило. Все посмотрели на меня, но мне было всё равно.

По стенке я вышел на улицу.

Дверь у выхода была распахнута, и там стоял страшный шум, и галдёж, и было накурено. Я подумал, что это что-то вроде фильтра. Все, кто хочет удовольствий попроще и публику погорластей, оседают здесь. Диффер… как её… дифференц… даже подумать не могу. Разделение, короче.

На улице поднимался ветер, и океан шумел.

Здесь, на холме, ветер был особенно ощутим. Он был тёплый и упругий, и шёл плотной массой, как стеной. Было темно, только видны были далёкие огни на горизонте и фосфоресцирующие волны в океане.

В голове всё кружилось, и ветер обдувал меня. Я прислонился к стене. Мыслей никаких не было, только знакомое ощущение, будто всё нереально.

Ветер заметно крепчал, налетая тугими волнами, и гудел высоко над головой в звёздной мгле, и океан монотонно, волнующе вторил ему. Мне чудились голоса миллионов людей.

Я вернулся обратно и остановился у стойки.

Все — я плохо различал лица — замолчали.

— Что умолкли? — спросил я грубо. — Я мешаю?

— Кто это? — негромко спросил один вегетарианец у другого.

Тот что-то ответил, но я не расслышал. Топ с удивлением смотрела на меня. Я повернулся ко всем спиной и стал смотреть на перчатки, рядками заполняющие полки.

— Выбрать публику! — говорил Корка. — Это же не вещь.

— О чём вы? — говорила Топ чистым голосом. — Я вас не понимаю, Корка.

— А, не слушайте меня, я так, — говорил Корка. — Вы завтра точно уезжаете?

— Конечно, — спокойно отвечала Топ. — Я обещала…

Кому она обещала, я не разобрал. Вегетарианцы тоже разговаривали, громкими грубыми голосами. Мне показалось, что они говорят слишком громко, и это раздражало. Я опять описал разворот на каблуках и сказал:

— Вы что, потише не можете?

Они сразу замолчали, и Бум быстро подошёл к нам.

— Кто это такой? — уже в полный голос спросил один вегетарианец.

— В столицу их! — сказал другой, и третий тоже что-то сказал, но мне было этого достаточно, я уже себя не помнил, схватив перчатку со стойки, треснул одного вегетарианца, и она лишь зацепила его, потому что он отклонился, и я сразу кулаком въехал ему в челюсть, и он с грохотом упал на спину, а остальные отскочили и не шевелились. Трусы, подумал я. Ублюдки.

— А ну пошли отсюда! — заорал я сипло. — Что я сказал!

Мы с Бумом медленно пошли на чужаков, наклонив головы. Они попятились к выходу, развернулись и исчезли.

Я удовлетворённо посмотрел им вслед, покачиваясь с каблуков на носки, и туманным взором окинул всех вокруг, а Фат бесцеремонно нарушил молчание пьяным голосом:

— Это ты здорово его боднул. Зашевелился. Оживает.

Он вытаращил глаза на приходящего в себя с видимым удовольствием лежащего на полу.

— Пусть уползает… — пробурчал Бум, стоявший всё это время наготове.

Мы пошли к своему столику, не забыв ещё один графин. А удобно с этим Штампом, подумал я. Справедливый Витамин нас бы уже загрыз своими подсчётами.

— А помнишь, какие раньше были диспуты, — сказал Бум. — Когда мы в «Кратере» сцепились с той сворой из порта. Вот те стояли! Если бы не Шедевр, туго бы нам пришлось — ребята работали, как песню пели.

— Но Шедевр им показал, — сказал я. — Где у них пробел в познаниях.

— Что он им показал! — возразил Бум огорчённо. — Он их повыкидывал, как котят, вот и всё. Это не интересно.

— В общем, ты прав, — вынужден был я согласиться, подумав. — Получается очень просто. Бум, ты не забывай заезжать.

— Да что ты, — сказал он. — Конечно.

Дар с нами не было. Она куда-то ушла. Вместо неё к нам подошли Корка и Топ.

— А где Фат? — спросил я.

— Фат опять влюбился, — сказал Корка со смешком. — Он каждый раз влюбляется.

— Фат — это тот безумный толстячок? — спросила Топ.

Я посмотрел на неё. Волосы у неё были, как пушистое облако.

— Фат — наш мастер, — подтвердил Корка.

— Почему — мастер? — спросила Топ.

— Фанатик собирает робота. Сам, — сказал Корка. Он все знал. — Робот будет, как живой.

— Вот как? — сказала Топ насмешливо.

Она смотрелась в нашей пьяной компании. Она была в тонкой маечке, облегавшей красивую грудь.

— Сейчас таких роботов делают, — сказал Бум. — Я сам видел.

— Что ты видел? — спросил я.

— Снимает человек шляпу и говорит: «Здравствуйте», — сказал Бум и обвёл нас круглыми диковатыми глазами. — А это робот.

— Здравствуйте, — сказал я, и все засмеялись.

— А знаете, — сказала Топ, — нам говорили, когда человек хмелеет, у него ослабевают социальные связи, и остаются одни инстинкты. Значит, человек действует механически.

— Я всё-таки робот, — сказал я с удовлетворением. — Спасибо, Топ.

— Я же не про тебя, — сказала она.

— Обрываются, значит, социальные связи, — сказал Бум.

— Ослабевают, — поправила его Топ.

— Всё равно, — сказал Бум. — А чем объяснить тот факт, что людям свойственны общие застолья? Нет уж. Изобилие роднит людей.

Топ промолчала. Она была чудесной девочкой, хорошо воспитанной и здравомыслящей.

— Роднить-то роднит, — сказал я, — да только не успеешь побрататься, как все вокруг уже не говорят, а хрюкают.

— Не будем спорить, — отмахнулся Бум.

— Я и не спорю, — сказал я. — Я хрюкаю.

— Брось.

— Всё, — сказал я.

Мы продолжали инициативно брататься, чтобы отличить суетливую человеческую сущность от гордого животного братства, и я себя не сдерживал, будто угодил в каменный век.

Кому нужны все эти нарядная многогранность, вселенский кругозор, артистическая всеохватность!

Ведь никому абсолютно ничего не угрожает. Никакой угрозы нет, ни внешней, ни внутренней. Чем больше я пытаюсь всем угодить, тем меньше это им подходит.

Мир не тронь, а ему о нас позаботиться — всегда пожалуйста. И больше никакой опасности. Никто не думает кардинально менять жизнь, максимум, чего хотят искатели приключений — это всего лишь все приукрасить.

Комната плыла куда-то и никак не могла уплыть. Бума рядом уже не было, куда он делся, я не знал. Не неандерталец Лагуна, не пролетарий Бум, а я, светлая голова, надрался самым наглым образом.

Помню, что поднялся наверх, походил там со своей опухшей рожей, цепляя всех подряд. Главное, я помнил зачем-то, что невозможно никого подвергнуть реальной опасности. Я опрокинул пару столиков, но всё было улажено, иначе как бы я смог беспрепятственно колобродить дальше?

А я поднялся на террасу, свесился через перила и чуть не вывалился, и жалел об этом, думая, как бы эффектно завращалось всё в глазах.

В глазах и так вращалось, но хуже было то, что я совсем отупел и говорить уже не мог.

Потом меня кто-то усадил рядом с собой, наверно, кто-то из наших, и я слышал сквозь туман бубнящие голоса и, привалившись к стене, забылся.

Сколько это длилось, не знаю, но стал я приходить в себя от прохлады вокруг, и ещё оттого, что сзади меня кто-то трогал.

Я разодрал глаза щёлочкой и, туго соображая, обнаружил, что лежу на нескольких стульях, свесив одну руку до полу и щекой прилипнув к обшивке стула.

Я оторвал голову от стула, это удалось с трудом, и с ещё большим трудом провернул её, так, что шея скрипнула.

Надо мной кто-то стоял, вплотную к спинкам стульев. Вначале я видел только расплывчатое светлое пятно, а потом, вглядевшись, увидел, что это Топ. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и деликатно касалась моего плеча. Она убрала руку, затем вновь тронула моё плечо и тихо покачала его. В её глазах был спокойный, живой интерес и лёгкая грусть. Я резко дёрнулся, пытаясь встать, испугав девушку, и скатился, как куль, на пол.

Топ быстро обошла стулья и заботливо помогла мне подняться. Тихо постанывая и мыча, я сел на стул, а Топ стояла напротив меня. Добрая душа, она пришла, чтобы разбудить меня.

Мы были одни на пустой террасе, и я понял, почему так прохладно — дул пронзительный ветер с океана и мотал упавшие салфетки, прибивая их к ножкам стульев.

Было очень темно, и только рядом на стене горели жёлтые матовые фонари.

Я потряс головой.

— Ты себя плохо чувствуешь? — участливо спросила Топ.

— Да… нет, — проговорил я сухим ртом. В горле тоже было сухо. Я нашёл руку девушки и сжал.

— Спасибо тебе, — сказал я.

— Ну что ты, — сказала Топ. — Я просто вспомнила, что ты здесь… остался, и что холодно становится.

Я закивал. В голове всё ещё клубился туман. Топ стояла в одной маечке на свистящем ветру.

— Ты простудишься, — сказал я.

— Нет, — сказала она. — Наоборот, даже приятно.

Что-то выросло у входа. Топ бросила туда долгий взгляд, и я тоже посмотрел. Вначале я даже не понял, что это, содрогнувшись внутренне. Это стоял Шедевр, заслоняя вход, стоял неподвижной горой и молчал, и тёмные глубокие глазницы были направлены в нашу сторону, и жёлтый фонарь у входа превратил его лицо в древнюю маску дебоша, рельефную, жестокую и пугающую. Руки были сплетены на груди, а ноги-колонны широко расставлены.

— Вы здесь… — сказал он негромко.

Он легко нырнул в узкий дверной проём и исчез, будто его и не было.

— Ужас, — сказала Топ, глядя своими большими глазами на то место, где только что стоял оборотень. — Я боюсь его.

Я поднялся, размял онемевшие члены, легонько, чтобы не обидеть, охватил Топ за плечи и подошёл с ней к краю террасы. Ветер развевал и путал пушистые её волосы.

— Не надо его бояться, Топ, — сказал я. — Он очень хороший.

— Наверно, — сказала Топ. — Но когда он смотрит, дрожь берёт.

— Он очень добрый, — сказал я.

Мы постояли, и Топ сказала:

— Пойдём. Я замёрзла.

Было очень поздно. Людей было мало. Этот кабак не из тех, где веселятся всю ночь.

Проходя через второй этаж, я отметил, что он почти опустел. Внизу также почти никого не было. За стойкой прохаживался, чтобы не уснуть, Штамп в белой куртке. Глаза у него были сонные. У стойки были только Корка, Фат и две девушки с ними.

— Давайте к нам! — сказал Корка, улыбаясь. Глаза у него закрывались сами собой.

— Что будете пить? — спросил Фат. Он держался молодцом. За свою подружку.

— Мне бы водички, — смиренно сказал я. — Обычной.

Штамп со скучной миной открыл бутылку минеральной воды.

Я выпил полстакана лопающихся пузырьков. Вода щекотала горло.

— Теперь лучше, — сказал я. — Топ, может, присядем?

— Конечно, — сказала Топ.

— Если я сяду, то усну, — сказал нам вслед Фат. — А я ещё спать не хочу-у… Правда, рыбочка?

— Ты ещё совсем свежо смотришься, — сказала ему «рыбочка». — Только, ради всего, не пыхти на меня.

— Не буду, — сказал Фат.

Мы с Топ уселись, и я стал смотреть на неё, какая она спокойно-уравновешенная, и смотрит перед собой, и на меня тоже, положив руки на стол.

Я смотрел на неё, потом осторожно взял её за плечи и мягко поцеловал в губы, она, раскрыв губы, вернула мне поцелуй, ничуть не смутившись, как послушная пай-девочка.

Я почувствовал глубокую скрытую радость, глядя на ясные глаза Топ, на её позу, исполненную небрежной грации, и это чувство не было похоже ни на какое другое.

И я негромко рассмеялся — так хорошо было на душе.

— Ты чудная девочка, Топ, — сказал я.

Топ мягко улыбнулась и — радость — осталась прежней, своим спокойным взглядом посмотрела по сторонам и снова улыбнулась мне.

В помещение, громко разговаривая, как всегда бывает с улицы, вошли трое жадин и белокурая женщина.

— Я говорил, что будет открыто, — сказал один мужчина, высокий толстяк с одутловатым лицом.

— Я вообще не знал, что это место работает, — сказал другой. — Я раньше был здесь. Ничего такого не видел. — Он шагнул к стойке.

Третий мужчина подтащил стул поближе и усадил женщину.

— Сейчас ты согреешься, — сказал он.

— Издалека? — спросил Корка.

— Из порта.

— Ого! — сказал Фат. — За сколько?

— Да мигом, — сказал второй мужчина, лысеющий и с усиками. Он был не прочь поговорить. — Решил, чем плестись, попытаю счастья, и помчал. Съехал с трассы и по каким-то тропкам… Добрались. Увидел огни и сюда. Удачно добрались. Так, Студия?

— Да уж, — пробурчал толстяк. — Застряли бы в трущобах, чего хорошего…

Штамп ожил, увидев новых клиентов.

— Отдыхаете? — спросил Корка доброжелательно.

— Отдыхаем, — сказал толстяк слегка раздражённо.

— Если бы не вечная спешка, может, и отдохнули бы, — сказал водитель.

Третий мужчина сказал:

— Машину так оставили?

— А что с ней станется? — сказал водитель. — Здесь сейчас ни души.

— Я схожу, посмотрю, — сказал третий мужчина.

Толстяк с одутловатым лицом покрутил бутылку короткими пальцами, хмыкнул.

— У вас хороший выбор. Но цена… — А, скажите… — Толстяк наклонился и что-то тихо доспросил.

— К сожалению, нет.

Скрывая неловкость, толстяк огляделся, залпом допил свой стакан и налил ещё.

— Эх, — сказал водитель, — мне больше стакана никак нельзя.

— Что ж делать, — равнодушно сказал толстяк.

— Потерплю, — сказал водитель. Он пил свой стакан медленно и обделенно обтирал усы.

Вернулся третий мужчина, ничего не говоря, стал около стойки, глядя на этикетки.

— Как, не угнали машину? — спросил его водитель.

— Нет, не угнали, — сказал третий мужчина. — Глянь-ка, — сказал он женщине. — Твоё любимое. Ты, помнится, везде искала.

— Где, где? — сказала женщина, подходя к стойке, осторожно ступая. — Ты прав, — сказала она, прищуриваясь и поправляя волосы.

— Вам уложить? — Штамп был польщён.

— Да, будьте так добры… — сказала женщина. — Сколько возьмём?

— Бери побольше, — великодушно сказал толстяк. Видимо, за Студией оставалось последнее слово в такого рода делах.

— Что, стоящий напиток? — заинтересованно спросил Корка, придвинувшись поближе и взяв одну из бутылок, которые ставил рядышком Штамп.

— Гармония от него без ума, — сказал толстяк, засмеявшись. — Признаться, мне он тоже нравится. Рекомендую, бальзам. И как по заказу.

— Надо будет взять, — сказал Корка, обернувшись к Фату, развлекавшему девушек сентенциями.

— Возьмём, — коротко сказал Фат, отвлекаясь.

— Не мешай, — сказали девушки. — Продолжай, Фат.

— Ты приготовь ящичек, — сказал Корка Штампу. — Я никогда не проигрываю. Усвоил?

Женщина взяла бутылку в руки, не зная, что с ней делать, и передала толстяку, тот взял и тоже, не зная, что с ней делать, огляделся и поставил обратно.

— Пускай постоят пока, — сказал он.

— Подвиньтесь, пожалуйста, — попросила женщина Корку.

— Да, да, пожалуйста, — сказал он, отодвигаясь. — Буду пить, когда будет особенно жарко. У меня дома лёд хороший, знаешь ли, — сказал он Штампу, и тот кивнул, потом посмотрел поверх плеча беспроигрышного Корки и изменился в лице.

Корка стоял спиной к выходу и не видел, как в двери появился Опыт, в опущенной по шву руке он держал, не таясь, большой водяной пистолет.

Уродец процедил сквозь зубы «Вот он», отскочил и разборчиво упёрся спиной в дверь, присев, выбросил вперёд сцепленные вместе обе руки с зажатым в них пистолетом. Выстрелов слышно не было, были только лёгкие осечки, и толстяк проворно прыгнул на пол, Фат с девушками завизжали дико и страшно в один голос, а все остальные судорожно задёргались.

Капли летели веером с неимоверной скоростью с тонким высоким звоном одна за другой, и всех повыбрасывало на стойку, и несколько капель ударили в Штампа, в его белую куртку, и в тех местах она была порванная и красная, и женщина хрипела и билась на полу всем телом, водитель, извиваясь, быстро отползал в сторону, стойка была вся забрызгана косыми красными полосами, а Корка, неестественно вывернувшись, уже неподвижно лежал на спине, глядя вверх, на потолок, подломив под себя руку, и туловище у него было сплошь во вздутых дырах.

Я крепко держал Топ, белую, как мел, потом рванулся к стойке, она, вцепившись в меня, тонко завизжала, и я потащил её, взмахивая от усилия руками, а она визжала мне в самое ухо, и я совсем оглох, и безумными глазами смотрел вперёд.

Глава 4

Ниша

Над побережьем пронёсся ураган. Пляжи опустели. Туристы отсиживались в полумраке баров. Их становилось всё больше, и в массовых вечерних гуляниях проглядывала атмосфера праздника.

Мы сидели за столом в гостиной.

— Поешь, — сказала мама.

— Не хочется, — сказал я.

В комнате стояла полутьма. Я с безразличием смотрел на стол.

— Опять задумался? — спросила мать.

Она посмотрела на мою тарелку, затем перевела страдальческий взгляд на меня.

Я ушёл в свою комнату и улёгся. Врач заявил, что, по всей видимости, у меня шок. Ничего особенного, добавил он. Вы знаете, он так переживает, сказала мать. Конечно, сказал доктор, разводя руками, всё понятно. Такой случай. Что же можно посоветовать? Не надо ему никак напоминать о случившемся.

Можно ли ему гулять? Пусть гуляет. Вот спасибо тебе, док, растроганно подумал я, гулять разрешил.

Меня разбудила мать.

— Почта пришла. Тебе письмо. От Шедевра. Вот оно. Интересно, что он пишет? — Мать, как и все, очень уважала Шедевра.

«Пик! Не вешай нос. Роза расстроена. Ей предложили новую роль, и она отказалась. Впрочем, что я тебе говорю о ней. Я хотел о другом. Думаю, ты приедешь в столицу. Это город больших возможностей. В общем, если что, дай знать. Буду ждать. Шедевр».

Без адреса. Совсем короткое письмо.

Мне оно показалось странным.

— Фат выздоравливает, — сообщила мне Ореол за ужином.

— Да? — сказал я. — А одежду ему высушили?

— Какую одежду? — сказала Ореол тоном знатока, целя вилкой в дальнее блюдо. — Испачкались все.

— Почистят, — сказал я. — Будут лучше прежних.

После ужина я вышел к калитке. Сор тёрся рядом. Вокруг пышно расцветали на клумбах цветы. Я колебался, не зная, пойти погулять или продолжить сон. Я выбрал последнее, и Сор с сожалением проводил меня до дома. Он очень любил гулять. Он всю ночь безмолвно шатался по саду, но всегда засыпал под моим окном.

Утром, перенося ногу через подоконник, я чуть не наступил на него, он мгновенно проснулся и, даже не успев проснуться, уже отскочил.

— Фу ты, чудище! — сказал я, испугавшись. — Вот бы я на тебя наступил…

А Сор уже улыбался, и хвост нарядно трепетал, как пойманная бабочка. Он был удивлён, что я так рано проснулся.

Было очень рано, но светло, как днём, только воздух был свежим и прозрачным, и листва замерла неподвижно.

В этот час океан был очень светлым. Я брёл по влажной полосе пляжа, оставляя на ней неглубокие следы, которые оплывали под плоскими набегающими волнами. Поверхность океана была ровной, и солнце ещё не появилось.

Я шёл вдоль берега и смотрел под ноги. Внизу скользил песок, это действовало завораживающе.

Я поднял голову и стал смотреть вдаль.

Я долго смотрел на штиль, на высунувшееся солнце, розовый путь от которого тут же добежал до берега. Вокруг не было ни души.

Я направился в город. Всё ещё спало. Туристы, легко одетые, шли к пляжу по гладким камням мостовой. Они улыбались на солнце. Сора неодолимо влекло к незнакомым запахам, и он неизменно коротким движением приближал свою серьёзную морду к шагающим ногам.

Мужчины взирали сквозь фантом, а девушки говорили «ой!» и оглядывались через плечо с улыбкой.

Я наткнулся на взгляд, наставленный на меня, как указательный палец. Взгляд принадлежал Фату, сидевшему за пустым столиком в тени под навесом.

Я подошёл и протянул ему руку. Он осторожно пожал её. Он был немного пьян.

Он сообщил, что это первый день, когда он относительно трезв.

— Не ожидал тебя встретить, — сказал он. — Ты как?

— Нормально. А ты?

У домашнего Фата был неплохой вид, но он счёл нужным изобразить вымученную улыбку на пухлом грушевидном личике. Перед ним стоял графинчик. Костюм болтался на его дряхлом теле.

— Так… Ага. — Он увидел наполненную рюмку. Раб своих страстей выпил, не морщась, и со стуком поставил её на стол.

— Я, в общем, ничего, — сказал он. — А ты?

— Тоже.

Фат кивнул.

— Я, в общем, лучше. — Он поманил меня несколькими быстрыми движениями, огляделся и проникновенно заговорил:

— Знаешь, я был очень пьян тогда и принял всё за спектакль. Все лежащие на полу были ужасно похожи на муляжей.

— Да?

— Да. Это страшное дело. Я был так пьян. Ну, веришь ли, будто я сплю и вижу сон. Будто я среди чучел.

— Ты, видно, здорово был пьян, — заметил я.

— Верно, — радостно сказал Фат. — Но на ногах-то я стоял. Меня ожгло, а я не почувствовал, только вижу, женщина у ног лежит, волосы, понимаешь, белые, и красная краска их испачкала и слепила. — Он придвинулся ко мне. От него исходил знакомый запах. Увечный Фат, дошло до меня, он опять пьян. — Я на это не повёлся. Физически нас ничего не коснулось. Значит, ничего не было. Одно впечатление. Фикция. А это — труха. Можно пренебречь. Я могу сказать одно. Все были ужасно похожи на муляжей. Поэтому меня и не проняло. Пик, я тебе вот что скажу. Жизнь такая глупая штука. Такая уязвимая. Серьёзно к ней относиться… Смешно! Такое, как с Коркой, со всяким могло случиться. Я был рядом, ты… Не повезло. Нам всем фатально не везёт. У меня всё из рук валится. На самом деле я ничего не умею делать. Будто секрет, что у меня получаются одни паршивые уроды. Я люблю указывать, что делать. Но кто мне здесь это позволит. У разболтанного Тугодума с первого раза ничего не выходит. А нужно сразу и набело. Без плодотворных опечаток. А что за жизнь без повторения того, что было.

Он прикрыл один глаз и выпил.

— Офис безграмотен совершенно, зато до самозабвения любит водить пером по бумаге. А кто нормален? Кто эталон? Где эта твердыня шкала? Мы страстно хотим того, чего в нас нет. Попробуй в каждом разглядеть его способности. Нам нужны другие условия, — грустно заключил Фат. — Когда любое действие, как единый порыв, достигает цели. — Он наполнил рюмку и приподнял её. Я машинально кивнул.

— Мне пора, — сказал Фат. — У Нектар званый ужин. Для всех неудачников, куда стекутся все сливки общества. Пик, я рассчитываю на тебя.

Жертва обстоятельств по-дружески и в то же время церемонно распрощался со мной.

Всех ждёт успех в изменчивой среде, где первых не отличить от последних. Как ни раскручивай колесо, сердцевина остаётся неподвижной.

— Рад тебя увидеть, Пикет.

Метод Абсурд улыбался так, будто был страшно рад.

— А у меня сегодня собираются, — сказал Абсурд. — Приходи.

Он смешался с толпой.

Компания у Абсурда собиралась самая разношерстная.

В его просторном доме происходило множество историй. Кто-то начинал выяснять отношения. Кто-то напивался. Лагуна не упускал случая напиться и выяснить отношения.

Все разбредались по большому дому, не обращая внимания на хозяина. Казалось, он совершенно беспечен.

Все вели себя свободно и независимо. Казалось, Абсурда это целиком устраивает.

В последнее время у него собиралась странная компания. Сироты обсаживали Абсурда и слушали его, не перебивая, и как-то немного страшно за него становилось, он был весь нараспашку, а восходящие звёзды — себе на уме.

Они не принадлежали к высшему свету, как семьи Витамина, Корки и Фата.

У них никого не было. Бездарны они были до слез. Их целью было совершенство.

Стало известно о планах благоустройства побережья. Крайний беспорядок везде. Маньяки примерились к заброшенному строительству, считая его уродливым пятном на лице нашего побережья. О нем не вспоминали, и даже бродяги избегали его.

Дома Ореол металась возле своего бунгало.

Мимо меня торопливо, насколько это было возможно, просеменила кухарка Экзотика с подносом, уставленным посудой. Она сообщила, что мать уехала на курорт, а у Ореол вечером гости.

Вопрос с развитым Абсурдом будто бы решился.

В комнате появилась Ореол.

— К тебе приходила девушка.

— Кто?

Она приподняла плечи и изможденно развернулась в дверях.

— Слушай, а где Витамин? Я ему звонила, и никто…

— Так, — сказал я. — Иди.

— Она красивая, — сообщила Ореол и удалилась.

Дар? Они уехали. Вся эта столичная компания. И эта девушка, Топ. А может, это она? Я подумал и решительно отмёл эту догадку. Они уехали.

Я попытался вспомнить Топ. Да, она была красивой. Даже очень. Девушка, которая кажется недоступной.

Заглянула Ореол.

— Иди, девушка.

— Где девушка? — Я встрепенулся.

— К телефону иди. Она не представилась. — Ореол проводила меня насмешливым взглядом.

В трубке был голос Витамина.

— Может, я не туда попал? Странно. Не желает говорить. Вот скотина.

«О ком это он?» — подумал я.

— Говоришь, девушка ответила? Мне на его сестрёнку попадать нельзя. Позовёт, точно? Ладно… Я, конечно, немного виноват, но… Слышишь меня? Пик! — Видно было, что Витамин здорово обрадовался. — Как твои дела? — озабоченно поинтересовался он.

— Ты где? — Я пропустил его вопрос мимо ушей.

— Хорошенький вопрос! — Витамин громко расхохотался. Слишком громко. — Я в такой шахте, что тебе и не снилось. Да, кстати, — он перешёл на небрежный тон, — со мной Дар, мы тут прокатились, позагорали.

— Я думал, она уехала.

— Да нет, всё нормально… она со мной. Дар вздумалось показать мне дом, как замок, в котором никто не живёт. Бред какой-то. А наша машина сломалась.

— Вы на машине?

— Это её машина, — пояснил Витамин. — Мы застряли в песках. Здесь повсюду песок. В этой всеми забытой дыре есть отель, вернее, так это логово называют местные кочевники. Одни кочевники и верблюды. Двух слов связать не могут.

— Кто, верблюды?

— Кочевники. Но пьют, как верблюды. Наверно, для дезинфекции. Пока объяснялся с ними, сам на ногах не стоял. И везде песок, — снова пожаловался он. — В ванной по колено. Двери не закрываются. Где этот дом, Пик?

— Нет никакого дома, — сказал я, помедлив.

— Как… — растерялся Витамин. Потом разозлился. — Что значит — нет? Ты хочешь сказать, что Дар всё выдумала?

— Это совсем в другой стороне.

— Как это — в другой стороне? Что она — стороны перепутала?

— Выходит, что так. Не всем дано так ориентироваться, как тебе. Она всё напутала. Это в другой стороне. Есть там такой… заброшенный сарай.

Дельный Витамин подавленно молчал. Потом сказал с некоторым вызовом:

— Она описывает целый дворец.

— Ей показалось, — скромно сказал я. — Игра воображения. Не более того. Усёк?

— Шутишь… — прошипел Витамин, как спущенное колесо. — А я здесь маринуюсь. Ты серьёзно?

— Я не я буду, — сказал я с долей легкомыслия. Я услышал, как он спрашивает Дар, всё ли она поняла.

— Дело дрянь, — вернулся он к разговору со мной. — А хозяин отказывает нам в кредите. Это мне, прикинь, да?

— Посули ему верблюда.

— Издеваешься. Ладно. Знаешь, я хотел предупредить, что уезжаю… Не рассчитал.

Это точно, подумал я. Это ты чистую правду говоришь. А так бы я продолжал пребывать в уверенности, что у Витамина неотложные дела, а не увеселительная прогулка с моей девушкой.

— Считается, что она гостит у…

— Ясно-ясно. Как вас найти?

— Найдёшь, — буркнул Витамин. До него только сейчас дошло, в каком положении он оказался. Роль спасаемого, вызволяемого была явно не по нутру его независимой, кошачьей натуре. — Добираешься до курорта. Сворачиваешь.

— В какую сторону?

— В пески! Не в море же.

— Да, верно.

— Потом едешь, едешь. Едешь прямо.

— Прямо? — уточнил я.

— По дороге прямо едешь! А так она петляет. Потом стоп. Отель. Просто, не так ли?

— Пожалуй, — согласился я. — Занесло вас. А это действительно отель?

— Наверху пустые комнаты. Внизу торгуют самогоном. И солёными ящерицами. На, хочешь, поговори с Дар. Она так и рвётся.

— Привет, Пик! — сказала Дар. — Голос у неё звучал весело. — Витамин немного преувеличивает. Кормят здесь вполне прилично, и выпить есть что. Тебе бы понравилось.

— А как насчёт барханов в ванной?

— Не без этого. Пустыня всё-таки. А двери здесь не закрываются, потому что и так дышать нечем. Вообще-то здесь ужасно. Хочу домой. Мы на тебя надеемся. Как там наша малышка?

— Какая малышка?

— Топ! Я бросила её, и мне немного стыдно. Ты позаботься о ней. Кстати, она очень важная персона, так что будь хорошим ма…

Связь прервалась. Пески, подумал я.

Опыта в отеле не оказалось. Такой результат меня не устраивал, и я продолжал находиться в холле, пока все хамы, включая портье Масштаба, не стали наперебой мне объяснять, что за коротышкой заходили какие-то карьеристы.

Меня опередили.

Бар «Рудимент» располагался у самого прибоя. И сейчас там было пусто.

Бар окружали огромные пальмы. Только вечером появлялись отдыхающие, любители позагорать в лучах закатного солнца. Они держались отчужденно, заплывали недалеко, плескались в прибережных волнах. Они были полностью заняты собой и выглядели чужеродно на необъятном берегу, перед первобытным покоем пустынного океана.

Я обошел старую башню и наткнулся на Тугодума. Тяжеловес восседал всей своей тушей на складном стульчике с театральным биноклем в руках. По его лицу тек пот.

Перед домом мэра расположился оркестр.

— Ждут в гости, — сказал я.

— Нет-нет, — живо сказал Тугодум, едва обратив на меня внимание. — Что мы такого сделали?

Тугодум судорожно вздохнул.

— Внутри кто-то есть? — спросил я.

Лидер драматически мотнул головой.

— Ты передумал?

Он так же безмолвно кивнул.

— Ты сможешь предупредить Опыта? — внезапно сказал он севшим голосом.

— А где он?

— В архиве. Получает разрешение на выезд.

Тугодум подался ко мне. Весь глянец с него сошел. Две ножки стульчика ушли в землю глубже других.

— Банкет окончен. Нам даже не будут аплодировать. Переместят в столицу, и все. Чехол собирается уходить. Избегает безлюдных мест. Надо быть на виду. А на строительство вообще не суются. Там эти… калеки. Хотят найти шоу. Ждут нерукотворных тротуаров. Зодчие. Веришь, кусок в горло не лезет. Может, успеешь с Опытом.

Грузовик Опыта стоял возле архива.

Я вбежал в мэрию. По лестнице спускался Абсурд. Я метнулся в сторону, и чуть не сшиб выходящего из туалета Опыта.

Я втолкнул его обратно.

— Ты что наделал?

Он даже не дернулся. Он был такой мелкий, что его никто не замечал.

— Я не виноват, Пик, — просипел он. — Я ничего не делал. Ты ничего не знаешь, Пик.

— А что мне знать? Я всё видел. Своими глазами.

— Вот именно… — прошептал в ужасе Опыт.

— Получил разрешение? — тоном пониже спросил я.

— Да. Всё в порядке. — Он похлопал себя по карману куртки.

— В общем, так. На холм ехать не надо.

— А куда надо?

Я задумался. Опыт продолжал смотреть перед собой, как обычно, без особого выражения на круглом веснушчатом лице. Может, и впрямь его никто и не заметил. Ведь никогда, ни при каких обстоятельствах ему ещё не удавалось привлечь к себе внимание. Он был, как винтик, который только незаметно используется всеми.

— Выедешь из города… — начал я, и он кивнул. Он на каждом слове мелко кивал.

Метод неподвижно стоял в конце коридора. Опыт поравнялся с методом, и тот, естественно, не обратил на него никакого внимания. Он сразу посмотрел поверх голов на меня. Лестница была прямо передо мной.

Я устремился по ней в знакомую мне дверь. Все обезьяны исчезли. В углу светился аквариум. Рыбки были на месте.

Я приоткрыл шкаф, ожидая, что из него повалятся скрюченные чучела. В коридоре послышались мерные шаги.

Кто-то шёл, останавливаясь у каждой двери. Я втиснулся в шкаф. Шаги замерли у дверей. В шкафу было тесно. Я всё же не кукла. Вдруг мой локоть ушёл в пустоту.

По винтовой лестнице я добрался до другой двери и протиснулся в узкую щель. Снаружи был придвинут платяной шкаф. На кровати возвышались подушки.

Перед зеркалом в дальнем углу спальни стояла тонкая, стройная девушка, опираясь коленкой на тумбочку, и красила губы. Это была Топ. Рот приоткрылся. Она заметила меня.

— Это… вы?

— Вам нельзя здесь находиться.

— Странно…

— Ничего странного, — убеждал я её, заталкивая в темноту хода. Стоит ей подать голос, и мы пропали. Топ сопротивлялась вполне корректно, но пришлось ее отпустить. Приятно было держать её за плечи.

— Что вы делаете?

— Это тайный ход.

Я пошёл в темноту, и она пошла за мной. Ход закончился тупиком. Я потрогал стену. Она, качнувшись, тяжело обвисла. Сразу возник тяжёлый запах.

За стеной забубнили. Говор усиливался, потом стал удаляться. Мы пробрались между стеной и ковром.

Мы разглядывали массивный стол, грубые стулья, глиняную посуду под лавкой. За столом сидел мужчина, положив руки перед собой. У него было грубое, с запыленными складками, лицо. Волосы тянулись плотными прядями, едва достигая тусклого лба, будто парик сдвинулся.

У примитивного ткацкого станка находилась женщина в длинном мешковатом платье. Глаза на бездумном лице с мелкими чертами буравили пустоту.

Дети были расставлены повсюду.

Сквозь плетень хижины был виден зал. В нём появилась группа экскурсантов. Мы затаились.

Лица туристов были полны любопытства. Познавательная экскурсия началась. Азарт в зеркальных очках заговорил:

— Вы находитесь в музее, где экспонаты изготовлены знаменитым столичным мастером Сорняком. Здесь всё сделано, от настоящего не отличить.

Все прошли мимо первобытного человека у костра, чем-то неуловимо напоминавшего Лагуну, только с потухшим взглядом, с ввалившимися щеками — похоже, он голодал.

— Может, и так. — Гид оценил шутку. — Но как в кризис впечатлились его гены. Представляете, какой заряд алчности уйдёт в будущее? В несравненно лучшие условия. И какой отклик найдёт? Может, вплоть до отвращения к чревоугодию? — Гид посмотрел на толстяка Тугодума. Челюсть у того отвисла. — И уйдёт. Так, только финал рождает старт. Парадокс! Улавливаете взаимосвязь? Переход от охоты к земледелию благополучно завершился, но… — гид с сомнением обратился к крестьянскому семейству в хижине, где находились и мы с Топ, — отсталые люди, чрезвычайно сильны родственные связи. Сам себя дикарь определить не в состоянии. Первостепенное значение имеют застывшие формы — обряды, обычаи, традиции. Думать не надо. Элита примитивна. Бывали в столице? Основной вопрос: «Кто ты?» В любом салоне за своего сойдёшь.

— Он сумасшедший? — прошептала Топ.

— Это его хобби.

— А вот — новинка, — внушительно сказал гид.

Внутри чучела виталистически дрогнуло прозрачное желе.

— Что это?

— Что? Гм. — Гид на секунду запнулся, но отвечал с прежней готовностью: — Душа.

— Душа?

— Да.

— Вы считаете, что это душа?

— Конечно, нет. Это — не душа. Это её макет. А разве всё остальное — настоящее? Но её надо обозначить. Да, и её тоже. Представить в виде предмета, как и всё здесь, неодушевлённого. А как же? Мы говорим о ней, уверенно, предметно, значит, и она должна быть там, внутри, как обычный атрибут. Там, где всё сделано, её, символическую, уже нельзя пропустить. А это искомое суфле лучше всего отвечает нашим теоретическим представлениям: зыбкость, иллюзорность. Соответствует общепринятому стандарту. Где бесплотные понятия, как их различить? Только по внешнему признаку. Вот мы и обозначаем то, что в жизни недоступно чёткому определению. Должно же быть такое место, где это возможно.

Туристы переходили с места на место. Наконец зал очистился от них.

Лицо Топ в полутьме было совсем рядом. Выпрямившись, селянка легко перешагнула через декоративную изгородь.

В зале ещё возвышался целый индейский вигвам. Индейцы во главе с вождём напоминали Чехла и его компанию. Вокруг висели пёстрые одежды и мохнатые ковры, от которых тянуло густым духом.

Мы благопристойно покинули этнографический зал с хижиной, изображавшую старинный быт, и скорбно замершее в полутенях крестьянское семейство, сплочённое серийной родственностью.

На пути встречались картины. Как добиться сходства с натурой? Слепо следовать ей или руководствоваться собственным восприятием?

В картину вложено нечто. И все должны видеть одинаково.

За любой формой кроется содержание. Но за рельефно застывшими красками ничего нет. Они сами.

Я пытался понять, что там таится.

Топ, наклонившись и придерживаясь за мою руку, рассматривала свисающую гроздь винограда — подлинную драгоценность ювелирно созданного обмана. Скопирована только форма, но — всесторонне.

Нас окружали освещённые ниши. Волк так свирепо расставил лапы в опавшей листве, что его разглядывали издали.

Это был зал живой природы. В большой нише были джунгли. Пыль припорошила глаза животных.

Ширь какая. Бескрайняя. Грызуны взбирались на деревья, змеи путались под копытами антилоп. Птицы и насекомые были повсюду.

Обстановка была, как реальная. Взгляд наткнулся на неприкрытое место. Был виден невзрачный помост. На нём всё и помещалось. Пейзаж сразу стал неживым. Я будто протрезвел. Обман был обидным. Изъян назойливо притягивал к себе.

Рядом очевидный комфорт, а будто ждет чего-то от грубой природы. Откуда? Природа сама пустая, как барабан. Она же ничего не гарантирует, только обещает. Неконструктивная, неудобоваримая. Жизнь ничего не имеет, кроме желания, машины надо зарядить, заранее.

Для природы все барьеры кустарны. Ей можно противопоставить только что-то искусно похожее на нее саму, но уже принадлежащее тебе.

Последний зал занимал скелет ящера. На подставках замерли обезьяны.

Я столкнулся с Гибридом. У него губы плохо подгонялись одна к другой.

— Я веду здесь научные исследования.

Сразил наповал.

— В музее? — уточнил я и повел Топ к выходу. Гибрид больше ничего лишнего себе не позволит.

На улице все было залито солнцем. Мы зажмурились. Видно было, что Топ приезжая, и что ей нравится провинция.

— Я думал, вас здесь уже нет, — сказал я.

Топ неожиданно рассмеялась.

— Представляете, Дар уехала на курорт, и я жду ее. Я остановилась в отеле. — Она прищурилась. — Я приглашаю вас к себе.

Вблизи отель был огромен. Портье, увидев меня, опустил глаза.

Длинный коридор все время заворачивал. Топ открыла дверь.

— Проходи, — сказала она и села в кресло, откинув голову. Мой взгляд скользнул по гладким расслабленным ногам. Она хорошо загорела.

— Ходите на пляж?

— Конечно. Я и сейчас с пляжа.

Она принесла стаканы и лимонад. Потом дунула вверх, в сторону лба.

— Не возражаешь, если я приму душ? Я быстро.

И она ушла, оставив меня скучать. За окном было пекло.

— Вы закончили школу, Топ?

— В столице давно нет школ. Все образованные. Вы безнадежно отстали от жизни. Я взрослая.

— Вот как? Это правда?

Послышался всплеск.

— Похоже, это не комплимент.

Усиленно зашумел душ.

Волосы Топ вспушились. Короткий халат не скрывал стройных ног.

— Ты сегодня занята?

— Вечером собираюсь к одному нашему общему знакомому.

— Кто это?

— Абсурд, ваш школьный метод. Это старинный друг нашей семьи. Пойдем вместе?

Она уселась на софе.

— Не знаю.

— Надо противостоять обстоятельствам, — наставительно сказала Топ. — А ты невоздержан — презираешь публику.

— Бывает, конечно, — согласился я. — Заносит.

— Нельзя никого уличать в недостойном. Все полезно в целом.

— А почему вы не поехали вместе с Дар? Разве она не предлагала?

— Нет, не в этом дело. Я сама не захотела. — Она сидела, отвернув лицо и глядя сухими блестящими глазами в окно. — Это ничего. Я не скучаю. У вас замечательный пляж. Каждый день я загораю. Хожу в театр. — Она посмотрела на меня и слабо улыбнулась. — Составишь мне компанию?

— Конечно.

— Я готова.

Топ стояла передо мной. Картинка.

— Ну как? — спросила она.

Я восхищенно присвистнул.

— Куда мы пойдем?

— Куда ты меня пригласишь, — лукаво сказала Топ.

Театр на центральной площади был заполнен. От кабака его было не отличить ничем. Никакого искусства больше не существует. Это, по-моему, ясно всем. И ничего не изменилось. Туристы безоглядно развлекались. Их жизнь представлялась мне необыкновенно пресной. Они все воспринимают, как должное. Я силился проникнуть в их взгляды, за физическую оболочку глаз, узнать, что ими движет.

Были бы такие куклы в театре. Каждый спектакль нужно играть заново. А так расставил кукол, и готово.

С одной стороны, притворяться труднее, чем делать все по-настоящему. С другой стороны, играть, лгать и фальшивить так легко и приятно.

Действия людей, несмотря на их механистичность, казались непредсказуемыми.

Всегда есть причина. Любому действию всегда есть причина.

Мы понимаем естественные законы, но презираем видимость.

Вместе с тем поклоняемся форме, так же естественно считая ее принадлежностью содержания.

При разных обстоятельствах одна и та же форма может принадлежать разным содержаниям.

Топ посматривала на меня.

— Ты хорошо помнишь, что было в тот вечер?

— Да. Но я был…

— Да. Разошёлся, — выручила меня Топ. — Вы всегда так себя ведете?

— Как — так?

— Будто существует одно торжество.

Кредо после нескольких попыток встать подошел к нам.

— Пик, — сказал он. — Я заказал одно редкое вино. Если бы вы согласились составить мне компанию… Вот и отлично.

Принесли вино. Кредо бубнил свое.

— Кто знает, что там, в глубине. А может, существо совершенно безобидное. Вроде гусеницы. Живет на деревьях, питается листьями, а иногда спускается, по глупости…

Он был пьян. Типичный корифей. Вокруг стихли разговоры, шум, смех. Посреди театра затравленно стояли Чехол и его компания.

— Вот что нам заменяет золотую молодежь, — с горечью сказал Кредо. — Таланты! Прохода от варваров не стало. Ничего. Скоро наведут порядок. Наш новый мэр…

— Вы его знаете? — спросил я.

— Да, — сказал Кредо. — Мы с ним учились в одном университете.

— Вы заканчивали университет?

— Нет. — Кредо развернулся к Топ. — Вы, если я не ошибаюсь, его дочь?

Я перевел взгляд на Топ.

— Разве это что-то меняет? — спросила Топ.

— Нет, конечно, — спокойно сказал я.

— Тогда почему ты не хочешь пойти со мной к Абсурду?

— Надеюсь, тебе не будет скучно.

— Ты думаешь, меня нужно обязательно развлекать? — Она даже побледнела.

Я не понимал, что с ней происходит. Она встала.

— Не провожай меня.

Чехол тоскливо смотрел ей вслед.

Я был у Абсурда, когда стемнело. Все окна в доме были освещены. У входа топтались золотые середины. В одной комнате несколько моих школьных приятелей стояли в картинных позах с бокалами наперевес.

Дверь неожиданно открылась, и я влез в кусты. По дорожке шли Абсурд и Топ. Абсурд остановился, достав сигарету. За свое здоровье он не трясся.

— Проклятая молодость… — пробормотал он тихо. — Отец скоро приезжает?

— Не знаю.

— Он беспокоится о тебе. Здесь не столица. У тебя пока не сложился свой круг друзей. Я должен предупредить тебя.

— О чем вы, дядя Абсурд?

— Есть прекрасные ребята. Умеющие дружить.

Это он про нас, подумал я. А как же.

— Да, — снова сказала Топ.

Метод мастерски закурил снова. Он искоса поглядывал на девушку.

— А я видел, как ты танцевала с Гибридом.

Топ махнула рукой.

— Думаю, он это переживет.

— Нет, нет! — горячо сказал Абсурд. — Это замечательный юноша. Он законченный неудачник. У него эрудиция. Скользкая личность. Он будет знаменитым ученым, — сказал Абсурд, не сомневаясь в своих словах, как в аксиоме. — На нем держится прогресс. Пойми меня правильно. Я надеюсь, ты сама в состоянии разобраться, кто чего стоит. А Пикет…

— Что — Пикет? — тревожно сказала Топ.

— Эгоист он, — с обидой выговорил Абсурд. — Презирает всех, а на каком, собственно, основании? Даже не пришел, а я лично еще утром пригласил его.

— Утром?

— Да, в кафе. Рано утром. Отбросы общества. А чего стоят их великолепные застолья с излишествами! А эта могучая, нездоровая страсть ко всем женщинам! Как в прошлые века, честное слово.

Топ с испугом посмотрела на Абсурда. Тот сделал озабоченное лицо.

— Мне кажется, герой чем-то привлекает тебя…

Топ сделала протестующее движение, но Абсурд продолжал, будто рассуждал сам с собой.

Ложь должна быть правдоподобной. Ей скидки не будет.

— Да, некоторые дилетанты обладают определенным обаянием. Умеют внушить что-то такое… — Он закатил глаза и развел руками. — Он не может попасть в школу. Она у нас одна.

Все в провинции в одном выдающемся экземпляре.

Один неземной рынок, одна неподражаемая парикмахерская, один искрометный музей, один зажигательный лазарет, один сногсшибательный банк.

Все чувствуют себя исключительными. Портить отношения ни с кем не рекомендуется.

Но, несмотря на похвальную защиту своих, наблюдалось нашествие посторонних.

Никто не знал, откуда взялись Тюфяк, Тугодум, Гибрид, но они, как хорошо обученный десант, без разминки овладевали чужим караваем, будто всю жизнь пробыли здесь, именно здесь, в точности соответствуя местным стандартам.

Как стадо проводит аномальную селекцию, никто не знает.

Досуг в итоге не нужен. А Юбилей, Офис, Штамп никому не в диковинку.

Может, массовое сознание считает главным оправу, с прямотой указывая на равенство противоположностей, на хромую жизненную силу, которую не ухватить.

С другой стороны, принято понимать друг друга, доверять, взращивать любое начинание.

Всё насыщено информацией. Ничто не подвергается критике, ничего не затрагивается.

Все легко уступают. Инстинкты притуплены — жизнь это не то благо, к которому все так долго стремились.

— Он дарит всем высокотехнологичные вещи, — подлил масла в огонь Абсурд.

— Зачем? — испуганно сказала Топ.

— Вот и я думаю, зачем…

— Вы говорите о Пикете? — недоверчиво спросила Топ. — Я ничего не знала, — сказала она дрогнувшим голосом.

Абсурд улыбнулся ободряюще. Он отлично вел свою партию.

— Он хочет обмануть тебя.

— Я не верю этому, — вдруг решительно сказала Топ.

— Меры приняты. Но от него всего можно ожидать. Он любит загребать жар чужими руками.

Топ промолчала. На этот раз, похоже, она поверила ему.

— Я хорошо знаю твоего отца, — сказал Абсурд. — Я верю в него. Мы превратим побережье в то, что оно действительно заслуживает.

— Что-то холодно.

— Пойдём в дом, моя девочка, — сказал Абсурд. — Гибрид, должно быть, совсем голову потерял. Подлинный болван. Тонкая натура. Решил, что ты ушла к Пикету. Гибрид никому не нужен. Несчастный. А ты стала настоящей звездой. Отдыхай. Я отвезу тебя… — Он продолжал говорить, пока дверь не закрылась.

Я вышел к океану и уставился в его тёмную даль. Совсем низко над ним висели крупные звёзды.

Я зашёл в воду и плыл сколько было сил, вперёд, как изгнанник — к звёздам. Вода была тяжелая, поблёскивающая, и плотная.

Я почувствовал, когда выплыл из бухты, волна сделалась крупной и хлёстко била в лицо.

Оглянувшись, я увидел, что огни далеко. Я, сам того не замечая, стал делать огромный круг, и недоуменно почувствовал близко землю. Огни сместились.

Я пошел по берегу. С одежды ручьями стекала вода.

Дома меня встретил Сор, возившийся в клумбе, и затрусил за мной, обнюхивая влажные следы. Он обиделся, что я не обратил на него никакого внимания и перевалился через подоконник в тёмную комнату. Время было к полуночи. Я переодевался.

В холле отеля не было ни души. Я шёл по бесконечно длинному коридору. У нужной двери я остановился. Я позвонил. За дверью чувствовалась тёплая сонная тишина.

Но там никого не было. Я не мог в это поверить. Мне хотелось увидеть Топ. Увидеть её сейчас, немедленно. Может, она просто крепко уснула. Конечно, она так устала за этот день. Я представил себе уютную темноту номера. Топ свернулась на мягкой софе, отложив какое-нибудь чтиво, а с высокого неба в просторное окно светит яркий диск луны.

Я не мог представить, где сейчас Топ. В отеле её нет.

Долину заполнял туман. Я вынырнул из густой пелены. Дом был передо мной, и я прошёл через незапертые ворота. Я утопил звонок, такой же беззвучный, как и в отеле, и стал ждать. Вскоре послышались лёгкие шаги.

— Кто там? — услышал я из-за двери.

— Это я! — выдохнул я.

Дверь открылась, и в полутьме я увидел Топ.

— Это ты, Пик? А который час?

— Извини, Топ, — сказал я, не зная, как объяснить своё появление.

— Ничего. Как прохладно. Подожди, я сейчас выйду.

Я сдержанно кивнул.

Я сел и почувствовал прикосновение. Топ стояла рядом.

— Пойдём?

— Да. Я разбудил тебя?

— Да… Я уже спала. Б-рр, — сказала она. — Прохладно. И так поздно.

Мы незаметно дошли до трущоб.

— Что это? — спросила Топ, поправив сумочку, висевшую на плече.

— Старое строительство.

— Какое жуткое место.

— Ладно, идём обратно.

— Нет! — сразу сказала она. — Посидим здесь…

Я огляделся. Вокруг громоздились каменные завалы, в которых малопривлекательно чернели входы в подвальные помещения.

Топ, присев на какой-то обломок, молчала.

— Что с тобой? — спросил я.

Она встала, подошла ко мне и прижалась, обняв меня обеими руками. Я замер.

— Что-то случилось? Что произошло?

Она вздрогнула.

— Ничего.

Она отпустила меня, посмотрела в сторону тёмных, мрачных, заброшенных бункеров и лабазов.

— Пик, ты только ни о чём не спрашивай меня.

Она говорила с усилием. Я сделал шаг, но натолкнулся на её взгляд.

— Мне нужно идти, — сказала она.

— Куда?

— Мне нужно. Не удерживай меня. Я обещала. Извини.

Я устремил взгляд в сторону бараков. Там было всё темно и неподвижно.

— Только не иди за мной, — сказала она. — Не надо. — Она повернулась и зашагала к трущобам.

Я догнал её и развернул к себе лицом. Она будто не замечала меня. Мне стало страшно.

Увидев сейчас каких-нибудь бродяг, я бы обрадовался им, как лучшим друзьям.

Топ отстранила меня.

— Иди, Пик, — сказала она. — Иди. Не волнуйся за меня.

Я понял, что ничего не смогу сделать. Она ждала, чтобы я ушёл. И я побрёл прочь, но, пройдя немного, обернулся. Никого не было. Я напряжённо всматривался в темноту. Топ нигде не было. Я сам отпустил её. Я стиснул зубы от бессилия и досады.

Мне нестерпимо хотелось увидеть её сейчас же. Она же только что была здесь. Эта мысль подхлестнула меня. Мне почудилось какое-то движение невдалеке, и я рванулся туда. Никого.

Я стал медленно осматривать всё вокруг, углубляясь в трущобы.

Я зашёл довольно далеко. Кругом были мрачные развалины, выбитые стёкла, трещины с глубокими тенями, как иероглифы, стены, светлые от пыли.

Я шёл по строительству, как по чужой планете, а когда увидел трассу, понял, что всё кончено. Передо мной расстилались необъятные трущобы. Шорох заставил меня обернуться.

По выбеленной от пыли стене полз младенец. Кукла обратила на меня лицо. Вот она куда забралась.

Я в недоумении шагнул к ней, но кукла, перебирая ручками, переползла за гребень. Я замешкался, а потом уже не мог её обнаружить. Всё было, как обычно, — будто всё вымерло в цехе.

Трасса вела в мегаполис. Усталости я не чувствовал. Я смотрел сверху на побережье. Кое-где светились огни.

Отель был тёмен. Огни обрамляли его, образовывали чёткий прямоугольник в пространстве. Ветер с залива овевал мне лицо. Я стал спускаться.

Спать совершенно не хотелось. Я ясным взглядом смотрел на замершую улицу.

Лифт поднял меня наверх. Створки бесшумно раздвинулись, и я ступил на толстый ковёр. Освещение как будто стало поярче.

Я перевёл дыхание, стоя перед дверью Топ. Никого там нет, подумалось мне. С этой мыслью я, примерившись, резко стукнул несколько раз подряд. И уставился на зелёный ковёр под ногами. Ночь подходила к концу. Мне не хотелось уходить.

Вдруг изнутри в замке повернулся ключ. Дверь открылась. На пороге стояла Топ с припухшими со сна глазами. Одной рукой она придерживала на груди ворот халата.

— Что случилось?

Я не мог поверить, что вижу её.

— Заходите.

Я боком протиснулся мимо неё. Она опустила глаза. Она присела на свою софу.

За окном забрезжил рассвет.

— Что стряслось?

— Я хотел вас увидеть, — сказал я.

— Зачем?

— Вы мне нравитесь, Топ.

Взгляд её стал странным.

— Зачем вы мне это говорите?

Её фигура вдруг стала излучать непонятную беспомощность. Я сел рядом.

— Почему ты не пошёл со мной к Абсурду?

Я молчал.

— Я ждала тебя.

Я поднял голову.

— Пойдём.

Она слабо улыбнулась.

— Странно…

Не глядя на меня, она вдруг стала собираться.

Когда мы вышли из отеля, светлело. Мы подплыли к острову. Вокруг был пустынный берег. Поскрипывали толстые стволы пальм.

Топ что-то рисовала на песке. Когда я подошёл, она подняла голову.

— Какая пустыня…

Мы были вместе. Я это ясно понял. В особняке ощущалось запустение. Трава пробивалась между плитами, ведущими к дому. Топ молча следовала за мной.

Входная дверь оказалась открытой, и, когда мы вошли, она стала сама собой закрываться. Топ спокойно обняла меня и водила по моему лицу слегка затуманенным взглядом. Я слышал её лёгкое дыхание. Она поцеловала меня сама, как воспитанная девочка.

— Вот… — Она надавила мне пальцами на грудь, будто выключая.

Дом с нетронутой обстановкой был необитаем. Всё свидетельствовало о внезапном бегстве.

— Здесь так интересно, — сказала Топ. — Сразу видно, что корифей здесь живёт.

— А за тебя не будут волноваться?

— Нет… — сказала Топ. — У меня каникулы. Вот так. — Она в упор посмотрела на меня. — Теперь ты знаешь.

— Что я знаю?

— Что я никому не нужна.

— Ты хочешь вернуться?

— Мы можем вернуться?

— Да. Как только ты пожелаешь.

— И тебе ничего не хочется?

— Кода я увидел тебя, мне сразу захотелось тебя похитить.

— Это правда? — улыбнулась Топ.

У меня захватило дыхание. С такой возможно всё.

— Да. И чтобы мы были одни, вдвоем.

— Мне такого ещё никто не говорил…

— В самом деле?

— Да-да. — Топ вздохнула. — Ваш коварный замысел удался. Можете требовать выкуп.

— Столько никому не набрать.

— О-о! — сказала Топ.

— Но знатной особе достаточно исполнить одно желание.

— Какое же?

— Позавтракать со мной.

Погреб был вместительным. С потолка свисали толстые колбасы. На полках выстроились батареи винных бутылок. От стен тянуло сыростью. Мы нагрузились едой. Покидая мрачный погреб, я невольно всмотрелся в его глубины, куда даже не достигал свет. Всё было тихо.

Фонтан не работал. Я покрутил кран, и вяло показалась тёмная вода. Напор усиливался, и фонтан заработал. На сухое дно упали неожиданно высокие каскады воды. Сверкающие струи неровно поднимались и опадали.

Бассейн понемногу наполнялся. Я обвёл глазами стену джунглей, кольцом окружавших нас со всех сторон. В их неподвижности было что-то тревожное.

Первый этаж был обставлен с большим вкусом.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Топ.

— Что?

— Как ты живёшь. Ты ничего о себе не рассказываешь.

Зато это успешно делают за меня другие, подумал я.

— Я не знаю, что рассказать про себя.

— А ты не такой, как все.

Покраснев, она отвернула лицо. Резкий удар по крыше нарушил тишину. Джунгли натужно колыхались.

— Надвигается ураган.

Было пасмурно. Мы вышли из притихшего леса.

Тучи на наших глазах опустились. Волны были внушительными, но плоскими, и будто крались к берегу.

Лёгкие забивались воздухом. Топ не отставала от меня. Почти падая, мы повернули назад.

Волны высотой с дом обрушивались одна за другой. У самого берега высокий молочный гребень начинал плавно заворачиваться, и тонны воды падали на него, и всё содрогалось от ударов.

На нас надвигался смерч. Он упирался в тучи. Его размеры потрясали. Он был, как воплощение катаклизма. Он прошёл мимо и сполз в океан. Взгляду открывались пропасти между волнами. Под порывами воздуха смерч плясал в плотном воздухе.

В лесу всё живое попряталось. Вокруг бушевала стихия.

В доме было тихо. Я то и дело проваливался в сон. Топ посматривала в непривычно тёмное окно.

Ураган набирал силу. Слышно было, как он воет где-то высоко. Внезапно стал гаснуть свет.

— Что это? — шёпотом спросила Топ.

Лампочка еле светила. Так было по всему дому. Едва можно было разглядеть собственную руку.

За дверью кто-то был. По спине пробежал холодок. Я тронул дверь и услышал тихое ворчание. Примерно на уровне своего лица. Я оцепенел.

Я сделал предостерегающий знак Топ. Она уже поднялась до конца лестницы и теперь остановилась. Неизвестный шарил по поверхности двери. Я быстро запер дверь.

Ответом на это было бурчание, такое, что дрогнули стёкла.

— Что это? — сказала Топ.

— Наверно, гиена.

— Это… зверь? — Она немного успокоилась. Мы вернулись в комнату. Я сидел в настороженности.

Рано утром я проснулся, как от толчка. Топ крепко спала, подложив под голову руки.

Я открыл дверь. В лицо пахнуло свежестью. На земле валялись сломанные ветки, сломанные ветки. Плиты были усыпаны песком.

На сырой земле отчётливо виднелись круглые следы. Они огибали дом. Нельзя было понять, чьи они. Вверху мелькало голубое небо.

Джунгли внезапно кончились. Я стоял на пустыре с большим деревом, в котором было дупло, овальное, как и след, ведущий к нему. Вспомнив о загадочном существе, я заглянул. Вот оно сейчас выскочит, подумал я.

Я выпрямился. В дупле лежал котелок. Я задумчиво постучал по краю. Носок ноги отскакивал, как от автомобильной шины. Я ощупал край. В кору был вложен слой пластмассы. Я огляделся, стряхивая руки. Остров был ненастоящим, а это были его недоделки. Дальше начинались трущобы. Запустение здесь было невиданное. В таком месте и робот почувствовал бы себя неуютно. Не было никаких признаков жизни. Мой взгляд всё время возвращался к обнажившемуся пластику. Нерукотворный тротуар. Я заторопился обратно.

Входя в комнату, я нечаянно скрипнул дверью и оглянулся. Топ, разлепив ресницы, спросила:

— Что, уже утро?

Она села, приходя в себя.

В доме был бассейн. Мы поплавали в прозрачной воде, от которой шёл пар. Топ вышла, взяла большое полотенце, и стала перед зеркалом. На теле застыли капли воды.

— Не холодно? — спросил я.

Из больших окон резал глаза белый свет.

— Совсем нет.

Высунув из-за полотенца тонкую руку, Топ убрала волосы с глаз.

Мы возвращались. Океан был спокоен. Я столкнул лодку в воду, и Топ ловко заскочила в неё.

Вскоре мы увидели берег — длинную полосу пляжа, утыканную пальмами.

Ближе к вечеру я позвонил Топ.

— Куда мы пойдем?

— На званый ужин.

— Отлично. До встречи. — Голос ее звучал бодро.

На центральной площади царило оживление. Доносились сочные звуки настраиваемых инструментов. Приятно было сидеть, зная, что подойдет Топ. Она появилась, усаживаясь напротив.

— Отец приехал, — сказала она с сияющими глазами. — Так здорово.

— Это все по этому случаю?

— Не знаю, — беспечно сказала она. — Вечером будет праздник. Здорово, правда? — снова сказала она.

— Да, здорово, — сказал я.

К нам подошел Фат, радостно улыбаясь.

— А вот и я! Давно не виделись, да… Топ, вы прекрасно выглядите… — Он, глядя из-под полуопущенных век, как сонный кот, продолжал отпускать комплименты.

Он сообщил, что мы сейчас пойдем, только подождем Витамина.

— Обратите внимание, Кредо уже пьян.

Кредо стоял у стойки, сильно налегая на край.

— Может, у него что-то случилось? — спросила Топ.

— Это творческое, — пояснил Фат. — Ему необходимо пить. А что? Я вот каждый день пью, и ничего.

Подошел Витамин с красивой девушкой.

— Кого обсуждаете? Кредо, конечно.

— Как ты догадался?

— Его каждый вечер обсуждают. Недавно он воспользовался этим и устроил что-то вроде авторского вечера. Да, и успешно. Он пользуется популярностью даже у местных забулдыг.

— Да хватит о нем говорить, — сказал я.

— Но надо же о ком-то говорить, — возразила девушка Витамина.

Он с удивлением покосился на неё.

Пошёл дождь. Он поливал столы, разбавляя супы, заполнял рюмки с вином.

Фат высунул запястье из просторного рукава.

— Так… Время отправляться к нашей очаровательной Нектар.

В разбитом доме обедневшей семьи аристократки Нектар по нежилым залам уже расхаживал Опыт в новеньком, с иголочки, костюме, и рассматривал картины. Он уверял, что все — подлинники, и называл имена, от которых у непосвящённых глаза на лоб лезли.

Гости были одеты по всем канонам моды. Им будто кто-то встречный шептал, как себя вести.

— Какие все лицемерные, — сказала мне Топ. Нектар встречала нас. Между девушками завязалась дружеская беседа. Я увидел Гибрида. Он стоял в стороне с очень серьёзным видом.

— Что это Нектар вздумалось пригласить этот бриллиант? — шепнул мне Витамин.

— Для того, чтобы он продул тебе в карты.

Я говорил так, чтобы все слышали.

— А, конечно, — согласился Витамин. — Ловкач!

Нектар с напряжённой улыбкой отвернулась.

С улицы послышались бравурные звуки.

Не успев сесть за стол, все высыпали на крыльцо. По направлению к трущобам двигалась ритуальная процессия туристов с прахом Корки.

Начало моросить, и все вернулись в дом. Мы с Витамином сели в машину.

— Они тоже нужны, — вдруг убеждённо сказал Витамин. — Они фон. А как еще нас выделить?

Небо темнело. Я рассказал Витамину про кафе. Витамин слушал очень внимательно. Мой рассказ произвёл впечатление.

— Всё это очень непонятно, — заключил он. — Не лежит на поверхности.

Лобовое стекло покрылось мелкими капельками дождя. Совсем стемнело.

— Честно говоря, я ничего и предположить не в состоянии, — признался Витамин. — Ведь все в столице, Пик. Не знаю, какой Ядро там солдат, но армии давно нет. Астрономы в городе. За чем они там наблюдают, ума не приложу. Конечно, всем мнится, что это и есть настоящая жизнь. Хорошо быть слабым. Быть благополучным недостаток. А из столицы, видно, тяжело вырваться всем. Разве это жизнь?

— Я еду в столицу.

— Наверно, это будет правильно. Нужно предупредить Шедевра. Жаль, что я не могу поехать с тобой. Я вошёл в дело.

— Поздравляю.

— Завтра всё решится. Положительно. Будет голосование. В мою пользу. Так что смотри, успей. Погуляем от души. Я обещаю. Эх, жаль, нет Лагуны. Когда ты поедешь?

— Сейчас.

— Ты серьёзно?

— Да, прямо сейчас.

— Конечно, тебе виднее, но…

— Хорошая машина, — перебил я его, осматривая салон.

Витамин настороженно наблюдал за моими действиями.

— Это машина Перспективы, — сказал он.

— Кого? Ах, да.

— Хочешь взять её?

— Да нет, зачем.

Витамин расслабился.

— Момент. А что я скажу Топ?

— Придумай что-нибудь.

Я быстро шел по темной улице. Влажно блестела листва необъятных крон в свете дальнего фонаря. Было сыро. Я сбавил ход, заметив рыбный фургон.

Ко мне приблизился худой офицер в накидке, с колючими глазами под низко надвинутой фуражкой.

— Вы Пикет? — осведомился он, встав предо мной. — Я Торг.

— А в чём дело?

— Возникло небольшое недоразумение. Вы не могли бы проехать с нами? Садитесь, пожалуйста, — сказал офицер, открывая дверцу.

Фургон въехал во двор филармонии. Я попал в ловушку. Я почувствовал перемену в отношении окружающих меня людей.

В зале сидел Абсурд. Я увидел скрюченное тельце Опыта.

Абсурд изогнулся радостным лицом ко мне. — Узнаёшь?

Официант в центре стола поднял на меня глаза. Я вдруг догадался, кто это устроил мне приём. Вот он, новый мэр. Уже приступил к своим обязанностям. Шустрый. Он пошевелил губами, пробуя их.

— Знаешь, кто я?

Я утвердительно кивнул.

— Умница! — заорал Абсурд.

— Погоди, — жестом остановил его мэр. — Меня зовут Инстинкт, — обратился он ко мне.

— Можешь меня так называть. — Мэр положил один локоть на стол.

— Меня не интересует, как утробу зовут, — внятно сказал я.

Абсурд реагировал на каждое моё слово.

Рацион слегка выпятил губы в задумчивости.

— Твоя работа? — спросил он, бросив взгляд в угол.

— Нам всё известно, — закатился в новом припадке Абсурд.

— Ты пытался обмануть мою дочь, — сказал Инстинкт. — Глаза у него на секунду остекленели. — Есть неопровержимые доказательства. Ты не кумир. — Инстинкт встал. — Уберите его.

Интерес ко мне был утерян.

— Куда его? — осведомился дирижер.

— Вы не знаете своих обязанностей?

Дирижер пытался сообразить.

— По-моему, всё ясно, — сказал Инстинкт. — А эту мартышку на помойку.

Я заметил растерянность дирижера.

Обезображенное лицо преданного Опыта вдруг мигнуло мне.

— У тебя все получится, Абсурд, — сказал я.

— Ты мне помогаешь? — Абсурд, как лунатик, провёл рукой по лбу. — Зачем ты?

Мэру дирижер что-то осведомленно шептал на ухо. Инстинкт дослушал, но отмахнулся.

— Изверг ты. Всё не так понял. Не надо симфоний. Это не претендент… — Дальше было не разобрать.

Я очутился на сцене. Непередаваемо я попался. И никто не знает, где я. Я прислонился к роялю. Я насторожился. В ночной тишине послышались шаги. Они были нетвёрдыми.

Бесшумно отдернулся занавес.

— Познакомься и с ним поближе…

На сцену втолкнули повара и демонстративно удалились. Я разглядел большие безумные глаза.

Повар из леса не спеша приблизился. Он встал лицом к лицу со мной. Глаз, тускло отблёскивающий, почти соприкасался с моим. Не успел я опомниться, как его беззубые челюсти с урчанием стиснулись на руке. Я потрепал его по голове. Он отлетел.

Сквозь звериный оскал послышался невнятный глухой смех. Полагая, что может одолеть меня, существо побежало ко мне.

На этот раз я был вынужден встретить его. Существо задрожало, держась за бок. Оно не унималось. Со вздрагивающей спиной, как зверь, оно стало подкрадываться ко мне, видимо, примериваясь к другой руке. Оно ненавидело чужие руки.

Пианисты, как по команде, заскочили на сцену. Невольник образа рухнул и всхлипнул.

— Что ты так с ним…

— Пошли! — отрубил другой. — Инстинкт тебя зовёт.

Пианисты повернулись ко мне. И правильно сделали. Потому что они не видели того, что видел я.

Я бы тоже охотно пропустил такое зрелище.

Повар завис над ними, жуткий, как проекционная тень, он облапил пианистов. Ошеломлённые, они пытались сопротивляться, но куда там. Хватка у чудовища была железная. Я только дух перевёл.

Пианисты дернулись, но не могли оторваться. Повар держал их одними ладонями. Пианистов охватила паника. Повар уверенно утягивал их в зал.

Я прошел за кулисы и даже не очень удивился, увидев Дар. В руках она держала пышный букет. Она была очень серьезна, даже задумчива, и вдруг проворно протянула его ко мне, будто не совладав с собой.

Я ощутил странный аромат. Голова закружилась. Меня куда-то повели. Я даже не мог разглядеть лиц людей в белых халатах, которые сопроводили меня в свадебную машину.

Я очнулся от прикосновения. Ко мне относились с явным сочувствием. Я был свободен. Мы шли по длинному коридору со множеством дверей. Некоторые были приоткрыты, предоставляя взгляду обширные лаборатории.

Мы свернули в распахнутые двери.

Помещение напоминало директорский кабинет. За столами сидели коллекционеры.

Я предстал перед ними.

Они сразу перестали переговариваться, а некоторые даже привстали. Я чувствовал на себе изучающие взгляды.

Бородатый мужчина живо обошёл стол.

— Осторожней, коллега! — послышалось сразу несколько предостерегающих возгласов.

Бородач остановился и заложил руки за спину. Он немного подался вперед. Что он рассчитывал прочесть на моём лице — не знаю. Здесь присутствовал интерес совсем другого рода.

Лицо женщины, сидящей с краю, показалось мне знакомым. Конечно, Вуаль.

Та, что была у Кредо.

Седой мужчина в центре стола с сомнением покачал головой.

— Невероятно! — сказал бородач, будто высказывая его сомнения.

Все плодотворно наблюдали ещё и за ним.

— Что у вас с рукой? — осведомился кто-то. — Что у него с рукой?

Я потрогал руку.

— Так. Пустяки. А что вас интересует?

Седой, не сдержавшись, фыркнул.

— Нонсенс! — громко сказал он и хлопнул ладонью по столу.

В непонятных взглядах остальных директоров я заметил усиливающийся интерес.

Я потихоньку пошевелил ногами. Все учёные — в этом я уже не сомневался — ловили каждое моё движение. Все будто что-то ожидали. Странно… Я оглянулся на дверь.

Женщина подошла к седому и, склонившись, стала что-то тихо говорить ему. У неё была гибкая для своих лет фигура.

Седой покивал. Женщина вернулась на своё место и уже не сводила с меня глаз.

Я совсем не чувствовал опасности и попятился к выходу. Сразу несколько человек обеспокоенно задвигались. Кто-то сказал:

— Не приближайтесь к нему! Вызовите санитаров… Где санитары?

Действительно, где санитары, подумал я и выскочил в коридор, и побежал. Меня никто не преследовал, только чья-то голова высунулась из лаборатории напротив и тут же скрылась. Я бежал, радуясь, что санитары куда-то пропали, мимо бесчисленных лабораторий. Никакой погони не было. Всё равно, я испытывал подозрения. Нельзя, чтобы моя попытка к бегству сорвалась. Я на ходу вызвал лифт вниз и по лестнице устремился наверх, не встречая по пути ни души.

Я был под самой крышей. По карнизам расхаживали голуби. Помещение было просторным. Весь пол занимал бассейн. В зеленоватую воду уходили лесенки. Я оперся на перила.

Несколько голубей сорвались с места, и, описав вираж, уселись обратно. Высота была огромная.

Я был в столице. Подо мной бурлила улица, оживлённо катили машины. На витражи невозможно было смотреть. Солнце на небе сияло, как начищенная монета.

Я пересёк помещение, обходя бассейн. Он был чем-то вроде резервуара для хранения воды.

Огромная тень от здания накрывала задний двор.

Узкая лестница тянулась вдоль стены. Вниз страшно было смотреть. Такая это была высота.

Я спускался. Вокруг, до самого горизонта, громоздились небоскрёбы. Земля была уже недалеко. Панорама двора исчезла.

Стены уходили вверх, нигде не смыкаясь.

Свет виднелся впереди узкой полосой, как и в нашей пещере на побережье.

На солнечной стороне я постоял, греясь. Рядом пестрели крыши машин. Выбрав одну неброскую, я вскользь огляделся.

— Вы решили угнать именно мою машину?

Рядом стояла Вуаль. Откуда она взялась?

— Садитесь.

Я послушно сел рядом с ней.

Мы медленно катили в переселенческом потоке машин.

— Почему вы убежали? — спросила Вуаль.

Я снова насторожился.

— Я должен был уйти.

— Но вас никто не преследовал, — с удивлением сказала Вуаль.

— А санитары?

— Какие санитары? Ах, да. Мы их так называем. Это сотрудники нашего института.

— Понятно, — угрюмо сказал я.

Я смотрел на город. Невозможно было определить, в какую сторону мы двигаемся.

Столица была огромна. Она была похожа на гигантский муравейник своим суматошным ритмом.

Здания выступали одно из-за другого, будто город вспучивался, как тектоническое образование с заданной архитектурой. Очертания самых высоких зданий исчезали, растворялись в призрачной дымке. Вверх и вниз невесомо вспархивали и опадали бесшумные лифты. Где-то здесь она и живёт, моя Топ.

— Нравится?

Я вздрогнул. Я едва не уснул.

— Всё чужое, да? У вас был такой вид, будто вы прибыли с другой планеты.

Провинция, усмехнулся я про себя.

— Не удивительно, что все так переполошились. Шутка ли, в институт сообщили о роботе, неотличимом от человека. А у вас что случилось? — Вуаль указала на руку. — Несчастный случай?

— А что?

— Это укус. Обезьяний укус.

— Как вы узнали? — спросил я, взявшись за руку.

— Характерные следы зубов. Я антрополог.

Машина помчалась резвей — по плавно заворачивающему кругу.

— Вам нужно было сразу обратиться ко мне, — снова подала голос Вуаль. — Я поняла, что произошло недоразумение. Спасибо вам за ракушку. Какая красота.

— А кто вам позвонил?

— Он не представился. Голос писклявый. Сообщил о вас.

— Разве бывают такие роботы?

Вуаль пристально и, как мне показалось, оценивающе посмотрела на меня. Она рассмеялась.

— Для робота вы слишком совершенный.

Я снова стал засыпать. Район, где мы остановились, был обычным для столицы.

Высотные дома стояли плотным частоколом. Всё было переплетено, перемешано.

Улица была в афишах, демонстрирующих весь разбойничий спектр своей неподдельной душевности.

На тротуаре, вдоль стен, как привидения, попадались странные люди. Какая здесь запущенность.

— Сюда, — сказала Вуаль. Она казалась немного смущённой.

Как они все здесь обитают, подумал я, в таком количестве. Лишнее — это богатство или недостаток?

Вуаль совсем не была похожа на ту туристку, у которой Лагуна когда-то стащил чемодан. Я напрасно опасался её. Она лишь заботилась обо мне.

Вход в её дом прятался в глубине вестибюля по соседству с многочисленными агентствами.

Мы вызвали лифт. Мы были в самой сердцевине огромного дома.

Какое безмерное одиночество в городе.

Крошечная квартирка была тесно обставлена мебелью. Вуаль переоделась по-домашнему.

Глаза слипались. Я проснулся, когда в комнате было темно. На фоне окна выделялась женская фигура. Она стояла неподвижно, обхватив себя руками за плечи. В темноте я не узнавал её лицо. Тишина пустой квартиры обволакивала нас. Казалось, ничто не в состоянии было потревожить её. На бледном лице выделялись тёмные глазницы и рот. Мне стало жутко.

Я попятился. Свет я не включал, нервы были напряжены до предела. Сзади послышалось движение.

Кто-то бесшумно подходил ко мне в темноте. Я стал шарить по стене и случайно включил свет. Никого не было. Дверь на кухню как будто шевельнулась. В оцепенении я смотрел на комнату, где была темнота, ожидая, что вот-вот кто-то появится. Всё было спокойно.

Только через несколько пролётов я догадался вызвать лифт.

На улице меня взял озноб. Я ускорил шаг.

Между зданиями виднелась громада института. До него было рукой подать. Час был такой, что всё замерло. Безмолвно горели неоновые вывески. Улицы были пусты. Всё спало. Казалось, что можно легко добраться пешком в любую точку города.

Ночная пустота института выглядела пугающей. Сплошным рядом тянулись лаборатории. Сверху послышался звук.

Я поднял голову и увидел в безмолвии ночи молодого человека, стоявшего на лестничной площадке и спокойно разглядывавшего меня сверху вниз. В течение долгой минуты ни он, ни я не пошевелились, и я вдруг понял, что это робот. Физически он был неотличим от человека. Всё у него было в порядке, всё натурально, и видно было, что под костюмом скрывается идеально правильного сложения тело, но вот глаза выдавали.

Это был магический взгляд двух тёмных блестящих пуговиц.

Впрочем, у лица было своё выражение, мне уже известное.

Длинные ресницы томно распахнутых глаз бросали тень на большой, хорошо очерченный рот с презрительно выпяченной нижней губой.

Мне надоело стоять, но я не знал, что делать. От неподвижного механизма вверху веяло жутью. Я поднял руку. Робот не реагировал.

Тогда я стал медленно подниматься.

— Здравствуйте, — проговорил робот.

Голос был обыкновенный, человеческий, разве что приятного тембра.

Я вспомнил ранние представления о роботах, как о нечто металлическом, бесстрастном, с частыми короткими движениями. И скрежещущий голос, выговаривающий по слогам. И кнопка, нажав которую, можно пародийный сундук выключить. Глядя на этого щёголя, я сомневался, есть ли у него кнопка.

— Очень рад вас видеть, — сказал робот неожиданно. Речь у него всё-таки замедленная. Заимствованная.

Я подошёл к нему. Я немного опасался. Может, он ткнёт сейчас меня в живот. Просто так. Вместо этого робот протянул руку и сказал:

— Этикет.

— Очень приятно… — пробормотал я.

У Этикета на лице появилась и застыла лёгкая улыбка. Руку он не опускал, и я рискнул: осторожно взял её в свою. Будь она твёрдой или холодной, было бы лучше. Рука была совершенно обычная, тёплая, я, забываясь, обхватил запястье. И даже посчитал про себя пульс.

Вид у меня был глупый, тем более, что меня посетило следующее соображение — а если это настоящий человек?

Ещё более растерявшись, стоя нос к носу с неизвестным в полночь в этом загадочном институте, я задал вопрос в лоб:

— Ты кто?

— Модельер.

— Ты человек?

— Да. А что?

— Нет. Ничего. — Я успокоился. У, чучело. Напугал.

Потом мне стало его жалко. Он спокойно стоял, прямой, вежливый, и иногда моргал, как бы для достоверности. Взгляд у него был очень пустой.

Но я этого уже не замечал, так как, повернув голову, увидел Шедевра, стоявшего у дверей, скрестив руки, а рядом с ним Вуаль и ещё кого-то.

Сначала я подумал, что и они роботы. Двойники. На двойника Шедевра должно было уйти немало материала. Затем я разозлился. Шедевр, заметив это, подошёл и положил мне руку на плечо.

— Пойдём.

— Куда?

— Нам надо поговорить.

— А… он куда?

— Он пока здесь постоит. Или погуляет немного. Он далеко не заходит.

Я оглянулся через плечо. Этикет был неподвижен. Жизнь, казалось, полностью иссякла в нём.

Мы вошли в странный кабинет. Я не смог удержаться от изумленного возгласа. Всё было занято неподвижными, как манекены из витрины, фигурами людей. Я остановился перед Дар, улыбающейся в пространство. Здесь были и другие лица, мельком попадавшиеся мне.

Это была лаборатория, где было много ещё невиданных фрагментов, частей животных, птиц, растений, предметов.

Я долго рассматривал их, всё больше поражаясь реалистическому сходству.

— Ну вот, — сказал Шедевр, изучая свою ладонь. — Теперь ты кое-что видел. Мои помощники. Парадокс.

Лицо мужчины имело удивительное сходство с совой. Брови и нос у него очерчивались одной плавной линией. С Вуаль мы были уже знакомы.

— Мастер Сорняк, — сказал Шедевр.

— Значит, те, что в кафе… — сказал я.

— Так это ты был там? — Шедевр поднял на меня глаза. — Да…

Он чего-то недоговаривал. Вуаль сделала предостерегающий жест.

Я посмотрел на неё и сказал:

— У них что, заряд кончился?

Шедевр склонил голову.

— Что-то в этом роде.

Парадокс с возмущением оглянулся, словно ища свидетелей.

— Они иногда останавливаются. Трудно изготовить машину, в которой внешний вид и основные функции сочетались бы полностью.

Парадокс нехотя кивнул, словно это говорилось именно ему.

— Но оптимальный вариант есть, — с воодушевлением заявил Шедевр: — Верно, Парадокс?

Вопрос застал того врасплох. В этом я узнал прежнего Шедевра.

— Мелкие трюки. Дешёвые эффекты. Разве в этом суть? А я… хочу знать суть. Я хочу знать, что с ними будет, когда они будут сами. Не в кафе.

— А где? На острове?

— Это ерунда. То же кафе. — Шедевр махнул рукой. — Постой. Откуда ты… — Он помолчал. — А ты молодец. Молодец… Но… — Он встряхнулся, словно отгоняя сомнения. — Много лет назад Парадокс задумал грандиозный проект. Модель окружающей среды. Всё должно быть искусственное. Её начали строить на побережье. Что-то произошло. Все бежали, сломя голову. Увы! Всё было забыто. Но что-то там осталось. Что-то осталось в этих развалинах. Я всё узнал об этом. И загорелся. Возможностью воссоздать все, что душе угодно. Все мы что-то упустили в жизни. И мы создали его, это существо. Это — не человек. Но всё в нём, как у человека. Скопированы только внешние признаки, но все. До конца. Чтобы уже ничего не пропустить. Это было непросто, но у нас был оригинал. Нам не нужно было ничего изобретать.

— Но это не биологическая жизнь, — сказала Вуаль. — Они не живые.

— Да, они не живые. А почему они не живые? Они двигаются, питаются, реагируют на раздражители. Чем они не живые? — Шедевр словно посмеивался. — Пусть этот стул прыгнет, и я буду далеко не уверен, что он не живой.

По лицам Парадокса и Вуаль я видел, что они совершенно не разделяют хитроумного сомнения Шедевра. Они были настоящие учёные.

— Принцип действия неясен. В отличие от часов, например…

— А какая разница? — почти просипел Шедевр. Таким я его ещё не видел. — Даже если принцип действия ясен. Как в часах. Да, мы их создали. Может, и нас эвристически создал умелец? Завёл случайно благодетель пружину на энное количество родов — и точка. Плюс определённые степени свободы. До полной остановки. И — в утиль.

— Ну… — протянула Вуаль. — А остальной биологический мир?

— Да я к примеру, — с прохладцей сказал Шедевр.

— Солнечный зайчик, — вмешался Парадокс. — Но двигаете рукой вы.

Научный спор разгорался всё сильнее.

— Правильно, — мягко сказал Шедевр, прикрывая веки, — но стоит задержать руку, и он замер. И мы — звено.

Они все озадаченно посмотрели друг на друга. Наверно, они так часто спорят, что запутались.

— А вы уберите руку, — сказал я. — Совсем. И посмотрите, что будет. Это всё-таки не солнечные зайчики.

— Да! А это-то, — Шедевр ожесточённо ткнул куда-то в недра института, — продолжает двигаться и без вас. И не меркнет.

Он не мог остановиться.

— Бесконтрольность? — запоздало сказал Парадокс, отвлекаясь на меня. — Нет, это невозможно.

— Заводная игрушка тоже совершает действия без нас, — машинально отреагировала Вуаль. — И весьма сложные. — Она выглядела растерянной, что-то обдумывающей.

— Да, они должны быть непредсказуемыми, — согласился Шедевр. — Для этого не нужна программа. Только общий принцип. А он — в схожести. Со всем естественным. Как калька. Всё точь-в-точь.

В разговор вступил мастер Сорняк.

— При помощи сходства можно использовать все, что попало. Ох, и увлекательное же занятие! — воскликнул Сорняк. — Из одного делать другое. Это давно назрело, изготовить сразу всю окружающую жизнь. По принципу максимального сходства, чтобы подошло всем, всем понравилось, всех удовлетворило. Наше шоу создано для всего общества. Главное, собраться.

— Нет, — осмотрительно мотнул головой Парадокс.

Я непонимающе уставился на него. Слова Шедевра и Сорняка показались мне убедительными.

— Но модель не должна быть непредсказуемой.

Шедевр рассмеялся. Он был организатором всего. Величина, подобно большому городу, в который он первый уехал и добился полного успеха. Это было его призванием — не терпеть поражений.

— Собственно, почему? Это же воплощенная модель. Но хорошо — не должна. Да, это будет непонятно. Как непонятны нам были бы представители древних диких племен. А ведь они люди. Нужно отличить свое от чужого. Робот должен быть равным нам.

Все молчали, несколько вымотанные и подавленные.

Я вдруг представил себе этих кукол, и мне стало жутко.

— А может, я больше не хочу шоу? — сказал я задумчиво.

Шедевр долго молчал.

— Искусство больше не выполняет своей задачи. Публике хочется грубых, зримых, бурных, контактных стимулов, всё вместе, в полной мере, для полного удобства. И ты это знаешь.

Ещё бы! А как же Топ? Может, и она не случайно появилась?

— Вы хотите, чтобы изделия сразу стали такими или претерпели некую эволюцию? — осведомился Парадокс.

Я понял, что даже они не были посвящены во все. Все знал только Шедевр.

— Но это же не просто куклы, — с легким отчаянием сказал он. — В них уже многое заложено. Они очень похожи на нас. Попробуйте отличить их. А наши модели иной раз будут поживее некоторых. Но изготовлено будет все.

— Значит, вы против? — спросил я.

Парадокс вздрогнул. Он воззрился на меня, и я решил, что эксперт всё ещё не воспринимает меня. Но он лишь беспомощно улыбнулся и показал на Шедевра.

Я повернул голову и увидел выпяченный подбородок и немигающие глаза на застывшем лице гиганта.

— Они уже все готовы. — Наши взгляды встретились. — Всё готово.

Утром у Шедевра я долго не мог понять, где я и что происходит. Постепенно я осознал, что как раз ничего не происходит. Я заглянул на кухню и всё вспомнил. Карнавал. Когда я это всё вспомнил, мне стало не по себе. От модели я отказался. Про Топ не думал. Наверняка всё тоже подстроено.

А Шедевр исчез. Телеграмма, как всегда, без обратного адреса.

«Смотри телевизор, развлекайся, встречай гостей. Твой Шедевр».

Прочитав телеграмму, я вздохнул. Я ещё не совсем проснулся. Хотелось пить. Я услышал звонок в дверь и поплёлся открывать. В дверях стояла женщина и в упор смотрела на меня большими голубыми глазами.

— Будьте добры, позовите Шедевра.

— Проходите, — сказал я и отступил.

Женщина зашла и прикрыла за собой дверь.

— Зайдите, пожалуйста, в комнату, — вежливо предложил я.

— Спасибо, — сказала женщина. Затем недоуменно спросила: — Его нет дома?

— Увы, — сказал я, пожимая плечами.

— Но он здесь явно был… — Женщина осматривалась. — Вы его друг?

— Выходит, да.

— Понимаете, мы познакомились с Шедевром при несколько странных обстоятельствах. Он предложил мне работу. Вот его визитная карточка.

Я взял в руку протянутую мне карточку.

— Видите, время надписано?

— Вижу, — сказал я.

— Он вас ни о чём не предупредил?

Я стиснул зубы. «Встречай гостей…»

— Что же вы стоите…

— Вуаль.

— Проходите.

— Странно даже, — сказала Вуаль, проходя в комнату стремительным шагом. — Ваш Шедевр показался мне человеком слова.

— Будете что-то пить?

— Пожалуй.

Я принёс красной воды.

— Я решила, что Шедевр спортсмен.

Я неопределённо пожал плечами, потому что она, окончив обозревать обстановку, вопросительно уставилась на меня.

— Вы что, ничего не знаете?

— Да, — сказал я.

— Что — да? — сейчас же спросила Вуаль. Она газетчица. Но ищет работу. Ей намекнули, что намечается какое-то высокооплачиваемое шоу. С призами. — Что — да?

— Ничего не знаю.

Вуаль погрузилась в задумчивость, а я сидел напротив с вежливой физиономией. Хватит с меня шоу.

— Вот как… — сказала она, наконец. — Я пойду.

— Посидите ещё, — предложил я дружелюбно. — Вы, наверно, устали?

Она машинально кивнула.

— Что вы сказали? Устала? Нет. Я держусь. Здесь надо держаться. Живем, как на вулкане.

Я захлопнул за ней дверь и сел, потягивая из трубочки лиловую водичку и листая журнал, каких у Шедевра было полно. В журнале всё было прекрасно — и виды, и дома, и еда, и вещи, и люди. Он был полон изображений женщин — прекрасных женщин, и я вяло подумал, что красота, это нечто непостижимое. И ещё я подумал, не посчитала ли меня эта Вуаль за простака — бывает так. Я долго над этим размышлял, накачиваясь лиловой водицей, и начал было уже склоняться к выводу, что да, посчитала, когда в дверь раздался короткий звонок.

Я стал думать, открывать или нет. С одной стороны, думал я, лень. С другой стороны, интересно. В полуденной тиши я открыл. Сначала я решил, что перепил воды. Это было, как сновидение.

— Прошу вас, — сказал я.

«Сновидение», немыслимой красоты, как в журналах, зашло.

— Вы, вероятно, к Шедевру?

— Надеюсь, он дома? — бархатным голосом проговорила гостья.

С несколько надменным выражением на лице девица прошествовала в комнату.

— А Шедевр… — начала было она, и я быстро сказал: — Он вышел. За газетой. — Я расплылся в улыбке.

Она кивнула, грациозно усаживаясь, откинулась на спинку и положила ногу на ногу. Её внешность ошеломляла. Она снисходительно позволяла себя разглядывать.

— Как вас зовут?

— Роза.

Я думал, как её развлечь.

— Выпьете?

— Да, — сказала Роза. Она небрежно закинула ногу повыше.

Я поднёс бокал.

— Вы давно знаете Шедевра?

— Не очень, — сказала Роза и отпила глоток. — Мы недавно познакомились. Значит, его зовут Шедевр?

— Разве вы этого не знали?

— Он предлагал мне работу, — уклончиво сказала Роза.

Я сидел напротив этой девушки, Розы, и чувствовал себя посторонним. Чужим.

Она тем временем закурила. Она курила, глубоко затягиваясь, и смотрела на меня сощуренными глазами.

— Послушайте, — сказала она и лёгким аккуратным щелчком сбила пепел. — Вы так и сидите дома весь день?

— В такую жару хорошо валяться на пляже.

Роза лениво улыбнулась.

— Что вы, наверное, обычно и делаете, — сказала она и примолкла, целиком поглощённая раскуриванием новой сигареты. Впрочем, это у неё не заняло много времени, и она вновь вскинула на меня привораживающие глаза.

— Но одному, знаете ли, скучно.

Секунд десять мы смотрели друг на друга.

— Придёт Шедевр, будете валяться вместе.

И тут мне всё это надоело.

Машина прошла мимо, прошипев шинами по раскалённому шоссе. Погода снова установилась. Машин проезжало мало — было раннее утро, но солнце светило уже вовсю. Следующая машина начала тормозить издалека. Это был автопоезд брата Лагуны.

— А больше машин не будет, — сообщил он мне. — Это тебе повезло. Я пустой возвращаюсь. Везде все есть.

Везде все есть. На дорогах установилась тишина.

Первым, что бросалось в глаза на въезде в родной заповедник, был ресторан Витамина. Об этом свидетельствовала огромная вывеска с его именем, выведенным пышным вензелем.

Он взвешенно отдавал распоряжения персоналу.

Увидев меня, состоятельный мот растерялся и изворотливо распростёр объятия. Оказывается, на побережье только и разговоров, что о Топ. Что она настоящая красавица. А как умна дочь нового мэра! Само совершенство! Все одеваются, как она, с обожанием повторяют все ее слова и вообще во всем подражают.

Опальному Витамину она тоже здорово помогла. Он обратился к ней, и, оказывается, она его хорошо помнит. Дочь мэра, а общалась с ним, как с равным. Котелок у нее варит, сообщил Витамин.

— Может, все дело в ее положении?

Что-то меня раздражало в его заводных восторгах. Больше препятствий ему никто не чинит. Значит, заслужил. И, главное, он старательно ни о чем не спрашивал меня.

— А ты не меняешься! — Искушенный зубр хлопнул меня по плечу. — Ископаемое!

Он объяснил мне, как найти Топ, и с сомнением смотрел мне вслед.

Улочки становились пустынными. Стало видно море.

Я поднялся на террасу дорогого санатория.

Топ лежала в шезлонге возле бассейна, загорая. На ней была панама и солнечные очки. Я подошел.

— Здравствуй.

Она слегка улыбнулась. Улыбка была вежливой, не более того.

К террасе бесшумно подъехала машина.

В ней набычился розовощекий молодой человек. Управляющий нового рациона.

Мне с ним не тягаться, это ясно. У него сногсшибательная будущность, и этого у него, такого, пропащего, не отнять. Настолько это очевидно. Всем, и Топ тоже.

Она встала и обернулась.

— Почему ты такой?

— Какой?

— Считаешь себя лучше других.

Все ведут себя очень правильно. Для всех главное — не ошибиться.

Я себе это могу свободно позволить.

— Топ…

Она напряглась.

— Я жду тебя на празднике.

— Умеешь ты выбрать подходящий момент, — усмехнулась она.

Твердым шагом она подошла к машине. Все рушилось. Я не знал, что делать. Мне предстоял разговор с матерью. Ее больше никуда не звали. И гости не приходили. Её тоже будто подменили.

Все напоминали пьяных, внезапно протрезвевших, и успешно.

А днем появился Шедевр. У фирменного Витамина. Он был озабочен — был у Лагуны. Там все было в порядке — благодаря Шедевру. Вопрос о участии Витамина в модели решился на месте.

— Отправляешься с нами?

В наших устах это был риторический вопрос.

— Куда? — обреченно лишь поинтересовался счастливчик.

— Да здесь недалеко, — подмигнув мне, сказал Шедевр. — Будем все вместе. Как раньше, маэстро. У тебя будет амбар, так что корыстных навыков не утратишь. Это я тебе обещаю.

— Эх, тысяча акул, — сказал Витамин, но в голосе бессребреника уже появились лихие нотки.

Жизнелюб чувствовал, что что-то происходит.

Но ничего не происходило.

Шедевр, как всегда, скучно исчез, Витамин немо взывал ко мне, а я не хотел больше гадать.

Я сумею все вернуть. Моя уверенность в празднике пошатнулась. Нужны весомые аргументы. Я обязан всем помочь. Они не ошиблись во мне. Я именно тот, за кого меня принимают.

Я вошел в дом, где мы были вместе. Многие вещи исчезли. Я остановился перед скосившимся портретом Кредо. На нем виртуоз стал похоже удивленным, с наивно-вопрошающим взглядом. Сквозь треснувшее стекло я видел, как Топ остановилась на пороге. Она стояла передо мной, не замечая.

Она искала меня в пустом доме. Мне здесь места тоже нет. Если я остаюсь один. Все находятся в поиске — и уходят.

Я ошибся. Топ стремилась только ко мне.

Меня окружал лес, какого я раньше никогда не видел. Из земли выползали толстые корни. Ветви переплетались, как чьи-то большие руки.

Было тихо и сумрачно, как и положено быть в таком месте, где нет ни дня, ни ночи — вечный дремотный покой.

С изумлением я бродил между стволами, как заблудившийся ребенок.

В пещере горел костер, возле которого торжественно возвышался Шедевр. Языки пламени изгибались так похоже, что я поднес руку к их хмельной пляске.

— А тепло?

— Отдельно. Все можно изготовить, скопировать, — сказал Шедевр. — Мы не требуем у художника оригинал, а говорим — как хорошо, как верно. Итак, вообрази — модель окружающей среды, где все ненастоящее, но так, что не отличить.

Горизонт заалел, и вместо трущоб открылся вид на бескрайний газон с клумбами и бассейнами. Уже просматривались фигуры людей в парках.

— Все, как впервые, — сказал Шедевр. — Мы снова будем вместе.

Глава 5

Шоу

На мглистом горизонте показалась луна. Я услышал далекий крик туриста. Это была окружающая среда. Я приподнялся на локте. Под утро на траве выступила роса. Она была, как настоящая.

Все было, как настоящее, в этом мире — и лес зубцами на горизонте, и виллы крестьян, и стога сена возле них, и блеск листьев, и ветер, налетающий порывами, и луч солнца перед закатом.

Местность была пустынная. Кое-где поблескивали пруды.

В утренней тишине проскрипела дверь, и из хижины вышел мужчина. Заметив меня, он вытянул руку.

— Здравствуй, Кузен, — сказал я.

С речью у него дело обстояло неважно. Но банкир справлялся.

— Пойдем, — сказал он и опустил руку.

— Как спалось? — спросил я.

Банкир покосился. Жена банкира, певица Блюдо, позвала нас к завтраку. В воздухе от ее голоса разнесся низкий звук, как от болотной птицы.

В полутемной комнате на столе дымилось бурое варево. Я сглотнул. Хотелось есть.

Я уселся на длинную скамью со всем семейством. Дети бессмысленно крутили головами.

Я прятался от властей.

Встретив в лесу сановитого пастуха Абсурда, хозяина местных земель, я недостаточно почтительно поприветствовал его и вовремя успел унести ноги.

Куклы продолжали подносить и отправлять в разевающиеся рты ложки, наполненные гущей, первоначально дуя на нее.

Дети вразнобой открывали рты, и их лица искажались безобразными гримасами.

С улицы послышались какие-то звуки. Хозяйка отреагировала первой. Замедленно перенеся обе ноги через лавку, Блюдо отправилась посмотреть, в чем дело.

У плетня, скучающе озираясь, стоял риелтор. Сейчас он захочет осмотреть банк, подумал я и потрогал стену. Она была камышовой.

Я уходил полем. Места были очень живописные. Вокруг — никого. Будем все вместе, подумалось мне. Я понятия не имел, кто где сейчас. Я раздвинул ветви. Вода стекала с камней. Послышался всплеск, и по ванне размерами с небольшое озеро разошлись круги.

Дар купалась. Солнечные пятна кругом перемешались с густой тенью.

Я кашлянул. Дар стремительно обернулась.

— Ох! Это не ты…

Девушка вдруг плеснула в меня и рассмеялась.

Вода от взмывшего со дна ила не замутилась, оставалась прозрачной, будто через фильтр пропущенной.

Дар сняла с ветки полотенце. При этом она всматривалась в густую листву, где пели птицы.

— Миф на охоте. Ох, знаешь, он недавно такого вепря добыл. Страшного!

— Твой брат отличный брокер.

Дар пропустила меня в аптеку. В углах густо топорщились метёлки трав с приятными запахами.

— Живот крутит… Знахарь был сегодня. Дал вот это снадобье.

Я самоотверженно открыл склянку с мутной коричневой жидкостью. Просто так, из любопытства. Пахнуло древесной корой. Чем-то вроде этого.

— Ты не доверяешь лекарю Гибриду?

Вопрос был задан в лоб.

— А чьи это следы на повороте?

— Вчера у Мифа был неудачный день, — поспешила сказать Дар, чтобы перевести разговор.

С Мифом мы вместе охотились. Дичи в окрестных оранжереях было много.

— К вам приезжал пастух? — спросил я.

— Пастух приезжал? — спросила Дар.

Дар обладала способностью приваживать богачей.

Пернатые в водных гладях умолкли. Темнело. В корчме на повороте было многолюдно и шумно. Чадили лампы. Стол в центре занимала компания поэтов. Я отыскал место в углу.

В окошко, будто заглядывая, светила луна. Поверхность стола была основательно засалена.

— Рано темнеет в этом году, — громко произнёс одутловатый толстяк. В одной руке он держал ломоть жареного мяса. Сумрачный его взгляд остановился на мне, и я отвернулся, будто он мог узнать меня.

Прислуживала девица в переднике и чепце. Телеведущая улыбнулась мне. На щеках появились упругие ямочки, а сами щёки, приподнявшись, вверху округлились и стали похожи на румяные яблочки.

— Ах, какой мальчик! — сказала она лукаво. — Ты кто?

Остальные мужчины, занятые едой, едва глянули на меня.

— Чего тебе подать? — Служанка не отставала.

— Принеси чего-нибудь, — сказал я тихо, чтобы не обращать на себя излишнего внимания.

— Есть гусь с яблоками.

Она налегла на край стола, опираясь кулачками о поверхность.

— Да-да, — сказал я.

Вуаль, вздохнув, отправилась за гусём.

— К обеду доберёмся до города, — сказал толстяк.

— Раньше, — мотнул нестриженой головой другой мужчина.

Толстяк вытер рот.

— Ты какой дорогой собрался идти? — поинтересовался он.

— Как — какой? — сказал второй мужчина. — Мимо эстрады.

Толстяк откинулся. Он с превосходством смотрел на своего спутника.

— Ты что, новичок?

Нестриженый мотнул головой. Аромат что-то упорно грыз.

Вуаль поманила меня. Мне ничего не оставалось, как пойти к ней.

Но я не успел дойти до прилавка. Кошмар сидел, расставив ноги в грубых башмаках, мешая мне пройти.

— Вы не могли бы убрать ноги? — сказал я. Раздался взрыв смеха. Моя просьба всех дико рассмешила.

Поэты, сидящие за большим столом, гоготали от души, давясь от хохота. Аромат смеялся, не переставая грызть.

Кошмар лениво ухмыльнулся, что-то в его взгляде заставило меня быстро обернуться, и я успел уклониться от летящей обглоданной кости, которой, желая наддать веселья, решил угостить меня Аромат, и кость хлопнула грубияна по лбу.

Он замахнулся, я перехватил его руку и врезал ногой в живот, для лучшей усвояемости его содержимого. Кошмар с грохотом повалился, а его сотрапезники вскочили.

«Вот, началось», — подумал я, отступая, и телеведущая с гусем отступала вместе со мной.

Сидящий у камина молодой человек встал.

Весь вечер он просидел один, молча. У него было ковбойское лицо и примерно такой же наряд.

— Эй, вы! — окликнул он мужчин негромким, но зычным голосом.

Лучшим выходом было бы немедленное бегство, но юноша, заявивший о себе, начал действовать. Он был очень ловок — его руки и ноги работали, как шатуны. Мужчины валились на столы, охая. Они пытались схватить его, но он ускользал, как уж, и был быстр, жалил, как оса. Похоже, это было ему в охотку, он был спокоен и не суетился.

Стулья трещали и ломались, не выдерживая груза упитанных поэтов. Им было до него далеко. Теперь я видел, что с ними можно было справиться. Я приободрился, почувствовав себя увереннее в этом мире, где была предусмотрена возможность защититься.

Прислуга попряталась. Битва закончилась полным разгромом. Была в ней какая-то ненатуральность, как в движениях хамелеона.

Хозяин почтительно повел нас в отдельную комнату. Столичный мэр сам быстро сменил скатерть и водрузил перед нами графин с рубиновым вином.

Миф, а это был именно он, разрумянился. Глаза у него вспыхивали радостью. Миф был среднего роста, широкоплеч, двигался пластично, по охотничьей привычке бесшумно.

— Порядочных людей сразу видно, — сказал хозяин. — А эти — настоящие разбойники. Хорошо, что они убрались. Поэты — они и есть разбойники. А что я могу сделать? Они сейчас повсюду. Такое время. В столице тоже небось несладко приходится.

Он явно принимал нас за знатных спортсменов.

— Мы поможем вам, — сказал я. Мне ничего не стоило поддержать его догадку. — Ведь это непорядок, если одинокий борец не может спокойно переночевать на стадионе. Не так ли, Миф?

Юноша даже привстал. Он горячо сжал мою руку.

Хозяин, подкручивающий лампу спиной к нам, сказал:

— Их здесь хватает, на клумбах. Целая шайка. А главарь — ботаник. Настоящий головорез. Лысый, силища — ужас!

— Как его звать? — спросил я.

— Не помню, — сказал хозяин и, покосившись, добавил: — Имя заковыристое.

— Здорово ты помог мне, — сказал я Мифу.

— Да что ты! — сказал Миф.

Хозяин предоставил нам комнату. При виде кроватей Миф немедленно разделся, обнажив мускулистый торс.

Я решил спать одетым.

— Желаю вам спокойной ночи! — сказал хозяин. Свеча в руке освещала его заплывшие глазки и нос, затерявшийся меж толстых отвисших щек.

Я плотно вогнал засов в гнездо.

— Ты не устал?

Я вздрогнул от неожиданности. Миф лежал на спине, заложив руки за голову.

— Немного, — сказал я.

Я перешел к окнам, осматривая их. Елейная физиономия хозяина не внушала мне никакого доверия. Ветви деревьев тыкались в стекла, сгибаясь при этом.

— Тогда ложись, — дружелюбно сказал Миф.

— Да, — сказал я. Я не представлял себе, о чем с ним говорить, оставаясь вдвоем, не на охоте. Он же не тяготился этим.

Загасив лампу, я улёгся поверх одеяла. Было слышно, как переговаривается, укладываясь спать, прислуга. Я хотел, чтобы поскорее наступило утро. В окно мерно, как костяшками, постукивали ветки деревьев. Миф спал, глубоко дыша.

Нас разбудил шум. Тяжелые сапоги прогрохотали по коридору, потом в дверь забарабанили. Громовые удары были так сильны, что оставалось удивляться крепости двери.

За окнами была темень. Дверь, казалось, слетит с петель. Невольно вспомнилось про силу главаря разбойников. Весь дом пришел в беспокойство.

Мы выбрались через окно и побежали. Послышался свист, на который нельзя было не обернуться. На толстом суку под самой крышей корчмы завис ухарь Лагуна. На нем были напялены пестрые тряпки.

Он энергично погрозил кулаком нам вдогонку.

Мы углубились в парк. Темно было — хоть глаз выколи. Мы полетели вниз, оказавшись на дне ямы. Я отряхнулся от сыпавшихся комьев земли. В яму свесилась лохматая голова разбойника с факелом в руке.

Нас подняли на поверхность. Мы не сопротивлялись. Раз попались. Нас усадили на повозку, и начался долгий путь. Покорившись судьбе, я задремал. Миф тоже не проявлял признаков беспокойства. Он безучастно, как и положено в такой ситуации, смотрел на дорогу, мелькавшую под колесами повозки. Лица нас окружали угрюмые, все верхом.

Мы забрались в самую чащу. На поляне, в цветнике, у большого костра на мягком диване с грозным видом возлежал главарь шайки бездомных безработных поэтов — ботаник Лагуна, изогнувшись и сведя брови.

— Вот вы какие, гуси. — Он говорил тихо, вкрадчиво, что не соответствовало яростным взглядам, которые он метал в разные стороны. — Скрыться рассчитывали?

— Нам не от кого прятаться, — сказал Миф.

— А ты, собственно, кто? — осведомился Лагуна. — Что-то я тебя не узнаю.

— Я-то? — Миф пожал плечами. — Ну, брокер.

— Брокер… — сказал Лагуна, оглядываясь на других разбойников. Я заметил среди них и тех, что были в корчме. Тон Лагуны не предвещал ничего хорошего. — Наломал дров, и в кусты?

— Мне нечего бояться, — с достоинством сказал Миф.

— Да? — сказал Лагуна. — Ну… это все равно. — Он повысил голос, как при беседе с иностранцами. — Исключений из правила делать не станем. Сбросим в пропасть, и весь разговор. Да, ребята?

Разбойники одобрительно зашумели. Лагуна хлопнул в ладони, зевая, словно дальнейшее его не интересует.

Я с тревогой наблюдал за быстрыми приготовлениями. Поэты, видно, были скоры на расправу. Мифа подвели к оврагу.

Лагуна старательно делал вид, что ему все равно. Миф посмотрел на меня и улыбнулся. Он просто не понимает, что его сейчас не будет. В модели надо всех предупреждать. Заранее. Лагуна соображал.

— Я дам вам шанс, — сказал он.

— Что мы должны сделать? — подал я голос.

— Вы должны будете… похитить звезду. В обмен на это я дарую вам праздник. Каково?

Лагуна подмигнул своей свите. Та размышляла. Потом разбойники нестройно загалдели, так же одобряя замысел атамана. Лагуна в первый раз украдкой посмотрел на меня. Я медленно опустил веки. Мифа поставили рядом со мной.

— Как, договорились? — сказал Лагуна. — Праздник! — Он потряс пятерней, как бы акцентируя, какая это ценность.

— Да, — кивнул я.

— А ты что? — сказал Лагуна Мифу. — Этот-то ладно, — с каким-то обидным пренебрежением сказал Лагуна.

Миф остановил свой взгляд на мне. Да он совсем не так прост, как кажется, подумал я. О его чувствах можно было только догадываться.

— Соглашайся, — тихо сказал я ему. — Скинут же, как мячики.

Миф неохотно кивнул. Видно было, что ему очень не хотелось этого делать.

— Вы даете слово? — не отставал Лагуна.

Мы давали слово.

— Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

С этими словами Лагуна, как некоронованный король, сошел со своего дивана. Он пытливо всмотрелся в наши лица, а потом вдруг, словно отбросив все сомнения, заулыбался и обнял нас.

Отношение к нам поменялось. Из пленников мы превратились в гостей. Нас пригласили к общей трапезе.

На рассвете нас выпроводили из леса. Ночь мы провели вместе с бардами, у большого костра.

Над идеально ровным лугом с ярко-зеленой травой стлался туман, из которого доносились звуки свирели.

Туман рассеялся.

В высоком небе повисли последние утренние звёзды.

Я неожиданно расхохотался и хлопнул Мифа по плечу.

— Ловко мы их провели, а?

Миф неуверенно улыбнулся.

— Не представляю себе, как мы это сделаем.

Я уставился на него.

— Что ты собрался делать?

— Да со звездой. Я даже не знаком с ней.

— Вот чудак! — сказал я. — Никого похищать не надо. Мы спасены, а это главное.

— Но мы дали слово.

Я даже приостановился.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я не могу нарушить слово.

— Ладно, ладно. — Я недоверчиво улыбнулся. — Да и совсем необязательно его нарушать. Я тоже дал слово. Но посуди сам — кому? Интеллигенту, человеку без чести и совести. Он бы, по-твоему, сдержал его?

— Аморальный тип, — определил уличного Лагуну Миф. — Но это не имеет значения. Речь не о нем, а о нас.

— Приятно слышать, что ты еще не разделил нас, — с легким раздражением сказал я.

— Что ты, — сказал Миф. — Я вовсе не думал об этом. Но он не воспользовался случаем. Это, — оценил брокер, — благородно.

Просто бродяга обожает широкие жесты, подумал я.

— И я не знаю, — продолжал Миф, — как быть. Лучше бы нас сбросили в пропасть.

— Считаешь? — с иронией сказал я.

— Страшно, конечно. Честно, мне было страшно. Зато не надо выбирать. Похитить звезду я не могу.

— Почему?

— Я не смогу оказать давление на женщину.

— Может, она сварлива и безобразна. Такая фурия, что…

— Нет, — сказал Миф, как отрезал.

Я подумал.

— Может, ее не придется похищать. Придумаем повод. Без всякого давления.

— Как? — спросил Миф.

— Прогулка, например. Все остальное ведь не наше дело, так?

Миф внимательно слушал, что я несу.

— Значит, обман?

— Нехорошо, конечно, — согласился я.

— Но это не давление, — сказал Миф.

— Да, — сказал я. — Не давление.

Далось ему это давление. Обман не лучше. Найти легко. А вот как сделать чужое своим?

— И потом, этот морской ботаник способен на все.

Взошедшее солнце согрело землю. В небе появились кучевые облака причудливой формы.

На холме завиднелся город. В столицу по дороге стекались актеры, писатели, ученые из окрестных вилл. Мы влились в их поток.

Одни пейзане были на повозках, другие несли свой товар в корзинах. Держа их в руках, женщины переходили по мосту.

Сразу за мостом начинался городской парк.

Кроны деревьев, расположенных друга от друга на равных расстояниях, были одинаково хороши: пышные, будто взбитые.

Туземцы несли кур, гусей, поросят, овощи и фрукты, рыбу. Попадалась дичь.

Куклы были сделаны превосходно. Они были неотличимы от людей. Я не верил своим глазам. Мы изготовили реальную жизнь.

У городских ворот юристы остановили нас.

— Вам в салон.

Мы углубились в лабиринт узких улочек. Дома были сооружены из добротного камня. К фасадам были приколочены вывески. В этом квартале обитали шарлатаны.

— Обожди меня, — сказал я Мифу.

Надпись на двери гласила: «Канализация».

Это означало, что сориентировался я верно.

Приемная была заполнена, преимущественно важными лицами. Не обращая ни на кого внимания, я вошел в канцелярский магазин.

В нем сидел секретарь Опыт. Он правил ногти, и так встал мне навстречу.

— Перерыв, — объявил он.

Я повел носом. Из-за двери кабинета с табличкой «Бачок» явственно доносился запах сигаретного дыма.

— Нет приема, — артачился Опыт.

Я отстранил его, как несущественную преграду.

Облаченный в мундир с блестящими пуговицами Офис писал за большим столом. Сигарета дымилась рядом с внушительной печатью.

Ее четкие оттиски, перекрывая друг друга, виднелись повсюду — Офис развлекался.

Такие же оттиски были на коммерческих свитках Штампа — никто и не думал усомниться в их происхождении. Вот и прекрасно. Отлично, что они все заурядные жулики. Вскроется уловка, а кто совершенен?

Писарь любовался штампом, как бесценным сувениром, благоговейно установив его в центре стола. Лазейка, но не ересь. Офис заложил перо за ухо и недовольно протянул мне руку.

— Нужно было предупредить, — пробулькал он.

— Вроде никто не возмущался.

— Они еще не знают, как это делается. Нужно уважать их чувства.

— Чего? — протянул я.

Офис принял все за чистую монету. Будто этих дубин нужно воспитывать.

— Вот я их и воспитываю, — сказал я вслух.

— Они ожидают с раннего утра.

— Да дебош с ними. Бревна ходячие. Что же ты пораньше не пришел? — ехидно спросил я.

— Я здесь с рассвета! — возмущенно сказал Офис. — Каждый день. Тогда как вы все это время… вообще неизвестно где прохлаждаетесь. Будто это досуг.

— Зачем так стараться? — Я нарочито равнодушно зевнул. — Как на уроке.

— Ну, знаешь! — задохнулся Офис. — Я не знаю, кто тебе дает такие полномочия…

— Так-так?

— Я считаю, что мы должны добросовестно выполнять то, что нам поручено.

Доказать, что ты — не ты. Совсем не хотелось никому ничего доказывать в механической модели, где и так все ясно, и каждое действие определяет последующее.

— Кто его знает, что нам поручено, — обронил я.

— Есть правила. Рекомендации. Что можно, что нельзя. Главное — соблюдать внешнюю канву. Показать — значит доказать. Здесь начатое дело продолжится и завершится само собой. Здесь форма определяет содержание. Одиночество больше никому не грозит. Ну, а подручные средства, — Офис с нескрываемым обожанием глянул на вожделенную печать, — каждый волен выбирать любые. На то мы и люди. Все подчинено общей цели — празднику. Для этого мы все и собрались. Никто не против, заметь.

Да, подумал я, в жизни Абсурд тоже всех собирал. Объяснял, что свобода — в умении договориться. Отдельно от всех. Раз — и сговорились, что Офис будет чиновником, Штамп — коммерсантом, Тюфяк — управляющим нового мэра.

Но все равно все флюгеры были по отдельности, а здесь все скованы, как броней, неживой моделью, и кем тебя назовут, тем ты и будешь. Или винтик, или пустое место. Свободное. Выбор? Сама модель — огонь, который не жжет.

— Ладно, не куксись, — сказал я. — Выкладывай, что за обстановка.

Офис уселся поудобнее в жестком кресле с высокой спинкой. Тусклый свет из длинного окна ложился на его плечи и затылок.

— В общем, так. Обстановка нормальная. Бум и Лагуна подрались. Но их развели. Здесь от таких замашек придется избавляться. Характер выказывать не надо. Темперамент — сколько угодно. Только свое отношение. Лагуна еще и объелся. Это же ненормально. Не рассчитал сил. Есть же порции. — Офис запнулся, как бы вынужденно добавил: — Бедняга. Бренд личность… неуравновешенная. Ну, ты сам с ним… Население города, на сегодняшний день…

— Что значит — на сегодняшний день? Ожидается прибавление?

— Естественно, — сказал Офис. — У бренда уже — наследник. А, кстати. Каков твой вклад? Чем ты занимался? Не увиливал?

— Я вел учет дичи, — я следил за лицом Офиса и добавил: — И рыбы.

Офис кивнул и, как ни в чем не бывало, продолжал методично обрисовывать демографическую картину. Все весьма складно. И с мужчинами, и с женщинами, и с их младенцами. Что за торжество. Я развалился в углу на сундуке, рассматривая канцтовары.

Мое внимание привлекли скульптурные часы. Автомат, изготовленный в виде мальчика, писал, обмакивая перо в чернильницу. Меxаническая девица играет на рояле, грудь ее поднимается и опускается, будто она дышит.

Я, не отрываясь, наблюдал за одинокими фигурами. Они ни на что не рассчитывали, ни о чем не просили.

— Время ненастоящее, конечно. Но точное, — пояснил Офис, будто это имело значение.

Если никакого времени не станет, они все равно будут продолжать свои бесполезные движения.

И даже сломавшись.

Офис снова закурил, на сей раз вместе со мной. Он затянулся сигаретой.

— Мне не совсем понятна цель модели, — гнусаво сказал он.

— Каждый играет свою роль, — рассеянно сказал я. — Есть правила…

— Мне все это объяснили.

— Вот видишь. Что можно, чего нельзя.

— Так. Что можно?

Я усмехнулся.

— Можно сыграть по-крупному, ничем не рискуя.

— А чего нельзя?

— Да ничего. Ты что, вчера родился? Все можно. Как в жизни. Ошибаться, к примеру, нельзя, но разве это кого-то останавливает?

— То есть? — ошеломленно сказал Офис. — Могут и…?

— Обманут за милую душу.

— Если так, то значит, можно. Кем-то разрешено.

В дверь робко постучали. Я с сожалением встал. Офис с ожесточением замахал руками, разгоняя дым. Курить, очевидно, было нельзя.

— Ладно, не кисни, — сказал я.

— Хорошо. — Офис снова прятал взгляд. Привычка взяла верх.

— У тебя прямой связи с салоном случайно нет?

— Нет. — Сухарь даже не улыбнулся. Какая выдержка. Трудно до него достучаться. А ведь он брат мой. По плоти и духу. А может, там, в скорлупе, ничего и нет?

Перерыв закончился. В дверь протиснулся очередной проситель. Взгляд без выражения переходил с места на место.

— У меня требование о выселении соседей, — сказал он.

Я недоверчиво прислушивался к его голосу, как к чему-то невероятному. Рот приоткрывался, и язык проделывал артикуляционные движения. Всё было натурально. Приём продолжался.

В моё отсутствие Миф вёл приятную беседу с селянкой. Он распрощался с ней, приложив руку к груди.

Навстречу копытами по мостовой процокала лошадь, запряжённая в повозку. Во всём проглядывала некоторая театральность. Но это не портило общего впечатления. По дороге попадались группки горожан, степенно следующих к рынку.

С балконов высовывались хозяйки, вытряхивающие постели, лавочники открывали свои лавки, а над черепичными крышами разлетались голуби. В подвальчиках виднелись ремесленники в фартуках.

На столичной площади нас привлекли аппетитные запахи. Их распространяла опера, где всем заправлял Паника с хищным выражением лица. Типичный представитель. Он-то и накормил нас.

— Ищете работу?

Мы с Мифом переглянулись.

— Что за работа? — осведомился я.

— Идёмте.

Прямо за оперой располагалось ателье. Хозяин скрылся. Мы с Мифом разлеглись на телеге с сеном. Несколько женщин поодаль стирало. Спугнув что-то выклёвывающих на земле кур, к нам приблизились две кокетки.

— Откуда вы, парни? — спросила худая брюнетка. В другом месте я бы спутал её с Каприз.

— А у нас сегодня праздник. Сами дикари будут.

— Вот как? — сказал Миф. Он небрежно развалился на сене.

— Эй, вы! — Из окошка высунулась женская голова. — Поднимайтесь!

Девушки пропустили нас. Миф с невозмутимым видом стиснул одну. Та взвизгнула.

У бесплатной стоянки лесоруб Бум приделывал к седлу своего велосипеда топор, собираясь в дальний путь.

— Всё из-за Витамина, — бурчал он. — Перед тугой кредиткой сама любезность, а когда я, простой трудяга, заглянул на огонёк, стружка с него так и посыпалась. Откуда он знал, что в кармане у меня одни медяки? Друг называется, а Лагуна возьми и встрянь. Тоже мне, покровитель шулеров с большой дороги.

— Витамин не такой, — сказал я.

— Да знаю я. Но мы же собрались рубить сплеча, но вполсилы. Я не прочь кое-что изменить в себе. У меня тоже есть мечта. Только наоборот. Мне в семье нельзя быть злым. А так хочется. Выразить всё. Что накипело. Прямо душа просит. А с куклами всё можно. Воздушным шарикам — попутного ветра! До встречи в отеле!

При последних словах лесоруба на лице Мифа мелькнул карикатурный ужас.

Благополучный, по всеобщему мнению, Бум скрылся за воротами.

Мы нашли комнату, где уже по-свойски расположился Паника. За столом белокурая женщина что-то писала скрипучим пером.

Перекрасившаяся Экзотика расправила лист. Некоторое время она изучала нас.

— Если их почистить… Мини! Ну-ка, займись делом.

Взгляды, которые бросала на нас служанка, свидетельствовали, что мы и так годны, хоть куда.

В честь рождения наследника намечался грандиозный банкет. Рабочих рук не хватало, и хозяйка спешно подбирала их из числа туристов, для которых самым заманчивым была возможность побывать в салоне.

С лица Мифа не сходила свойственная, как я уже заметил, ему загадочная улыбка.

Нас повели в оранжерею. В ней орошались куклы из разных мест.

В ожидании, когда нас позовут, мы провели время, разглядывая домино. Миф оказался совершенно неазартен. Игра мало занимала его.

Под вечер Экзотика повела нас в салон. Мы еле поспевали за деловитой хозяйкой ателье. Караулы, иногда возникающие на пути, беспрепятственно пропускали нас с ней. В салоне нам отвели комнату.

Как только шаги Экзотики стихли, Миф с наслаждением вытянулся на кровати и быстро уснул, натянув шляпу на глаза.

Я выскользнул из комнаты. Коридоры были пусты. Салон был сырой и громоздкий. Окружающая обстановка действовала угнетающе. Коридоры чередовались с пустыми комнатами.

В центральной части на меня уже не обращали внимания. Суматоха, предшествующая столь обширному мероприятию, уже началась.

За сплошными тяжелыми завесами, где, по моим расчетам, должны были быть служебные покои, послышался детский плач. Я склонил голову. Что-то не то…

Мне не сразу пришло в голову, что захлебывается плачем именно то существо, в честь которого весь переполох.

Топ вскинула голову, увенчанную диадемой.

— Приветствую тебя, моя звезда!

— Здравствуй, Пик! Ты непредсказуем! — Топ, если мне не изменяло зрение, даже просияла. — Как ты меня нашел?

— Пустяки. Когда все равны, это несложно.

Топ подбежала к двери, прислушиваясь.

— Малыш никак не засыпает.

— О! — сказал я. — Как трогательно.

Она подошла ко мне и положила руки на плечи, сняв диадему.

— Наконец-то мы вместе. Да, Пик?

— Ладно, отпусти меня. В любую минуту может войти бренд.

— Он стар и немощен. Он решит, что ты реквизит.

Я пожал плечами, крутя в руках ее диадему.

— Вряд ли.

— И потом, ты мой избранник. Тебе это известно?

Я кивнул.

— Сам бренд должен был получить письмо. Ты беден, но знатен. Или наоборот? Так?

— Знатен, но беден.

— Что-то в этом роде. Все, что тебе досталось в наследство. Тебе здесь нравится?

— О, да. — Я немного оживился. — Это здорово. Один парень, охотник — мой приятель. Мы уже подружились.

— Да. И мы сможем проводить все время вместе, — подхватила Топ. — Ты мой кумир. — Она заметила мое удивление и поправилась: — Кучер.

— Кучер? Как интересно.

— Ты не рад?

— А должен? Да нет. Ничего. Кучер!

— Ты же гонщик. Все логично. Штамп вот рвался в казначеи. Пускай проявит себя шутом, и ясно станет, какой он казначей. А кем бы ты хотел быть?

— Не знаю. Этим… виночерпием.

Мне всегда хотелось, чтобы праздник продолжался.

— Но это же одно название. Я…

Я прислушался.

— Сюда идут.

Топ убрала руки, и одновременно с этим вошел седовласый Кредо с тонкими ногами, обтянутыми трико.

— Моя дорогая… — сказал он, приближаясь к Топ и целуя ее в лоб. — А это кто? А, кажется, знаю. Но разве его место здесь? — Бренд нахмурился.

— Он зашел засвидетельствовать нам свое почтение, — сказала звезда.

Наверно, я стоял в достаточно вольной позе, потому что тиран довольно долго разглядывал меня.

— Хорошо. Пусть уходит.

Звезда с надменным видом сделала мне знак рукой. Чтоб, мол, убирался. Я стиснул зубы, выдавил улыбку и спиной попятился к занавесам, потом, спохватившись, сделал поправку на дверь.

А где же, интересно, мое место, впервые за все это время подумал я. Бренд мне не понравился. Вредный старикашка.

В пустой комнате за ширмой кто-то завозился. В колыбели королевских размеров лежал младенец. Он уже не плакал. Во рту ритмично двигалась соска.

В нем отчетливо проступали все черты родителей. Было что-то в этом. Как расшифровка. Мы смотрели друг другу в глаза, и по загривку у меня пробегали мурашки. Вот вы какие, подумал я. Может, лучше его спрятать? Так, чтобы больше не искать. Я представил себе Лагуну с младенцем на руках.

Я шел по коридору, и сильная, цепкая, как лапа пантеры, рука увлекла меня в пустоту ниши так быстро и ловко, что я вспомнил о сопротивлении, лишь оказавшись лицом к лицу с дерзким незнакомцем — невысоким, ладно скроенным пареньком с оживленно блестящими даже в полутьме глазами.

— Ядро! — ахнул я.

— Пик!

— Вот это да!

Нам не сразу удалось сосчитать, сколько мы не виделись. Как всегда, у Ядра был немного заговорщический вид. Поначалу нас охватывал беспричинный смех. Потом мы немного успокоились.

Солдат с уважением отозвался о полигоне, на который мы попали.

— Но это просто аттракцион, — сказал я.

— Все по-настоящему, — серьезно сказал Ядро. — А кладка! На века. Как Шедевр справится? Не кубики из конструктора. Он любит напролом, как танк.

— Постарается. Он сильный. И калибр подходящий.

— Н-да?

— Кладка разойдется.

— Вот агрегат! — восхитился Ядро. — Что я хотел сказать… У них что, и дети рождаются?

— Нет, конечно. Это просто макет. Здесь нет эволюции.

— Ага. Ничего не растет. Вечнозеленые деревья. Я-то подумал.

— Нет, листопад будет. Здесь все сделано, — напомнил я.

— Я в курсе. Бабочку тронул — узор исчез. А был так красив.

— Может, если красиво, не трогать?

— Не морочь голову. В собственном празднике никто не смеет стоять над душой. Ты свободен. Все можно. Не в музее. Узор потом появился. Феномен. Тоже… красиво. Конечно, бабочек не напасешься.

— А узоров, значит, хоть отбавляй.

— Все равно, меня не проведешь. Это как в армии. Форма, команды. Условный противник. А война всерьез. Когда Шедевр выложил мне все, во мне что-то перевернулось. А что? Человек взрослеет, костенеет, и все меньше ему хочется праздновать, без цели, без связи. Ты не представляешь себе, что происходит в больших городах. Собрались, как в муравейниках, ничего прямо так не делают, все только друг через друга. Все хотят сплотиться, любыми средствами. Перекрыть одной ущербностью другую. Или совместить их, как зубчики колёсика, которое тут же завертится, покатится само. Поэтому — расцвет услуг! Люди совсем не терпят неудобств. — Ядро соскучился по нашим беседам. — Невиданное разнообразие вещей — и ничего универсального. А лишнее — куда? Как надо, уже не перекуешь. Искусственное вещество модели пластично. Лепи, что хочешь. Потому и попал сюда, на шоу. А что? Механизм надежный, простой, хоть и на празднике держится. — Друг мой поморщился. — Но праздник, это так, а главное, прочное, сразу видно. Твердыня. Скользи себе по поверхности. Модель — это удобно.

— Значит, связью можно пренебречь…

— Связью? Ерунда. Ничего между предметами нет. Они же сами по себе. Отдельно. Это как автомат. — Ядро с удовольствием прищурился, вспоминая, видно, безотказное боевое оружие. — Нажимаешь на спуск, и началось движение — одна деталь действует на другую, по цепочке. Есть только причина. И больше ничего нет.

— А связи не было.

— Да, связь появилась, когда все детали стали заодно. — Ядро повел глазами, как бы прослеживая естественный процесс. — Вместе.

— А были просто так? Сами по себе?

— Да.

— И все произошло из-за связи?

— Ну… да.

— Из-за ничего, короче.

Я видел, что Ядро попал в тупик. Рассуждать он любит. И сейчас завелся.

Ядро вообще-то тихий, а незнакомых людей его поведение и вовсе настораживает — стоит присмотреться к его манере придвигаться вплотную.

— В пруду рыбы! — сообщил он. — Размножилась без хищников. Вся одна к одной.

— Рыба и есть одна.

— Фу ты! Ловкий трюк. А я-то ловлю, ловлю.

— А я только что видел наследника.

— Вот видишь, — непонятно сказал Ядро.

— Самый обыкновенный ребенок.

— Вот-вот. Звезда тоже самая обыкновенная? Красотка. Интересно, кто ее избранник? Бренд и его шайка уже издали указ изловить меня. Кстати, сегодня я наблюдал распродажу.

Я приподнял брови.

— Теперь ты понимаешь, о чем я?

— Кредо на такое не способен. Он гуманист.

— Ты чересчур хорошего мнения об этих деспотах. Ты со звездой знаком?

— Немного.

— А-а! — протянул Ядро. Служба в армии обострила его природную проницательность. — Ты не в обойме, как всегда. Ты ей не пара. Может, я? Ловят ведь зачем-то. А Шедевр изображает странствующего ювелира. Представляешь? Бомонд почитает его, как чудо.

Я снова изобразил на лице удивление.

— Я тоже путешествую, — сказал Ядро. — По трубам салона. Ничего каркас. Начитанный Азарт в денщиках. Чистит все. Вся сажа в дымоходе его. Столичный синоптик — мой друг. Хорошо под гору катиться. Провиант есть. А Шедевр должен повсюду успеть, разнести все. Канитель быть генералом. Может, Шедевр, как бы выразился наш несравненный Витамин, блефует? — задумался чемпион. — Изъян — место видное. Лом, хлам, тлен. Только мы находили его. Всем был противен запах, неприятен вид. Далеко стороной обходили. Табу. Изнанка. Даже не природа…

— Мне нужно идти, — сказал я.

Шедевр с каждым говорил по-разному. Зачем он наплел Ядру про искусственное вещество модели? Хорош пластилин.

Миф еще спал. Я улегся напротив. В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я.

Вошли прачка Нектар и искусствовед Юбилей.

— Вас нужно привести в порядок. — Для прачки внешность была незыблемым кредо. Завидев меня, она добавила, оправдываясь: — Дружок, грим никому не повредит.

— Это так необходимо?

— Да. Напудриться, постричься.

— Скоро все останутся лысыми, — заметил я.

— Угадал, — засмеялась Нектар. — Я всех, кого могла, постригла. Эти люди у нас были такие разные. К ним так трудно было привыкнуть. Хорошие манеры им никак не удавалось привить, — пожаловалась Нектар. — А здесь я привыкла сразу. Куклы на лету все схватывают. Аскету Тугодуму бороду и усы поправила. Теперь он мой клиент.

— Парики не отрастают.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением сказала первая модница. — По-моему, эти парики растут. Да они совсем не отличаются от людей. Может, это не куклы вовсе? Так не отличить. Вообще не отличить, — огорчилась Нектар.

— Они неживые, — успокоил я ее.

Проснувшийся Миф благосклонно воспринял заботу о своей внешности.

Он охотно наклонял голову, когда его стригли, прикрывал глаза, когда его пудрили.

— Терпеть не могу все самодельное. Латки всякие. Лоскутки. Как тут восхитительно легко! Какой стерильный воздух! Какая роскошная первозданная природа! — И Нектар снова рассмеялась, от удовольствия, что у нее все так хорошо получается. — Красота!

Я вдруг увидел, что волосы не разрезались, а распадались, вместе с движениями рук.

— Не пристало знати заниматься такой работой, — процедил сквозь зубы Юбилей.

— Брось, — сказала Нектар. — Еще штрих…

— Красота — это совершенство, — сменил тон Юбилей. Он неожиданно подмигнул мне. Я нехотя улыбнулся. — Можно быть грубым, как аскет Тугодум, но выглядеть нужно на все сто.

— Чего — сто? — сказал я.

— На все сто.

Во взгляде искусствоведа проскользнуло что-то.

Вечером стали съезжаться гости. Первым подкатил упомянутый аскет, живущий дальше всех от города, но славящийся своим аппетитом.

С тех пор как он простодушно справился о происхождении Офиса, писарь избегал родовитого феодала, как чумного.

Политик был очень толст. Выбрасывая ноги в стороны, он подошел ко мне.

— Ты кто?

Я назвался. Аскет пошевелил топорщащимися остатками усов.

— Я провожу вас, — предложил я.

— Веди, — распорядился аскет и хватко взялся за мою руку. Я едва не выдернул ее.

Столичный хлев был полон чудесных ароматов. Аскет задумался, выбирая место, и я потихоньку отмежевался от него.

Боб, начальник столичной стражи, дремал на подоконнике.

Посреди хлева стояла большая льдина. Церемония её сервировки заканчивалась.

Шахматисты стали обходить стены, зажигая факелы. Один композитор некультурно нашептывал что-то на ухо балерине, а та хихикала, прикрывая рот рукой — для них нет ничего святого.

Факелы разгорались. Красное золото полыхнуло по дальним углам, вычерчивая слепые лица статуй в вертикальных нишах.

Об подножия скульптур можно было отлично спотыкаться.

Трижды прокашлялись дикторы, двери медленно раскрылись, и в сопровождении столичных дармоедов брендовая чета вступила в хлев. Толпа гостей почтительно расступилась. По мере продвижения бездарных особ их спины сгибались и разгибались.

На разукрашенном лице прачки застыла надменная улыбка. Бренд придерживал ее изогнутую в кисти руку за кончики пальцев.

Они заняли место во главе стола. Кредо, взобравшись на причудливый пень, как на трон, держа в руках высоченный инкрустированный кубок и слегка жестикулируя им, произнес речь во славу наследника свалки. Гости слушали. Это была городская знать: плотники, кузнецы, дворники, маляры, землекопы.

Пиршество тянулось уже не один час, а никто и не думал вставать. Все благоухало из-за обилия специй. Лилось молоко, аппетитно темнели яства, отблескивали серебром отделанные кубки, и тускло мерцали бронзовые вазы. Сытость развязывала языки, делала голоса сильными и звучными. Шахматисты меняли блюда, подливали йогурт, разносили деликатесы.

Миф находился все время возле меня, бедного родственника, наблюдая за застольем. Может, он вовсе не робот.

Шедевр большой шутник. Набор фраз, внешность — все. И не отличишь от человека. И наоборот.

Для лучшего усвоения дичь была вульгарно пересолена и переперчена.

— Как тебе это нрав…

Вместо Мифа на меня лупоглазо смотрел с приклеенной улыбкой сантехник, составлявший рацион, похожий в профиль на птицу. Что-то было в его взгляде, как у брадобрея. Так они меня и разоблачат. С последующим сожжением на негорячем костре.

В зале появились Ядро и Витамин. Они были переодеты в элегантные платья. Меня кто-то подергал. Рядом стоял Опыт.

— Вас ждут в кабаре.

— Кто? — не понял я.

Вечный исполнитель многозначительно молчал, разодетый в парчу. Объявили танцы. Топ сразу пригласила меня.

— Слушай, — сказал я тихо. — Ты хоть веди себя по-другому. Мы же должны начинать с нуля. Притворяйся, что ли.

— Что с тобой? — поинтересовалась она.

— Ничего.

— Ты что, разыгрываешь меня?

— Не понимаю, о чем ты.

— Ах, так. — Она прищурилась. — С нуля? Ну, хорошо. Ладно, приятель. Ладно.

Откуда эти простонародные нотки. Поговорю с ней, подумал я внезапно. И все объясню.

Топ отошла. Вдруг она заметила Мифа. Она не в силах была отвести от него глаз. Я не мог дождаться следующего танца с ней.

Танцы исполнялись под заунывную музыку, звуки которой поднимались под высокие мрачные своды салона, унося вглубь веков.

Я слегка прижал Топ к себе.

— Ты с ума сошел, — вспылила Топ, но так, чтобы никто не слышал. — Успокойся.

— Хорошо, — прошептал я ей на ухо.

Она примиряюще помолчала.

— Ты не понравился бренду. Не показался. Как всегда.

— А звезде?

— А твой друг — да, — сказала Топ, сделав вид, что не расслышала.

— И звезде?

— Да, — сказала Топ. Непонятно было, шутит она или говорит правду. — Кто он? Познакомь нас. — Она попыталась сказать это как можно небрежнее.

— Ну, — процедил я, — ты тоже. Держи себя в руках. Не на молодежной вечеринке.

— Что?! — Она округлила глаза. — Да как ты смеешь…

— Спокойно, моя звезда. Все, что в моих силах — это представить его вам.

— А… хорошо. В таком случае — представь-ка его мне.

— Изволь, — сказал я и повторил: — Все, что в моих силах.

Танец окончился, и я подвел звезду к месту, где стоял Миф. Он стоял с задумчивым видом, сложив руки на груди. При виде приближающейся звезды он изменил позу и поклонился.

Танцующие вокруг нас подпрыгивали на прямых, будто негнущихся, как ходули, ногах, наклоняясь, как маятники, во все стороны, иногда задевая нас.

Мы сместились вплотную к столу. За ним остались лишь Витамин, Ядро и Опыт. Сластены лакомились вкуснейшим тортом, набивая им рты, косясь по сторонам. Я не был уверен, что они вообще приглашены. Я стал рассказывать, как Миф спас меня от поэтов. Топ слушала, широко распахнув глаза. Потом она перебила меня, обращаясь к Мифу.

— Мне кажется, я вас где-то видела.

— В самом деле? — сказал Миф. Он держался вполне непринужденно.

— Вы не из города?

— Он из леса, — с мстительным удовольствием просветил я звезду.

Она едва взглянула на меня.

— Там, кажется, неподалеку есть театр, — сказала она.

— Там никто не живет, — снова встрял я, уже с другого бока. — Одни статисты.

Топ не обратила на мои слова никакого внимания.

— Пойдемте, — сказала звезда. — Я покажу вам свою репутацию.

Миф сразу шагнул за ней, а я замешкался. Повторного приглашения не последовало.

Мне казалось, что все смотрят только на меня. И уже сам был не прочь в лес.

Витамин ухмылялся с набитым ртом. Ядро тоже уплетал торт с каким-то сарказмом.

Я вернулся в отведенную нам комнату. Она была пуста. Не нужно было оставлять их вдвоем, подумал я. Но что я мог сделать?

Некоторое время я вглядывался в маленькое окошко, через которое просматривалась гряда городских крыш.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Миф. Увидев меня, он расплылся в блаженной улыбке и стал собираться.

— Ты куда? — спросил я.

— Мне предложили остаться в салоне.

— Кто, звезда?

— Нет, сам бренд. — Он подошел к зеркалу и стал разглядывать свое лицо. Оно было очень мужественным. Даже слишком. Глаза у Мифа были очень выразительные. Потом он перестал себя изучать и предложил развлечься. Оказывается, он договорился о встрече с двумя стюардессами, благородно не забыв обо мне, и они будут ждать нас.

В этом я не сомневался. Нет, он отличный малый, подумал я почти растроганно.

— И звезда, — сказал Миф. — Она назначила мне свидание. На крыше. Там никогда никого не бывает, — пояснил он мне.

— Да? — сказал я. — По-моему, удобный случай.

— Не будем торопить событий, — рассудительно сказал Миф. — Я хочу познакомиться с ней поближе. Как ты думаешь? — И он подмигнул мне, как это принято в таких ситуациях.

Я равнодушно пожал плечами.

— Тоже удобный случай.

Пользоваться моментом — это так естественно.

Нельзя прерывать действие — как сон в детстве. Больше он не вернется. Но если сон плохой? Миф ушел, а я, бросившись на кровать, бессильно стиснул зубы. Я ничего не понимал. Что происходит. Как не перейти запретную грань?

В комнату заглянул дирижер.

— Бренд объявил о начале концерта.

— Какого еще концерта? — сказал я.

— По стрельбе из лука. Наш бренд — большой любитель искусства. Вам нужно идти.

Я закрыл дверь и задумался. Они же там, вдвоем. Не додумав, я бросился наверх.

Миф, одетый в плащ, прислонился к стене, а Топ стояла вплотную к нему, подняв лицо.

Миф сразу увидел меня, но даже не повернулся. Да, в таких случаях все меняются. Становятся эгоистами.

— Ну что еще? — недовольно сказал он.

— Бренд, — я с трудом сдерживал дыхание, — объявил о начале концерта по стрельбе из лука.

Сказав это, я стал спускаться.

— Нужно идти, — вздохнув, пробормотал обязательный Миф.

Как просто, ошеломленно подумал я о модели.

Топ безучастно молчала, затем порывисто скрылась.

— Нужно идти, — напомнил я. — Концерт.

Миф, сделав шаг, заглянул в соседний коридор, нет ли кого. Я продолжал спускаться, и он был вынужден пойти за мной.

Мы шли пустыми коридорами. Миф, видно, все вспоминал о сорвавшемся свидании, но постепенно походка у него становилась все увереннее, как у человека, отбросившего сомнения. Он был отличным стрелком.

Яблоко, повисшее в центре мишени, оставалось нетронутым.

Расстояние, нужно сказать, было изрядное.

Подошла очередь Мифа. Он не без щегольства отставил ногу и медленно, со знанием дела стал оттягивать тетиву, самоуверенно оглянувшись.

В зале появилась Топ. Увидев ее, Миф долго пристраивал стрелу, готовясь к решающему выстрелу. Он посмотрел на звезду, и рука у него дрогнула, словно кто-то толкнул ее.

Стрела описала причудливую дугу, вонзившись далеко от мишени. По залу пронесся гул.

Я прищурился. Цель была видна с трудом. Необходимо было попасть. Быть точным. А если нет? Я не покажу себя.

Никто меня не заметит больше. Проигнорируют. Но это нечестно. Все должны быть в равных условиях. Я встретился глазами с Топ. Сближаясь с растущей целью, стрела была будто связана с ней.

Яблоко глухо скатилось в полной тишине. Кредо с кислой миной объявил итог.

— Пора действовать, — тихо сказал Миф. — Больше тянуть нельзя.

— Когда?

— Спроси ее сам. Она интересовалась театром.

Запомнил, подлец.

Наступила ночь. Я вошел в спальню. Топ замерла на кровати, отдыхая. Она следила за мной одними глазами.

— Не думал, что выиграю, — сказал я. — Очень просто все получилось. Будто нарочно. А ведь Миф охотник. У него твердая рука.

— Да. Я рада за тебя. Ты, оказывается, умеешь добиваться своего. Как машина. Не даешь сбоев.

Чем-то она была недовольна.

— Надо проверить охрану, — сказал я первое, что пришло в голову.

— Да. Иди.

В салоне стояла тишина. В соседней комнате, безмятежно посапывая, спал младенец. Я вздрогнул. Сбоку неподвижно застыла няня. Я попятился.

Все люди в салоне были неподвижны.

Я приблизился к парочке, укрывшейся под пролетом лестницы. Они целовались. Глаза девушки были закрыты, а юноша таращился в угол, обхватив ее за плечи. Я подошел к ним вплотную. Они были теплые и дышали.

Все, на кого я натыкался на своем пути, были теплые и дышали, и не падали в любом положении, как марионетки, удерживаемые сверху невидимой нитью.

Наверно, весь город пребывал сейчас в таком состоянии.

Миф спал. Я потряс его за плечо. Рука его слабо шевельнулась. Он будто пытался защититься.

Я поднялся в хлев. Яркий свет луны падал из окна. На полу валялось большое красное яблоко со стрелой в нем. Бренд сидел, как влитой, на своем пне. Он сам походил на статую.

Многие решили принять участие в модели. Но вовсе не из жажды подвига. Все ведут себя ниже травы, тише воды. Будто обрели свою тихую гавань. Алхимик Гибрид перетирает неведомые травы и минералы, о звезде не помышляет. Бас Пузырь воет, как ошпаренный. Ничего у него не получается.

Что же всех так привлекает в механической модели с ее застывшими правилами, где нет ничего для души, ни малейшего зазора, и почему так неуютно всем в реальном мире, таком просторном, разнообразном, ярком, свободном? Что же всех так тянет сюда?

Я вернулся в спальню.

— Как тихо, — сказала Топ. — Неужели все спят?

— Да, — солгал я.

— Холодно… — сказала она.

— Топ… — Я запнулся. — Давай уйдем отсюда. — Она взглянула мне в лицо. — Уйдем! — горячо сказал я. — Ты же ничего не знаешь. Они все неживые. Ты посмотри на них… Это… какое-то безумие. Поверь мне! — Я почти кричал. Она отпрянула. Я замолчал.

— Ну и что? Успокойся, Пик. Это всего лишь модель. — Она произнесла это очень равнодушно, будто заученно.

Она села на застеленное ложе. Я сел рядом. Топ в ожидании посмотрела на меня. Я ничего не испытывал. Возможно, я устал.

От всей этой фальсификации. Мне ничего не хотелось. Я встал. В глазах Топ проскользнуло непонимание. Я натянуто улыбнулся. Стиснув зубы, я обязан воспользоваться счастливым билетом.

Выходит, я выстоял очередь за шансом? Неуловимым, сказочным. Банально дождался убогого случая.

Чем больше я убеждал себя, что больше такой возможности может не быть, тем яснее понимал, что ничего не получится, и от того, что Топ это тоже почувствовала, мне было не по себе. Как это нелепо.

Топ уже все прекрасно поняла, но никак не выказывала этого.

Мы лежали в полумраке звездной спальни молча, боясь пошевелиться. Я хорошо понимал, что сделать больше ничего нельзя.

Топ встала. Все кончено.

— Поедем завтра в ландшафт аскетов? — сказал я.

Топ разочарованно отвернулась.

— Ты неисправим.

— Помнишь, Миф рассказывал?

— Это я рассказывала. Вы с Мифом хотите туда отправиться?

— Да.

— А в качестве кого буду я? — засмеялась Топ.

Я молчал.

— Эй! — обеспокоенно сказала Топ. — Что с тобой?

— Нет-нет. Ничего.

— Извини. Просто мне стало немного смешно. А где твой друг? — спросила она, как ни в чем не бывало, расчесывая волосы.

Она была очень красивой. Я потрясенно отступил, будто не узнавая ее.

— Схожу, посмотрю, — пробормотал я.

В салоне все продолжало пребывать в оцепенении. Ночь для сна, подумал я.

Мифа в комнате не оказалось. Теперь я не знал, что и думать. Может, охотник все-таки стронулся с места, после как я его будил?

И посоветоваться не с кем.

В ателье люди спали вповалку, а иные стояли, замерев. Я окинул их беглым взглядом.

Справа и слева тянулись дома с островерхими крышами. Я наугад толкнул одну калитку с овальным верхом.

От пышно распустившихся в палисаднике цветов шел сильный запах. Отдельные бутоны будто наращивались, насыщенно вспухали, косметически украшались, как в анимации. Зрелище было завораживающим.

В прихожей слабо горела свеча.

Я остановился посреди просторной гостиной. Дом принадлежал зажиточному горожанину. Сзади скрипнула дверь. Хозяин, с брюшком, совсем не сонный, в ночном колпаке и со свечой в руке, стоял в дверях. Вдруг из других комнат разом показались все домочадцы. Утробы двигались медленно, короткими шажками, окружая меня. Нервы у меня не выдержали.

Я рванулся к выходу, зацепился о половик и упал лицом вперед.

Чья-то нога оказалась совсем рядом, у моих глаз. Кукле достаточно было согнуться и положить на меня руку. Что она, вероятно, и делала, но слишком медленно. Я сгруппировался и прыгнул за дверь. Я судорожно, с трудом переводил дыхание.

В цветнике что-то зашевелилось, и я, подскочив, перемахнул через забор, минуя калитку, и споро пошел строго посередине улицы.

Мне на плечо легла, как одушевленная, рука телесного цвета, будто какая-то особь обозналась, и я чуть не закричал. Это был Миф, закутанный в плащ.

— Пикет, дружище! — сказал он. — А я вас ищу. Экзотика отправляет нас на рынок.

— За… зачем? — Я никак не мог прийти в себя.

— Салон снабжает рынок провизией. Рыбой и дичью.

Торговый центр находился довольно далеко от города. Мы катили полем в фургоне. Светило солнце, высоко в небе щебетали жаворонки. Дорога петляла, теряясь у самого горизонта. Отоспавшись немного, я высунулся из фургона. Миф правил, молодецки сдвинув шляпу на затылок. Он бы не обманул ничьих ожиданий, с неприязнью подумал я.

— Не хотел бы я жить в салоне, — сказал Миф.

Я засмеялся.

— Почему же?

— Сыро, — серьезно отвечал Миф. Я с удивлением покосился на него. Он рассуждал. Просто так, сам по себе. — Но есть место и похуже.

— Какое?

Миф суеверно огляделся.

— Отель. Там все съемное.

Торговый центр выглядел пустым. Нас встретил старый седой менеджер. Он указал, куда следует сгружать продукты.

— Никто вам по пути не встретился?

— Нет, — сказали мы с Мифом, разглядывая оставшийся в фургоне ящик, судя по виду, весьма тяжелый.

Румяный старик отстранил нас. Сила у него была. Ещё какая. Почему-то я вспомнил Тюфяка. Да это же он и есть.

Я рассматривал витражи. Мы прошли турникет. Гул сотен голосов потоком хлынул в наши уши. Торговый зал был полон. Агрономы и геологи, академики и продюсеры заполняли все проходы.

За кассой неподвижной горой стоял атлет в капюшоне, скрывавшем лицо. Даже издали было видно, как он огромен. Я вздрогнул, заслышав его голос.

— И нет числа заботам, которые вы принимаете от ваших слуг. Они поят и кормят вас! Так покой им!

— Покой… — прошелестело по залу.

— На город! — воззвал рослый атлет. — Им, значит, пир горой? Гусеницы ненасытные. На салон!

Толпа возбужденно зашевелилась. Да это же бунт.

— Покой им… — как волна, нарастало в зале. Некоторые в ярости вздымали руки вверх и потрясали подушками. — На город! На салон!

— Нет! — Голос стал вдруг тихим и вкрадчивым. — Сейчас они пируют. Ха! Пусть насытятся. А когда они покинут город, начнем! Тогда праздник наш.

— А как мы узнаем, что делается в салоне?

— А вот они нам скажут, — кивнул на нас через весь зал атлет. — Сейчас они нам все скажут.

Головы и спины медленно поворачивались, пока на нас не уставились сотни глаз.

— Надо спросить их! — сказал кто-то.

— Да, — сказал атлет. — Я сам их спрошу.

Нас сопроводили в келью странствующего ювелира. Он уже ждал нас. Я вошел первый. Обождав, пока двери закроются, атлет одним движением сбросил колпак, и передо мной предстал Шедевр, как всегда коротко подстриженный. Он сел за массивный стол, нисколько не уменьшившись при этом в размерах.

— Все менеджеры последовали за мной, — сказал он.

— Ты хочешь поднять восстание?

— Я хочу восстановить справедливость.

— Это ты так называешь, — заметил я.

— Им нужен переворот. Равенство — путь к прогрессу.

— И будет то же самое, что мы оставили.

Шедевр рывком развернулся ко мне. Расслабившись, он рассмеялся.

— Ерунда… А пока — город падет.

— И будет разрушен, — в тон ему сказал я.

— А разрушить его непросто. Не для этого он строился. Как тебе, кстати?

Я тряхнул головой.

— Похоже.

— Так, так, — с одобрением сказал Шедевр.

— И потом…

— Что? — жадно спросил Шедевр.

— Я не ожидал, что все так будет.

— Как? Выражайся ясней.

Шедевр слушал чрезвычайно внимательно. Я сосредоточился.

— Они уже настоящие.

— Вот! — радостно сказал Шедевр. — Вот именно! И меня это тоже поразило. Леса опадают, и остается само шоу.

У двери глухо ударил колокол.

— Обожди, — сказал Шедевр.

Он вышел, на ходу накидывая колпак. Я походил по келье, потом сел за стол.

Шедевр не возвращался. Я заглянул в стол. В одном ящике, будто огрызок, лежал глянцевый журнал, вещь здесь неуместная.

Со страницы, рекламирующей мужскую одежду, смотрел Миф. Засунув руки в карманы модного плаща, он являл читателям свой мужественный профиль. Журнал часто открывали на этом месте.

Появился Шедевр.

— Что это? — спросил я.

— Модель, — сразу ответил Шедевр. Он пытливо взглянул на меня.

— Ты брал модели из журналов?

— Приходилось… — неохотно сказал Шедевр. Он выглядел озабоченным.

— Закрыть вам ворота? — Я бросил журнал обратно в стол. — Или разбудить стражу? Трудно, но можно устроить.

— Нет. Все должно оставаться на своих местах. Вечером, когда закончится праздник, подашь сигнал.

Он передал мне фонарик.

Мы с Мифом без приключений вернулись в столицу и направились в салон. Странный запах преследовал меня. Вот и здесь тоже. Что такое, подумал я.

— Мне кажется, звезде угрожает опасность, — сказал Миф. — Купцы в ателье говорят, что кто-то собрал счастливых старожилов.

— Но в городе все спокойно, — возразил я. Он ничего не понял из того, что видел в торговом центре. — Никто ни о чем не помышляет, кроме как о жирном зажаренном каплуне к ужину.

— Купцы всегда все узнают первыми. Кошелек им дороже, чем жизнь, — резонно заметил Миф.

Я поднес руки к лицу.

Это был запах духов Топ. Едва уловимый аромат. Искусственный, его невозможно спутать. И журнал ее. Это она его держала раскрытым на одной странице.

Из-за дверей доносился энергичный голос.

— Вам необходимо это надеть… почему вы так упрямитесь?

Судьи в причудливых шлемах скрестили кии. Я, с выразительностью немого, сунул им под нос печать. Кии, дрогнув, раздвинулись.

Я надавил на дверь, за которой старушечий голос с энтузиазмом упрашивал что-то примерить. При моем появлении женщина с торчащими в разные стороны волосами замолкла. Вид у жены Абсурда был настолько дикий, что я с тревогой посмотрел в сторону звезды. Но та ничего не замечала, застыв перед зеркалом.

Широко раскрывая глаза и слегка поводя головой, она в упор рассматривала свое отражение.

— Привет, — сказал я, усаживаясь.

— Нет-нет. — Она сделала вид, что не узнает меня.

Мы проделали весь церемониал утреннего приветствия. Абсурдиха держала наготове платье для Топ. Она была похожа на ведьму.

Мы обменивались казенными фразами, пока старуха не вышла. Топ была в странном платье, делавшем ее похожей на куклу.

Я с грубоватой шутливостью попытался привлечь ее к себе, но это оказалось непросто из-за выступов, как спицы у зонтика, придававших форму платью.

— Не дурачься, — сказала Топ. — Сейчас что-нибудь сломаешь. Бижутерия очень ценная.

— Починят, — заверил я её, умудряясь запечатлеть поцелуй на румяной надушенной щёчке. — Здесь такие мастера… Ты — моё сокровище.

— Мне было так тоскливо, — пожаловалась Топ. — Бренд стар, скотник глуп, а мне скучно. Мне часто становится страшно. А тебя рядом нет.

Я погладил её по плечу. Платье мешало даже стоять рядом.

— Так мы идём сегодня? — спросила Топ.

— Куда?

— Осматривать театр с реквизитом. Ты что, забыл?

В спальню вошёл Фат. Вернее, скотник.

— А, это вы! — Как истинный дипломат, он сразу нашёл нужный тон. — Давненько вас не было видно в салоне. — Он постукивал веником по руке. — Пренебрегаете своими обязанностями?

Я обнял Топ за талию.

— Свои обязанности мы знаем.

Топ усмехнулась, и я загрустил.

— Я тоже был в предместье, — сказал Фат. Он повсюду совал свой нос. Ему никто не препятствовал, не возражал в ответ на его самые нелепые указания. — Там замечательно. Эти разговоры о намечающемся бунте…

— Думаешь, слухи?

— О, разумеется. Имеются шайки пожарников, жгут костры на равнине.

— Зачем? — спросила Топ. — Жгут костры.

— Греются, — доходчиво пояснил Фат. — По ночам. Низменные инстинкты. Надо будет принять меры. Распустились, лицедеи.

В спальне показалась подруга Шедевра.

— Всё готово, — проворковала Роза нежнейшим голоском.

Топ вздохнула.

— Идёмте. Пик, ты обожди немного.

Настроение у меня испортилось окончательно.

Хлев был снова полон. Фат, как скотник, шел рядом со звездой. По мере продвижения звезды все склонялись в почтительном поклоне. Она заняла свое место рядом с брендом и прачкой.

Столы были накрыты. Кредо вдруг сумасбродно хлопнул в ладоши.

— Танцы! — гортанно провозгласил он.

Искусствовед по-свойски подмигнул мне. Он был с чувством юмора, в отличие от шута.

Все с разочарованием выстроились в две шеренги и повернулись друг к другу.

Кое-кто не сдержался и метнул в сторону Кредо гневный взгляд, не в силах обуздывать аппетит. Кредо это было все равно. Обычно взвинченный, он был мрачен. Не тянет виртуоз. Где его воображение? Охота не взбодрила его.

Очертания танцоров менялись, как в калейдоскопе. Взявшись за руки, они мозаично образовывали различные фигуры. Топ подходила к Мифу, и всякий раз он учтиво улыбался, брал ее за талию и кружился с ней. Я не подозревал, что Топ так любит танцевать.

Миф обращал на себя внимание. Пропорционально сложенный образчик, он легко передвигался по залу.

Некоторые пируэты были так сложны, что невольно наводили на мысль о какой-то другой задаче, помимо эстетической.

Топ вернулась на свое место. Ее глаза блестели. Она обернулась на меня раз, другой.

— А он красив, да? — Сказав это, она покраснела. Но за румянами это было почти незаметно.

— Он классно дерется, — сказал я.

— Да? — обрадовалась Топ.

Пышные костюмы обезличивали их обладателей. Сидя за столом, я увидел лица вблизи. Тугодум, привстав, стал разламывать истекающего соками ягненка.

Все вокруг неловко орудовали столовыми приборами. Аскет зажевал, чавкая, как боров.

Худощавого Вектора я принял сначала за неглупого человека, но меня здорово озадачила его манера пропускать все реплики мимо ушей.

Буйные ароматы исчезли. Такой щучий жор не требует никаких приправ для возбуждения вялого аппетита.

Аскет опережал всех, планомерно очищая свой участок, и куда он только мог дотянуться, а тянулось его естество во все стороны, налегая, как ледокол, брюхом на нетающий стол, сметая крошки, загребая кушанья, как ковшом, выказывая при этом чудеса гибкости, никогда не объедаясь при этом.

Это было ужасно. Где гости, где хозяева, не разобрать. Они действительно не были людьми. Но были настоящими. Они поглощали пищу с такой реальной жадностью, что мне пришлось глубоко задуматься. Так едят только предельно изголодавшиеся.

В гостях нужно соблюдать этикет. Как будто еды никогда не видели. И впрямь, как впервые. Настоящее должно радовать. Чем его больше, тем лучше.

Но почему зрелище пирующих кукол так угнетает? Ведь все по-честному. Точь-в-точь. Не точность, а сходство должно пугать. Все огибающее, мерцающее. А оно, наоборот, вызывает одобрение — в искусстве и в жизни.

Знакомое, свое. Зачем искать другой путь?

Преодолевать сопротивление среды — так замечательно. Слиться со стихией. Если ты все одолеешь, это настоящее будет принадлежать тебе. В действительности.

А если нет?

Топ, благосклонно улыбаясь, знаком пригласила Мифа. Он, который незамедлительно откликался до этого, подсел, будто нехотя.

— Какое общество! — сказал он мне тихо.

Пламя камина отбрасывало на мрачные стены уродливые тени.

Аскет громко икнул.

Я немного опьянел. На меня смотрел Абсурд. Пастух Абсурд. Он прикатил со своего пастбища.

— Что за торжество… — сказал он. — Да это тот самый кумир!

Сам бренд, вскинувшись, посмотрел на меня.

— Но, но, — сказал я.

— Что это значит, пастух? — холодно сказала звезда. — Пикет — мой кучер.

— Пикет? — сказал пастух. — Я обознался.

Я криво ухмыльнулся. Абсурд сватался к самой Дар.

— Как здоровье пастушки? — спросил я.

Абсурд не возмутился, как ему полагалось. Он задумчиво смотрел на меня. Я, хлебнув хорошенько из кубка, вероятно, наговорил бы ему всякого, но тут заметил, что бренда нет на месте.

Вельможный Абсурд уже не обращал на меня никакого внимания. Он стал обладателем обширных владений, закрепленных печатью Офиса. Огреб, называется. Официально. Что может быть мерилом в искусственной стране?

Вот его блистательная, высшая цель. Метод дорожил своим достоянием здесь, на чужбине, и решительно ни с кем больше не вступал в пустопорожние разговоры.

Завладев, по сути, куском бывшей помойки, метод стал скрытен и дальновиден. Стал заботиться, как упырь, о своем здоровье, бросил курить.

Ловко Шедевр его обманул. А если метод, в самом деле, хороший? Если плохой человек совершает хорошие поступки, не все ли равно?

Может, стереотип сложился. Я похолодел. Нет, нет, мы все, вместе, не можем ошибаться.

Аскет, против ожидания, не раскис. Кто-то запел, и он, пребывая в неподвижности, подхватил мотив, нечленораздельно загудел, флегматично прикрыв глаза.

Вскоре все пели. Местная знать исполняла хором крестьянскую песню с несложным заграничным мотивом.

Миф не пел, хотя, я уверен, хорошо знал слова этой песни. Поймав мой взгляд, он приподнял бокал, и Топ присоединилась.

Миф пил умеренно, в отличие от меня. Я чувствовал, что набираюсь среди кукол.

Я пошел на поиски бренда. Чучела поганые, подумал я. Я выразился культурно. Отличить, не отличить…

С человеком вздумали тягаться? Я произнес это вслух и при звуке своего голоса остановился. Стены были влажными от сырости. Салон был каменный, построен на века. На века… Зачем?

Я обнаружил Кредо в его спальне. Он забился, как в берлогу, в самый укромный уголок, за ширму. Я приподнял ее, и Кредо сжался, вдавился в стену. В таком состоянии он мог и броситься. Меня он совсем не признавал. В его глазах гнездился страх. Он даже зашипел от возбуждения, как кот.

— Идите в зал, — сказал я ему. — Слышишь? Зачем ты сюда залез?

Это было бесполезно. Глаза Кредо излучали страх.

В другом углу рыдал от ужаса шут Штамп.

Я вернулся обратно, наказав прокурорам никого не впускать к Кредо.

Гости были основательно на взводе. Я тоже.

Топ разговаривала с Мифом. Не нужно ей с ним разговаривать, подумал я.

— Вы так хорошо танцуете…

— Вам это кажется удивительным? — Брокер призывно прищурился.

Я не верил своим глазам. Он явно считал себя неотразимым и определенно нравился ей.

Юбилей шутил. Куклы смеялись. Они смеялись так, что я усомнился в их происхождении.

Я подозвал искусствоведа, как личность, напичканную знаниями.

— У бренда ипохондрия. Дурно стало. Я распорядился, чтобы его не беспокоили.

Я сел рядом со смеющейся Топ. Юбилей всех смешил каламбурами, а казалось, что все веселье исходит от Мифа.

Миф способен был произнести за весь вечер считанные фразы и при этом оставить стойкое впечатление на редкость общительного парня. Но сейчас он был на самом деле оживлен и мил. От близости звезды, от уютного вечера. Его устройство уверенно вступало в диалог.

— Природа, — говорил брокер, — удивительная вещь. В ней есть место всему — и червям, и звездам. Звезды удалены от нас на неисчислимые расстояния, но я хотел бы дотянуться до одной из них.

Меня вдруг кольнуло враждебное чувство.

Как смеет кукла, при полном отсутствии интеллекта, рассуждать о природе?

Они не виноваты, одернул я себя. Они ничего не понимают, они слепо копируют нас. А может, Миф и не догадывается об отношении Топ к нему? Какая чепуха, подумал я. Симпатичный малый, он всем нравится. И ничего серьезного. Ну что серьезного может быть с куклой?

В это время Миф посмотрел на меня и улыбнулся. Я тоже посмотрел, как он всему радуется, и сказал:

— Нас ждут разбойники.

Будто пар спустили. Счастливый ухажер уцененно заморгал. Он повернулся к Топ.

— Пойдем, — сказал он ей, сентиментально сложив брови шалашиком.

Я поднял голову. Я решил, что он надумал сразу вести ее в театр.

— Куда?

— Мы… погуляем. — Миф функционально что-то скрывал.

Я покачал головой.

— Нет. — Плевал я на модель. Не позволю. Будь ты, хоть кем. При мысли, что они могли остаться наедине, меня вдруг обдало жаром.

— Почему? — Миф держал брови поднятыми.

— Нельзя, — неизобретательно сказал я.

— Дружище, — сказал Миф, — нет оснований для беспокойства. — Он по-прежнему был уверен в себе.

Но и я не сомневался в истинных взаимных чувствах с Топ. Зачем проверять то, в чем не сомневаешься? Я посмотрел на отрешенную Топ, огляделся и от себя скорректировал:

— Да.

Ничего не произошло. Миф неловко усмехнулся, как человек, незаслуженно наткнувшийся на непонимание. Но и ссориться ему, я видел, было не с руки. А может, он и не хотел. Я был непреклонен.

— Я ухожу, — вдруг сказал Миф. — Возвращаюсь к себе.

В траве виднелись трубы. Миф присел на одну из них. Его губы что-то беззвучно произнесли. В глазах отражался закат. Губы у него слегка раздвинулись. Издали казалось, что он улыбается.

— Как красиво, — сказал он очень тихо. Он сидел неподвижно, немного откинув голову, как слепой. Мне показалось, что Топ немного подвинулась к нему.

— Мы еще увидимся, — сказала она. — Ты приезжай к нам.

— Договорились. — Он приник губами к ее руке.

Топ величественно удалилась, как пава. Настоящая звезда. Миф выпрямился. Я бы многое дал, чтобы узнать, что у него на уме.

Кабаре было рядом. В помещении стоял мерный шум. Нас встречала смуглая девушка с глазами, похожими на две маленькие луны. За ней появился Витамин.

— Это мой компаньон Манжета, — сказал он. Она прямо-таки обвилась вокруг него, как лиана. — А это мое дело. Как видишь, — с гордостью сказал он, — я времени даром не теряю. — И он с чувством громыхнул счетами.

Любил Витамин считать. Нравилось ему посчитать что-нибудь, по-крестьянски, не спеша, чтобы все сходилось.

Он цепко оглядывал каждого клиента, при этом внутри него происходила неслышная, но приятная работа, будто монета падает на поднос с тихим звоном.

Я заметил Лагуну. Он коротко махнул мне и сбил свой чепчик на брови. Он был в компании. У бочки уткнулся в кружку Ядро.

— Нет связи — все вверх ногами.

— Ведь что выдумал! — воскликнул Витамин. — Что виноград так хорош специально для нас.

— А зачем еще он так сладок.

— Больше никакого сиропа. Только реальное пойло. Напитки, конечно, не те, — проинформировал меня Витамин. — Но платят золотом. Что слышно насчет налогов?

— Не знаю, — сказал я.

Бурда в моей кружке оставляла желать лучшего. Это была не «Вонь».

— Ты спроси у Топ, — сказал Витамин.

— Зачем?

— А она спросит у своего… папаши.

— Ах, папаши, — сказал я.

— Ты спроси, — рассердился Витамин. — Раз она тебе во всем уступает. Понял? А потом поделимся. Наваром. Когда вернемся.

Ядро встрепенулся.

— Насчет когда вернемся…

В углу разгорелась потасовка. Лагуна выбросил буянов за дверь. Витамин одобрительно кивнул ему через зал. Несокрушимый союз торговли и разбоя. У них своя модель.

Лагуна, изображая пьяного, столкнулся с нами на выходе.

— Когда и где? — спросил он, не шевеля губами.

Миф растерялся, не понимая, откуда злодей взялся.

— Пропусти.

— Ты! — тихо прикрикнул на него Лагуна. — На волосок был от выбора. Слово дал. Когда и где? — повторил он с настойчивостью.

— В театре, — сказал я. — Ночью.

— Сейчас.

— Нет, — сказал я. — Не успеваем.

— Не успеваем, — как эхо, повторил Миф. Я взглянул на него, и он покраснел.

— И без кренделей! — Лагуна состроил зверскую мину. — Обману!

Я чуть было не отправил его куда подальше. В изъян. Но дальше некуда. Мы на месте. Вошел в роль, называется.

Перед салоном к нам учтиво обратился Боб.

— Никому из гостей не рекомендуется покидать город, — сказал он.

— Надеюсь, ко мне это не имеет отношения? — вдруг вспылил Миф. Я впервые увидел его таким — возмущенным. Похоже, ему это самому не нравилось — спорить. Но сейчас он не считался ни с чем.

Боб приблизился к новоселам. Он начал им что-то объяснять.

— Окрестности наводнены меценатами…

Миф запахнул свой плащ и, не прощаясь, зашагал в темноту. Больше он никого не слушался. Некоторое время я смотрел ему вслед. Потом отвернулся.

Я поднялся на крышу салона и вытащил фонарик. Рядом раздался кашель. Из башни высовывалось юное лицо столичного синоптика с бородой.

— Что вы здесь делаете? — спросил я.

— Смотрю на звезды. Сегодня полнолуние.

Луны не было.

— Хотите взглянуть? — предложил астролог.

Я приник к окуляру ненастоящего телескопа.

Яркие звезды неожиданно вплыли в поле зрения. Я сместил трубу к горизонту.

Темное пространство расслаивалось, как при оптическом эффекте.

В башню просунулся Витамин. Сначала я подумал, что мой друг сошел с ума. Он молча тянул меня к себе. Пока не вытянул на крышу.

— Любуешься? — сказал он. — Все на месте?

— Что случилось?

— Что случилось? — Витамин выглядел крайне возбужденно. Может, все клиенты перешли на медь? — Хорошенькое дело! Это я тебя должен спросить. Вот это новость! — сказал он, взявшись руками за голову. — Вот это новость!

— Что за новость? — сварливо сказал я. — У прачки вновь приплод?

— Так, — сказал Витамин, успокаиваясь. — Ты знал об этом?

— О чем? — сказал я.

— Отсюда нельзя вернуться. Вот так!

— Кто тебе сказал об этом?

Я произнес это так, что Витамин побледнел.

— Ядро…

Я окинул взглядом ночную местность. Непроницаемая мгла стлалась у горизонта. Что-то тревожное было в этом.

Потом далеко в ночи, как индикатор, замерцал огонек — костер лесоруба или охотника.

Его было хорошо видно и так, без всякой фальшивой оптики.

— А где Ядро?

— Напился и несет не в масть. — Тут Витамин очень удачно изобразил нашего друга во хмелю, навязчиво пытающегося что-то кому-то объяснить. — Нет связи — нет выхода. Он же в модели не участвует, ведет себя, как типичный отставник — гуляет. Он побывал в дальних парках и…

— Мир един, — перебил я его. — А это декорации. Какие парки? Ядро сейчас и об пень запнется. Может, он просто философствует?

— Похоже, — согласился Витамин. — Но и Лагуна утверждает, что аквариуму нет конца.

Я задумался.

— А тебе не все равно? — сказал я. — У тебя здесь дело, положение.

— Как бы не так, — сказал Витамин. В его глазах появились злые огоньки. — Я все это… рожи эти… готов терпеть, но до определенного момента. Лагуна считает, что Шедевр насобирал из экономии своей коллекционной синтетики отборных нищих со столичной помойки. Как их, обжор, отличить? Здесь все пирожные приземляются кремом кверху. И вообще, вы с Шедевром всё это затеяли, вот вы и…

Не окончив, он махнул рукой.

— Всего в избытке.

— Я тоже думал, что все будет. Всем перепадет.

— Нет лимита, — подтвердил я, как заведенный.

— Все всем? Навалом? Нет… что ты. Так не бывает. Нигде. Должен быть контраст. Закон природы. Ты думаешь, меня провели? Да куклы здесь, как люди. Модель для них естественна. Протестовать против такого положения вещей? Я тертый калач, и золоту цену знаю. Но здесь и оно самой высокой пробы. Как против этого устоять?

— Отделить.

— Рискуешь.

— Каждый выходит из модели, когда угодно.

Витамин поспешил скрыться, но я остановил его:

— Будь сегодня ночью в театре.

— Понял… — сказал Витамин.

— Всего вам доброго, — сказал звездочет.

— Досуг, ты тоже уходи. Ты ведь все понял?

— О, да.

Над головой навис вместительный открытый космос.

Топ стояла у зеркала, поправляя волосы.

Я захотел поцеловать ее, но она отстранилась.

— Ты что?

— Ничего.

— Это из-за того случая?

Не надо было мне спрашивать.

— Нет. Это не имеет значения.

Как бы не так.

— Спустимся через окно?

Хорошо, что Топ любит экскурсии. Я открыл окно.

Топ бросила последний взгляд на свою спальню, как зал, и посередине кровать. Настоящее звездное ложе, торжественное, взбитое так, что в нем можно было утонуть.

Я зацепил шаткую ступеньку веревочной лестницы. Мы спускались вниз среди зелени, сеткой покрывающей заднюю стену салона.

Видны были крыши пустых конюшен.

Под стеной стояла карета. Топ скользнула внутрь. Я сел на место кучера. Копыта зацокали по мостовой. Близилась полночь, и на улицах было пусто. Мы проехали через ворота, где адвокаты, семеня на ходу, бдительно вглядывались в печать.

Город оставался позади. В салон мы, по-видимому, не скоро попадем. Представляю, что там начнется, когда повалит эта орда агрономов с рынка. Пировали одни, достанется другим. А когда сам Шедевр подоспеет…

Салон не так прост, как всем кажется.

Карета въехала в парк, как в погреб — так там было темно. Идеальные условия для разбоя.

Колеса поскрипывали. Мы упорно вглядывались в темноту.

В вышине с резким криком пролетела сова, и Топ вздрогнула, вцепившись мне в руку.

— Что это я.

Мы выбрались из парка. Появилась луна. Развалины выглядели очень таинственно. Карета приближалась к заброшенному поместью.

Театр громоздился, как черная туча. Карета остановилась.

— Говорят, здесь полно реквизита, — сказала Топ. — И всякого антиквариата. Аскеты были так щедры, что давно разорились. И статисты водятся…

Стены театра сливались с темным небом. Ветер гнал по двору сухие листья. Повеяло безысходностью. Луч фонарика пробежался по каменным карнизам, бесцветным орнаментам.

Мы вошли в театр. На равных расстояниях горели факелы.

Мы очутились на балконе и остановились.

— А вот и еще один, — сказал чей-то голос. Зал внизу был набит куклами. Настоящий аншлаг. Лагуна и Витамин стояли спиной к спине, как на арене.

— Вам не понадобилось особого приглашения, — снова послышался голос Юбилея. Он был вместе с шутом Штампом. — Что вас привело сюда? Ну, конечно! Простое равнодушие! Как я заметил, вы, Пикет, чрезвычайно равнодушны.

Я следил за рассуждениями искусствоведа. Куда он клонит?

— Да, вы равнодушны. Вы можете есть, когда не голодны! Смеетесь, когда ошибаетесь! Вы ненормальны — доверяете лжи. — Искусствовед даже руками всплеснул. — Переделать все хотите. Красота вас угнетает, а нектар приторен. Нищих вы не отличаете от богатых. Вы не люди! Но разоблачить вас было непросто. Ох, как непросто. Наш бренд первый вас заподозрил. Бунтовать надумали? Если бы!

Он судит по нашему поведению, пронеслось у меня в голове.

Конечно же, подумал я с облегчением, искусствовед отличил наше поведение от поведения остальных. Я думал, он заподозрил в нас заговорщиков. А мракобес намекает на нашу природу. Я даже обрадовался, хотя непонятно чему. Теперь нам точно крышка.

— Все у вас напоказ! — торжествуя, завопил Юбилей. — Вы — шоу!

Что еще ждать от виртуоза, более оригинального. Я не представлял себе, как мы выкрутимся.

То же было написано на кислых физиономиях моих друзей. Попраздновали.

— Скоро вся компания будет в сборе, — сказал Штамп. — Сомневаетесь? Пастуха выдала собственная жена, ха-ха! Ах да, обсчитался. Еще вожак. — Штамп примолк.

— Много слышал о нем, — сказал Юбилей. — Не скрою, любопытно взглянуть. Колоритная, говорят, фигура. Скоро нам, надеюсь, представится такая возможность.

В зале оживленно загалдели. Не все разделяли подобный энтузиазм. Не разделяли те, кто уже видел Шедевра.

— Она вам уже представилась. — Голос прозвучал, как гром с небес. — Звали? Я пришел.

Все застыли, глядя в сторону, где возник гигант.

— Вы… серая масса… желали видеть меня? — спросил он. Он говорил совсем тихо.

Шедевр словно рос на глазах. Челюсть у него выдвинулась до предела, а глаза под полуприкрытыми веками мерцали. Никто не мог отвести от них взгляд.

— Кто здесь хотел видеть меня? — взревел Шедевр, ударив кулаком по стене.

Он был страшен. По всей стене от удара зазмеились трещины. Шедевр всегда был готов к битве. На губах появилась знакомая усмешка.

— Ко мне! — сказал Шедевр. — Воины! — Голос его зазвенел, как сталь. — Ко мне! — Ничто уже не могло остановить его.

Страшный низкий рык потряс все до основания. Это был голос неукротимого льва, и он бросал вызов им, гиенам.

Не в силах воспротивиться этому призыву, куклы двинулись на него нестройными рядами. Половину Шедевр смел, как при жатве, одним взмахом руки. Никто и не представлял себе, как он силен. Это был атлет, гладиатор.

Куклы бросались на него и разбивались, как об скалу. Так и не сбросив оцепенения, они ломились к нему, словно их там ждало спасение. Шедевр крушил кукол, разламывая на части, швырял о стены, как только мог, не сделав за все время и лишнего шага.

Все обратились в паническое бегство. В минуту театр очистился от реквизита. Шедевр не спеша зашагал вслед за ними, как на прогулку.

Топ время от времени охватывала легкая дрожь от пережитого. Лагуна и Витамин бродили по залу, иногда наклоняясь к распростертым куклам. Я думал, что Шедевр ушел продолжать штурм салона, но ошибся. Он внезапно появился в зале. Приметив нас на галерке, он заулыбался.

— Целы, — сказал он, потом недовольно нахмурился, вспомнив о чем-то. — Почему вы покинули салон? — спросил он тоном, требующим немедленного ответа.

Я улыбнулся в растерянности.

Лагуна в недоумении пошевелил круглыми бровями.

— Разве я об этом тебе говорил? — сказал мне Шедевр.

Все смотрели на меня, ожидая, что я скажу. Больше я уже не улыбался, расстроившись.

— Я тебе что сказал? — спросил Шедевр терпеливо. — Дать сигнал. И все.

Действительно, что за глупость. Сбежал.

— Я решил, что там нет шоу.

— Эх, ты, — сказал Шедевр. — Шоу должно было найти тебя. Ты выиграл турнир. Праздник твоя награда. Спрятать звезду было за Мифом. А ей оставалось сделать выбор. Тогда праздник продолжится. Зачем вы сюда пришли? Это место для статистов.

Я осмотрел всех.

— В общем, да… — сказал Витамин.

— Я возвращаюсь в салон, — сказала Топ.

— А о других ты не подумал? — сказал Шедевр.

— Почему же, — сухо ответил я. — Подумал. — Я хотел, чтобы он отцепился.

Перешагивая через тела, Шедевр встал под балконом и запрокинул голову. Он смотрел на нас, и улыбка не сходила с его лица.

— А где Миф? — поинтересовался он, будто в порядке информации.

— Он вернулся к себе, — сказал я.

— Ладно, — сказал Шедевр. — Все в порядке. Я верил в тебя, Пикет. Он должен был разделить вас. Я специально сделал его таким. Ты… понимаешь.

— Кажется, да, — сказал я.

Ты раздобыл журнал Топ и вылепил существо, похожее на ее тайный идеал, подумал я. Игрушку, с которой она была бы не в силах расстаться.

Шедевр усмехнулся.

— Миф! Он так старался… Он должен был сыграть свою роль.

Мы помолчали.

— Я ненавижу вещи, разделяющие людей, — возвысил голос Шедевр. — А вам пора возвращаться.

— Куда? — тотчас поинтересовался я.

— В салон, — спокойно, как само собой разумеющееся, сказал Шедевр.

Я покачал головой. Я полагал, что герою придется импульсивно напрягаться из последних сил. Никто не успел опомниться, как манекен рядом сказал:

— Нет.

По лицу Шедевра пробежала неуловимая тень. На мгновенье он, как маска, стал похож на Мифа, когда я не разрешил ему уйти со звездой. Но это длилось всего мгновенье. В ту же секунду гигант овладел собой.

— Мы снова вместе. Я так мечтал об этом. Ты обязан мне верить. Я каждый день наслаждаюсь нашим праздником, который никогда не изменится.

Я молчал.

Шедевр развел руками.

— Тогда верни звезду. Ты не хотел, чтобы она досталась Мифу. Согласен. Но не отнимай ее у всех нас, — шутливо закончил он.

— Нет.

— Ты не согласен, чтобы звезда вернулась в свой салон? — Шедевр деланно удивился.

— Топ останется здесь. Она не вернется ни в какой салон.

— Что скажет звезда? — Шедевра, казалось, забавляла сложившаяся ситуация.

— Я еще сама могу решить, что мне делать, — сказала Топ.

— Топ, — тихо сказал я. — Ты не пойдешь в салон. Ты поняла? — Я смотрел ей прямо в глаза.

— Да, — сказала она, не отрывая от меня своих глаз.

— В чем дело, Пик? — подал голос Витамин.

— Так не пойдет… — сказал Шедевр, покачивая головой.

— Что ты задумал? — спросил и Лагуна.

— Кто ты, Шедевр? — спросил я совсем негромко, но все услышали.

Шедевр переступил с ноги на ногу.

— Да ты с ума сошел…

— Прекрати! — сердито прикрикнул Витамин.

— А ну, тихо! — сказал Шедевр. — Все нормально, Пик. Да, мне нужна звезда. И мне нужна сейчас только она. Видишь, я ничего не скрываю. Ты должен мне верить. Она нужна празднику. Нашему празднику.

Я видел, что все снова расслабились.

Слова были отличные. Просто замечательные. Каждое безошибочно било в цель, как в яблочко.

— Вернитесь в салон, — попросил Шедевр. — Звезда должна остаться в салоне.

— Значит, она должна стать атрибутом? — спросил я. — А без этого праздник не состоится?

— Ведь ты понимаешь, что с шоу невозможно договориться.

— Пойдем? — сказала Топ.

Я даже не посмотрел на неё.

— Остаться, — сказал я, — и эффектно исчезнуть?

Шедевр засмеялся, будто бы от всего сердца. Проглотил пилюлю.

— Чистой воды инсценировка.

Лагуна с Витамином снова возмутились.

— Что ты так упрямишься?

Они наперебой меня уговаривали.

— Нет, друзья, — сказал я. — Топ останется здесь.

И тут Шедевр, прищурившись, сказал:

— А может, это она кукла? Рядом с тобой. Реквизит, а ты уперся.

Топ вскинулась, а я с облегчением рассмеялся.

— А вот это все равно.

Шедевр понял. Впервые он помрачнел, не скрывая этого. На этот раз ему нелегко было взять себя в руки. Но он превозмог себя и сказал:

— Я пошутил. Выберут другой реквизит. Простая бутафория. Никто не исчезнет. Просто инсценировка.

— Такая же, как с Коркой? — сказал я.

Наступило ужасное молчание. Лагуна ощетинился, и Витамин отодвинулся от гиганта. Он медленно, в отчаянии качал головой. Вдруг он преобразился. Глаза неутоленно горели.

— Почему с тобой нельзя договориться? Ты не человек. Все рассчитываешь. Не веришь ничему.

— Нет, — сказал я. — Это ты не человек. Модель не получит тебя.

Не выдержав, монстр протянул к нам руки. Огромные руки почти доставали нас, но колосс вдруг провалился, будто театр стал хрупким, как яичная скорлупа.

Шедевр посмотрел по сторонам и как-то неловко усмехнулся.

Он стал предпринимать отчаянные попытки высвободиться. Камни ворочались между собой и не давали выбраться.

Витамин с Лагуной крутились возле гиганта, не зная, как подобраться к другу — так яростно он хлестал вокруг себя своими ручищами, словно обезумев.

Лицо у него исказилось. Шедевр попал в беду, и мы ничего не могли сделать.

Он сам себя создал, такого удивительного, такого могучего, доброго и бешеного, такого непобедимого, и теперь пропадал на наших глазах от собственной ураганной мощи в рушащемся театре.

Шедевр посмотрел на меня снизу.

— Но его…

— Не двигайся! — крикнул я ему.

— Не отделить! — взревел Шедевр, не отрывая на протяжении всего этого времени от меня своих горящих глаз и, будто стремясь к нам с Топ, будто какая-то неудержимая сила толкала его, рванулся.

Целые стены стали отделяться от монолита театра. Мы устремились к выходу. Больше ничего нельзя было сделать. Монстр заревел, исчезая под многотонной каменной массой. Шедевра не стало. Театр был разрушен.

Мы собрались у единственного горящего факела.

— В город возвращаться нельзя.

— Тогда ко мне, в лес?

— Пожалуй.

Мы задумались. Мы не могли прийти в себя. Рядом стоял Парадокс. Вот так экспромт.

— А ты как здесь оказался, земляк? — с чувством сказал Витамин.

— Я ученый. Это моя работа.

— А кто управляет?

— Чем?

— Моделью. Должен же быть пульт, рычаги, кнопки. Видите, что случилось!

— Нет ничего. И с Шедевром — катастрофа. Я сам ничего не знал, — сказал Парадокс. — Шедевр поставил меня перед фактом. Я доверял ему. Теперь ясно, что модель действует сама, и в целом довольно успешно. — Он оглянулся на развалины. — У меня есть связь, мы соберем и вывезем всех кукол. Все проанализируем. Довольно сыгранный ансамбль.

— Как же, — усмехнулся Витамин.

Испытуемые Лагуна и Витамин переглянулись.

— Ты уж постарайся для нас, бриллиант.

— Разумеется, — не отпирался ученый. — Я заинтересован. Фундаментальные законы в норме. Просто все происходит своенравно. И вместе с тем, податливо. И это одновременно. Но как это выявить? Числа пропадают. Приборы не работают — аппаратура упрощается. Это что-то не то. Мы задумывали другое. Не столь цельное. Но, с другой стороны, развести ничего не удается. Все плавает взвесью, отдельно.

— А я догадывался, — сказал Витамин. — Я с самого начала догадывался, на что мы идем. Обещали полный контроль за моделью, а где он? Вы куда теперь?

— Нам в другую сторону. Игра продолжается.

— Прощайте! — Лагуне не терпелось порезвиться на тропе войны, а Витамин не прочь был продолжить свою коммерцию в новых условиях.

Мы с Топ остались одни. Я уже жалел, что так быстро расстался с друзьями. Нужно было предупредить Бума. И со мной была Топ. Мы долго, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза.

— Что это? — воскликнула Топ.

Из тени показался человек. Он был в плаще и шляпе, надвинутой на глаза.

— Миф! — обрадовалась Топ.

— Я ждал вас, — сказал Миф.

Улыбка застыла на его бледном лице. Единственный горящий факел давал неверные, дрожащие отсветы.

Я почему-то насторожился. И запоздало подумал, почему это в зале горели факелы, если мы считали его необитаемым.

Я направил фонарь в сторону охотника. Топ вскрикнула.

Яркая вспышка затмила глаза. Очнувшись, я увидел поверхность земли. Рядом лежал горящий фонарь, а дальше виднелись чьи-то ноги. Я вскинулся.

Фигура в плаще и шляпе была на месте.

Я приблизился. Это был манекен, используемый в больших магазинах готового платья.

Я снял с манекена шляпу. Но сходство с Мифом было. Тот же рост, та же стать.

Поэтому, когда я заслышал голос, манекен мне показался живым и даже улыбающимся.

Топ обманули — это я ясно понимал. И карета пропала. Не то, передразнил я Парадокса. Все то. Все четко, выпукло.

Я добрался до странного места. На равнине тек ручей, обсаженный пальмами. Вода была очень прозрачной.

Она приятно освежала.

— Как хорошо, — услышал я знакомый голос, — как хорошо, что вы пришли к нам.

Я разогнулся. Голос был под стать ее обладательнице — миловидной девушке в кремовых брюках.

Я заметил огороженную усадьбу. Хозяева — Досуг с Мимикой — вдвоем управлялись тут.

Мы разговорились. Я узнал, что кто-то проезжал ночью.

— Хотели позвать, — сказала Мимика. — Но не успели.

— Как тут успеешь, — сказал Досуг. — Пронеслись, будто волки за ними гнались.

— Что ты говоришь такое, — сказала Мимика.

Досуг спохватился, что не загнал овец.

Мы с Мимикой пошли по саду. Темнело все быстрей.

В темноте беседки попадались с сорняком вперемешку крупные ягоды вишневого цвета.

— Мне нравится, когда попадается съедобное там, где его быть не должно. Вдруг возьмет и обнаружится что-нибудь вкусненькое…

Я остался на ночлег. Мне отвели чистенькую комнату, угостили морковным кофе, пожелав спокойной ночи. Я подумал, что не должен быть так спокоен. Но я знал этих людей. Обилие домашней еды, обволакивающие разговоры… а может, Мимика слишком много улыбается?

А ведь в саду так странно, потому что тихо и все неподвижно. Неестественно тихо.

Комната смотрела окнами в поле. Хорошо была видна пашня, освещенная луной, сквозь редкие ветки росших у окна кустов, казавшихся черными.

Было так тихо, что мне хотелось заорать, и я чувствовал, что если это произойдет, то я обрету облегчение.

Я пошел по тропинке и заметил на скамейке Мимику. Она сидела, наклонив голову, совершенно неподвижно. Больше всего мне не хотелось встречаться с ее глазами.

Она подняла голову. Взгляд был пустой и ясный.

— Вы не спите. Почему? Вы должны хорошо спать. Почему вы на меня так смотрите? — вдруг спросила она. — Здесь был один человек. Он тоже так посмотрел на меня, и мне от этого стало не по себе. Не смотрите больше так, хорошо?

Я сказал, что больше не буду. Она оживилась. Это была прежняя Мимика — задумчивая, нежная.

Я увидел, что в беседке горит свет. Не обращая внимания на Мимику, я подошел к ней. За столом сидели люди, низкорослые, как дети. Все они стали медленно поворачиваться. Их рты были испачканы в красном.

Головы у существ были круглые, как мячи, посаженные на плечи, а рты разевались так, будто голова распадалась.

Я подался назад и столкнулся с Досугом.

— Акустики всегда едят ночью, — сказал он.

— Да, — подтвердила Мимика. — Они всегда едят фрукты ночью.

Мне казалось, что я схожу с ума.

Я покинул гостеприимную усадьбу. Рядом с ней я обнаружил следы кареты.

Парк рос необъятной стеной.

Отель высовывался из парка целиком. До него, казалось, рукой подать. Я знал, что это впечатление обманчиво.

Насколько оно обманчиво, я понял, когда стал думать, что нет никакого отеля. Вообще ничего нет, кроме парка, бесконечного, вверх и во все стороны.

Я вышел из леса вечером. Отель был передо мной. Я рухнул в высокую непыльную траву, из которой башни отеля были едва видны.

Стог сена под отелем отвечал всем требованиям для отдыха. И никто впопыхах не наступит.

Из-за холма вырывались, словно рапиры, узкие полоски последних лучей садящегося солнца.

Потом в глубине небес показались первые неверные звезды. Вырисовался серп луны, тоненький, как паутина, и, как миллионы лет назад, заискрился, разметался по небу Млечный путь, превратив отель в мрачную громаду, слившуюся с высоким черным холмом.

Я улегся на сене. Вверх уходило море листвы, среди которой проглядывали приятного оттенка толстые ветки.

Не пожалели средств. Я первый раз вспомнил о Шедевре.

Шедевр создал эту модель для себя. Надежно, добротно. Он искусно использовал нас в своем шоу. Но сам он не играл. Это была его жизнь.

А Топ осталась со мной. Осталась… Я даже не был уверен, в отеле ли она.

Я зашевелился, устраиваясь на верхушке копны, глядя на луну. Она, по крайней мере, настоящая. В отличие от сена. Странное сено. Все здесь сохраняется неизменным. Непросто было это все сделать. Этот мир обошелся в копеечку.

Все изготовлено. Не отличить. В этом был интерес. До какой степени все скопировано. Удалось всего создать множество.

Ведь на любую искусственную вещь уходит столько сил.

А тут все сразу. И где набрали столько материала?

Ведь раньше в этом месте ничего, кроме вечной свалки, не было.

Модели, думал я. В сущности, это наш идеал. Все хотят быть другими. Хотя бы в мечтах.

Сыграть роль, достойную себя. Все хотят иметь правильные черты лица, безупречную фигуру, чеканную речь.

Никто не желает быть изъяном.

Куклы есть во всем мире. Все, даже их противники, с удовольствием пользуются услугами робота, который все стерпит, так как у него нет чувств, не действуя тем самым на нервы.

Эти куклы другие. Но они все равно ненастоящие, оболочки всего лишь.

А что в модели может быть сильнее слабого шоу, лишнего в жизни.

Шедевр не ошибся. Он будто на клавиши нажимал. Люди отмели все свое, как сор, в сторону.

И вдруг в модели лишнее становится основным.

Это были досужие рассуждения, а первой мыслью было, когда я открыл глаза — не упал ли я?

Уж очень мрачно было вокруг, и все шумело.

Я покоился на стоге и слушал, как высоко вверху воет ветер. Ночь подходила к концу. Я проспал всю ночь, и неудивительно. Забраться бы сейчас на верхушку самого высокого дерева и посмотреть на парк. Картина, наверно, внушительная.

Я нашел такой ствол. Поднимаясь все выше и выше, я опасался лишь, что меня может сдуть. Оказалось, не напрасно.

Ветер был ураганным. Взору моему предстал величественный вид.

Я, как зачарованный, следил, как бушует океан листвы в мертвенном свете луны.

На равнине все сдвинулось на шаг, только слабо светящаяся фигура в центре осталась неподвижной.

Тут налетел такой порыв ветра, что меня, как пушинку, оторвало, пронесло по воздуху и мягко прилепило к другому стволу, как во сне, в этой модели.

Может, прыгнуть головой вниз? Точно перевернет и уложит мягко на почву, как лист.

Может быть, подумал я. Пробовать не стал. Без особой необходимости. Оставалось спуститься вниз, что в темноте само по себе увлекательно.

Я стоял на прочной земле и смотрел на отель, вставший на дыбы. Корнями он погружался в землю, а кора, изборожденная глубокими морщинами, придавала ему мрачный вид.

Я не прочь был бы наткнуться на что-нибудь неожиданно съедобное.

Перед воротами был мост с тоннелем.

И тут я увидел Мифа.

Он лежал, словно брошенная кем-то тряпичная кукла. Рядом закрыл руками лицо Опыт. Я склонился над Мифом. Откуда он здесь взялся, непонятно.

Тело его было холодным, а сам брокер выглядел так, словно прилег отдохнуть после смены.

Я устало посмотрел на Опыта.

— Я хотел всем помочь. Печать исчезла, а Офис без нее ни в какую, пока на него предупредительно не свалился нетяжелый кирпич. Все украсилось. Ковры, люстры. А людей нет. А Шедевра нет! Где он? Ведь Корка там! Мечтает покрыть себя пластическими шрамами.

— Опыт, ты знаешь кто? Ты прирожденный факир.

— Меня никто не замечает. Витамин собрал кукол на площади, Ядро их построил, как на параде. Как они шагают! Эти горожане такие глупые. Все Витамину поверили! — Опыт судорожно всхлипнул. — Совсем, как люди. У него способности базарного зазывалы. Сулит им сказочную жизнь в большом прекрасном мире. Но у него ничего не получится. Здесь все бесполезно.

Он побрел прочь с поднятой головой, как незрячий.

— Я не вернусь. Там — обман.

— А здесь? — сказал я.

— Какая разница, где сгинуть — в изъяне природы или в джунглях вашей цивилизации.

Он скрылся в тоннеле.

Я вскарабкался на стену, ухватился за ствол и замер. Скрипели невидимые мне ворота. Кто-то переговаривался. Ясно слышались визгливые нотки. Из-за башенки вынырнули всадники. Обезьяны прочно сидели в седлах. Жокея Медузу увенчивала могучая грива.

Я спрыгнул во двор.

С внутренней стороны спал человек. Рядом стояла увесистая ложка.

— Бум, — позвал я.

Редкая борода зашевелилась, одновременно приоткрылся рот.

— А?!

Бум сел, но, увидев тень постороннего, вскочил и хотел схватить ложку. Но я уже держал ее в своих руках. Ложка оказалась тяжелой.

— Хорошо, что я не пришел ночью.

— А? — снова сказал Бум, продолжая сидеть.

— Что с тобой? — Я все разглядывал ложку.

Меня встретил ошеломленный блеск его диковатых глазищ.

— Сдавайся, Бум, — сказал я, аккуратно положив грозное орудие еды. — И угости.

— Пик, Пик! — несколько укоризненно проговорил Бум. — Тебя ждут.

Мы вошли в центральную башню. Лестница озарилась призрачным светом. Показалось платье, все в резких тенях из-за складок, и пальчики, крепко сжимающие подсвечник, тяжелый, наверное.

Топ увидела меня, пальчики разжались, и подсвечник упал на ногу Бума. Последовавший вслед за этим вопль явился для него самого полным откровением. Топ тоже пискнула, и все погрузилось в темноту. В ту же секунду я почувствовал тепло рук, обвивших меня.

— Это ты…

Бум растопил камин. Мы смотрели на огонь.

Абсурд похитил Топ. Он усыпил меня погремушкой. Он хотел, чтобы праздник продолжался. Абсурд убедил ее, что их в столице ожидает ее отец. Сначала она наотрез отказывалась его слушать, но при упоминании об отце заколебалась. Она не знала своих родителей и всю жизнь мечтала о них. Абсурд заявил, что вынужден был так поступить.

Узник напомнил ей, что я за человек. Что я никогда бы не отпустил ее, а его бы отправил в трущобы.

Вполне возможно, подумал я, слушая рассказ Бума.

Говорил в основном он, а Топ молчала и грелась у огня, и лишь ее глаза подтверждали, что все сказанное — правда.

Поверила она или нет, но все равно удерживала Абсурда.

Настоящий Миф напал на карету, когда зарево от фейерверков над городом освещало все вокруг. Он успел.

— А где сейчас Абсурд? — спросил я.

— Миф, — сказала Топ. — Я знала, что он найдет меня. У Абсурда не было никаких шансов. Метод оказался намного успешнее.

Миф хотел укрыть звезду. И съемный отель показался ему самым надежным убежищем.

Он просто хотел ее спасти. От скуки, от праздника. От Лагуны, которого боялся, от меня, чьих действий не понимал, даже от салона, который тоже таил, по его мнению, какую-то опасность. Может, от сырости.

Он и не думал ставить себя в один ряд со звездой.

Ах, Абсурд, Абсурд. Это Шедевру мое присутствие доставляло остроту ощущений. Это с вами нельзя договориться. Огонь, казавшийся бессмертным, угас. Пейзаж стал неживым. Лучше бы все ошиблись.

В отеле никого не осталось. Зоопарк отеля тоже отправился в столицу, попытать счастья.

— Миф тоже уехал.

— Куда? — Я подобрался. Чем еще меня угостят.

— В столицу. Он считал, что должен найти шоу. Я жду его. Я знаю… я должна ждать его. Ведь так?

Как еще показать, что там, внутри, ничего нет.

Похоже, праздник нашел его.

— Что с ним?

Я стал рассказывать. Я не говорил лишь о нас с ней. О том, что хотел быть вместе на этом празднике. Казалось, его легко отличить. Но трогать его нельзя. Иначе он исчезнет. Как узор на крыльях бабочки.

— Значит, все они — куклы, — сказала Топ. — И Миф тоже. — И она надолго умолкла, задумавшись. — Но он же был такой, такой… Он все понимал. Разве это возможно? А-а… — она приложила ладошку ко рту. — Все только изображается, все здесь искусственное, и шоу тоже. Стоит только поверить. Мне все показалось…

— И потом, — сказал я, — он не сделал ничего, чтобы разубедить нас в этом.

Сейчас, со страхом подумал я, она скажет, что ей все равно.

— Может быть… — сказала Топ. — И ты больше не знаешь, что с ним? Ты… не знаешь этого?

— Знаю, — сказал я с безнадежностью в голосе.

Глаза ее вспыхнули. Она будто чувствовала, что он где-то рядом.

— Где он? Где? Говори же, ну, говори. Скажи мне… — попросила она.

Я повел ее к тоннелю. Миф лежал на прежнем месте. Топ медленными движениями стала оглаживать поверхность тела своего рыцаря.

— Что с ним сделали. Почему так получается? — Она повернула ко мне свое лицо. Оно было очень спокойным. — Он мне так нравился. Почему у нас забирают то, что нам так нравится?

— Я думал, что мы… — Я не договорил.

— Да, конечно. С тобой я чувствую себя равной.

— А он что?

— А он что? Я не знаю, что — он. И я была для него загадкой.

— Правда? — сказал я.

— Да. — Она мелко закивала, не глядя на меня. — Конечно, сейчас я все понимаю. Он не человек — я этого не знала. Но он так похож — не отличить. Он мог бы быть живым. — Она с невыразимой грустью смотрела на куклу. — А я поверила. Это было не как в жизни. Но по-настоящему. Это был настоящий праздник.

— Да, — только и мог сказать я.

С высоты холма мы увидели вереницу грузовиков, мчащихся по равнине.

Они прыгали на ухабах, для них не предусмотренных, оставляя за собой пыльный шлейф, вместе с грузом, издали похожим на обыкновенные ящики, только плоские и бесформенные.

Без швов и зазоров.

Глава 6

Изъян

Дождь лил, как из ведра. Настоящий тропический ливень. Из темноты налетали листья, сорванные бурей.

Я правил наугад. А ведь на вечер у меня были совсем другие планы.

И какие же планы были у нас, думал я, выворачивая руль, и грузовик застыл в накрененном положении.

Дождь прекратился. Редкие грузные капли срывались сверху.

Я споткнулся об толстый корень.

Грузовик одним колесом стоял на нем.

Стволы под стать корням проступали в предрассветном сумраке.

Свет в этом лесу был тусклый, все просматривалось, как в тумане.

Перед деревом с объемным дуплом горел костер, над которым был подвешен котелок.

Я хотел заглянуть в дупло, но сверху послышался шум, и я вынужден был отпрянуть.

С верхушки дерева спускался Лагуна, будто скользя по невидимой паутине, лишь касаясь веток. У самой земли Лагуна повис на одной руке, не сводя с меня глаз. Он повел плечом, круглым, как у гориллы, и настороженно, но застенчиво засопел.

— Как ты сюда попал?

— Заблудился.

Лагуна изменился, стал брутальней, а одна бровь, словно не своя, изломилась и оттянулась к виску, а вместе с ней оттянулась и часть его бандитской физиономии.

Верхолаз протянул мне котелок. Я ожидал, что во рту останется привкус грибов и трав. Поразительно, вкус не уступал ресторанному. Гурман, напевая себе под нос что-то весёленькое, был настроен позавтракать.

— Так и теснишься один? — спросил я.

Ложка замерла на полпути. Самостоятельный Лагуна с усилием сглотнул.

— Хватит прятаться. У нас все меняется. Само собой.

— Само собой? Ура.

— В городе бываешь?

Может, Лагуна и выбирался куда-то, как это водится у отшельников, сгоряча объявивших себя вне общества, но всегда при этом к нему стремящихся. Он отвел глаза. Как он здесь, подумал я.

— Пойдем, — сказал Лагуна.

В дупле была целая комната. В углу за грубым столом сидела Мимика. Пламя свечи освещало овал ее лица.

— Я нашел ее там, — сказал Лагуна. — Она даже шла сама.

Девушка с неподвижным лицом смотрела перед собой.

— Я провожу тебя, — сказал Лагуна. — А то ты снова заблудишься.

Лес вдруг кончился. Мы стояли на холме и смотрели на равнину. Вдали угадывались развалины.

— Хотел бы снова оказаться там? — не глядя на меня, сказал Лагуна. — Вернуть все, как было.

Мне показалось, что голос его немного дрогнул.

— Вернуть?

— Нет, ясно, что это невозможно. Но ты понимаешь, о чем я? И мы все, вместе, снова там.

Я в смятении не совсем понимал, о чем речь.

— А я бы сразу. Жаль, что это невозможно. Невозможно, — уныло повторил он.

Мы долго стояли вдвоем рядом. Солнце вставало над равниной.

Я приехал домой, переделав за день все дела. Грузовик подъехал к воротам, и ветви деревьев из-за заборов задевали кузов.

Спустя минуту я уже хозяйничал на кухне, оставляя повсюду по пути свет, по всему дому. Я не торопился укладываться спать.

Возвращаясь домой, я вел себя так, словно завтра меня ничего не ждет. А меня ничего и не ждало. Я давно ничего не планировал, привык жить механически, ни о чем не задумываясь.

Не ожидал я встретить Лагуну. Витамина я видел. Тот жил в столице. Ловелас изменился, представительно поправился, щеки слегка отвисли, и суетиться стал. Раньше он не суетился.

Дверь на улицу сама собой медленно раскрылась. Бабочки вились вокруг абажура на входе.

До исчезновения матери Ореол укатила в столицу и бойко выскочила замуж. Об этом я узнал из открытки. Муж ее, Вариант, был коммерсант — торговец недвижимостью.

Тихоня незаметно появился в доме, шустро сдружился с наивной матерью, всем неизменно глубокомысленно поддакивал, со всеми категорично соглашался.

Входная дверь снова открылась. Я с досадой обернулся, но оказалось, что на пороге стоит Ядро, расплываясь в скупой улыбке и приподнимая шляпу.

— По-моему, у тебя что-то горит, — заметил он. — Нет, я вовремя.

Это было в духе Ядра — врываться среди ночи и начать распоряжаться.

Он принялся с жадностью уплетать мой ужин.

— Я забыл, что ты бездомный, — сказал я.

— Бездомный. Безродный. Бесправный.

— Ты сегодня сам?

В последнее время чемпион взялся сопровождать туристов на рыбалку.

— Да. И одинокий.

Вид у Ядра был усталый. Глаза ввалились. Внезапно отяжелев после еды, он спал на ходу. Я определил его в дальнюю комнату.

У телефона в гостиной я остановился, подумав, как давно никто не звонил мне.

Я был так рад, когда появлялся Ядро. В городке никого не осталось. Все разъехались. Фат в столице. Продает роботов. Устроился. Все сейчас хотят иметь дома специфичную человекообразную игрушку. Раньше все заводили собак, кошек, рыбок, а сейчас поветрие — роботы. Нарасхват идут. Они надежны, а если с ними что-то случится, их не жалко. Они ведь неживые. Стоят они дорого. Робот — дорогая кукла.

Выпить Фат был не дурак. Интересно, как он управляется?

Все в столице. И все преуспели. Там все преуспевают. Не то, что здесь, где все твои наклонности, как на ладони.

А городок стал еще более провинциальным, еще больше зарос садами. Старинные здания в центре обветшали. Топ тоже уехала. Странно, но у меня ничего не осталось, ни одной ее фотографии.

Вот Витамин — он увековечивается со всеми своими пассиями, всегда в обнимку, так, словно каждая — единственная, или, во всяком случае, последняя. На фоне разных достопримечательностей. Неясно, чего в этом больше, беспечности или, наоборот, дальновидности, но я огорчался, что у меня нет фотографии Топ. Наверно, она изменилась. Интересно, какой она стала.

Она не хотела больше оставаться на побережье. В сущности, она была очень одинока здесь, но все равно, когда я останавливался возле телефона, я представлял себе, как он зазвонит, и я услышу ее голос — но этого не происходило.

Подумав, я отключил его совсем — не все ли равно? На кухне всю ночь горел свет.

Утром ветер нагонял облака.

У забора копошился сосед, прозванный Хламом. Глазки у него были запрятаны глубоко.

Опираясь на забор, он, втянув голову в плечи, другой рукой, как клешней, выбирал обнаруживаемый только им мусор. Несмотря на это увлекательное занятие, нас он заметил.

— Куда направляетесь? — спросил он. — А, понятно.

Вот и все. Все ему понятно. Отвечать ему теперь было уже необязательно, но мы все равно остановились.

— Чем это ты занимаешься? — спросил я и сразу пожалел об этом. Словоохотливый сосед только этого и ждал.

— Привожу двор в порядок. Скоро день города. — К праздникам Хлам относился с благоговением. — А вас что, это не интересует?

— Не интересует, — опрометчиво брякнул Ядро.

— Тоже мне, знаменательное событие, — поспешил поддержать его и я, но, странное дело, несмотря на численный перевес, мы чувствовали себя смехотворно неуверенно против и одного такого экземпляра. За его обтекаемым загривком витали липкие призраки обычаев и традиций, слепая мощь двуличного общественного мнения.

И еще. Раздражал Хлам безмерно своей неуемной хозяйственностью. Вечно он тащит, строит, чистит. Ядро терпеть его не мог. Вот и сейчас ему хотелось поскорее двинуться дальше, но мой сосед, продолжая возиться, не отпускал нас, все выспрашивал, приедет ли Ореол, собираются ли брат с сестрой — я не сразу сообразил, о ком это он — посетить вокзал на выставке.

Независимо от ответов, он моментально делал, наперекор всему, свои выводы.

— Да, кстати. Я был у Абсурда, — сообщил он мне. — Там твоя знакомая.

Ядро, недовольный, стал упрекать меня по дороге, что я готов проболтать все утро с первым встречным.

Я испытывал определенную досаду. Меня заинтересовало упоминание Хлама о знакомой у Абсурда. Но я прекрасно знал, что стоит мне этот поспешный интерес проявить, как шкура Хлам сразу начнет лгать и изворачиваться.

Напрямик его спрашивать ни о чем нельзя.

Но при Ядре я все равно не решился бы и на это, тот и так сверлил меня глазами. Погода испортилась, и Ядро в своей потертой шляпе выглядел настоящим изгоем.

За стойкой выносливо маялся старый знакомец Штамп. Заведение у него теперь тихое, никогда в нем больше ничего не происходит. Он не жаловался. Он был в опале, вместо него вообще хотели установить автоматы.

Но нужен он. Такие, как непоседа Витамин, блеснут и исчезнут, а этот безо всяких данных всегда на месте, как на посту, хотя его по-прежнему обсчитывают даже дети.

У радушного Штампа за спиной пришпилены его, Ядра, фотографии в боевой стойке в бытность несгибаемым чемпионом.

Все здесь было, как встарь, даже поверхности отсвечивали полутонами, в отличие от новомодных баров с их яркой, но утомительной обстановкой.

— Эти тоже с утра пораньше, — кивнул Штамп на ограждение из мишуры.

Яркие сигнальные огни не гасли, освещая целыми днями и без того хорошо видные безлюдные пустые строения с мусором.

Ничего особенного там не было: развал, или изъян, как его иногда называли.

Изъян был закрыт афишами, обнесен гирляндами.

У ворот происходила утренняя смена караула. Из машины спрыгнули танцоры в мятых камуфляжах, просторных, будто не по размеру, лениво, как кули, разминая затекшие члены, будто неизвестно из каких далей прибыли.

Ядро изучал их поверх края бокала. Утро уже не казалось ему таким неблагоустроенным.

Интересно, думал я, про какую такую знакомую наплел Хлам? Надо было выудить у него это, задать пару наводящих вопросов, заставить поработать его неусыпную формальную логику.

Но не хотелось мне спрашивать при неуравновешенном Ядре. Из-за этого я должен теперь гадать. Знакомая… Знакомые разные бывают. Одни передают привет, непременно, другие — не обязательно. А еще, подумал я, есть просто — знакомая.

Абсурда не было, но константы продолжали у него собираться. На улице вдова Абсурда, карга старая, делала вид, что меня не узнает.

Почему-то считалось, что именно я причастен к исчезновению метода. Ни к Лагуне, ни к Ядру таких претензий не было. Ими даже умиляются. Простые, понятные хулиганы.

Ядро пришел в чувство. Больше ему пока ничего не требовалось. Сейчас все афишируют свою занятость. Ядро был не такой.

Штамп, склонившись, сказал мне:

— Тобой интересовались туристы.

Туристы ожидали в серебристой машине. Женщина была с гладко зачесанными блестящими волосами, а рослый мужчина с трудом приподнимал веки, вздергивая высоко брови.

Звали их Диета и Пируэт.

— Проведите нас в трущобы, — сразу сказала женщина.

Туристы были абсолютно серьезны.

— Нам рекомендовали вас.

Пируэт в ожидании ответа держал брови поднятыми.

— Вы обратились не по адресу.

— Значит, вы отказываетесь? — упавшим голосом сказала Диета.

Мужчина сдержанно икнул.

О развале я не думал, хотя часто по ночам смотрел на огни. Сначала городок ломился от туристов. Еще бы. Знаменитое место! Где еще можно совершить познавательную прогулку по музею под открытым небом.

Но странные вещи стали происходить в этом неизведанном музее. Одни туристы пропадали бесследно, совсем, других находили в обезумевшем состоянии.

Все меньше было желающих провести незабываемую ночь в салоне.

Ядро тихо разговаривал со Штампом.

Лаконичные туристы не уезжали. Мне даже не интересно было, кто меня рекомендовал.

Хорошо, что Ядро появился. Я повернулся к стойке. Ядра не было. Туристов тоже. Штамп лишь пожал плечами. Вот так Ядро. Быстро он разобрался.

А ведь его никто не рекомендовал, ревниво подумал я. Ничего, к вечеру явится.

Ядро явился немного раньше — через минуту. Я был в баре один, даже Штамп куда-то отлучился. Ядро сам себе наполнил бокал с верхом.

— Эх, ты! Таких клиентов чуть было не упустил. Хорошо, что я вовремя обо всем договорился.

— О чем?

— Все в ажуре. Мы идем с ними.

— Куда?

— А ты не знаешь куда! Теперь они наши. Ты правильно набил цену.

— Никуда я не собираюсь с ними идти.

Ядро бурно засновал, опять предусмотрительно наполнил бокал за счет заведения и стал убеждать меня в очевидной выгоде намечающегося предприятия, что туристы набиты деньгами, у него глаз наметан, и эти столичные лопухи так или иначе намерены с ними расстаться.

— Интересно, как же ты собираешься провести их? — не выдержав, спросил я.

— Обыкновенно, на лодке.

Я чуть не поперхнулся.

— Оригинально, — вынужден был признать я.

— Да? До этого нетрудно было додуматься, — скромно заметил Ядро. — Вот! — Он потряс кипой денег. — Аванс, — смачно пояснил он.

— Зачем? — сказал я с легким ужасом.

— Не спорь! Ты стал нерешителен, — отрезал Ядро. — Я просто исправил положение.

— Да… Надо же. На лодке!

— А как ты еще предлагаешь добираться до острова? — язвительно сказал Ядро.

— До… острова?

— Наши клиенты, — Ядро подчеркнул слово «наши», — большие любители рыбной ловли. А самая лучшая рыбалка, насколько тебе известно, на острове.

— Значит, ты договорился о рыбной ловле?

— Целиком и полностью.

— И ты полагаешь, что заурядная рыбалка обходится в такую сумму?

Ядро переполошился.

— Момент. Они сами предложили. Отличные ребята! Значит, речь идет о… крупной рыбе.

— Да уж. Об очень крупной рыбе. В мутной воде.

Ай да туристы. Не такие простые они оказались.

Ядро ушел договариваться о лодке, а я вернулся домой. У меня крепла решимость вернуть аванс. Вспомнились разные случаи, не только с туристами. Несколько солдатиков как-то решили побродить за ограждением — и будто корова языком их слизнула.

Зазвонил телефон.

— Ты не забыл? — Это была Ореол. — Ты забыл.

— Что я забыл или не забыл? — Я потер переносицу.

— Как же… Мы должны побывать на вокзале. В конце концов, это наша мать. Будь дома. Пока! — сказала сестра, от переживаний больше не в силах сдерживать слезы.

Ядро не возвращался. Вечером я вышел на крыльцо и не успел опомниться, как ко мне прижалась девичья фигурка.

— Топ… — растерянно сказал я.

Она не отзывалась, спрятав лицо на моей груди.

— Ты давно приехала?

Она помотала головой. Сколько мы не виделись?

Я вдруг подумал, что теперь все будет по-другому. Мы найдем все нужные слова.

— Я хочу есть, — рассудительно сказала она. — И готова сожрать быка. Правда, я изящно выразилась?

— Конечно.

— Вот видишь, с кем ты имеешь дело. — Топ была одета в очень красивое платье, будто с бала.

Шурша им, она уселась в уголке и наблюдала за мной. Я снова подумал про это платье и стал двигаться медленнее.

Она что-то почувствовала.

— Я, пожалуй, пойду.

Я избегал смотреть на нее. На ее странное платье. Она встала и вышла.

Я представил себе, как девушка в своем шуршащем наряде пробирается по темным улицам. Как скоро она ушла. Зачем я отпустил ее? Я не понимал, почему я не бросился вслед. Может, она уже у себя, дома.

Я набрал забытый номер бывшего мэра. Гудки оборвались, и я оцепенел.

— Слушаю, — сказала Топ сонным голосом. Совсем сонным.

— Ты… дома?

— Да, — удивленно сказала Топ.

— А ты давно… уснула?

— О! — сказала Топ. — Это допрос?

— Нет-нет, что ты, — запротестовал я.

— Ничего. Это даже приятно. Но я весь день провела дома, — вздохнула Топ, — и рано легла.

— Я разбудил тебя… — Я стоял в темной гостиной, куда падал свет из кухни, и мне показалось, что по полу прошлась чья-то тень.

— Ничего, — сказала Топ. — Прощай.

В проеме открывшейся двери слабо колыхалась занавеска.

Я потушил свет, но улечься не мог. Не мог пересилить себя. Я застыл, услышав шепот: «Ты спишь?»

Топ прошла мимо, едва не коснувшись меня. Я увидел ее силуэт на фоне окон, разводящий руками. «Где ты?» — прошелестел ее тихий шепот.

Она стала шарить по кровати. Почему-то я не очень сокрушался, что меня там нет. Необычно было все это. Топ, не обнаружив никого в кровати, двинулась по комнате с растопыренными руками. Уже молча.

Лестница вела на чердак. Топ настойчиво продолжала искать меня внизу. «Не вижу тебя», — сообщила она. На чердаке я чувствовал себя намного приятнее.

Утром мне послышался приглушенный голос Ядра. Внизу грузчики волокли мебель, а Ядро инициативно распоряжался.

Прокутил аванс туристов, распродает мои вещи, подумал я. Караул. Грабят.

— Вот видишь, — сказала ажурная шляпка голосом Ореол. — Он сам ушел.

— Может, он где-то затаился, — огрызался мелкий баритон из-под берета. — Он обязательно что-то выкинет. Я навел справки. Тебе хорошо, ты его сестра, — сказал женоподобный Вариант, косясь, словно я выскочу из шкафа.

— Много воображаешь о нем, — сказала Ореол.

Грузчики невольно прислушивались к разговору.

Лестницу убрали, и я, потеряв равновесие, заорал и замахал руками, как ветряная мельница, и все внизу пришло в движение.

Грузчики разом все бросили, что-то зазвенело, разбиваясь, а я, кувыркнувшись, приземлился на уроненный диван. В гостиную заглянула Ореол.

— Ты напрасно так, — сказала она дрожащим голосом.

Я не торопился вставать. Удобно было лежать на мягком диване.

— Так ты не против? — успокоилась Ореол.

Она приехала, чтобы посетить вокзал. Такова была местная традиция — в определенный день на выставке изображать проводы и дружных родственников. В остальное время встречи были необязательны.

Еще Ореол понадобилась, по ее выражению, «кое-какая мелочь».

Вариант втолковывал Ядру, как можно выгодно продать дом.

Выставка располагалась в самом центре города. К ней прибавился притихший вокзал, откуда никто никуда не отправлялся. Он был очень старым, заросшим вековыми деревьями, которые натужно шумели, напоминая о вечном покое. Ореол и Вариант встали у входа в вокзал, где в последний раз видели мать.

Часть древней крепостной стены обвалилась, образовав проход в трущобы, как зев. По моей спине прошел озноб.

В свежей лунке смекалистым Хламом возле киосков своей бесчисленной родни был вкопан саженец из трущоб.

В кроне с нанизанными листьями проглядывал багрянец, как щемящий отзвук прошедшего праздника.

В сторону откатилось яблоко, почему-то замороженное. Безжизненный развал, вопреки всем представлениям, был рядом.

Родственная чета, неутомимо переругиваясь, села в машину, и Ореол, никогда ранее не водившая, юрко вырулила с выставки.

В пустом доме появилось эхо. Телефон был перенесен на подоконник. Больше в доме ничего не сохранилось. Его действительно оставалось только выгодно продать.

— Эти туристы ненормальные, — пожаловался Ядро. — Хотят, чтобы их сопровождал только ты. Кто тебя рекомендовал, ты не знаешь?

— Кажется, знаю.

— Да? И кто это?

Но я уже набирал номер на отключенном телефоне.

Облапошенный Ядро, узнав, куда на самом деле метят сумасбродные туристы, долго возмущался в кафе.

— Не перевелись еще чучела! Чем их не устраивает рыбалка? Нет, подавай им изъян. Это же пропащее место. Форменный хаос. Всем это известно, а нам — лучше всех. И потом, это же разрешено.

— Вот именно.

— О-о! — протянул солдат. — Сдаюсь.

Я пытался уловить в его тоне сочувственные нотки. Но мой друг заметно поскучнел. Я остался в кафе один, созерцая городские преобразования.

Напротив, тесня старые дома, появились, как грибы после дождя, экстравагантные магазины с работниками в одинаковой униформе. Стоит приблизиться, как они расплываются в экзальтированной улыбке, зазывают, заманивают.

Кажется, стоит перейти незримую черту, как они вдруг затащат к себе.

Но пока ты на безопасном расстоянии, им остается лишь бессильно улыбаться предупредительной улыбкой до ушей.

— Можно?

Передо мной стояла Топ.

Я изо всех сил решил ничему не удивляться. Она действительно приехала. Дом сохранился за ней. Работала старая печать Офиса.

— Я здесь у тети. Ты знаешь, с тех пор, как с дядей Абсурдом случилось несчастье, тетя осталась одна. Я должна навещать ее.

Мы пошли по тенистым улицам.

— У меня поклонник.

Я ошеломленно молчал. Похоже, Топ была удовлетворена.

Мы вышли на окраину.

— Ты его знаешь.

— Да? — Горечь моя чуть было не прорвалась наружу.

Я хотел сказать ей, что если бы она не уехала тогда, то все было бы по-другому.

А теперь она завела меня к трущобам, чтобы рассказать, какой у нее замечательный избранник.

— Уж не Хлам ли это?

Я высказал самое нелепое, что могло прийти в голову.

— Нас тетя познакомила. Как ты догадался? Так быстро. Но, во-первых, не Хлам, а, во-вторых, он — необыкновенный. Он настоящий кавалер.

Многих можно было себе представить рядом с Топ. Кроме обаятельного Хлама.

Я сжал девушку, не желая отдавать ее никому. Солнце, мелькнув в низких тучах, село. Топ пыталась вырваться, она сопротивлялась изо всех сил и, не выдержав, разрыдалась, безудержно, с каким-то истинным отчаянием. Я застыл. И отпустил ее.

Всхлипывая, она побрела, спотыкаясь, прочь. Ее фигурка растворилась в сумерках.

Я долго стоял на месте. Как же так? Я снова сам отпустил ее. Теперь она идет где-то одна, в чужом городе.

Она всего лишь хотела поделиться со мной своими чувствами, считая, что я-то как раз и пойму ее.

Я огляделся. Вокруг были одни развалины.

Тусклая луна иногда двигалась по небу. Я вдруг ощутил страшную тоску. Мне будто чего-то не хватало.

— Должны же они быть, — забормотал я. — Какой я был прежде! Я их понимал. Не то, что сейчас. Сейчас я разочарован во всем. Но не могут они исчезнуть совсем.

Я бродил по руинам. Я подумал, как скоротечна жизнь. Что-то сжимало сердце. Что-то неуловимо витающее в воздухе.

Лукавлю я, мол, ничего не хочу. А вот чего-то не хватает. Пресно. Нет просвета. От модели — совершенства форм — должно что-то остаться. Ведь так много было всего!

Надо что-то сделать не так. Витамину, к примеру, с шумом разориться. Нет, подумал я. Ничего я не соображаю в этом экстракте.

Совсем стемнело, и я не сразу заметил серебристую сигару. Она притаилась у крепостной стены. Луна освещала множество ларьков.

Туристы, поддавшись любопытству, разбрелись в разные стороны, вглядываясь в вывески. Экипированы они были на совесть — рюкзаки с неисчерпаемым ресурсом за спиной, фонари как маяки. И настроены весьма решительно.

Трудности их точно не пугали, но, чем дальше мы углублялись в торговые дебри, тем заметнее они нервничали. Да и то сказать, вид бесчисленных анонсов, плакатов, реклам не слишком успокаивал нервы.

Мужчина резко оборачивался, будто хотел упредить внезапное выгодное предложение.

Мы миновали аптеку, вросшую в землю.

Лица у туристов были непроницаемые. Они и в самом деле хотели попасть прямиком в трущобы. Интересно, что им там надо? Меня они с собой не звали.

Мы углубились в заросли. Я знал здесь все тропки. Увидев разлом в стене, туристы нырнули в него, так, словно их там ждал приз. Мужчина не прочь был перевести дух, но его прыткая спутница не давала ему опомниться.

Назад я шел медленно. Послышался шум.

Из кустов выскочили две фигуры и, мощно выбрасывая ноги, пронеслись мимо меня.

Я признал в горбатых спринтерах своих туристов, непонятно про какие срочные дела вспомнивших, чтобы прервать свой поход, к которому они так тщательно готовились.

Они поднажали, а вслед за ними из тех же кустов выбралась какая-то лимонная кукла, пробежав немного, она села на освещенном месте и, задрав ногу, принялась ожесточенно чесать ею свое ухо.

Похожа она еще была на небольшую фотомодель, симпатичную такую продавщицу в фартуке и пилотке, с острой мордочкой и небольшими треугольными ушами настороже.

Она протяжно зевнула и затрусила дальше, принюхиваясь. Наверно, туристы вспугнули ее с насиженного прилавка, несясь лавиной.

Странно, модель оставляла разные тени. Может, всему виной было слишком яркое освещение на вокзале. Было полнолуние. Луна двигалась в зените. Снаружи, в тени городской стены, туристов ожидала серебристая машина.

В городок приехала Нектар, как первая ласточка.

Одежда на Нектар была особенная, блестящая. Все только охали и ахали. Чаровница больше всего внимания на свете уделяла внешности. Ей это казалось самым важным в жизни.

Ядро не выпускал из рук огромный бокал, следя за уровнем его содержимого.

Все перешли в другую комнату, где в кресле сидел молодой человек. У него было забавное лицо с круглыми бровями, вздернутым носом и пухлым полуоткрытым ртом. Все уставились на незнакомца, но он даже не пошевелился, ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Нравится игрушка? — сказала Нектар. — Филигранная техника. Не бойтесь. Это робот. Правда, он хорош собой? Его зовут Феномен. Давайте развлечемся. Феномен, тебе весело?

Рот у манекена раздвинулся, и он сказал:

— Да, мне весело.

Гости так и шарахнулись.

— Мой шофер, — пояснила Нектар. — Он умный, не думайте. Это совмещение функций очень удобно.

— Как же он устроен?

— Как автомат.

— Он… ест?

— Разумеется. Он ест все, — с гордостью сказала Нектар. — Не на диете же ему быть.

— А сейчас он нас слушает?

— Конечно. Он все слышит, все понимает. Но помалкивает. Мужчина должен быть немногословным. Это самая современная, усовершенствованная модификация. От человека ничем не отличается.

Нектар наслаждалась произведенным фурором.

— А он очень сильный? — робко спросила молоденькая девушка.

— Порядочно. Некоторые заказывают силачей. Но мой Феномен средних возможностей, — несколько игриво сказала Нектар. — Зато как он красив!

Феномен при этих словах приосанился и свысока стал посматривать на всех.

— Да-а… — протянул Ядро. — Дорогая игрушка.

— Да, — подхватила Нектар, но, спохватившись, добавила: — Но это очень выгодно. Знаете, сейчас очень трудно подобрать хорошую прислугу. Среди людей. А модель не мешает, не раздражает. Она только выполняет свою работу. Это их единственное назначение. Они ничего не чувствуют, и это очень удобно…

Феномен важно встал и на прямых ногах пошел к двери. Все отступили, словно боясь соприкоснуться с ним.

Около двери франт приостановился, со значением оглядел всех и вышел.

— Куда он?

— Пошел заниматься машиной, — с восторгом объяснила Нектар растерянным гостям.

На улице Феномен сел в машину, оставив дверцу открытой, тронулся взад-вперед. К нему развинченной походкой подошел Ядро.

Он со всех сторон рассматривал Феномена, а потом заговорил с ним. Толковый шофер размеренно кивал. Наверно, Ядро объяснял ему устройство двигателя или, хитрый лис, выяснял, кто его родители.

— Вас они не отталкивают? — Рядом со мной встала темноволосая девушка, опершись сильными смуглыми руками о подоконник. — Они ведь неживые. В них что-то есть.

— Вы хотите сказать — механизм?

— Да нет. Я не про это. Они… прекрасны! Их надо запретить. Они — форма без содержания. Форма не должна подменять содержание. Вдруг она станет им?

Ядро с Феноменом, похоже, нашли общий язык.

От угла дома торжественно ступал Хлам с пышным букетом, одергивая на себе костюм. Ядро перехватил робота за плечи и ткнул им Хламу в лицо, и Хлам, вдруг поняв, что перед ним, рванулся в дом, споткнувшись. Ядро хохотал, и Феномен, кажется, тоже был доволен.

— Таких троглодитов так и надо разыгрывать, — сказала девушка.

— Внешность обманчива.

— Сразу видно, кто это. У, единоличник! Вот тот, другой, молодец.

— Это Ядро. Он мой друг.

— Да-а? Я про него слышала.

Появившийся Ядро оценивающе глянул на девушку.

— До свидания, — сказала она. — Меня зовут Секрет, — бросила она через плечо.

— До свидания — с кем? С этим типом?

— Может, все не так страшно? — С этими словами Секрет вышла.

— Я зря терял время с асом Нектар, — сказал Ядро. — Знаешь, а он не дурак.

— Секрет в курсе, кто ты, — утешил его я.

— Кто я, кто я… А кто я?

— Чемпион.

— Все в прошлом, — сказал Ядро. — А мне надо еще успеть на прием.

В гостиной Нектар не в силах была оторваться от экрана, где потоком шла реклама, мелькали фальшивые улыбки.

Нектар была очарована всем этим. А ведь Феномен далеко не ковбой. Не красавец. Почему-то.

Топ не было. Ядро спал в кресле.

У Штампа было пусто. От заставы бежал толстый маршал. Шевелюра у Медузы была не по уставу.

У ограждения стоял лишенный сословных предрассудков новый мэр, заложив руки за спину.

Конюх показывал Инстинкту вглубь развала, к чему новосел проявлял неслыханную заинтересованность.

Штамп заметно нервничал, и Секрет сказала:

— Пускай проваливает, падаль… ой! Я нечаянно… У меня бывает. И не такое.

— Без них спокойнее, это точно, — проворчал Штамп, помня об автоматах.

Секрет засмеялась. Ее присутствие вносило в обстановку укромного бара что-то романтическое.

— А что там? — поинтересовалась она.

— Там? Там мы праздновали. И забывали обо всем на свете.

— Нельзя праздновать вечно.

— Да? — Глаза у меня слегка остекленели. — А почему? Только так мы становимся самими собой. А в буднях все наоборот. Все лицемерят, лгут, предают.

— Да, да.

— Ты согласна?

— Я согласна, что в жизни все не так гладко. — Она смотрела на огни. — А что сейчас за этой ширмой?

— Не знаю… Ничего.

— А говорят, там целая феерия. Я бы хотела побывать там.

— Выбрось это из головы.

— Но здесь очень скучно. Я бы хотела все поменять.

Штамп повел бровьми на красную машину, в которой затаились двое, неподвижные, смуглые. Какие-то южане.

Они с сильным акцентом сообщили, что хотят попасть в трущобы. Гонка ценителей наклевывалась.

Из ворот вышел конюх. По его команде танцоры, шлепая ластами, побежали куда-то. Удачное место для торга.

Какой-то опустившийся старик взял бутылку дешевого масла, придирчиво осматривая ее.

— Знаешь, кто это? — сказала Секрет.

— Кредо! — ахнул я.

— А ведь он богат.

— Был богат…

Старик приблизился к ограждению, занес кулак над головой и стал потрясать им, пока не выдохся.

— Он живет здесь, — сказала Секрет. Она была местной и не скрывала этого.

Дверь в квартиру Кредо была открыта. Он дремал в единственном кресле, свесив руки до пола. В квартире царило запустение.

Сон упрямца был чутким. Он возбужденно подошел к окну, за которым в темноте ночи совсем близко повисли огни.

— Замечательное место… — прошептал он. — Но его не остановить.

— Кого? — спросил я.

— Шоу. Я высмеивал в своих книгах все недостатки, но пусть они будут. Но не будет шоу…

Рассуждения его становились все бессвязней.

День города закончился. Везде валялись обертки. На террасе пустого кафе я обнаружил Ядра. Таким пьяным я его еще не видел. После торжества его голова моталась из стороны в сторону. Несло от него, как от пивной бочки.

Дома он произнес, очень спокойно, с закрытыми глазами:

— У мэра гости. Дар из трущоб.

— Ну конечно, — в тон ему сказал я.

— А с Топ я поговорил. И звезда уехала.

Конечно же, подумал я, все были на приеме. А я был рядом и не воспользовался случаем.

— Тебя она не ценит!

— Что ты ей нагородил?

— Разделался с иллюзиями этой высокопоставленной особы.

— Со всеми?

— Долой завесу! — осенило Ядра.

Он открыл один глаз, увидел, где он, и уснул. Долгий телефонный звонок прорезал ночную тишину. Я взял трубку, так, словно прикидывая, сколько она весит.

— Привет! — послышался из нее веселый голос Витамина. — У меня к тебе просьба. Мне нужно попасть в развал.

Красный автомобиль ожидал у вокзала. Все прошло, как нельзя лучше. Я не успел повернуться, как смуглые самонадеянные иноземцы выскочили обратно из кустов, где был пролом в трущобы, как ужаленные, проскакали мимо меня, обгоняя друг друга, а за ними из кустов вылезла все та же потешная желтая продавщица, как чей-то потерявшийся котенок. В аптеке мелькнул тусклый огонек. Красная машина была брошена на произвол судьбы.

Мы заблудились. Солнце палило немилосердно. По горизонту струилось сиреневое марево. Я не понимал, куда делась дорога. Спутники Витамина из машины не выходили. Оба они, белесые, сдержанные, с твердыми взглядами за стеклами очков, молодой и старый, неотступно сопровождали злостного банкрота повсюду.

Ядро с Секрет тоже не покидали просторный салон, удобно устроившись сзади.

Ядро увязался, чтобы оградить Витамина от мрачных, насупленных сопровождающих, которые были его кредиторами и не обращали внимания на худенького паренька в потрепанной майке. На то, что мы заблудились, пытаясь объехать трущобы, обездоленному Ядру было наплевать.

Но опасения оказались напрасными. Машина вскоре выехала на ровную автостраду, уносящуюся вперед, как стрела. Странно было видеть такую прекрасную дорогу в совершенно безлюдной пустыне, поросшей вымирающими колючками.

На горизонте просматривались скалы, все время на одном месте.

Я не верил во всю эту затею. Никакого изъяна нет. Куклы истлели. Всех ждет разочарование.

Местность была по-прежнему пустынной, небо было блеклым, будто отутюженным бесконечными ветрами.

Вскоре мы подъехали к каким-то постройкам. Домики, похожие на игрушечные, были выстроены в ряд.

С краю на самом солнцепеке возле фанерной будки, сколоченной явно наспех, расселся старик, заросший щетиной.

«Самая лучшая в мире модель», — гласила правдивая надпись из большущих букв дугой.

Кредиторы раскрыли рты.

— А? — Старик дернулся, подняв лицо с мутными от сна глазами. — Кто здесь?

И дедушка Эффект с трудно сдерживаемой радостью поздоровался, долго тряся каждому руку обеими руками.

— Добро пожаловать, добро пожаловать…

У будки за полуоткрытыми ржавыми воротами в тенистую чащу уходила колея, густо поросшая непримятой травой. Диета и Пируэт колебались.

Они тормозили повсюду, делая припасы. Пируэт все переживал, что цивилизация за углом свернется.

Кредиторы сразу поняли, что к чему в этих аттракционах, и устремились на штурм казино.

— Мы в расчете, — с надрывом сказал Витамин. — Уф. Влип я было. Главное, я сам все и организовал. Свое падение. Так все вдруг надоело…

В грандиозных вывесках все разом зрелищно вспыхнуло. Искушение было сильным.

Кредиторы успели заработать кучу денег.

Они, упиваясь, бесстрашно ставили любые суммы, зная, что в любой момент, если проиграют, смогут безнаказанно посмеяться над крупье, натянуть ему цилиндр по самые уши, отнять деньги и начать незамысловатую игру вновь. Особенно забавляло это молодого, он заливался смехом, запрокидывая голову.

Никто не мог вступиться за кукол, а сами они совершенно не возмущались. Они лишь выполняли свою работу.

Ядра игра захватила не на шутку.

— Делайте ваши ставки, — сказал крупье.

Ядро сделал и выиграл. Он не ожидал этого и победоносно закрутил головой по сторонам. Из зрителей рядом находилась только Секрет, и она захлопала ему в ладоши.

Крупье снова предложил ставить. Ядро немного запоздал, но все прошло гладко, и он опять не подкачал. Секрет с интересом наблюдала. Ядро напрягся, но от него ничего не зависело, он продолжал дозволенно выигрывать.

Глаза у Секрет лихорадочно блестели.

— А ты почему не играешь?

— А зачем? Все равно ничего не выиграешь, — сказал я.

— Деньги фальшивые?

— Не фальшивые. Ненастоящие.

— Как интересно, — сказала Секрет. — А разве это не одно и то же?

— Фальшивые запрещены. А ненастоящие часть игры. В игре они как настоящие. Но в итоге все равно станут ненужными.

— А игру можно остановить?

— Конечно. Если проигрываешь, например.

— А ты попробуй.

Я нехотя метнул кости, вернее, обронил их, просто так, но крупье заметил. Среагировал. Я сразу проиграл.

— Делайте ваши ставки, — сказал крупье.

Одумавшись, я покачал головой.

— Неохота.

— Тогда платите. Платите, — с нажимом повторил крупье.

— Ты что, не понимаешь? — тихо, чтобы не привлекать внимания, сказал я ему. — Не собирался я играть.

— Вы должны заплатить, — вмешался старый кредитор, сразу став строгим, хотя только что этот сухарь развлекался, как расшалившийся школьник.

— Зачем тогда надо было начинать? — заявил и молодой. — Без желания.

— Случайно вышло. Что смотреть на это? Ведь это всего лишь игра.

— Вот именно. Во всем должен быть хотя бы формальный порядок, — заметил старый кредитор. — И в игре тоже.

Если бы не они, простак крупье, скорее всего, отстал бы.

— Эй, фантики, — окликнул их Ядро, не отвлекаясь от своей продуктивной игры. — Удача может вам изменить.

На улице совсем стемнело.

— Здесь больше оставаться нельзя, — сказал я.

Я уводил всех.

— Почему? — не хотела уступать Секрет.

Кукол стало намного больше. Они группами разгуливали вдоль увеселительных заведений. У входа в казино из аляповатых машин выходили люди. Непонятно было только, действительно ли они приехали на подобных колымагах или являются атрибутами аттракциона. Из окон высовывались любопытные лица, словно ждали, как мы поступим.

Старик со щетиной был здорово пьян. Какао хлестал, будь здоров, — устройство, видно, у него было такое. Он оглянулся, будто собираясь звать на помощь, задержать беглецов.

Мы быстро отъезжали.

— Почему мы не остались? — вдруг сказал Ядро. — Если одному не везет, то это еще ничего не значит. Так все было удачно для всех!

В зеркале заднего вида многочисленные дрожащие огни вдруг пропали. Совсем.

Ядро вздрогнул.

— Можете вернуться, — сказал я. — Присоединиться к кредиторам.

— Я поставил их на место, — закипятился Ядро. — Несмотря на то, что ты был не прав.

— Я не был прав? — возмутился я. — Я не обязан был продолжать вашу глупую игру.

— Надо всегда находить компромисс, — сказал Витамин. Но и он, без сомнений утаивший кости в кармане, не мог прийти в себя от зрелища сгинувшего аттракциона.

Больше мы между собой не разговаривали.

На окраине я вышел из машины и молча направился в темноту.

В аптеке замерцал обманчивый свет.

Ресторан предприимчивого Витамина на побережье пользовался неимоверным успехом. Вот что значит столичный подход.

Город был трамплином.

Побережье облепили фирмы, предоставляющие весь арсенал всяческих услуг непривычным к этому местным.

Сам либеральный мэр собрался на узаконенную им самим экскурсию в такой близкий и такой недоступный изъян.

Офисом составлялся список, в который попадут избранные, а их набиралось немало, так что уже заказали автобус.

В архиве я столкнулся с Паникой. Как все меняется. Незаметные одноклассники превратились в почтенных глав семейств, организованно избежали семейных неурядиц.

Никому абсолютно ничего не угрожает. Ничем не рискуя, можно играть по-крупному и в жизни. Все стали уважаемыми членами общества. Больше до них не достучаться никогда.

Все становятся прекрасными специалистами, приобретают нужные навыки без малейших на то усилий.

До этого они никому не были нужны, а теперь всем понадобились. Нарасхват идут.

Все обрастают особенностями, обзаводятся стилем жить, ходить, говорить, приобретают различные акценты.

Это модно. Если ты против, ничего страшного. Просто проигнорируют, и всё.

И всё. Ничего страшного.

У всех большие семьи, уютные дома — полные чаши. Пожалуйста. Их дети забудут нужду.

Да жизнь намного лучше своего замысла, при условии, что он есть, где-то присутствует, но не лезет никуда!

Выразить себя такая редкость.

Паника даже оглянулся, будто все его домочадцы могли вдруг оказаться за его спиной.

Вид у Офиса, разбирающего бумаги, был такой углубленный, что наше появление показалось в высшей степени неуместным.

Мы подались назад, в коридор.

— Этот Офис, по правде сказать, настоящий невежда. Мне эти справки во, как нужны. У меня семья. Ты знаешь… Ты припечатай мою бумажку — и порядок. Ты с Офисом на короткой ноге. Мне изъян во, как нужен.

Типичный обыватель, с содроганием подумал я. Не знал я его семью, с ним самим был едва знаком. Я беспомощно огляделся по сторонам, но у меня все равно потеплело на душе от его доверительного тона.

Из приемной показался Офис.

— Что, перерыв? — подмигнул ему Паника.

— А? — сказал Офис, как пьяный.

— Рановато, — сказал Паника.

Офис бросил на него сумасшедший взгляд и, пошатываясь, нетвердо добрел до перил.

— Когда он успел заправиться? — недоуменно сказал Паника. — Вообще-то работа у него нервная.

В приемной собралась толпа. Она гудела, как улей.

На месте Офиса восседала кукла и печатала. Выглядела она безукоризненно в брючном костюме. У нее был строгий непроницаемый взгляд из-за очков, четкие заученные движения.

Заметив оживление, секретарша обратила на толпу пустые глаза. Все ахнули, отшатнувшись от столичного нововведения.

Оставшись перед ней один, я протянул справку. Кукла поднесла ее к глазам, без лишних проволочек оформила ее. Губы зашевелились.

— Процедура упрощена. Писанина — упразднена.

Я самовольно взял справку, стараясь не коснуться ее ледяных пальцев, сделал шаг назад и наступил на ногу Панике, дышащему мне в затылок.

На улице он перевел дух.

— Чудеса!

Он увлек меня в погребок.

— Жаль Офиса, — заметил он. — Потерял работу. А знаешь, как он живет? Одна пустая комната. У него, кроме этой работы, ничего больше нет.

К нам присоединился Кошмар, с мрачным бегающим взглядом. Он сразу сунул свою физиономию в бокал, как лошадь морду в ясли, почти целиком, и стал глотать, пока доставал.

Лицо у него было все в складках.

— Офиса турнули? И хорошо, — сказал он. — Вампир. А я от него, карьериста, зависел.

— Теперь все справки наши, — рассудительно сказал Паника. — Это нужное дело. У меня семья.

— Офис сам кукла. Оттуда, — мотнул головой Кошмар. — Внедрился, зараза.

Я резонно напомнил, что насоливший всем писарь учился с нами в одной школе.

— Подменили. Там.

— Ничего там, кроме нечистот, нет, — возразил Паника. — Мусор сваливают.

— Из-за этих кукол все останутся без работы. Их уже в рекламе снимают.

— Нынешние артисты не умеют так талантливо фальшивить, — засмеялся Паника.

— Пусть роботы вкалывают, — заявил Кошмар. — Надоели — на свалку. Как Офиса, в утиль. Всех в изъян. Все ненужное — туда. А что? Если прозевали тело без духа, значит, имеется и схожий дух без тела. Запустили его, а он, бесплотный, там и поселился и поджидает всех, как паук. Получите даром, а оно и забродило, элементарно, на нашем провинциальном продукте, чистопробном. У нас же все без обмана.

Произвела кукла впечатление. Но к ней быстро привыкли.

На пороге дома меня отвлек телефонный звонок.

Мелодичный смех в трубке оборвался, и ясный голос сказал:

— Привет!

Замечательно. Меня решила оделить своим вниманием Топ.

— Ты где?

— О, я на приеме. Но это совсем не то, что ты думаешь.

— А я ничего и не думаю.

— Н-да? — Топ сбилась с темпа. — А я у Витамина, мэр устроил банкет в его ресторане. Мы собираемся в трущобы. Представляешь? — Она кокетливо, но мило рассмеялась. Я ожидал, что она, описав весь блеск банкета, пригласит и меня.

— Ну что ж, — сказала Топ, выговорившись. — Пока.

Я не знал, добивалась ли она этого специально, но настроение у меня сменилось. У Топ появилось свое окружение. Но она не воспринимала своих новых друзей. Характер у нее испортился, она легко раздражалась.

Фат тоже собрался в развал. В его кабинете стояло несколько роботов, похожих на манекены. Остепенившийся Фат продавал их, как пылесосы, с инструкцией, и все переживал за сходство. Торговал бы себе игрушками, как отец.

Но человек — самая лучшая игрушка, и Фат поменялся на этом поприще. Недавно отпущенные усы ему не шли. Смотрелись, как приклеенные. Будто оперился на лице.

Он сам здорово смахивал на свои модели.

Что и говорить, всем бы не мешало побольше первичного сходства — с самими собой.

Ресторан Витамина на выставке был пуст. Какие-то северяне с покрытыми рыжими волосами худыми ногами небрежно метали что-то в рот.

Витамин суетился возле Ядра, который демонстративно не замечал меня.

— За счет заведения? — уточнял Ядро.

— За счет заведения… — буркнул Витамин.

Он тут же напустился на официантку. Ядро лишь беззаботно ухмылялся. Он заведомо пользовался малодушием Витамина, который ни в чем не мог отказать старому приятелю.

А Ядро повадился в его роскошное заведение, сытно питаясь, безобидно твердя неизменное «мы же давние друзья», как-то виновато даже, будто из-за того, что такое обстоятельство невозможно скрыть.

Никому ранее не делавший скидки рачительный Витамин при этом только криво улыбался, словно у него болели все зубы сразу.

— С тобой хотят поговорить. — Он указал на туристов.

Невыносимый Ядро покачал головой.

— Пусть убираются.

— Что ты, что ты, — горячо зашептал Витамин. — Перспективные клиенты. Набиты монетами.

— Да. Я готов, — смягчился Ядро. — Куда?

— В развал. Ты же сам говорил…

— Конечно. Всех ко мне. Я всех проведу! — Лгун сделал загребающий взмах рукой.

— А-а, договорились?

— О чем?

— Ну, знаешь. Ты мне не доверяешь?

— Что ты. — Ядро смотрел в стол. — Как можно.

— Ты фрукт, — сказал Витамин.

— Пускай все убираются, — отреагировал Ядро. — Все. Пусть все убираются в изъян.

В сумерках мы с Лагуной вместе с мусором скатились в овраг. Лагуна фыркал, сдувая налипшие ему на лицо какие-то ленты.

Мусоровоз медленно удалялся, светя бортовыми огнями, переваливаясь по неровной дороге.

Луна только начинала свой путь по небу.

Город виднелся с изнанки, и очень скоро пропали огни, которых и так немного в этих кварталах, где совсем мало прохожих, и только Штамп вытирает из-за Азарта свои бесконечные бокалы.

— Думаешь, мы правильно идем? — подал голос Лагуна, доверяя в этом вопросе мне уже больше, чем себе, после того, как не смог вновь попасть в свой парк и вынужден был поселиться в аптеке, промышляя, резвясь, запасами туристов, которым он предварительно рекомендовал меня в качестве проводника, проломив в нужном месте аварийную стену.

Местность вокруг простиралась самая обычная, пустынная, но я знал, где надо сворачивать, пробираясь в кустарнике и оцарапываясь об искусственные ветки.

— Инфекции можешь не опасаться, — сказал я.

— Каков сервис, а? — отозвался Лагуна. — Лечебница.

Проступили очертания грузовиков на крутом склоне оврага.

Машины остались здесь, когда пытались вывезти кукол. Все исчезли. В двух шагах от города. Никто не знал, что случилось.

Грузовики почему-то свернули с дороги.

Мы спустились в долину. Позади хрустнула ветка. Мы замерли. Показалось…

Вот и мост через ручей. Вода тихо плескала о камни. Мы подходили к развалу. Луна поднялась высоко.

— Ты слышал? — вдруг спросил Лагуна.

Ничего, кроме плеска воды, не доносилось до слуха. Было далеко за полночь. В лесу раздавался крик совы. Лагуна время от времени принимался болтать.

— Тихо, — сказал я. — Заметишь что-нибудь, скажи.

— Никого здесь нет… — проворчал Лагуна.

Мы вошли в город, окруженный крепостной стеной. Улицы были пусты.

Салон встретил нас сыростью. Лунный свет ложился на крутые ступени, разливался в пустых залах.

Куклы были. Они покрылись слоем пыли, затянулись паутиной в углах, лежали на полу, в нишах.

— Они сохранились, — сказал я. — Вот они. Они все есть.

— Здорово, — сказал Лагуна. — А что им, в самом деле, будет? Они же искусственные. Не портятся, как консервы.

Из окон были видны глубокие тени, залегшие в кривых улочках. Меня не покидало ощущение, что кто-то следит за нами.

— Ерунда, — сказал Лагуна. — Нам здесь все знакомо.

И он пнул одну фигуру, но я успел подхватить ее.

— Ты же можешь повредить ее, — сказал я, поддерживая куклу, тяжелую, как человек.

Лагуна отвернулся.

— Ты видел? — схватил он меня за руку.

Тень скользнула в темноте. Мне это совсем не понравилось. Я знал о тех слухах, которые ходили об этих местах. О том, что в развале обитает.

Но здесь все кукольное. Хлам вот безошибочно всех оценивает. Но здесь, на экспозиции обольстительной мимикрии, его ждет разочарование.

Здесь всех ждет хорошо удобренное разочарование.

Кто-то крался в темноте. В проеме появились острые ушки, настороженные, чуткие. Мы слишком долго оставались незамеченными. Чудовище в шубке показалось в дальнем конце зала.

Продавщица втянула носом воздух. Блеснули подведенные глаза, и в пасти торчали ровные белоснежные зубы.

Этому зверю место в глухой местности. Я огляделся. Глуше места и не придумаешь.

Мы затаились среди кукол. Пушнина, как ни вглядывалась, не смогла отличить нас. Появилась она уже на улице, медленно бредя по гребню стены.

Ночь подходила к концу. Возле камина Лагуна высек длинную желтую искру на дрова. Рядом висел окорок.

— Как же мне здесь нравится! — с чувством сказал Лагуна.

— Окорок есть, — поддержал его я.

— Да! И окорок.

— Но что здесь надо другим?

— Хлам дом строит. Заработать хочет. Заработает! Он намерен здесь так проявить свое чутье, что больше ни одна дама не откажет ему во внимании. Титулованный отец Топ из этих мест, но он исчез. Она никого не имеет. Хлам для нее воплощенная хозяйственность.

— Не вижу взаимосвязи, — сказал я.

— А побуждения? Они схожи.

Чем-то первобытным повеяло на меня.

— Наш праздник всех найдет!

Шалун был сыт, весел, спокоен.

Днем салон выглядел совсем заброшенным.

Лагуна обхватил голову новосела, словно собираясь оторвать, и установил ее.

— Вот так лучше!

Я тоже стал поправлять кукол. При этом я невольно удивлялся — такие они были мягкие, как обычные люди.

Другая кукла в углу шевельнулась. Она пыталась встать, и не только она. Многие куклы зашевелились.

Они мотали головами, вставали, отталкиваясь руками от пола. Некоторые начинали приводить себя в порядок, другие сразу выходили с решительным видом. Мы с Лагуной оказались в самой их гуще. Но на нас никто не обращал внимания.

Улица была запружена народом. Это были горожане, спешащие на рынок.

— Мы завели модель, — возбужденно сказал Лагуна, обернувшись ко мне. — Представляешь? Мы снова вместе.

Модель заработала. Ее механизм сдвинулся, словно мельничное колесо завращалось.

Интересно, успели экскурсанты вернуться? Праздник всех застанет врасплох. Кроме моторного Лагуны.

Он затащил меня в погребок, и мы сразу попали в объятья смешливого Витамина, вовсю хозяйничавшего за прилавком в засаленной жилетке.

— Первые посетители! — заорал он.

— Вина! — громогласно потребовал Лагуна.

— И мне! — тявкнул какой-то малый, с утра еще не протрезвевший.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что с Лагуной лучше не связываться. Он с явным удовольствием, без малейшего усилия, как тюфяк, ухватил неустойчивого малого и метнул его в проход.

Уклоняясь от него, в кабак зашли две небритые личности, отнюдь не аристократы.

Какие неотложные дела их привели в город, нетрудно было догадаться. Один, с черной повязкой, бросил пару монет на прилавок.

Витамин не спеша нацедил вино, наслаждаясь самим процессом торговли.

Отбросы общества по очереди свободолюбиво обнялись с Лагуной, прихлопывая друг друга по спине.

— Мы с ярмарки. А ты где промышлял? — поинтересовался второй, с бородой.

— Я? Я был… на соседнем аукционе.

— О! Поживился там?

— А то!

— Хорошо бы глянуть на улов, — сказал кривой. — Хотя бы одним глазом. — И он засмеялся, и вслед за ним натужно захохотал бородач.

Я встал.

— Если захочешь найти меня, — сказал Лагуна, — приходи к заброшенной мельнице. Расположенный покуролесить, он не удерживал меня.

Я пошел по булыжной мостовой. Это была всё та же столица, с условием, что царят простые нравы, быт и вещи.

В общественном туалете устроился Офис. Во взгляде его читалось мрачное торжество. Нашелся, специалист. Кому он нужен, писарь. В наше время.

Всякая специализация может потерять свою значимость. Часто раздутую.

К городским воротам прислонился метод с ложкой.

— Что, уже не узнаешь меня? — весело спросил он. — Через меня все проходят. — Абсурд, слегка закатив глаза, поморгал. — Заходи, пропущу.

Я попятился от него. Метод недоуменно пожал плечами и уселся, уложив ноги на ложке, как на указателе.

Я отошел и обернулся. Абсурд тотчас эксцентрично приподнял шляпу.

Внизу, возле моста, я снова оглянулся. Абсурд, скучавший один, приветственно поднял руку и держал ее до тех пор, пока я не отвернулся. Это не метод, с тревогой подумал я. Таких методов не бывает.

Деревня виднелась за холмом. Места вокруг были буколически живописные. В небе повисли белоснежными шапками облака. Широкие лучи солнца веером пробивались сквозь них.

Склоны холмов были покрыты курчавой зеленью. В скалах несмолкаемо журчали невидимые ручьи.

В долине застыли валуны — здесь пейзаж выглядел величественным, как на картинах старых мастеров, воздух был желтоватым, густым, будто изнутри светился.

Рядом, поравнявшись со мной, заскрипели колеса. На повозке развалились двое деревенских парней.

Повозка везла сама. Один парень лишь придерживал вожжи, другой смотрел в сторону.

— Садись, — без лишних церемоний, как это принято у крестьян, предложил первый.

Я вспрыгнул на край повозки.

— Не помешал? — спросил я у второго. Тот старательно, как-то преувеличенно четко покачал головой из стороны в сторону, не показывая лица.

Первый затянул деревенскую песенку, под которую я и задремал.

— В гости? — Песня оборвалась. — Интересно, к кому?

Второй повернул круглое лицо с беспорочными голубыми глазами.

— А ко мне.

— Корка! — вырвалось у меня.

Ярмарка была в разгаре. Единственная улица была заставлена повозками.

Крестьяне танцевали, пели, обнимались, торговались, словом, веселились. Улица превратилась в место встреч. По случаю праздника все разоделись. Между взрослыми носились дети, свиньи, собаки, куры. Из погребов выкатывались бочки.

Зрители обступили помост, где происходило представление бродячего балагана. Актеры заламывали руки, прижимали сцепленные пальцы к груди.

В углу сцены появилась фигура в плаще, в маске Мифа. В другом углу показались фигуры разбойников. На одном была маска отпетого Лагуны.

Атакованные брокером поэты пробрались по сцене, прикрываясь локтями.

Крестьяне бешено зааплодировали и изготовились внимать дальше. Я заметил Топ, одетую в простое деревенское платье.

— Страшный банкет захватил город, обменял публику…

Маска Шедевра под занавес скорчила безобразную гримасу. Мифа играл Феномен.

Зрители щедро одаривали новыми рукоплесканиями исполнителей такой замечательной, трагической, истории. Топ среди них уже не было.

Бродячие артисты потянулись к бочке, где их радушно приветствовали.

— Лихо закручено, — сказал Корка про всю эту галиматью. — Да и уметь надо — на глазок стать другими! Знавал я их когда-то…

Столы были уставлены яствами. Вид у еды был отличный, превосходный.

Началась борьба. Один увалень одолел другого. Против победителя, к моему удивлению, вышел Корка. Глаза у него азартно блестели. В детстве Корка никогда не боролся, только жадно наблюдал за разными приемами. Он тут же, на моих глазах, провел один из них, и увалень был повержен.

Во время соревнований Топ стояла недалеко от меня, но потом скрылась за спинами.

Без Шедевра все вели себя свободно. Это ощущалось во всей атмосфере ярмарки.

Шедевр внушал всем ужас.

— Видал, как я их? — с превосходством сказал Корка. — А вы все думали, я слабак.

Столичные жители стали собираться домой.

Они запрягали своих лошадок непослушными руками, пересмеивались, подталкивая друг друга в бока, укладывали покупки и смотрели сквозь меня.

У Корки было целое хозяйство. Он уложил в очаг охапку дров. Огонь охватил их, и внутренний двор осветился.

На деревню опускался вечер. В глубоком небе появились первые звезды. Я оперся о плетень. Селение готовилось ко сну. В окошках появлялись тусклые огни.

По небу пролетела птица. В тишине вечера еще долго слышались ее тоскливые удаляющиеся крики.

В это время появилась Топ и села у очага, низко опустив голову. Корка стал рассказывать историю о недавно появившемся оползне. Будто бы это недавно снесенный особняк соседа.

Все домочадцы Корки при этом стали оглядываться. Топ смотрела на огонь.

Блестевшие в его неверном красноватом свете глаза, приоткрывшиеся губы делали ее лицо необыкновенно привлекательным, и простая одежда только подчеркивала ее красоту. Я тихо сказал ей:

— Выходи, когда стемнеет.

Глаза вспыхнули, но она тотчас опустила их. Губы шевельнулись.

— Да…

Корка стоял на пороге босой, в расстегнутой рубахе.

— Ты можешь простудиться, — сказал я.

— Терпеть не могу эту одежду. Когда меня разодевают, как куклу. Мне всегда хотелось с себя все сбросить.

Так он ни о чем и не спросил меня. Наверно, привык верховодить здесь, на чужбине.

Все улеглись. Лунный свет еле проникал сквозь закопченное окно. Переполошу весь этот курятник, подумал я, пробираясь в темноте.

— Ты куда? — спросил Корка.

— Ты не узнаешь меня?

Он усмехнулся.

— Я тебя прекрасно вижу.

Это как раз необязательно, подумал я, пытаясь избавиться от ощущения ловушки. Пожал ему руку в темноте и прикрыл дощатую дверь. Было тихо, только слышался запоздалый гуляка. Деревню окружал лес, из которого доносились пугающие шорохи.

Я встал у плетня. «Привет», — услышал я и обернулся. Топ слегка запыхалась.

— Ты нашел меня.

— Где ты живешь?

— У мельника.

Мы стояли, освещенные луной. Топ казалась незнакомой, но от этого еще привлекательней. Простое, мешковатое платье делало ее хрупкой, и я почувствовал, что должен защитить ее от неведомых опасностей. Пока их заметно не было, но они наверняка существовали. Не может не быть опасностей.

Мы держались за руки, как настоящие влюбленные. Луна двигалась по небу, и тени смещались.

Я поражался храбрости Топ. Вокруг чужая местность, и она, совершенно незащищенная, спокойно ходит ночью. Хотел бы я знать, что делается в ее хорошенькой головке.

Ей нравится изображать простую крестьянскую девушку.

— Иди, но как будто идешь не ко мне…

— Что?

— Да так.

— Не понимаю. Я что, пришла не к тебе? Или ты?

— Это стихи.

— А, стихи. Наверно, я их знаю. Я получила очень хорошее образование. В свое время моя бедная головка была набита множеством самых разных премудростей. Меня пичкали знаниями, навыками, хорошими манерами…

Давно минуло полночь.

— Я тебе нравлюсь?

— Да… А тебя никто не обижает?

— Что ты! — кротко удивилась Топ. — Нет, конечно. К твоему сведению, меня в жизни никто не обижал. А Шедевр даже заботился, учил всему. — Она запнулась, прикусив губу. — Мне пора. Завтра свадьба.

Обогнув плетень, она стала удаляться по тропинке вдоль огородов, быстро, будто скользя в темноте. Мне захотелось догнать ее, остановить. Конечно, скоро я ее увижу снова.

А может, ей тоже нужно было это. Необходимо было сбежать в ночь, почувствовать себя кому-то безгранично нужной.

Такие девушки, как Топ, постоянно заставляют думать о себе, им нужны знаки внимания.

Наутро глаза мельника наполнились минутными слезами.

— Свадьба увезла Топ на банкет. Бедная девушка! Мы все зависим от банкета.

Перед дорогой я зашёл в деревенскую аптеку. Единственным её посетителем был статный юноша в шляпе с пером. Твёрдое неподвижное, с крупным ртом, лицо ученого Гибрида выражало снисходительное ожидание.

— Можно?

— Разумеется, — приветливо отозвался юноша. — Давно не были в наших краях. Я ищу Топ.

Помедлив, я сказал:

— Она на свадьбе.

— Я найду её, — сказал юноша.

Я расслабленно откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по столу и искоса изучая верного рыцаря Топ. Ловко я перевёл стрелки. Кукол надо использовать по назначению.

Теперь, подумал я с упоением, свадьбе несладко придётся. Гибрид был бесстрашный, сильный, неутомимый ученый.

К окошкам снаружи прилипли круглые, щекастые, полные любопытства детские физиономии. Гибрид встал во весь рост, и они исчезли.

— Я освобожу ферму, — заявил он с порога, рывком распахнув дверь.

С большим дымящимся блюдом в руках приблизился сын Мумии. Это был обед, которого дожидался Гибрид, а достался мне.

Ферма была недалеко. К вечеру я был у ее стен. Молния разорвала темноту, и сквозь ливень высветились мрачные очертания.

Тучи собирались ещё днём, и облако над головой то чернело, то светлело, будто игралось, потом вдруг бабахнуло, и посыпались крупные капли, туча явно была ненастоящая, будто брезентовая.

Весь промокший, я находился у фермы классических готических форм, наводящих на самые жуткие предположения относительно его тёмного прошлого. Единственным преимуществом сеанса превращения себя в мокрую курицу было то, что я мог приблизиться никем не замеченным. Кто рискнет высунуть нос в такую непогоду, когда тучи наваливаются одна на другую, ветер завывает дурным голосом, и протяжно шумят огромные деревья вокруг.

При этом я ждал, что очередная вспышка молнии высветит передо мной жуткую маску какого-нибудь метрдотеля, выползшего из своего логова в поисках жертвы.

Не получилось так, как я рассчитывал. Я хотел появиться тихим вечером, под видом туриста, когда вся элита ужинает на заднем дворе, выведать, что за торжество в этом гнезде негодяев под видом верных паразитов банкета.

С элитой это несложно. Она лишь поначалу подозрительна, пытаясь определить масть незнакомца, а потом охотно развешивает уши и распускает языки.

Наверно, я сам должен был пригласить Топ. Но она была так беззаботна, что сумела убедить меня в том, что такой красивой девушке никакая опасность нигде не угрожает.

Это мне все время кажется, что ее обижают, что всякий раз нужно немедленно бросаться на ее защиту — тоже по-первобытному, отстаивая свое.

Но разве красота, пусть слабая и беспомощная, это вещь?

Ведь только вещь может стать до такой степени чьей-то, что за нее все решается кем-то. Безраздельно.

Я продавил картонные ворота и вошел в амбар. Огромный зал был освещен еле-еле.

После трапезы все было разбросано — пировали с размахом.

Нравом свадьба отличалась необузданным.

Еще по дороге я наткнулся на разбитый фургон бродячих артистов, обломки которого были старательно втоптаны в грязь.

По крутым ступеням спускался Опыт, однообразно, одной ногой вперед.

— Ты кто? — деловито спросил он.

— Я? Жених. Заблудился.

— Был тут один жених. Со свадьбой не поладил. Теперь она, как угорелая, гоняется за ним по лесу, ловит.

— Значит, на ферме никого?

— Никого, никого.

Опыт удалялся, бренча ключами.

Сумасшедший фермер мог появиться в любую минуту, и можно было быть уверенным, что прогулка по парку в такую погоду не улучшит его настроения, а дверь оказалась запертой.

Но можно было пройти по карнизу.

Молния осветила меня, прилипшего к стене, она засверкала прямо в зените, над головой, многократно, будто содрогающаяся, и я увидел в следующем окне Секрет. Она всплеснула руками и распахнула створки.

— Это поступок, да? — защебетала она. — Я так и знала!

— Что ты знала? — Я освобождался от облепивших меня листьев.

— Что ты будешь куда-то стремиться… — Она округлила глаза. — Ой, маменька! Ты ищешь Топ! Класс. А она в подземелье заперлась.

— Послушай, Секрет, — доверительно сказал я.

— Да? — Она поправила темную прядь волос.

— Как ты здесь оказалась?

— Как? — Она заморгала. — Очень просто. Вместе со всеми. Было настоящее столпотворение. — Выпалив это, она опустила голову, чувствуя мое неодобрение.

— А кто еще отправился в трущобы?

— Кто? Ты спрашиваешь, кто? Да все. Не представляю даже, кто остался. Правда, больше я никого не встречала. Где они?

— Ты меня спрашиваешь?

— А что? Я сразу заблудилась. Потом такой противный субъект спросил, кто я. Я так поняла, он интересуется, что я умею. А я шью… немного. Ядру гардероб обновлю заодно. — Только сейчас я заметил, что комната занята разными костюмами.

— Что за… гусеница без глазомера здесь всех так обработала?

Я предпочел умолчать про Нектар.

Буря под утро стихла. Небо прочистилось. Тучи уходили за горизонт. Засверкали звезды, и засияла луна.

У входа в подвал Хлам, готовый нырнуть головогрудью вниз, обернулся с перевязанной головой.

— А, это ты…

Он стал возиться в подвале с мешками, запуская в них руку.

Устав, он уселся тут же, на один из кулей, не боясь испачкаться. Все его комичное существо выражало глубочайшее удовлетворение.

Он распоряжался хозяйством, проявляя при этом сообразительность и находчивость.

— У нас сегодня гости. Ваша чернь из города. Ты с подарком? Жаль…

Как он определил, кем я назвался? Только глянул разок.

Он вдруг насупился. Не доверял он всем нам. Постоянно мы над ним, толстокожим, смеялись. Он был очень удобным объектом для иронии. Здесь он был в цене. А для кого он старается? Для себя? Нет. Всем он может доказать, чего стоит на самом деле, кроме нас. И, что обидно, сколько он ни вкладывает усилий, все мимо, нас, конкретно нас пробить невозможно.

Хлам свёл вместе мохнатые брови и в очередной раз поправил повязку.

— Хотел пригласить Топ. Не мог смотреть, как она страдает без свадьбы. А она уронила на меня кувшин и убежала. Обозналась. Приняла за чучело. Их здесь немало. А жизнь настоящая.

— А фермер?

— Не мед, — попенял Хлам. — Но тоже ненастоящий. А всё, что я делаю, настоящее. Все точно исполняют, что я им говорю, не то, что у нас. Смотри, какова тяга. — Он оттащил работника, взявшегося за мешок.

Работник, будто движимый невидимой пружиной, возобновлял свой путь.

Вечером послышались звуки рога. Я успел вздремнуть на мешках.

— Выметайся, — сказал Хлам. — Свадьба вернулась.

Жених поправил повязку, униженно втянул голову в плечи — раньше за ним такого не водилось — и затрусил в своё хозяйство.

В амбаре показался манекен.

Во дворе раздался топот свадьбы. Процессия, смешавшись, встала.

— Это кто? — поинтересовался Кредо в маске фермера, слегка асимметричной после стычки с Гибридом.

— Жених, — услужливо подсказал Опыт.

— О!

Брови у маски взлетели вверх.

— Как? Ещё один? Схватить его! — И Кредо выбросил руку в перчатке вперёд.

Меня вдруг охватил азарт, как в детстве.

Свадьба стала меня ловить, но от кукол легко было увернуться, а то и просто оттолкнуть.

Фермер с предельным возмущением смотрел за нашей беготней.

— Эй, вы, сморчки! — послышался не менее зычный голос. На гребне стены, широко расставив ноги, красовался Гибрид.

— За стол и его! — приказал Кредо.

— Не смей! — раздался голос Топ. Она встала рядом со мной.

Маска исказилась.

— Отправляйся к жениху, — сказал Кредо как можно строже, но неуверенно.

— Куда, в подвал? — спросила Топ.

Из-за угла ковылял Абсурд с лопатой на плече. С другой стороны пробирался Корка в позе борца.

— Ты могла уйти. А я обещал Хламу, что свадьба состоится. Мне без него не обойтись.

Корка бросился на меня, и мы вкатились в пустой автобус.

Мы с Топ и Кредо выехали из оврага.

— Я держался, сколько мог.

— Какие вы молодцы! — сказала Топ. Она обняла меня. — Ты и Гибрид.

— Ты забыла своего поклонника.

— Хлам!

Автобус стал. Мотор заглох. Ворота были близко. Быстро темнело.

Топ захотела пить. Я спустился к ручью, образованному новым рельефом местности.

Недоверчивое вещество, у, какое сердитое! Не получилось по-твоему, прильнула Топ, живая душа, ко мне.

И чего тебе надо от меня, от всех нас, живых людей? Мы — это не ты, хоть ты в нас и двигаешься, неизменно.

Так кто же кем управляет — ты, масса, или тобой нечто легкое, как дыхание. Чего же тебе так плохо?

Почему тебе, миру, так плохо без меня? Что тебе в моей душе? В моем настроении.

Тебя не тронь, а обо мне позаботиться — всегда, пожалуйста.

Когда я поднялся, автобуса не было. Караул у ворот отсутствовал.

Я пришел домой. Темно и тревожно было в саду. Окно в комнату было открыто. За столом кто-то сидел в свадебном костюме. Мне стало не по себе.

За столом находился я сам. Я не знал, как мне быть. Может, мне стоит удалиться? Раз я уже дома. Но в это время голос матери за дверью спросил:

— Ты еще не спишь?

Жених молчал, и я сказал:

— Нет еще.

— А что у тебя с голосом? Какой-то неестественный. Ты что, охрип?

— Нет, ничего.

— Можно к тебе?

— Я сейчас сам выйду.

Мать сидела в гостиной в кресле. В руках у нее лежал закрытый журнал. Меня она не замечала. Все в доме было, как обычно. Вся мебель, будто ее никто не уносил.

Хорошо, подумал я. Что плохого, что в доме мать. Ничего. Она исчезла, я это знаю. Но вот она сидит, правда, не замечает меня.

Ничего. Заметит еще. Пусть пока просто сидит, как обычно, как раньше.

Зазвонил телефон, стоящий на своем прежнем месте, и я сам вышел из своей комнаты, выслушал поздравления, ответил, разбуженная звонком, появилась Ореол в пижаме, заспанная, мимоходом, по пути в ванную, коснулась меня рукой, и я был заворожен всем этим представлением.

— Да! — сказала мать. — К тебе приходил Лагуна.

— И что… ты сказала ему?

— Я сказала ему, что ты выйдешь после свадьбы.

Я подумал, что мать должна была позвать Лагуну на банкет. Правда, она не всегда это делала. Могла и забыть.

Я перелез через забор и забрался в комнату Корки. По приставленной лестнице. Вспыхнул свет ночника, к которому тянулась рука девушки, спящей на тахте Корки. Любопытство у неё победило первоначальный испуг, и она уселась, завернувшись в простыню.

Да, Дар скорее удивилась появлению незнакомого парня у нее, гостьи Корки, видимо, находясь в некотором ожидании, что ее заметят, не могут не заметить, невозможно не обратить внимание на ее яркие, сочные губы, на удлиненные серые глаза с прищуром.

Я развернулся к окну, и она разочарованно потушила свет.

Городок будто спал. В нем никого не осталось. Совсем мало было огней.

Пустовали целые кварталы, не работали кафе, гасли вывески новоявленных фирм.

Кабак на холме был освещен, как взлетная площадка. Он привлекал внимание.

Я ожидал встретить веселящуюся толпу, но изнутри не доносилось ни звука. Я поднялся по скрипящей лестнице.

Сначала я увидел знакомую коротко стриженую голову, потом нестандартное туловище и, наконец, всего Шедевра, сидящего за столиком, как за блюдцем, в полном одиночестве, неподвижно, как монумент.

— Я выбрался.

— Ты очень сильный.

— Я? — Шедевр усмехнулся. — Я стал сильным, когда почувствовал себя слабым. Не как все. Отделился от всех. А я надеялся встретить вас тут, — неожиданно закончил он.

— Все ушли в трущобы.

— Вот как? Всем захотелось найти шоу…

— Все решили, что с куклами можно стать другими.

— С куклами самому можно стать куклой, — назидательно сказал Шедевр. Он как будто приуменьшился. — Но если искусно исполнить все внешние признаки, то не все ли равно? Сначала моя машина продолжила — изобразила — движение без топлива: мне очень хотелось дотянуть домой. Часы без механизма стали показывать время, работал неисправный телевизор, вода кипела, но горячей при этом не была. Оказалось возможным скопировать любое явление и как механизм. Содержимое стало текучим, удобным. Моделирование всех привлекает более всего. Это удобно. Всем нужна модель удобного мира. Вещество в большом городе, не терпящего дефектов, стало следовать одной лишь видимости, Что я наделал, с ужасом подумал я. Куклы стали возникать в гуще людей, беспомощные, никому не нужные в рациональном мире, и я решил спрятать их. В самом глухом месте. В изъяне их никто не должен был больше беспокоить…

Я присмотрелся к Шедевру. Совсем он не был похож на идола. Обычный молодой человек, худощавый, в добротном сером костюме. Круглые очки, которых раньше не было, придавали ему сугубо интеллигентный вид.

Преуспевающий ученый, может, предприниматель. Спокойный, расслабленный, он подливал себе что-то некрепкое. Прошлое его вроде и не интересовало, да и настоящее, похоже, тоже.

Он ни о чём не спрашивал. Не задал ни одного вопроса и уехал в ночь на открытом автомобиле, таком же огромном, как и он сам.

Нас многое связывало. Хорошо, что он объявился, подумал я. А ведь он хотел увидеть всех нас прежних. Потому и молчал.

В эту пору городок показался ещё более безлюдным.

Один Кредо не спал. Он по-прежнему молодо суетился на кухне, в переднике. Он приложил палец ко рту.

— Топ спит. Она очень устала.

— Да?

И я опустился на стул.

— Представляешь, я сам вел целый автобус. Эх, видела бы меня моя семья.

Из комнаты показалась Топ.

— Тебя так долго не было. Я так испугалась. Кредо отправился искать меня в трущобы. Мы встретились на ферме. Кредо попросил вина. Я спустилась в подвал. Хлам меня сопровождал. С кувшином. А там Гибрид. Этим кувшином и дал ветреному Хламу по лбу. Кто так делает? Кредо пытался это Гибриду объяснить, целый день бегая за ученым по лесу.

Я огляделся.

— Кредо, откуда у тебя эта мебель?

— А-а? Ты заметил?

— Конечно. Это же моя мебель.

— Я привёз её со свалки, — с некоторой обидой сказал Кредо. — Караул помог. Как твоя?

Топ кусала губы, чтобы не рассмеяться.

— Да нет, знаешь ли. Похожа.

— А то я решил начать новую жизнь. Стать стопроцентно прежним. Когда расставил весь этот гарнитур. Я сразу вспомнил, каким я был раньше. И мебель у меня была не хуже этой. Точно, не твоя?

— Показалось.

— Здесь был мэр, — торжественно сказал Кредо. — Он пришёл посоветоваться со мной. Ему нужен надёжный человек. Свой. Коренной. Я ему рекомендовал тебя.

Топ сияющими глазами посмотрела на меня.

— Теперь я буду спокойна за тебя в столице.

— В столице?

— Я приезжала на каникулы. Отлично отдохнула. Страху нагнала! А ты наконец-то будешь при деле. Как все. Я так рада!

С Ореол пришлось объясняться. Она ничего не понимала. Она долго стояла на вокзале.

С выставки вышла очень задумчивая. Кривляка превратилась в тихую, приветливую девушку.

Мать в столице нашла очень подходящую партию. Очень выгодную. Сестра приехала посоветоваться со мной насчет и своего предстоящего замужества. В столице у нее был жених. Коммерсант. Торговец недвижимостью. Старше ее. Я сказал, чтобы они приезжали вместе, сходим на рыбалку. Сестра согласилась. Но до самого отъезда у нее проскальзывало недоумение при виде пустых комнат.

Мэр не спешил встречаться со мной. Он вообще нигде не показывался.

Ядро, прошатавшись по злачным местам, не успел попасть в развал и был страшно раздосадован.

Постепенно горожане возвращались из трущоб, недовольные, многие заблудились, никаких кукол не видели. Но у некоторых был ошеломленный вид.

Караул пропал. Поиски ничего не дали.

Вечером я окинул взглядом глухую, пустынную местность. Как будто ничего и не было там.

Луна скользила в облаках.

Дверь в лавку антиквара едва держалась на ржавых петлях. И это рядом с нашим отелем. Из люка в тротуаре показалась рука с гаечным ключом, затем по пояс высунулся в грязном комбинезоне Ядро.

— Не отлынивай, — строго сказал он ожидавшему с инструментами напарнику Панике. — Я отдуваться за вас, бездельников, не намерен.

Работу проверял Корка. Его было не узнать — важный, надутый, как индюк. Он запугал всех своих рабочих.

— Шабаш, — сказал Ядро, отирая руки ветошью, услужливо поданной ему Кошмаром.

Паника с облегчением вздохнул и с благодарностью глянул на меня, чьё появление он связал с окончанием не на шутку затянувшегося рабочего дня.

Все впряглись в каждодневную трудовую деятельность, тянули лямку в разных сферах.

За деревенскими лежебоками закрепилась слава мыслителей, за городскими лодырями — пахарей.

Лагуна запыхался, запасаясь. Вагончик тронулся к трущобам, где располагался новый музей.

— Вы находитесь в ангаре, который можно смело называть музеем под открытым небом. Все, как в природе. Здорово, да? Стихийного бедствия не обещаем, но метеоритик-другой проскочит, не пугайтесь яркости, и комет зависнет парочка…

— Какой похожий огонь, — сказал Корка.

— Ага, заметили? Такое вот аномальное явление. Остался здесь, мы его лишь декоративно обрамили. Огонь горит без топлива только на моей памяти… — Тут гид Азарт задумался, припоминая.

— Люкс, — сказал Корка, наводя объектив.

— Ну-ка, — Лагуна встал рядом с костром, — отобрази меня.

— Не стоит, — снисходительно сказал Азарт. — Фотографии получаются неточными.

— Расплывчатыми?

— Просто могут не соответствовать. Так, во всяком случае, покажется. Здесь многие явления проявляют себя достоверно в связи с изъяном. Притягательное, не скрою, место. Все показное здесь удается, как нельзя лучше. Но все — дутые величины. И с аппаратами здесь надо осторожнее. Их свойства, в жизни ни к чему не обязывающие, здесь как бы фокусируются. Дети, отойдите от костра.

Но было поздно. Костер стал уменьшаться в размерах, будто сокращался. Огонь, казавшийся бессмертным, угас.

Мы направились к Хламу. Он чувствовал себя виноватым и всех нас звал к себе.

Он строил дом, а в минуты отдыха чаевничал на недостроенном верхнем этаже.

— Вот ты все хочешь, чтобы все было начистоту, — обратился он ко мне. — А может, все же можно что-то скрывать? Хоть что-то. Мысли свои. А? Согласен, они у меня не самые лучшие. Но мои. Вот вы меня недолюбливаете. Конечно, у меня все есть. Но я много работаю. Когда ты работаешь, возникает обида на всех, требование не только материального поощрения, но и морального одобрения, чего совершенно не наблюдается. Может, все дурное в прошлом, — с обидой сказал Хлам. — Много вы знаете, единомышленники. Вы ничего обо мне не знаете. Я не показываю своих чувств, сам тружусь. А у меня, если хотите знать, хорошего бывает побольше вашего, вот так! Вы же все живете на этом, как его… эвристическом подходе. А я все обосновываю, считаю.

— Сходится? — спросил Витамин.

— Не всегда.

— А ты прикидывай.

— Это как?

— Чутье у тебя же есть?

— Нюх-то? Еще бы. Каждому бы такой.

— Ну вот.

— Но ненадежное оно, — сказал Хлам. — Все легких путей ищете. Прошлым пробавляетесь.

— Не бери в голову, — сказал Витамин. — Не так уж это и важно.

— Прошлое имеет значение, — веско произнес Хлам. — Ого-го! История! — Он значительно поднял толстый палец. — Связь времен. Как безделица в лавке антиквара. Обычный мусор. С помойки нанес старьевщик Престиж. Но слой за слоем, знание за знанием, отпечаток за отпечатком — и вот тебе ценность! На пустой связи…

— Связь? — вскинул голову Ядро.

— Вот Ядро, — сказал Хлам, посверкивая глазками из-за кустистых бровей. — Все знают, как спортивен он был. А на самом-то деле, теперь, — продолжил он тоном пониже, — может, любой с ним справится.

— Да, да, — грустно подхватил Ядро. — Что? — встрепенулся он.

— Прошлое, — заключил Хлам. — Вот оно где у меня! — И он с трудом постукал себя по мясистому загривку. — Я бы без него дел понаделал… Если бы не знать, кто есть кто.

Раньше, подумал я, это, наоборот, ему помогало.

Никто не помнил про модель. Или старательно делали вид, что ничего не было. Все собирались вместе, и друзья, и бывшие враги.

А недавно приезжала погостить сестра с мужем. Я полагал, что они останутся насовсем.

Ореол тянулась домой, но Вариант критически отнесся к провинции. Недвижимость здесь, по его мнению, оставляла желать лучшего.

Даже отель им не был оценен по достоинству, и к рыбалке он оказался совершенно не приспособлен, а одна рыбина покрупнее его попросту напугала.

Бывает и так, подумал я. Не то, чтобы в большом городе живая природа была совсем в диковинку. Варианта удивило то, что рыба, блестящая, обтекаемая, была, как часть воды, из которой ее вытащили. Олицетворяла оригинал.

Ночью меня ожидала встреча в старом музее.

Феномен показался в дверях.

Я отдернул небольшую ширму. Но, перед тем как сгрести и переправить в сумку монеты, броши и разную кухонную мелочь, Феномен в восхищении пошевелил бровями.

— Вот тебе и антиквариат.

— Руку не задерживай, — сказал я.

— Как это происходит? — спросил Феномен, отдергивая руку от наклоненного стенда.

— Не знаю.

— А еще можно принести? Я так взял, наугад, что попало из буфета. Приобрету в магазине новое.

— Сколько угодно.

— А что может статься с рукой? Состарится?

— Не состарится. Но покажется.

Феномен покрутил головой, уперев руки в колени, приоткрыв пухлый рот.

— Ты из столицы?

— Да. На попутке добрался. С трассы пешком.

— Через трущобы?

— Ага. Все по сторонам озирался. Никто не помнит про модели.

— Никто, — подтвердил я.

— Может, все скрывают?

— Было бы заметно. — Сказав это, я подумал, что последнее, конечно, еще неизвестно.

Феномен был не один, с товарищем, до сих пор торчащим в других залах.

— Это Сорняк, — сказал Феномен. — Он из нашего театра.

Это прозвучало как-то двусмысленно. Сорняк важно засунул оттопыренные большие пальцы за жилетку.

— Музей, понятно. Даже сигнализации нет.

— А зачем? — сказал я. — Тут и днем-то никто не бывает. — Меня Сорняк не узнавал, я пока и не стал настаивать на этом. — Старый музей. Совсем старый. Про него все и забыли.

— Ну, Феномен мне кое-что поведал, — со значением сказал Сорняк.

Феномен смущенно кашлянул.

— Лишнего не наболтал, — сказал он.

— А что лишнего болтать? Все и так понятно. Проще простого. Обычные экспонаты. Ничего, добротные.

Спасибо, оценил, подумал я. Своё. Сорняк был личностью известной. Высшей добродетелью он полагал практические навыки. Их у него было не сосчитать.

Управлял всеми видами транспорта, самолетом, даже подводной лодкой. И космическим кораблем. Владел всеми видами оружия, с детства.

Крепкий он был. И цепкий.

Он перекатился с пятки на носок, вытянув шею, с места пытаясь заглянуть в соседние залы. Он был не первый, кому казалось, что залы бесконечно переходят один в другой.

На самом деле музей был небольшой. Против ожидания, Сорняк прогулкой оказался доволен. Правда, недоумевал, отчего Феномен отверг его предложение воспользоваться ходулями от шоссе.

Я считал, что Сорняк в театре трудится декоратором, но оказалось, что он обычный актер, и даже не на ведущих ролях, при его-то амбициях. Навыков, навыков у него хоть отбавляй.

Он осмотрел стенд. Скепсис на его лице с кривоватым носом был разбавлен неподдельным вниманием.

Он рассматривал подвергнутую кратковременному воздействию стенда пуговицу через складную лупу и поддался обману.

— Это уже не та пуговица, — глубокомысленно изрек он.

Он несколько раз отодвигал руку с пуговицей, выворачивая голову, словно пытаясь заглянуть между истинным и накладным изображением, похожим на позумент, но безрезультатно.

Он тяжело, но небезнадежно вздохнул. Сдаваться он не собирался. Он вышел из состояния задумчивости. Лоб его разгладился от ожидания близких перспектив.

Я покинул маленький музей последним.

Теперь я шел на встречу с Витамином, забросившим все дела на свете. Я наблюдал за ним недавно в кафе на центральной площади с куклой за стойкой.

— В головах у людей такой мусор, — говорил он ей. — Действительность никто правильно не воспринимает. И главное — доказать никому ничего нельзя. Люди! — горько сказал Витамин внимающей кукле. — Я знаю людей. Я сам человек. Вот так… чтобы ты знал. Вот, — ткнул Витамин бокалом в светящиеся окошки, — вот в каждом из них скрывается мерзкий индивидуум. Он всех ненавидит в глубине души. А так скрывает.

— Откуда ты знаешь? — не выдержав, присоединился я к беседе.

— Знаю. — Витамин даже не удивился мне. — Я в процессе торговли их насквозь вижу. Я через своих подруг все знаю. Столько в их избранниках мании величия, никаким диктаторам и не снилось. А в толпе они становятся, как все. Каждый человек по отдельности страшен.

— Хорошего же ты мнения об окружающих, — сказал я.

— Хорошего! Отвратительного. Чтоб их… — Витамин был слегка не в настроении.

На нас никто не обращал внимания. Друзья разговаривают. Витамин был хороший друг. Вполне. На него всегда можно было положиться.

Витамин собирался пообщаться со своим деревенским родственником.

Никто не помнил про модель. Витамин, Лагуна. Все вели себя так, будто ничего не произошло. И никакой модели не было.

А она была.

Первому об этом я сообщил Витамину.

— Что, что? Миф? Кукла такая? Замечательно. Полный бред. Больше никому об этом не рассказывал? Не вздумай.

— А что? — сказал я. — По-моему, все это было.

Никто не знал, что я тоже недавно вернулся из столицы, куда ездил навестить Шедевра, что вылилось в долгий неловкий разговор.

Я уговаривал Шедевра снова запустить модель.

Сначала гигант тоже делал вид, что не понимает, о чем речь, потом стал с упорством отнекиваться, то мрачнея, склоняя крупную голову, то сбегая в другую комнату. «Нет, нет и нет! — восклицал он в сердцах. — Это невозможно. Больше ничего искусственного. Такого рода».

В общем, отказался наотрез.

Возвращаясь домой, я отошел с едой в кафе к ближайшему столику и нос к носу столкнулся с Тугодумом.

Знатью-то он здесь наверняка не был, в городской толчее.

Сначала Тугодум лишь искоса поглядывал в мою сторону, затем глубоко, как-то тяжело вздохнул и разоблаченно протянул мне руку через столик.

Некоторое время он молчал, однообразно жуя, и, наконец, вымолвил:

— Неважная еда.

— Да? — Я удивленно поднял брови, кусая вполне сносный бутерброд.

— Что ты! — Тугодум закатил глаза. — Одно мучение. Веришь, кусок в горло не идёт.

Мне невольно вспомнился аскет в изъяне. Никакого сравнения.

У Тугодума тоже промелькнуло в глазах нечто подобное, воспоминание-сожаление, после чего он взглянул на еду в своей тарелке с особым отвращением.

А он еще собирался за следующей порцией!

Я не мог отвязаться от него. В сумерках обжора следовал за мной в некотором отдалении.

Когда я заметил это, он стал останавливаться и так стоял в неподвижности, ожидая, пока я пойду дальше, и как-то сразу становилось понятно, что это кукла. Она хотела попасть вместе со мной туда, где ей было так хорошо.

На работу или домой аскет уже не спешил, где он там у него был, а, наверно, у него и семья имелась, подумал я.

Наконец Тугодум осознал, что никому не нужен и, низко опустив лобастую голову, подался вспять.

Вот и хорошо, с облегчением подумал я. Насобираю еще здесь их. Кто знает, сколько их здесь. Мегаполис.

Пускай вон топают к Шедевру. Прилипают к нему, как гвозди к магниту. Его идея. Я подумал об этом без осуждения. Но и себя не мог упрекнуть. Похоже, на настоящий момент я являюсь единственным патриотом модели.

В салоне автобуса впереди меня сидели две девушки. Одна подняла очки на лоб. Какая, подумал я.

Дочь нового мэра была поразительно похожа на Топ. А ее подруга — Дар, и она, кажется, меня признала.

Топ тоже может притворяться. И особого труда для этого не требуется. Достаточно просто сохранять невозмутимый вид, который так идет красавицам.

— Топ, — тихо сказал я.

Девушка, замерев, немного повернула голову. Потом на ее лице отразилось недоумение. Она слегка пожала плечами.

По ночам я часто просыпался оттого, что где-то далеко слышался гром. Иногда раскаты грома раздавались особенно сильно, и однажды я не выдержал и открыл окно.

Ровно и мощно дул ветер, и деревья и кусты, темные и загадочные, волновались.

Далекий гром медлительно раскатился по всему горизонту.

Спать мне уже не xотелось. Я дошел до калитки. На темной улице тускло горела маленькая лампочка под ржавым абажуром.

Абажур качался и постукивал. Свет от лампочки едва достигал земли, и от ветра он то слабел, то загорался ярко.

Здание, к которому я пришел, напоминало крепость. Оно серело в темноте. С оврага на крепость наползал туман. Камень был мокрый.

Я начал подниматься в зал, и тут стали заходить другие опоздавшие, они заходили совершенно спокойно, шли в полный рост, переговариваясь, и оттеснили меня в середину.

Лектор примолк. Все вокруг очень старательно писали. Старичок молчал, и все вокруг писали. Сосед с шелестом перевернул страницу. В углу приятно забренчал колокольчик.

После перерыва, когда все сели, как попало, и стали тут же писать каждый не в своей тетради, лектор снова стал говорить.

— В этом мире все разорвано. И нет никакой связи. И все можно поменять местами. Как изменить этот мир, не исказив его?

Я увидел, что в дверь вошла девушка и пошла по проходу. Она была в платье, свободно облегавшем ее легкую фигуру.

Все вокруг писали, а лектор за стойкой что-то бубнил и поднимал палец вверх, и никто ничего не замечал.

Незнакомка в мою сторону не смотрела.

Время шло. Лекция тянулась бесконечно долго, и я и хотел, чтобы она никогда не кончалась, но временами меня брало страстное нетерпение, чтобы поскорее зазвенел колокольчик.

Девушка ничего не писала, сложив руки на коленях, и выражение ее глаз трудно было определить. Наши взгляды встретились.

Девушка сидела там же и, со своим лёгким прищуром, будто силясь узнать малознакомое лицо, смотрела на меня.

Я не мог разгадать выражения её глаз. Незнакомка не шевелилась, сидела ровно, и только в последний момент её напряжённую задумчивость выдал жест, долгий, рассеянный, которым она поправила волосы.

Я чувствовал, что скоро будет конец. Забрякал колокольчик, все разом встали и пошли к выходу.

Я старался не упускать из виду девушку.

Вначале она была рядом, так, что я мог коснуться её рукой. Потом меня немного оттеснили, хотя я по-прежнему хорошо видел её светлое платье.

Изо всех рядов выбирались и вливались в общий поток люди. Их было так много, что скоро я видел перед собой одни только серые спины, и белое платье совсем затерялось среди них. Я яростно расталкивал их, усердно, но безуспешно, потому что спины наваливались, обступали, и я только успел заметить, что девушка уже вышла, окружённая такими же серыми спинами, что и я.

Потеряв её из вида, я почувствовал страшное опустошение. Это было как после праздника, когда он окончился, и ты ничего не можешь поделать, и только знаешь, что всё кончилось.

Это я хорошо чувствовал, что всё кончилось.

За дверью все странным образом рассеивались, и незнакомки нигде не было видно.

Я скатился вниз по ступенькам, выглянул наружу — никого. Я бегал по всему театру, осматривая комнаты.

Вокруг было тихо и пусто.

На площади стояла повозка. Лошадь прядала ушами. Банкир хмуро поглядывал по сторонам, отирая пот со лба. Как его занесло сюда? Чувствовал он себя дискомфортно. Никто не обращал на него внимания.

В столице мимо него никто не пройдет. Мимо его зоркого глаза. А если кто-то покажется на горизонте, он весь изведется.

Мысль о том, что он не выяснит, кто это, для него непереносима, но, определив объект, он сразу успокаивался.

— Родственник, — удрученно бормотал банкир. — Никогда не примет меня, как положено. Считается, если я из столицы, то ко мне можно относиться с пренебрежением.

Он стал примериваться к дешевым лавкам, столичной отраде, и подоспевший Витамин первым делом без сожаления напустился на него.

— Так ты ко мне приехал или еще для чего-то? А, Кузен?

— Думал, ты не придешь, — выдохнул крестьянин.

— Ничего, — буркнул Витамин. — Не заблудился бы.

— Конечно, — с готовностью сказал Кузен. Не с руки ему было ссориться со спесивым городским родственником.

Все ждут поддержки со стороны.

Мы зашли в подвал, где воротила великодушно позволил угостить себя.

Улыбчивый Паника и циник Кошмар почтительно приветствовали жоха.

Они знали, что такие, как Витамин, всегда берут свое, не задаваясь при этом.

— Неважно выглядишь, — посочувствовал Кузен.

Полинялый Витамин покосился на отражение в стекле. Да, видик. Но ничего.

Ради торговли он готов на жертвы. Товарная атрибутика — это не просто слова.

Это оптимальная оправа. Искать ее надо в изъяне, а Кузен из соседней деревни.

Витамин поинтересовался здоровьем родственников. Для начала.

Кузен, хлебнув из бокала, стал рассказывать.

В мегаполисе все родственники. Один небоскреб повадился обрушиваться в пропасть по ночам.

Обычные столичные байки, но домоседы подвинулись поближе, готовые слушать.

Им эти сильнодействующие истории были в диковинку. Неиссякаемая вера элиты в сказки невольно заразила и их.

— М-м? — полюбопытствовал и Витамин, правда, совсем по другой причине. — Покажешь место?

— Что ты, что ты! — по-бабьи замахал руками Кузен. — Как можно!

— Отчего нельзя? — невинно сказал Витамин.

— Ну, хорошо, — согласился Кузен.

— Мы еще нужны обществу. — сказал Паника.

— Мне ваше сбродное общество не указ, — обронил Витамин. Восприимчивый материалист был мрачен.

Я подумал, что все в жизни разлетаются в разные стороны, неуступчиво, как звезды, радиально, не образуя созвездий.

Рядом сидели мои туристы.

— Диете — чуть-чуть, — сказал Пируэт. — Нам — дозу.

— Без запаса, — засмеялся смуглый.

— Больше никаких запасов, — сказал Пируэт. — Везде всё есть.

— Забыл наш триумфальный рейд? — сказала Диета. — К тому же угодили в лапы к какому-то громиле. Как он принялся за нашу провизию! За один присест опустошил весь наш неприкосновенный запас. Тем и откупились. Перепугались мы в прошлый раз, слов нет. Как этот питекантроп наворачивал наше добро. Проводник мог бы и предупредить. Аттракцион, конечно, но… проконсультировать было нелишне.

— Вот именно, что аттракцион. Чего мы испугались среди груды битых горшков? Что-то нам показалось… Хваленый изъян — местный фольклор. Никакой сенсации. Нехоженые тропы… Просто глушь неслыханная. Сервис наладить — вот и весь сказ, — сказал смуглый, уже безо всякого акцента. Это он меня в заблуждение вводил.

— Мы бы всё равно не послушались, — сказала Диета.

— А-ха-ха! Ха-ха. Верно. Без претензий. Какие претензии?

Меня они, естественно, просто не замечали. А ворота всегда были открыты. Могли бы сходить повторно.

Но им, с виду таким упорным, это больше уже не нужно было.

Жена Кузена изучила его склонности и умело использовала их. Держала его в руках крепко, но давала иногда волю.

Когда муж заявился с гостями из города, Блюдо, смекнув, какую пользу можно будет извлечь из этого, тут же стала во всём угождать ему, показывая, какая она примерная жена.

Те, кто попадал к Кузену впервые, завидовали. Банкир любил выглядеть дома с размахом.

Паника и Кошмар, как люди семейные, чувствовали себя вполне непринуждённо.

Веселье затянулось, особенно, когда появился риелтор.

Но после обильного ужина с риелтором все сразу улеглись, потушив свет, и Витамин тоже, позабыв обо всём. Я лежал с открытыми в ожидании глазами.

Понадобилось ровно столько времени, сколько я и предполагал. В окошке неурочно скользнула чья-то тень.

Спавшие выводили рулады. Потише бы, что ли, с досадой подумал я.

Я замер, потому что кто-то стал вглядываться в окошко. Теней было несколько. Одна — огромная.

Кто-то зашарил по двери, явно пытаясь открыть её. По спине прошёл озноб. Вот оно, подумал я. Началось.

Но всего этого не может быть. Я пришёл в себя. Не верю я в эти примитивные ужасы. В конце концов, я хоть и не какой-нибудь твердолобый учёный, а готов рискнуть ради истины. Немного смущало то, что ломились тихо. Свои окликнули бы хозяев. А разыгрывать так низкопробно в деревнях не принято. Ну да, будь, что будет. Я набрал воздуха и снял запор.

Дверь скрипнула. Никого.

Дом стоял вверх ногами. Пол был над головой. Всё лежало вокруг нас — картины, скульптуры, экспонаты.

— Что, попали в изъян? — сказал я.

Витамин почесал затылок.

— Кто его сюда?

Мы выкарабкались из оврага и отряхнулись.

— Кому не угодил старый музей? — сказал Витамин. — Кому он понадобился?

Никому, напрашивался ответ.

— Теперь ты долго свою родню не увидишь. А жаль.

— А они неплохие, да? Надо искать другой ход, — сделал вывод Витамин. — Заметил, крестьян не осталось. Тоже музейная редкость.

— По-моему, это был единственный.

Сорняк, как гастролёр, поселился на какое-то время в городке. У него была студия, в которой он изготавливал чучела для музея, на что он был большой мастер.

Я расхаживал по мастерской. Мои друзья расположились тут же, отдыхая.

— Здорово у тебя получается. Как в модели у Шедевра.

Инструмент выпал из рук Сорняка. Он работал в лаборатории Шедевра.

— Всё верно. Всё было скопировано, — подтвердил он. — Там я всему и выучился. Но вы ничего не знаете. Шедевр сам кукла.

Мы не поверили.

— Подумайте, как могут быть такие огромные люди?

Мы переглянулись.

— Мы вместе росли.

— Конечно. И он рос. Кукла. Механизм такой. Да вы не расстраивайтесь. Я и сам переживаю. Вреда в них нет. Сходство конечно, сверхъестественное. Достигли, что называется, совершенства. Не бывает таких людей.

— А модель такая может быть? — спросил я. Друзья мои прислушивались и уже не каждый раз возражали, когда речь заходила о ней.

— Ах, конечно, нет! — всплеснул руками Сорняк. — Ты посмотри, какой новый музей. Сколько работы. А материал. Не отличить. Сходство, понимаете? Главное — сходство. Всего лишь.

— Все было по-настоящему, — сказал я.

Я гнул свою линию.

— Вам все показалось. — Сорняк принялся жонглировать. — Молодость, знаете ли, воображение. Ну да, воображение. Да что же такое, в самом деле! — Сорняк по-доброму заволновался. — Модель, конечно, копия! Замечательная идея. Шедевр говорил нам о ней. Но как не копируй, все равно есть зазоры. В любой модели.

Изготавливал Сорняк все здорово. Шерстинка к шерстинке, волосок к волоску.

Витамин и Лагуна использовали его модели.

— Со львом нехорошо получилось, — сказал Лагуна.

— Да ничего страшного. Переживут.

— Да, но… Кстати, он настоящий?

— Конечно, настоящий.

— Все могло плохо кончиться. Если бы туристы не успели забраться на вольеру… Где ты его откопал?

Витамин усмехнулся.

— Трудно льва раздобыть, что ли?

— Туристы пережили настоящий шок. Хорошо, что никому не пришло в голову усомниться. Но как они бежали!

— Я не хотел этого. Просто перепутал. Лев совсем не ручной, и для меня тоже. Сидел в соседней клетке, рядом с искусственным, а кто в какой я забыл, когда нужно было его выпускать.

— Зачем ты его вообще притащил? — простонал Лагуна.

— Для сравнения. Хотел напоследок продемонстрировать обоих рядом. Знаешь, такое эффектное сравнение с оригиналом в завершение сафари. Жаль, не получилось. И запах одинаковый.

— От искусственного, пожалуй, разило похлеще.

Все использовали искусственную местность. Все были просто в восхищении. Все удавалось здесь, как нельзя лучше. Аттракционы уносили, как в машине времени, в разные эпохи.

Как-то я заглянул в один. Ветер дул безостановочно. В лицо летели ледяные крупинки снега. Было невыносимо холодно. Из-за пурги ничего нельзя было разглядеть.

Все это напоминало детскую игрушку, в которой встряхиванием можно было вызвать искусственную метель.

Стихия так крутила, что отдельные снежинки вырывались за границы большой колбы, ограниченного пространства, в котором, как в волшебном ларце, все и происходило.

Все были в полном восторге — и участники, и зрители.

Выбравшись из аттракциона, отряхиваясь от почти настоящих хлопьев снега, туристы с веселым ужасом повествовали о том, каким бесконечным им показался путь через небольшой бугорок или скромный овраг, исполнившие роль горного кряжа и бездонной расселины на заре человечества, в интерьер спасительной пещеры, подальше от железной хватки природы, где им еще предстояло занять свое место среди соплеменников — грубых самцов и сварливых самок, вылитых старожилов.

Особой популярностью у мужской половины туристов пользовалась линия фронта — с окопами, пороховой гарью, грозным ревом танков с лязгающими гусеницами.

Прохождение посетителей через аттракционы напоминало провождение служебной собаки через полосу препятствий.

— Или вот еще, страсть к антиквариату, — говорил Сорняк. — Кому нужны старые вещи? Все запасаются ими. Тоже модели. Древность тоже модель. Модель прошлого.

Я подумал, что это, как я сейчас — храню знание, а больше никто. Хлам надо мной откровенно посмеивается. Да и другие странно посматривают.

Реальность заполонила их чувства. Все им понятно о том, что лежит на поверхности, зрение никого не подводит.

Завести бы снова модель.

Интересный собеседник был Сорняк. Вникающий. На людях он был иным.

Так была модель или нет? Как некая история. Как экспонат в музее. Как мое тайное знание. Я всё про всех должен знать. Проверим.

Я пошел к методу.

Абсурд в саду прогуливался с Топ и что-то втолковывал ей. Ясное дело, на меня наговаривает.

Фат щурился в окне, кусая безе, сквозь щелочки глаз в темноту. Думал он при этом о своем.

Абсурд отвел Корку в конец сада.

— Но если ты ошибешься…

Корка беззвучно кивнул. А вот этой сцены я не видел. Я многого не знал, что было скрыто до модели. Абсурд стоял в саду один.

— Молодость!

Дома я перешагнул через спящего на пороге Лагуну. Рядом лежала труба.

— Сегодня сдадим в лавку, — сказал Лагуна, просыпаясь. — Ночевал у Хлама, — сообщил он. — Буфет у того забит. Стоило мне что-нибудь взять, как Хлам немедленно появлялся и досыпал, доливал. Разнервировал меня окончательно… Скоро утро. — Бродяга почесал подбородок. — Иду в школу. Домашнее задание сделал? У нас новенькая. Из столицы. Ее поклонник Престиж, хозяин антикварной лавки. Живёт у Хлама.

Сам Лагуна никаких уроков никогда не делал. Но что-то, очевидно, изменилось.

Хлам первым ввалился в школу, как в нору, двинув шкаф, с которого ему на голову едва не посыпались чучела.

Из старинного авто вышла Топ, опираясь на галантно выставленную руку франта с бородкой.

— Топ! — позвал я.

Она беспомощно оглянулась. Абсурд с угрозой выглянул, держа глобус за ось, как дубину.

Все с осуждением смотрели на меня. Потом ахнули. Небо потемнело. За мной, сколько хватало глаз, стояла модель: пестрые толпы мегаполисов, в небо вздымались отели и небоскребы, арены и мосты, пустыни и горы, и всё это было пока полностью неподвижно, лишь лёгкий ветерок овевал суровые лица кукол, шевелил волосы, и я с изумлением смотрел на неё, великую модель, которая возникала, когда большинству она была совсем не нужна, её составляющие восставали, и все с ужасом взирали на невиданную мощь, Абсурд со страхом, появившийся Шедевр с некоторым неудовольствием, но уже поневоле расправляя плечищи, Лагуна озадаченно, почёсывая трубой затылок, Витамин с непонятным удовлетворением, Сорняк — недоверчиво, Хлам вообще плотно зажмурился, а поверх зажмуренных глаз наложил обе свои лапы.

Я подумал, что модель всегда будет вставать за спиной того, кому будет грозить несправедливость, она легко собьёт спесь со всех уверенных, полагающихся только на якобы незыблемую реальность, она всегда будет вставать на защиту всех верящих в праздник.

Они всегда будут вставать за спиной, куклы, неживая материя, откликающаяся на шоу, мой изъян, мое последнее пристанище.

Архив был закрыт. Толпа собралась немалая. Никто и не подозревал, что сонный, вечно пустой архив пользуется такой популярностью.

При открытых дверях это совсем не бросалось в глаза. Оказывается, у всех скопилось множество неотложных дел.

Горожане приходили целыми семьями, с ворохом справок, трепетавших на ветру, который налетал порывами, нагоняя облака.

Все, испытывая какой-то праведный гнев, лупили по благородному дереву.

Лишь начавшийся дождь вынудил толпу отступить.

Городской патруль на неё внимания не обращал. Худощавый Боб превратился в грузного водолаза.

Замечая кого-то из нас, он с раздражением поводил шеей, и без того натёртой тугим воротником.

Всех нас взял на заметку, подумал я, забираясь на крышу архива. Теперь пускай пялится.

В архиве стояла тишина. Я должен был здесь работать. Теперь про это, наверное, никто не узнает. Рацион исчез. Нигде не появлялся.

Через длинные окна светила луна, затягиваемая тучами.

Отношение моё ко всякого рода организациям было ироническое. Они заняты только собой.

В столице полиция подставила преступнику робота.

Лёгкость добычи для неуловимого маньяка была неожиданна, но преступные навыки даром сработали множество раз, автоматически. Полиция, воодушевлённая успехом, решила обзавестись комплектом роботов, разных, учитывая весь спектр преступных наклонностей человека разумного.

Преступники попадались один за другим на макеты. Потом, обнаружив подделку, перестали. До этого они, кстати, вообще ни на кого не нападали. Полиция исчезала.

Кто-то указал на наши места.

Массы людей хлынули на побережье, падких до сточных выжимок бедственного прогресса, собранные в рой, но не вместе.

Возможностями правдоподобия заинтересовались все.

Одна столичная парочка, доведённая семейным бытом, расположилась на ночлег в развалинах салона. Ночью они услышали крик. Он прозвучал из темноты один раз, но такой, что уснуть парочка больше не смогла, продрожав до утра, навсегда забыв о своих раздорах.

Многие назвались проводниками, но не спешили кого-либо проводить. А зачем? Чтобы услышать такой крик?

В сером полумраке приёмной я заметил куклу-секретаря.

Все и забыли про неё. К ней привыкли. Несмотря на свой строгий учительский вид, она всем пришлась по душе.

Ей нужно было указывать, что делать, чем все охотно и занимались. Ею все пользовались, как простым в обращении устройством. С ней не церемонились, но и она не обижалась. Звали её Сенсация. Все в городе говорили: «Зайдём поболтать к Сенсации».

И Сенсация охотно болтала со всеми. Многие даже считали её своей лучшей подругой, доверяя ей свои секреты, и всё потому, что кукла умела слушать, как никто другой.

При появлении в приёмной постороннего Сенсация слегка повернула голову.

Она здесь проводит круглые сутки.

Я стал приглядываться к ней, и она тихо кашлянула, как бы одёргивая меня.

Какой-то полуночник ошибся номером, и Сенсация сняла трубку.

Не обращая больше на меня внимания, она оживлённо стала беседовать с кем-то, ёрзая, будто слышала что-то необыкновенно интересное, отвечала и сама, разражаясь длительными тирадами, из которых нельзя было понять ни слова.

Звуки были очень знакомы, но я не в состоянии был уловить смысл.

Ни о чём не говорили мне и интонации в голосе куклы.

Сенсация закончила разговор и снова застыла, как пугливая, настороженная ночная птица.

Дверь в кабинет мэра была приоткрыта.

Я собирался поступить на службу, ради Топ. Она ясно дала мне понять, что очень хочет этого.

Все уже давно определились. Хорошо ходить на службу, подумал я. Быть в курсе местных новостей. Быть солидным, но своим. И чтобы дома тебя ждали. Может, ещё не всё потеряно?

Давно никто не заходил в кабинет мэра. Пыль лежала на всех поверхностях. На столе я обнаружил груду пустых консервных банок. Видно было, что кто-то торопливо ел, сметая пыль рукавами. Почему Сенсация не приберётся? Я хотел указать ей на это, уже чувствуя себя причастным к порядку в архиве, но её на месте не оказалось.

Дождь усиливался. Кто-то появился в приёмной. Я отступил за дверь. В кабинете возник мэр, открыл канцелярский шкаф, заполненный консервами, неровными рядами, выбрал одну. Я понял, что ни в каком архиве мне не работать.

Опять я не оправдал ожиданий Топ. А она так хотела видеть меня при твёрдом общественном положении. И зачем? Не всё ли равно ей, кто я?

А мне хотелось чем-то гарантировать её расположение. Но, похоже, обойдётся без жертв, так как мэр явно сошёл с ума.

Насытившись кое-как, он торопливо ушёл. Из туалета послышался шум воды. Разминувшаяся с шефом Сенсация неспешно вышагивала по коридору, поправляя на себе костюм. Мне захотелось заговорить с ней.

Странное создание. Меня так и тянуло спросить её: «Кто ты?»

Из окна было видно, как Инстинкт скрылся за пеленой дождя. Перекусив наспех, он устремился назад, в трущобы, в поисках изъяна, к Дар, приворожившей его.

Но нет там ничего. Поэтому развал ничего больше не охраняет. Гирлянды местами ещё провисали, как напоминание об опасности, исходившей из этих мест, и которой, по всеобщему мнению, больше не существовало.

В погребок набилось довольно много народу.

В углу обосновались Паника и Кошмар, будто никогда отсюда и не уходили. У стойки громоздилась спина Боба.

— Ему нельзя смотреть в глаза, — сказал Паника. — Такая у него привычка. У всех нас есть закоренелые привычки, с которыми нам не дано справиться. Для Боба главное — не смотреть ему в глаза. Соблюдай это правило и можешь делать всё, что хочешь. Это очень просто.

— Хорошо, когда все точно знают, что делать, — подтвердил Кошмар. — Ты откуда такой мокрый?

Они не знали, что вожделенный архив открыт.

Горожане с семьями заполняли погребок. Их справки лежали тут же, на столах, намокая в пивной влаге.

Настроение у всех было недовольное, как у брошенных маленьких детей.

Общество, пройдя через секундную, с точки зрения мироздания, модель предельно удобных условий окружающей среды, будто внезапно одряхлело, состарилось.

— Борьба за существование оскорбительна для человека, — сказал Паника. — Только в каменном веке всё решала грубая физическая сила. Нам же должно быть всё гарантировано… Нам всё дано самой природой, не так ли? Поэтому бессовестной внешней средой должно быть обеспечено элементарное изобилие, используя любые её природные или служебные свойства. Результат — вот единственное свойство. Часть посетителей выскользнула наружу.

Паника и Кошмар насторожились. Всё же они не до конца разуверились в дарвинизме.

Боб провернул свою шею упорнее обычного, и я на выходе заглянул ему, случайно, в самые зрачки.

В переулке под дождём, придерживаясь стены, продвигался Ядро.

— Время позднее, — сказал он, как бы оправдываясь, но без тени сожаления. — Иду в архив. Надо. Ведь я… ик… человек. А?

— Человек…

— Во-от… Значит, нам — положено. И безо всяких там… условий. В минуту слабости нашей… надо поддержать… найти возможности…

Он едва не свалился, уткнувшись в стену, как куль.

Забрезжил рассвет. Под моросящим дождиком на раскладном стульчике устроилась Нектар и курила длинную сигарету.

Пальцы у неё слегка дрожали. Похоже, она провела здесь, на окраине, всю ночь. Её шофёр Феномен сидел, запрокинув голову, на заднем сидении.

— Что с ним?

— По-моему, он сломался. — Она явно нервничала. — Послушай, — нерешительно сказала она. — Ты можешь отвезти меня?

— Куда? — Я решил, что она не в состоянии добраться до дома.

— В столицу. — Она посмотрела на меня с надеждой. — Я сама не могу. В нём встроен компас, и я не знаю, в каком направлении двигаться. — Видно было, что она давно не попадала в такое трудное положение.

Всю ночь шёл ливень, знакомых, как нарочно, никого, кукла, которой она привыкла доверять во всём, отключилась.

— Конечно, я отвезу тебя, — сказал я.

Как она обрадовалась!

По дороге я поглядывал на неё.

— Я сильно изменилась? Ну, внешне. — Нектар обрисовала рукой свой силуэт.

— Да нет.

Она глубоко затянулась, так что искры полетели.

— Мне кажется, что я в последнее время плохо выгляжу.

— Нормально выглядишь.

— Да нет. Ненормально. И потом, что значит — нормально. Я не хочу выглядеть… нормально.

— А как ты хочешь выглядеть?

— Как? Как в журналах. Ты что, не понимаешь? Ты что, не понимаешь, что значит — внешность? — Она чуть не плакала.

Феномен сзади неприятно покачивался из стороны в сторону.

Я подумал, что смогу разыскать в столице Топ. Вот она удивится. Глазам своим не поверит.

— Я знаю, что ты не любишь большие города. Ты ведь нашу глухомань любишь? — допытывалась Нектар.

— А ты разве нет?

— А я не знаю. Вообще-то мне нравится в столице.

— У тебя много друзей?

— Вообще нет. Феномен — вот мой лучший друг. От него никогда не ожидаешь подвоха. Я уже все испытала. С людьми дело иметь — невозможно. Никто не в состоянии понять друг друга. А Феномен меня понимает. Он все понимает…

Город рос.

— О-хо-хо, кажется, я уснул. — Феномен зевал, потягиваясь.

— Он очнулся, — пораженно сказала Нектар.

Какое-то время Феномен бессмысленно перекатывал круглый затылок по обивке сидения. На его забавной физиономии блуждала довольная улыбка.

В небе висела бледная луна.

— Что это? — спросил Феномен.

— Луна.

— А что это?

— Это спутник Земли. Планета.

— Земля… планета… Интересно.

Да он же ничего не знает, подумал я. Чистая доска.

Нектар не спрашивала шофера, что с ним случилось. Пришел в себя, и ладно.

Природа кукол ее не интересовала. Это было делом узких специалистов.

Нектар вообще мало что интересовало.

Она жила в огромном особняке, таком, что мне показалось, что она не к себе попала. Впечатление было, что его только что отстроили.

Нектар выглядела озадаченной. Роскошь окружала невиданная. Она робко остановилась посреди зеленого луга размерами с футбольное поле, перед дворцом с колоннами.

— Чудеса, — сказала она.

Перед дворцом выстроилась прислуга. Внушительное зрелище. Как на параде.

Железные ворота с вензелями медленно отворились, и соседка застыла в благоговейном восторге.

— Нектар, я поражена! Божественно!

— Да? Вообще-то я начала небольшую перестройку… — нерешительно сказала Нектар.

Однако все в доме было так безупречно, слуги были так почтительны, хамелеоны соседи, появляющиеся один за другим, восхваляли преуспеяние хозяйки с таким единодушием, что та растаяла и уже стала воспринимать все, как должное.

Все напоминало хорошо отснятый рекламный ролик.

С лица мажордома не сходила сияющая улыбка, но глаза зло косили.

Иногда соседние особняки начинали как бы колыхаться, их изображения дрожали, искажались, и сквозь них виднелись какие-то трущобы.

Мы вошли в дом. Слуги усиленно улыбались, когда Нектар проходила по пышным коврам.

— В эту минуту они должны быть ей рады, — пояснил Феномен, как массовик-затейник. — Слуги действуют по сигналу.

Нектар хлопнула в ладоши. Прислуга задвигалась в определенном порядке. Она хлопала раз за разом, чтобы остановиться на нужном варианте.

После обеда она, притушив свет, уселась в в кресло, похожим на чашу.

— Нас на самом деле не существует, — заговорила она завороженно. — Мы только кажемся друг другу. Мы воспринимаем друг друга по оболочке. Например, тебе нравится красивая девушка. А если бы она не была красивой, ты бы обратил на нее внимание? Признайся, стал бы ты так настойчиво искать ее? Но красивые девушки слишком независимы, и многие довольствуются малым. Поэтому — дерзай.

Я обратился к Феномену, как к носителю компаса. Тот сразу выразил готовность помочь. Я описал ее внешность, указал примерный возраст.

— Еще что-то знаешь о ней?

Вот вопрос. Оказывается, я, хорошо зная ее саму, ничего больше о ней сказать не могу. Определенного.

— Она недавно была на побережье.

Феномен кивнул.

— Достаточно.

— Неужели это имеет значение?

Феномен снова важно кивнул. Я стал копаться в памяти, может, еще что-нибудь придет на ум.

Но и эти скудные сведения нашли отклик в кукольной душе Феномена.

Он зашевелил своими пухлыми губами, закатывая глаза. Как бы снова не отключился, подумал я.

— Вот адрес.

— Что, в самом деле?

— Конечно. Почему ты сомневаешься?

Я почему-то поверил. Я совершенно не представлял себе, как найти Топ в огромном городе, а тут сразу — целый адрес.

Вокруг возвышались небоскребы. Среди них, как в лесу, можно было заблудиться.

Лифт поднял меня на такую высоту, что смотреть было страшно.

Вышла миловидная девушка и, посмотрев адрес, покачала головой.

— Вообще-то меня тоже Топ зовут.

— Жаль.

— Жаль. — Она тряхнула волосами.

К вечеру я устал от бесплодных поисков. Сощурившись, я смотрел на город. Как узнать в нем нужное направление?

Здания будто вырастали передо мной. Где-то здесь обитает Топ. Я полагал, что как-то сразу отыщу ее.

Случайный прохожий, едва глянув в бумажку, уверенно указал в сторону кварталов городской бедноты. Я не стал ему выражать свои сомнения, что моя Топ живет именно там, а почему-то последовал в указанном направлении.

С помоек пахло. Быть того не может, чтобы именно моя Топ жила здесь.

Хотя, с грустью подумал я, какое это имеет значение. В соответствии со всеми моими представлениями.

И все же я не предполагал, что обнаружу ее в таком невеселом месте. В неверных сумерках я разглядел совсем недалеко особняк Нектар. Сомневаться не приходилось.

Мне стоило лишь пересечь пустырь. Что в одну, что в другую сторону.

Я вошел в разбитый подъезд. Дверь в квартиру Топ была приоткрыта. Девушка в потрепанном халате втаскивала внутрь пьяного небритого пожилого мужчину, в котором с трудом можно было узнать деятельного фермера, но еще отдаленно напоминавшего Кредо, приговаривая:

— Опять ты напился! Как ты мог? Ты же обещал… — Слова ее звучали достаточно деликатно.

Не умела эта девушка злиться по-настоящему. Она сдула волосы со лба и покосилась в мою сторону:

— А вам чего?

— Здравствуй, Топ. — Я слегка поклонился.

Девушка растерялась.

— Ты… откуда взялся?

— Я приехал к тебе.

— Да? — Она пожала плечами. — Ну, хорошо. Хорошо…

— Мы будем здесь разговаривать?

— Проходи. — Она подвинулась, и я пробрался мимо нее. Она потупилась.

На маленькой кухоньке Топ уселась напротив меня, не зная, куда девать свои руки. Я смотрел на ее худые запястья, и у меня сжималось сердце.

— Вот… — сказала Топ. — Теперь ты знаешь.

— Что я знаю?

— Как я живу. — Она вскочила и задвигалась, срывая с веревки, протянутой под низким потолком, какие-то тряпки. — И что? Тебя что-то не устраивает? Так и… катись, — сказала она. На ее глазах появились слезы. — Но дело не в этом. Мне захотелось несбыточного. А теперь мне противно. Меня же всё это устраивало. Проклятый Шедевр. Все знал наперед. Знал, что я ищу своих родителей. И про то, что мы понравимся друг другу. Откуда он это знал?

Чем дальше, тем больше мне нравился этот разговор. Вот это я понимаю. Разговор по душам.

Ночь наступала, отовсюду доносились запахи стряпни других бедняков, и крохотная кухня показалась мне самым уютным местом на свете.

С улицы Топ окликнули. Высунувшись в окно, она стала делать резкие отмашки рукой, будто комаров отгоняла.

— Уходи! — сдавленным голосом сказала она.

— Кто это?

— Да так, — сказала она смущенно, одергивая короткий халат.

— Понятно.

— Что тебе еще понятно? Есть будешь? Ты ведь вообще-то с дороги.

Она сняла крышку с кастрюли и с безнадежностью села, расставив ноги в драных шлепанцах, уткнув лицо в руки.

Потом порывисто встала и одним движением метнула содержимое кастрюли в окно. Внизу послышалось чье-то невнятное восклицание.

— Разве это можно есть?

— Не расстраивайся, — мягко сказал я. Я был так рад, что нашел ее.

— Ты, наверно, устал.

— Нет, ничего.

— Устал, устал, — засмеялась она, потрепав меня по голове. — Пойдем.

Папаша Топ не подавал признаков жизни. И запах сивухи отсутствовал. Вокруг витали только ароматы стряпни, будто все соседи одновременно дружно готовили всевозможные соусы.

В дверь постучали.

— Ты слышишь? — сказал я из угла, куда Топ меня уложила.

— Что? — сказала она из другого темного угла.

— Кто-то стучит, — сказал я.

— Тебе показалось.

— Да?

— Показалось, — с нажимом сказала Топ.

Стук повторился.

— Вот, опять, — сказал я. — Может, это…

— Ну что, что?

— Ну, твой…

— Какой еще мой! — вспыхнула Топ. — Ладно.

Она вышла из комнаты. В прихожей послышался тихий разговор.

Я не выдержал и тоже высунулся. В коридоре стоял Миф с остатками густой похлебки на плечах.

— Вот неприятность, — сказал я.

— Я не думала, что он продолжает стоять под окном. Давай, топай, — подтолкнула она его к двери так, как есть. — Чего пришел?

Миф попытался найти поддержку в моем лице, и после недолгих препирательств Топ определила его на кухню, и мы с ней вернулись в комнату.

Я представил себе, как Миф, доблестный охотник, лежит на полу кухни. Это было неправильно. Миф будто заблудился, потерял дорогу туда, откуда пришел.

Острый съестной запах витал в воздухе. Он тоже будто заблудился.

— Здесь есть закусочная-автомат, — сказала Топ. Это прозвучало не только как объяснение, но и как предложение.

Старик продолжал лежать, как колода.

Снаружи все окна барака были темны. Не было у Топ никаких соседей.

Никого не было и в закусочной, но казалось, что вот-вот появятся, нагрянут ночные завсегдатаи, пожиратели вчерашних бутербродов, нарушат уединение.

Да еще Топ перед выходом успела подкраситься, будто для кого-то постороннего.

— Не ожидал найти меня в таком месте? — сказала Топ. — Ты думал, что я живу в фешенебельных районах. А там все слабые, как личинки.

— Вот и хорошо, что ты не такая.

— Да, — сказала Топ, смотрясь в зеркальных поверхностях автоматов. — Я не та, за которую себя выдавала. Здорово я всех разыграла. Спасибо Шедевру, что он меня отыскал. Зато я знаю, кто есть кто.

— Мне нужна именно ты.

— Откуда ты знаешь, какая я.

— Знаю.

— Ты не шутишь?

— Я даже рад.

— Ну, и чему ты радуешься? У меня такой отец. Забулдыга.

— Может, это не твой отец.

Хлопнули дверцы подъехавших машин, свет фар от которых задолго до этого проскальзывал сквозь окна.

— Кажется, здесь, — сказал чей-то знакомый голос.

— Ну и дыра, — не преминул заметить другой. Тоже, кстати, знакомый. — Зачем ты установил здесь эти автоматы? Их же утащат вместе с бутербродами.

— Здесь никто не живет. А для куклы у тебя слишком развитое чувство юмора. Влипнешь ты в историю.

— Никто и понятия не имеет, что я живой. Любой ярлык навесь — всему верят.

— В общем-то, для торговли это неплохо, — одобрительно отметил первый голосом Витамина. Точно, он. А второй — Феномен.

Одетые в дорогие костюмы, шляпы набекрень, купцы шли от машин, оставленных с распахнутыми дверцами, неспешным шагом уверенных в себе людей, хозяев жизни, и напоминали чем-то гангстеров из старых кинолент.

— Они всему верят, это точно, — продолжал Витамин. — Эти бутерброды знаешь, из чего сделаны? Ты их не ешь. Не вздумай. Вот у тебя бизнес… да…

— На том стоим, но тсс… тихо.

— Да нет здесь никого. Даром я купил это место. Один убыток. Ну да ладно… пусть. Просто Топ нравится здесь бывать. Поэзия. А фальшивый свет горит круглосуточно.

— Я направил его по этому адресу, — сказал Феномен. — А это рядом.

— Надеюсь, он не заблудится… — с этими словами Витамин замер на пороге, увидев нас с Топ. — Как я рад! Проголодались?

— Отличные бутерброды, — сказал я. — Интересно, из чего они сделаны?

— Натуральный продукт, — заявил Витамин, отводя глаза. — Сырье первоклассное, поставляет… вот, Феномен.

— Зачем ты таскаешь за собой это чучело? — воскликнул я. — Учти, он периодически ломается. Внутри него без толку существуют неисправные часы, приблизительный термометр, барометр и ржавый компас. Нельзя ему доверять, особенно, что касается бутербродов.

Феномен принялся мрачно поглощать бутерброды, один за другим.

— Он себя совсем не щадит, — заметил я. — Я отвезу Топ домой?

— На моей машине? — уточнил Витамин. — Ну-ну, — сказал он, оттаскивая компаньона от автоматов, в которых тот заказал все бутерброды сразу.

Каждое место имеет свою тайну. Так бывает, когда озеро высыхает, обнажается растрескавшееся дно с корягами, и все становится понятным и скучным.

Но я хотел, чтобы все было как прежде, пусть и понятно, и скучно.

Мы возвращались домой. Я увозил Топ из столицы. В большом городе нет нужды ни в чём, так как от человека самая большая польза и удобство.

Всё среди людей благодарно прокатывается одно за счёт другого.

В просвещённый век у всех только благие намерения, никто никому ни в коем случае не желает зла, все хотят лишь искренне принять участие в чужой жизни.

Бедность и забвение судьба большинства людей, и это, как встарь, прекраснодушная модель, чтобы начать своё восхождение к искусственному, прочно скроенному, заблуждению.

Вещи, разделяющие людей, всего лишь исполнительная прихоть. Я видел, что девушка не обращает больше никакого внимания на Мифа, а ведь он раньше так нравился ей.

Значит, внешность ни при чем. Но и сам я не знал, как увлечь ее, оставаясь просто самим собой.

Машина Витамина была отличная. Топ уютно уснула, свернувшись в клубочек рядом со мной на переднем сидении. Какая разница, кто у нее отец?

С приближением трущоб я стал внимательнее. Горожане, уже не по своей инициативе, попадали в нелепые ситуации.

Кошмару, собиравшему невиданные урожаи, во двор с ясного неба навалило снега, и ему спешно пришлось спасаться от белых медведей, а до этого он всем рассказывал, что с детства хотел не овощи выращивать, а покорить полюс.

Теперь на улице появляется сначала градусник.

Вдову Абсурда во всех лавках стали одаривать товарами, но она этому ничуть не удивлялась.

Панике с утра послышались переливчатые вопли индейцев, а его забор, как спицами, утыкался оперенными стрелами.

Но особенно все переполошились, когда в городской черте заметили преследующих мамонтов людей в шкурах. Хорошо, никто не пострадал.

Кто-то пытался нажиться, зазывая богатых столичных клиентов. В предвкушении новых миражей туристы радовались, как дети.

Развал был забыт. Он стал похож на обмелевшее озеро. Парочки пересекали его. Туристы устраивали привалы далеко за афишами. Дети носились на развалинах салонов.

Я спешил, будто Топ могла передумать и запроситься обратно. Я увозил ее от беспросветной жизни, в которой у нее ничего не было, кроме ночной закусочной, где элегантные нищие гордо красуются в зеркальных отражениях торговых автоматов, готовые вознестись к вершинам славы.

Как всегда, Хлам торчал у калитки. Везде расточительно горел свет. У рукомойника во дворе прихорашивался бывший хозяин антикварной лавки, бородка клином, щеки будто закушены, пегие волосы назад.

Я проспал. Топ дома не было.

Я обнаружил всех в кафе: Витамина и Феномена, Хлама с его приятелем. Недолго заставил себя ждать и Ядро. С моря веял свежий ветерок.

— А что там? — спросил Феномен.

Официанты суетились вокруг него. Как же, настоящий нувориш, ничего не знает.

— Море, — сказал Ядро и для наглядности развел руками: — Много, много воды. Он что, иностранец?

— Хуже, — сказал Витамин, раскуривая сигару.

Ядро ничего не помнил. На нем была неизменная маечка. Он покосился на столик, заставленный изысканной едой, отщипнул кусочек и зажевал, двигая худым кадыком. Ему было не по себе. На днях он хорошенько накуролесил и, придя в себя, с ужасом взялся за голову, как он дошел до жизни такой.

Пристал к прохожему, похожему на Мифа, орал: «Ты кто такой? Признавайся!» и тряс его, как грушу.

«Ничего не было», — успокоил его Витамин, сначала сполна насладившись смятением друга.

Ядро не мог в это поверить. Никаких жертв его дебоша не обнаруживалось, все осталось без последствий, но, выходя на улицу, он вздрагивал от любого случайного прикосновения.

Эта история сильно на него подействовала. Он понял, что мог натворить на самом деле.

Но, кажется, еще больше его напугало то, что ничего не было.

— Это же шофер Нектар, — не удержавшись, жалостливо напомнил ему Хлам. — Кукла.

— Ш-ш… — сказал Хламу Витамин и придвинулся ко мне. — Никакой он не шофер. И не кукла вовсе. Прикидывается для удобства. С куклы какой спрос? Молодец Феномен. Так всех провести. Нектар ведь что нужно было? Непробиваемый болван. Феномен был безработным актером. Лишался работы и решил сыграть куклу, раз в человеческом облике он никому не нужен. Не знаю уж, какой он там актер, но голова у него работает. Феномен потешается над всеми, но дела свои проворачивает лихо.

Ядро постепенно втягивался в процесс чревоугодия. Витамин, глядя на него, сказал рассеянно:

— Нектар вернулась. — Новость, как новость. Нектар периодически осчастливливала своим посещением родной городок. В душе она была простой, и к ней хорошо относились. — Так вот. Вернулась. Насовсем. Вся трясется, под глазами круги. Проснулась на мусорке в столице. Ничего не поняла, но ладно. Потащилась разыскивать свой дворец, на днях обретенный, да где там! Никто ее даже не признал, гнали, как побирушку. Как она оказалась на помойке? Ее в такие места бульдозером не затащишь. Всего сразу лишилась. Ребенка какого-то подобрала, говорит, наследный принц.

— А за морем — что? — спросил Феномен.

— Другие страны, — сказал Витамин. — Как будто не знаешь… Как мы похитили Топ? — подмигнул он мне.

Они прикатили рано утром вслед за мной на других машинах, еще более шикарных, и, пользуясь тем, что я спал, пригласили Топ полюбоваться зарей у моря.

У Феномена странно дернулась рука. Он неловко усмехнулся.

— Устал с дороги, — пояснил он.

Витамин все время думал о чем-то своем.

— Да, меня позвали, — подтвердила Топ.

Феномен снова дернулся. Слово — оболочка действия — как-то действовало на него.

Ядро больше не доверял мне. А вот с приятелем Хлама, незнакомцем Престижем, он общался. А приятель этот, серость, молчит, важно так.

Почему-то все хотят заручиться поддержкой серости.

Здесь Ядро не ошибся. Поэтому куклу трудно отличить от человека. Можно долго не замечать подмены. Нужны безликие.

Витамин давно предлагает мне сходить в трущобы. Он считает, что все куклы существуют. Прячутся.

Развал все равно снесут. Так считает Витамин. Все равно все боятся. Ничего там не происходит, но что-то есть.

Что-то есть в безлюдной местности, где не росла трава, не летали птицы, не было насекомых.

Что-то там есть. Ночью слышались странные, таинственные звуки, отрывки разговоров, смех.

Если развал закроется, никому туда не попасть.

Витамин склоняет нас наведаться в него. Играть всегда интересно. Но мой друг неискренен.

К шоу он равнодушен. Разом больше, разом меньше, какая разница? Тогда зачем это ему? А мне? Со мной Топ. И больше у меня нет никаких иллюзий.

Из кухни доносились вкусные запахи. Мой дом Топ понравился.

— Ты не забыл, что мы ждем сегодня гостей? — крикнула Топ. — А еще нужно привезти новую мебель.

Я вздохнул. Вчера приходил Ядро, скромный, благоразумный.

За обедом он отказался от предложенного ему вина, заменив его соком. Это было очень трогательно.

Ни слова не сказал в простоте. Лишь без конца умилялся хозяйственности Топ. Раньше я бы не знаю, как обрадовался ему. Ведь мы перестали понимать друг друга.

Конечно, хорошо, что он зашел. Именно он.

Но мне пришло в голову, что я не обязан присутствовать на всех подобных мероприятиях.

— То есть как? — не поняла Топ. — Человек не может жить так, как хочет. Он должен жить так, как положено. А еще нам надо навестить мою тетю. Какое у тебя отношение… Ореол когда приедет?

— Не знаю. Она мне не сообщала.

— Ну, я так не согласна. Ты совсем не обращаешь на меня внимания.

— Как это я не обращаю на тебя внимания?

— Это же ясно. Я хочу выстроить нашу жизнь. Ты понимаешь, что это значит?

— Конечно. Это когда мы вместе.

— Не только, — сказала Топ. — Не только. Друг другу мы можем надоесть.

— Ты мне не надоешь, — заверил я девушку.

Она смешалась.

— Считаешь, я напрасно хлопочу?

— Нет, конечно. Вообще-то, наверно, ты правильно делаешь.

— Но тебе это не нужно.

— А зачем?

— Жаль, — огорчилась Топ.

— Тебе чего-то не хватает?

Она молчала.

— Я не знаю, кто мои родители. Может, они в трущобах? Раз их нет нигде здесь, мне кажется, они там.

Я огляделся и сказал:

— Там ничего нет.

— Как это — нет? Ничего нет? — Она округлила глаза.

— Ничего.

— Но что-то есть?

— Мишура. Одна видимость. Куклы. Оболочки.

— Ах! — сказала Топ, приставив ладонь ко рту. — Но они что-то чувствуют?

— Нет. Только изображают. Они изображают чувства.

— Но очень похоже, так? Так, что не отличить? Тогда не все ли равно? Наши чувства, наша душа нам тоже будто кажутся. Часто они бывают лишними. Мы стараемся обойтись без их сюрпризов. А там они становятся настоящими.

— Понимаешь, все стремятся в изъян, чтобы найти там утешение, — сказал я. — Там все искусственное, чтобы помочь. Куклы окружают человека в его одиночестве. Они могут подготовить к реальности, как игрушка готовит ребенка к взрослой жизни. Но на самом деле этого нет.

Вечером Топ исчезла. Она ушла в развал. Я бросился за ней.

Проселочная дорога огибала вокзал. Я старался наверстать упущенное время. За спиной хрустнула ветка. Я прислушался.

В кустах настороженно молчали.

— Кто там?

— Да мы это, мы… — смущенно сказал Витамин, выходя из-за кустов. С ним были Ядро, Хлам и его приятель.

— Мы хотим помочь тебе. — Витамин махнул рукой.

Из-за поворота, ответно мигнув фарами, выехала машина Феномена.

— Ты что светишь? — взвинтился Витамин. — Ты что светишь?

— Я сигнал тебе подал…

Они стали переругиваться, но от этого я почувствовал себя как-то спокойнее.

Хлам поминутно вытирал пот со лба. Машину оставили в зарослях, просто заехав в них.

Все пошли по дороге, ведущей в трущобы.

Сразу со всех сторон нас окружил парк, которого раньше здесь никто не видел.

Высокомерный приятель Хлама за все время не проронил ни слова. Намного привлекательней выглядел Феномен. Ему было откровенно страшно. Он, приоткрыв пухлый рот, крутил головой, что еще, мол, за чудеса?

Парк становился все гуще, все мрачнее. Полное безлюдье. На повороте стояло кафе.

— Нужно остановиться на ночлег, — сказал Витамин. — По правилам.

— В таком месте? — сказал Феномен. — Ни за что.

— Здесь все места такие.

Дверь болталась на одной петле.

— Добро пожаловать… — пробормотал Витамин. — Куда теперь? — Он продолжил наставлять Феномена: — И отучись от этой своей отвратительной привычки говорить правду. Это невыносимо. И опасно. В модели — сколько угодно. Может, ты для этого и идешь туда?

— Я говорю, как есть.

— Я не понял, — сказал Ядро. — Он что, не кукла?

— Вроде того. Он и сам запутался. Но дела свои проворачивает здорово. Не знаю, как это ему удается. Все он делает неправильно, а выходит лучше некуда.

Полы в кафе провалились. По углам громоздилась паутина.

За стойкой зашевелился хозяин, освобождаясь от какой-то рухляди. Его мы поначалу и не заметили. Почтальон был очень старый.

— Сколько же мне? — бормотал Тираж. — Триста… нет, четыреста.

— Никогда не видел таких старых людей, — пораженно сказал Ядро.

— Кажется, он хочет познакомиться с нами поближе.

Неприветливый хозяин тяжело перемещал мощные ноги. Все уступали ему дорогу, пока не поняли, что будут отрезаны от двери.

Кукла схватила Хлама за ногу. Нужно было видеть его отчаянное лицо! Он еле вырвался.

— Эта кафе нам не подходит, — заключил Витамин на улице. — Это знак нам.

Приятель Хлама был недоволен.

— Ты же говорил, что будет интересно. А сам чуть ноги не лишился.

— Будет, будет еще интересно, — обнадежил его Витамин.

— А зачем вы идете? — поинтересовался я.

— Ну… поиграть.

— По-моему, — высказался приятель Хлама, — вы находитесь под посторонним влиянием.

— Смотря, кто посторонний, — сказал я.

Ядро обиженно насупился. Он уважительно относился к гостю.

— Я здесь ночевать не останусь, — сказал Хлам. — Здесь не место для людей.

— Придется идти дальше.

— По парку, ночью?

— По дороге.

— Это странный парк, — не унимался приятель Хлама. — Я уже обратил на это внимание.

Ядро с готовностью поддакнул. Хлам таким вниманием к своему гостю не отличался.

Он был сильно озабочен, утираясь платком.

Все вышли на дорогу, и тут обнаружилось, что Престиж пропал. Витамин осветил всех по очереди.

— Что за шуточки? Куда он мог подеваться? Может, он вернулся?

— Никого не предупредив?

Решили идти вперед. Хлам трясся.

— Успокойся, — сказал ему Витамин.

Видно было, что они о чем-то договорились.

— Успокойся? — выкрикнул Хлам. — Престиж исчез при нас. Его голос еще отвечал Ядру, а его самого уже не было. Вы… авантюристы. Так я и поверил, что он вернулся.

— Аналогичный случай был у нас в армии… — начал Ядро, но Феномен перебил его:

— Волк на самом деле овцу любит. Он стремится к ней.

— Ты что? — сказал Витамин.

— Ему нравится ее форма…

— И содержание, — сердито докончил Витамин. — Прекрати, Феномен.

— Я не могу, — еле слышно сказал тот.

— Для человека ты чересчур простодушный, — заметил Ядро. — А для куклы слишком умный.

— И болтливый, — с досадой сказал Витамин. — Прихватим кукол — и назад. Хватит с меня.

— Ты идёшь за куклами? — сказал я.

— Хлам обещал показать место. Они пользуются спросом.

— А как ты их увезёшь?

Витамин лишь усмехнулся.

— Они пойдут сами. И с большой охотой.

С первыми лучами солнца улетучились все ночные страхи.

Позади остался дремучий лес, а впереди расстилался парк.

В бездонном небе громоздились кучевые облака. На газоне виднелись фигуры.

— Есть, — воскликнул Витамин. — Есть куклы.

— А как же модель? — сказал Ядро.

— Мне Хлам предложил, — смущённо сказал Витамин. — Я лишь пользуюсь случаем.

— Слушай, мохнатый, — сказал Ядро Хламу. — Это наша модель. — Это был самый настоящий, опасный Ядро, чемпион, и Хлам это сразу учуял.

К нам приближалась группа женщин с колясками. Их можно было отличить от людей. Но стоило немного напрячь воображение…

Одна матрона стала медленно отводить руку с погремушкой назад. Мы отпрянули. Рядом трясся огромный кабан, затравленно водя глазами. Никто не понимал, откуда он взялся.

Женщина готова была метнуть в него погремушку, но кабан сорвался с места и понесся в парк, а голодные мамы за ним.

— А куда делся Хлам? — спросил Ядро.

— Удрал. Какой-то фокус. Ладно, обойдемся без него.

— Я играть не хочу, — заявил Феномен.

— Здесь все в равных условиях. И друг, и враг.

— Здесь есть враги? Я точно не участвую.

— Тише ты. Участвую, не участвую. Еще впутаешь нас в историю. Вернее, в шоу.

— Мы уже в нем, — сказал Ядро. — Ты знал, что шоу появится, если Топ исчезнет, а Пикет станет ее искать.

Все зашли в пассаж.

— А девушка здесь была? — спросил у видного лысого глашатая Ядро.

— Она ушла в салон.

Я пошел по улицам. Горожане укладывались спать. Рынок был пуст. С утра здесь будет совсем другая картина.

Салон был темен. Я очутился меж мрачных сводов.

Перед Офисом на полу разложился огромный фолиант. Рядом стояла Топ.

— Раньше вы не замечали меня, — говорил писарь, — а без меня не обойтись!

Я вышел из тени.

— Разве ты не видишь, что у него внутри ничего нет.

Офис еле поднес книгу к глазам.

— Это вас нет. Вы не записаны.

Офис выронил книгу, и она рассыпалась на пустые листы.

Топ вскрикнула, дверь в стене захлопнулась, и сразу послышался дробный стук копыт.

Офис ползал, собирая листы пригоршнями. Обратив ко мне скорбное лицо, осведомился для начала, кто я.

Я добрался до мельницы. Шумела вода возле остановившегося колеса. Интересно, откуда появится Лагуна. Он любит эффекты.

Мельница выглядела необитаемой. В заводи плеснуло. Рыба здесь должна водиться.

Мимо пролетел одиночный комар. Очень похож. Заурчали лягушки.

В сумерках на мельнице послышалась песня.

Главным в хоре был Лагуна, размахивающий окороком, в окружении хмельных поэтов.

Лагуна как будто помолодел. Модель явно пошла ему на пользу.

— Мой лучший друг! — отреагировал он. — Единственный. На всю жизнь. — Он осушил объемистую кружку.

— Топ похитили.

Лагуна выпучил глаза. Я был растроган. Я узнавал старого верного Лагуну.

Настоящего друга.

— Немедленно в погоню, — приказал он своим разбойникам, но те разбрелись, не выражая никакого стремления подчиниться.

— Ты обожди, — сказал Лагуна, — мы сейчас.

Я действительно направился было к выходу, но обернулся. Лагуна бессмысленно напевал, а его шайка продолжала застолье.

Я пристал к бродягам на равнине. Были видны сполохи далеких фейерверков.

Праздник набирал силу. Мимо проносились красочные карнавалы.

Кто-то завозился у костра, и я узнал Феномена, всего в саже.

— Что случилось? — спросил я.

— Шедевр поднял восстание.

— Это обычное дело.

— Обычное? — Лицо Феномена исказилось. — Мне здесь одиноко. Мне нравится быть среди вас, живых людей, заниматься вашими понятными делами, а здесь, в застывшей среде, мне скучно. Шедевр напал на город внезапно. Ему нужен был праздник. Но кто-то нашел его раньше.

Я подскочил. Направление я знал.

Направление модели. Она набирала обороты, попав в которые, не вырваться, потому что одно действие тянет за собой следующее, и нет никакого зазора.

Отель высился над равниной.

На горизонте росли клубы пыли. Карнавал несся во весь опор.

В дупле расположилось многочисленное семейство Бума. Я вдруг подумал, что у кукол нет родственности.

Топ сидела у очага. Поклонник в очередной раз нашел ее, чтобы спрятать от всех, и выбыл из модели.

— Ты свободна. — Я следил за вздымавшейся пылью на равнине. Это несся Шедевр, еще не зная, что опоздал.

— Свободна? А зачем? — безучастно отозвалась она. — Там, — она указала в сторону, — меня нет. Я не знаю, кто я. Я хочу жить, как все. Я не хочу искать. Я только кажусь такой независимой. На самом деле я хочу, чтобы мне указывали, что мне делать. Шедевр манипулировал мною, как куклой. Я и не жила все это время, а так, перебирала. Я все потеряла. Всю жизнь. Когда-то у меня была семья. Я не знаю, что со всеми случилось — в большом городе никому ни до кого нет дела. А здесь я в такой же большой семье. Как прежде. — Она посмотрела на меня расширенными от восторга глазами, становясь совсем юной.

Бум возился со своими многочисленными игрушечными детьми, сажая их на колени, всех вместе, как на старых семейных фото.

Мы с Шедевром двигались друг навстречу другу. Его кавалькада ожидала внизу. Он был в испарине.

— Не успел, — сказал он. — Опять не успел. Я должен был успеть. Это дало бы возможность уничтожить кукол.

— Ты хочешь уничтожить кукол? — изумился я. — Ты их создал.

— Я хотел всего лишь скопировать природу, а появились куклы. Я думал, куклы исчезнут сами. В нашем празднике.

Шедевр с трудом повел шеей.

— А город? Ты разрушил его?

— Да. — Голос его твердел. — Но… он уже восстановился. От прежнего не отличить.

Шедевр тоже становился прежним, увеличивался на глазах, спускаясь вниз на ногах-колоннах.

Он взмахнул рукой, всем, и мне, и тем, кто в отеле, и кавалькада сорвалась с места, пыля.

В модели оживает шоу, то, что кажется, а то, что кажется, и есть душа.

Она везде лишняя, изгнана отовсюду, отвергнута реальным миром, где ей, бессмертной, нет места.

Город был целым. Куклы праздновали уход Шедевра. Они ходили по улицам и улыбались.

Витамин, уже в своей жилетке, нацеживал вино из бочки.

— Попробуй, — сказал он мне. — Вкус скопирован. Как самое лучшее вино. На самом деле вино обычное. Шедевр разогнал всех посетителей, — недовольно заметил он.

В углу Фат, уронив голову на руки, вскидывался время от времени, как старый пони.

— Уже готов, — сказал Витамин. — Как обычно. Бедняга! А Ядро тренирует новобранцев. Отводит душу. Выглядит, как настоящий генерал. Вот это Ядро! Прежний. И мы снова вместе. Как в старое время. Помнишь? Ты всегда мечтал об этом.

Я помнил. Я хотел, чтобы мы были вместе.

Чтобы все оставалось, как прежде. Я хорошо сработал. Друзья меня не подвели.

Все осталось, как прежде.

Витамин никогда не станет жадным, толстым. Он всегда будет весел, щедр.

И дело свое он любит.

Ядро никогда не превратится в пьяницу и скандалиста. Всегда будет вдумчив, ловок.

Лагуна навсегда сохранится, как чудаковатый, преданный друг.

Столько праздника!

А я смогу вечно, раз за разом, знакомиться с Топ, невероятно красивой, видеть ее восторженные глаза. И это так замечательно. И все будут в это верить.

Все мы будем в это верить.

Я направил взгляд на рынок, где дрогнула бессмертная душа.

Я открыл глаза. Мы смотрели на мрачного кабана, огромную зверюгу, и ждали, пока он превратится в нашего Хлама. Пришедший Витамин, увидев это, расхохотался.

— И вы поверили?

— Тренировка — это неправильно, — заявил Ядро. — Это искусственное, нечестное.

— Я хочу проверить её чувства, — стал жаловаться Витамин. — В этом мире это невозможно. Все дамы чувствуют, что я богат. А богатым становишься, как только отделишь форму от содержания.

Я зажмурился. Друзья в комнате переглянулись.

— Мы же собрались на рыбалку.

— А ты… не торгуешь? — спросил я Витамина, полного, лысеющего.

— Вообще-то я работаю в магазине. Но я больше считаю. Я бухгалтер. Лагуна — грузчик.

— Пошли на косу, — нетерпеливо сказал Лагуна. — А то Корка всю рыбу распугает. Один выходной у меня.

— Да?

— Конечно. Ты что, не веришь?

И я поверил.

Мы добрались до острова. Из бездны показался рыбий плавник, как на мелководье. Рыбы бились вокруг, показываясь почти целиком. Я перешагнул через борт. Вода едва покрывала мне ступни.

— Нормально, — сказал Лагуна. — Отлив.

Я с сожалением посмотрел на него и зашагал по воде. Лагуна почесал сачком затылок, но от такой добычи не собирался отказываться.

За столиком у музея сидел Корка с фужером в окружении девиц Витамина.

— Да мы их… — Корка увидел меня и запнулся. Обычный Корка. В хвастовстве я его заподозрить не мог. Он всегда был такой.

Мои предположения о том, что очередная модель мне не приснилась, подтверждались.

А о чём это Корка? Но тот уже сменил тему. Вообще примолк, приналёг на чай.

В сторону леса, гор, океана я уже боялся смотреть. Там среди волн бродил Лагуна с сачком, далеко от берега. Иногда он оступался в местах бывших бездонных впадин.

Всё менялось на глазах, и я уже ни в чём не был уверен. И домой нельзя. Неизвестно, что там.

На пороге музея показалась девушка, с улыбкой щурясь на солнце. Провинция всех окутывала покоем.

Стены домов покосились, и мегаполис надвинулся на побережье, и груды мусора наваливались, и перед ними испуганно чесал Лагуна с развевающимся, как флаг, сачком через плечо.

Какая-то девушка, явно из столицы, похожая на Уют, с изящной фигуркой, справлялась у всех про Витамина. За ней возвышался Шедевр. Растерянный.

Цивилизация приблизилась вплотную, вот-вот захлестнет.

Незнакомка ничего замечала, подставив лицо солнцу. Да это же Топ!

Я схватил её за руку и увлёк в уцелевшее здание музея.

Пустые залы встретили нас тишиной. Мы перешагнули через декоративную изгородь и потеснили в крестьянской хижине замершего в ожидании всемирного оползня Витамина, в недоумении проснувшегося вслед за мной у Кузена, и все, кто заметил перемены, прошли в дверцу, Шедевр — еле-еле, замыкающим сам очнувшийся Витамин в ожидании дальнейших фокусов.

Позади него уже простирались развалины, только изогнувшаяся ромбом дверца с протяжным скрипом покачивалась взад-вперед.

Лунный свет освещал тропу среди развала вещей, и я испытал некое подобие гостеприимства от шевельнувшегося вдруг рельефа вокруг.

Слабый хлопок — это упала чудом удерживающаяся до сих пор, так неопределенно покачивающаяся, как символ прошлой жизни, дверца.

Луна потихоньку села за лес, горизонт зарозовел, и перед нами, неприкаянными детьми цивилизации, открылся безбрежный вид на бесконечный газон с аккуратно насыпанными холмами, нежно зеленеющими парками и уютно слепленными водоемами.

Красота вокруг была необыкновенная. Воздух был прозрачен и свеж.

Стояло раннее утро. Всё было впереди. Перед нами было шоу.

Загадочные, как манекены, фигуры, так похожие на настоящие, что отличить невозможно, они манили, и хотелось поверить в них, и шоу это увлекало больше самой жизни.

Мы сидели с Топ на берегу океана. Всё было, как прежде. Ходили по магазинам.

В парке Гибрид наблюдал, как дети на аттракционах катаются на лошадках.

В тире Тугодум целился в жестяного кабана.

Встретили Витамина и Ядра, куда-то дружно направлявшихся. Они сказали, что прихватят Лагуну и заглянут ко мне.

Наставником в школе Кредо. Все принимают его за иностранца. Он никого не принуждает грызть гранит науки и обходится без отметок.

Многие в столице. Говорят, добились успеха. Назад их не тянет.

В ясную погоду можно разглядеть наше побережье, туманное, тающее на горизонте, как мираж. Мир на новеньком старте един.

Далеко в лесу послышался разбойничий крик совы.

В огромном городе — расцвет услуг.

Глава 7

Оригинал

Одетый в халат, я бродил по большому столичному дому в ожидании Топ.

Поначалу мы с Топ жили дружно. У нее оказался мягкий характер.

Мне тоже стало нравиться жить в большом городе. Это было неожиданно. Улицы, заполненные людьми, потоками машин, вечерние огни стали по-своему привлекательными.

Телевизор во всю стену просматривался отовсюду. Сплошные игры, весёлые, зажигательные, сплошные шутки, умные и смешные.

Зазвонил телефон. Голос был гнусавый.

— Насчет… мм… перевозки.

— Конечно, — несколько поспешно сказал я. — Куда надо?

— Погоди, — недовольно сказал голос, — не части. Что за машина?

Я назвал.

— Старье, — определил голос. — Что с нами будет? Неудивительно, что и вы такой.

— Не понял, — сказал я.

— Да это я так, — вяло сказал голос. — Цвет какой?

Я сказал. Голос презрительно хмыкнул.

— Машина мощная, — сказал я.

— Представляю, — сказал голос.

— Мы могли бы договориться, — добавил я, ругая себя на все лады.

Трубку просто положили. Мое терпение заканчивалось. В городе я на каждом шагу сталкивался с редкими грубиянами.

На улице разгорался скандал. Соседи выясняли отношения. Никогда такого не было.

На побережье имущественные позиции Топ постепенно утрачивались. Старая печать Офиса работала все слабее. Топ спешно, за бесценок, продала огромный дом, и ей еще повезло. В архиве только зубами поскрипывали.

Но в столице цены оказались еще смешнее, и новый дом был ещё больше.

Из переулка выпрыгнул мятый автомобиль.

В нем сидел Сервис, мой новый приятель конферансье. Он решил навестить меня.

Коммуникабельный Сервис стал избегать общества. Все время проводил в своей лаборатории.

Раньше все его обожали. Теперь перессорился со всеми.

Он с разгона въехал в забор соседей.

В универсальном магазине Витамина товара становилось все больше. Я с трудом разыскал его в подсобке.

— Прячусь от всех. — Витамин установил перед собой миску с салатом и некоторое время задумчиво изучал ингредиенты.

Не верилось, что раньше он был таким красавчиком.

Женская половина была от него без ума. А мужская уважала. Такое вот благородное сочетание.

Он был доволен своей жизнью. У него было дело. Но критическое отношение ко всему мой друг сохранил в полной мере. Я думал, что этого не будет. Поменяется до неузнаваемости.

Витамин доел салат.

— Пустая жизнь, — сказал он. — Вот все имею. А в зеркало лишний раз боюсь взглянуть. А ты не меняешься. — Он потянулся и хлопнул меня по плечу. — Похоже, семейная жизнь тебе только на пользу.

Я нахмурился. Я давно не видел Топ.

Связки чеснока громоздились по стенам.

Везде Витамин обустраивался подобным образом. Сдвигал всю мебель и налаживал крестьянский уголок.

Мне нравилось. Игрок совершал заведомо невыгодные сделки, и все у него получалось.

Вход заслонила какая-то фигура. Худенькая продавщица вглядывалась в чесночную полутьму.

— Господин Витамин, — позвала она.

— Тебя, — сказал я Витамину.

— Иду, — сказал он. — Что там еще, Секрет?

— Секрет? — удивился я.

— Она недавно у меня работает, — сказал Витамин. — Куда еще податься девушке из провинции.

Девушка сразу узнала меня.

— Какими судьбами? — весело спросила она.

— Хорошо выглядишь.

Это было правдой. Секрет выглядела, что надо. Крепкая, сбитая, темные глаза на гладком смуглом лице внимательны, как всегда.

Может, и не здесь ей место. Хотя ее устраивало.

Мы с Витамином высунулись на свет.

— Поступил новый товар, — сообщила девушка.

Витамин почесал затылок.

— Много?

— Много.

— Вот напасть. — Витамин задумался. Полки его магазинов ломились от товара. Веники, ведра, мука, молотки, люстры, краски, повидло, шторы.

В неплотно закрытых ящиках была свалена губная помада. Впору было все раздать.

Витамин успел мне озабоченно махнуть на прощание и углубился в подсчеты.

Я вышел на улицу. Мимо плавно тек людской поток. Я поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется домой.

Топ очень нравилась светская жизнь. Большой город очаровывал ее. Дома у нас вечеринка на вечеринке. Ко мне приставали с расспросами разные люди.

Их интересовало мое мнение по многим вопросам. Например, один, картавый, вновь и вновь подходил ко мне в коридоре.

С потолков свисала всякая мишура. Так было модно.

— А вы избегаете общества, — сказал картавый. Я набрал воздух и начал считать.

— Почему ты так решил?

Буду прямолинеен, подумал я тогда. Буду так же груб и бесцеремонен, как и они все.

— Вот вы сейчас нахмурились, — сказал картавый. — У вас испортилось настроение. Вы не любите стоять, — сказал картавый, заметив, что я переступил с ноги на ногу. Я оперся на дверь. Я не знал, какое положение мне принять.

Гостей было очень много. Казалось, двери раскрыты для всех желающих. Любой с улицы мог зайти.

— Вы непростой, — в итоге сказал картавый.

Они угнетали меня. Я не мог находиться в собственном доме.

Передо мной стоял Тугодум.

— Как я вас понимаю, — участливо сказал он. Наверно, я что-то сказал вслух.

Топ безумно нравились общие собрания. Она переходила от одной группы к другой. Мне же все это надоело. Постоянные расспросы. Как я отношусь к тому, к этому вопросу. Например, человек произошел от животных? Попробуй только заикнись, что да. Все радостно так не считают совсем. Очевидное сходство не в счет.

Я не говорю о научных аргументах. Их, аргументы, просто жаль.

Их никто в расчет не принимает.

Тугодум был с большой плетеной корзиной.

— Запасаешься? — рассеянно сказал я.

— Собираемся на пикник, — сообщил он. Кого, интересно, я сейчас увижу. Я увидел всего лишь Секрет в нарядном платье.

— А рабочий день уже закончился!

Никогда не думал, что за небоскребом есть овраг. Тугодум с полной корзиной шел рядом. Туп он был, что и говорить, жрать только горазд. Ничего его больше не интересует.

Вот Лагуна — съест не меньше, а как с ним весело. Настоящее животное этот Тугодум.

Откуда он только такой взялся? Никакой мастер не в состоянии такое собрать. Хотя почему бы и нет? Всё ведь материальное в нем. Что же здесь невозможного?

Секрет сообщила, что наверху нас ожидает Сорняк.

Странно, такой большой овраг в самом центре столицы. Настоящая пропасть.

Мы поднимались по пологому склону оврага. На нем виднелись тыквы в разных положениях. Они были оставлены своими хозяевами. Хуже тыквам от этого, естественно, не стало. Они ведь в своей родной среде.

Я шел спокойно рядом с Секрет и Тугодумом. Рядом с куклой. Но не был он куклой. Обычный человек. Может, у него аппетит сильно пробуждается в экстремальных условиях. Готов поглощать и поглощать.

Любой на вечеринке мог запросто выложить все свои напасти. Оставалось только слушать.

Горожане простодушно признавались во всех своих неудачах. Они искали не только сочувствия. Если им подсыпать соль на рану, они не возражали.

Они охотно поддерживали любые свои разоблачения.

С таким же пылом они подходили ко всем, кто по роду деятельности вынужден был хоть какое-то время находиться рядом с ними.

Сказывалось отсутствие работы. Конвейеры работали столь безупречно, что всем оставалось бездельничать.

Это, оказывается, непросто.

Непрочные увлечения разваливались, сохранялись лишь у тех счастливчиков, у которых были истинными. Многие не знают, куда себя деть.

День разгорался. Город на равнине был виден далеко. Солнце огненно отражалось сразу во многих окнах, как магма.

Горожане, наверно, только просыпаются. Потягиваются, созваниваются. На работу идти не надо. Обычный будний денек.

Топ, наверно, у одной из своих подруг. Их у нее стало много.

Мы редко виделись. В основном она пропадала. Город большой. В нем легко затеряться. Но как в нем скучно.

На широкой площадке уже возились. С одной стороны казалось, что она резко обрывается в пропасть. С другой стороны был мрачный лесок.

Художник Линза меня не узнал.

Я поинтересовался, что он ищет.

— Хворост, — сказал он, не узнавая меня.

Я посмотрел в сторону леса. Он тоже посмотрел туда. Посмотрел через силу.

Темно было в лесу. Полог листьев плотно смыкался сверху, как пещера.

Художник Линза разложил мольберт.

— Я совсем не умею рисовать, — сказал Линза.

— А в школе?

Он посмотрел на меня. Он узнал меня.

— С чего ты взял, что я рисовал?

— Но что-то же изображал.

— Было дело, — сказал Линза. — Мне очень жаль. Тебе что, нужна живопись?

Вопрос был задан в лоб.

Я так и знал, что он спросит.

— Ты приобрел признание?

— Да, — сказал Линза. — У меня много наград. Я отмечен во множестве каталогов.

— Вот, — сказал я. — Что же ты?

— У меня нет ни одной картины, — убежденно произнес Линза.

— А какой у тебя был успех на выставке! — сказал Сорняк, раскладывая по траве консервы.

— Мы будем есть консервы? — удивился я.

Сорняк поднял голову, как при низком старте. Его лицо покраснело от усилия.

Я хотел спросить его о Феномене. Феномена нигде не было.

С Сорняком разговаривать, к сожалению, раз от раза становилось все скучнее. Почему это происходило, непонятно. Сорняк много знал, много умел. Ловкость рук у него была изумительной.

Он подметил, что я за ним наблюдаю. И выпрямился.

— Пикет, — сухо сказал он. — Я тебе прямо говорю, ты нам мешаешь.

Я даже не успел удивиться.

Что-то его во мне насторожило, и он сказал: — Учти, я прошел курс выживания. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит.

На поляне бродили Тюфяк и Опыт. Тоже явились на пикник.

Сорняк вдруг схватил меня за руку. Так их учат на всяких курсах. А я просто толкнул его.

Сорняк зажмурился и полетел в пропасть. Точнее, стал съезжать по обрыву вниз.

Все смотрели на меня остановившимися глазами, в которых скопилось столько отчуждения, что стоило провалиться под землю.

Секрет задумчиво покусывала травинку.

— Пойдем в лес, — сказала она.

Сорняк продолжал карабкаться по склону. Никуда свалиться он не мог.

— Почему они не наберут настоящих дров? — недоуменно спросила Секрет.

— Похоже, ты среди них единственный нормальный человек.

— А ты зачем размахался руками? Так уже давно никто не поступает.

— Как это ты заметила?

— Молчу, — сказала Секрет.

Мы вошли в лес.

— А Ядра ты не видишь? Я так соскучилась по нему, — сказала Секрет. — Мне кажется, лучше его нет.

— Витамин наверняка знает, где он. А я вот Топ редко вижу.

— И ты ее не ищешь?

— Зачем ее искать? Она в городе.

— А вдруг нет? — сказала Секрет с грустью и сразу рассмеялась, хлопнув меня по плечу: — Это я так, герой!

Мне ничего не оставалось, как тоже рассмеяться.

— Тебе нужен простор. А не жизнь в тесном городе, где нет даже происшествий.

— Я нормально себя чувствую, — заверил я ее. — У нас прекрасный дом. Все время поступают средства. Работать не надо.

— Ах, ты хочешь работать! — воскликнула Секрет.

Я с досадой пожал плечами.

— Я тоже хочу работать, — серьезно сказала Секрет. — Я хочу жить и работать в нашем маленьком городке на побережье.

Секрет продолжала мысленно пребывать в том времени. Я ее понимал. Мысли часто переносили в прошлое. Вообще-то я особой проблемы не видел.

Побережье было совсем рядом. Просто там никого не было. Все в столице.

При выходе из темного леса Секрет вдруг шепнула:

— А я бы прыгнула. Вместе с вами.

Повезло Ядру.

На поляне появился новый персонаж — фермер. Он подошел к Тугодуму и спросил его:

— Ты кто?

Все называли диковинные городские профессии, и дремучий фермер щурился, пробуя даже повторить некоторые.

Все безропотно отвечали, вслушиваясь в свои ответы. Все понимали, как нелепо они звучат.

— Менеджер, — сказал Тюфяк.

Тугодум был пойман врасплох вопросом. Взгляд отяжелел. Крестьянин что-то почувствовал. Ему стало не по себе. Обжора что-то вспоминал. Он вспоминал то время. Дальше действие развивалось стремительно. Фермер, крича и размахивая руками, побежал по склону.

Тугодум еще раз сверкнул глазами и успокоился. Дальше все стало происходить еще более дико.

Все вскочили и принялись смеяться над фермером.

Никак я не предполагал, что окажусь в городе. Топ надоела провинция. Это я понять мог. В провинции скучно. Все одно и то же.

Сначала мы жили очень тихо. С Лагуной ходили на рыбалку. Потом в доме стали появляться гости. Топ могла позвать в гости кого угодно. Ей казалось, что все в провинции одинаково доброжелательны. Спустя некоторое время начался отсев. Не все обладали хорошими манерами.

Первым стал Лагуна. Он, по мнению Топ, был простоват. Бывать у нас, считала она, ему следует пореже. А мне не стоит ждать его с утра до вечера. У нее хватило ума не ссорить нас.

Я все это замечал. Топ со мной не хитрила.

Она соглашалась с моими аргументами. В пользу дружбы. Но Лагуна был обидчив. Он перестал ко мне заходить.

Внимание привлек Сорняк, жонглирующий яблоками.

Яблоки столкнулись в воздухе и упали на землю. Я вспомнил, что Топ говорила про заболевшего родственника.

Я стал спускаться с холма. Зачем они собираются здесь? Они ни о чем не разговаривают, ничем не интересуются.

Они уже многого не знают, не помнят, или мне все кажется?

Я был бы не против, чтобы мне все казалось. Это замечательно, когда все только кажется.

Спуск становился все круче.

Я вошел в город с незнакомой мне стороны и оказался среди незнакомых кварталов.

В этом не было ничего удивительного. Я не обязан знать весь город. Вот, опять. Не обязан. В самом деле, не обязан. Вот и я уподобляюсь всем незнайкам.

Улицы были пусты. Окна были темны. Я попал в район, где мало кто ходит вечером. В городе уже давно не существует опасностей для обычного человека.

В городе, где все предусмотрено для безопасности, их не может быть. И все равно никто по вечерам не выходит. Все укладываются спать, как куры, с наступлением сумерек.

Насколько я понимал, добираться мне еще было достаточно. Где-то высоко вверху мелькнул запоздалый огонек и тут же погас.

Я заметил такси, подошел к машине и подергал заржавевшую ручку. Дверца не открывалась.

За рулем темнела неподвижная фигура. Механический водитель потянулся и открыл окно.

— До цирка подбросишь? — спросил я. С механизмами обращаться легко. Можно говорить, как угодно. Их интересует только смысл.

Механический человек был в каске. Он положил мускулистые руки на руль. Кажется, он совсем плохо видел. Учтивостью он также не отличался.

— Так как, приятель, к цирку повезешь?

— Я не возражаю, — ответил водитель.

— Дверь открой, — сказал я.

— Что? — сказал водитель утробным голосом. Мне стало жутко.

И я собираюсь, как ни в чем не бывало, усесться с ним в один салон. Теперь мне это сделать будет не так просто.

— У тебя что, плохо со слухом? — поинтересовался я.

— По… почему вы так со мной разговариваете?

Кажется, человек. Вот неожиданность.

Рядом с водителем лежала книжка. Он, по-видимому, как-то читал в темноте до моего появления.

С человеком надо вести себя сдержанней. Водитель и так был напряжен.

Я опять потянул ручку. Слепой нехотя открыл. Я сел рядом с ним, и машина поехала.

Слепой сидел молча. Иногда он косил белками глаз. Он чего-то опасался. Я решил разрядить атмосферу и дружески хлопнул его по плечу.

От неожиданности он так опешил, что едва не врезался в стену. Он еле выровнял ход машины.

— Твоя машина? — так же дружелюбно спросил я.

— Конечно, моя, — сквозь зубы сказал шофер.

— А почему ты один? — спросил я. — Где остальные таксисты?

— А зачем тебе остальные таксисты?

— Подозрительный ты какой-то, — сказал я.

— Я тебя везу? Везу. Бесплатно. Чего же тебе еще надо от меня?

Он говорил размеренно, широко раскрывая рот.

— От тебя лично мне ничего не надо.

Слепой отказывался вступать в разговор.

Мне, конечно, ничего не стоило его разговорить. Я теперь мог прямо высказывать всем все, что думаю.

Он вдруг нахмурился. Ему надоела такая общительность. Он, в двойных очках, вел машину с невозмутимым видом.

Она въехала в лабиринт нешироких улочек. Я никогда не был в этом районе.

Машина двигалась по коротким отрезкам. Слепой вел ее, ухватившись за руль.

Он напряженно вглядывался в темноту пустых улочек. Фары освещали грязные стены.

Я не мог предположить, что шофер уходит от погони. Но, наблюдая за его действиями, мне очень хотелось это сделать.

В одном из окон вспыхнул и засветился свет, будто кто-то пытался выхватить факел из чужой руки.

Шины на поворотах повизгивали. Мы невольно прислушивались к визгу.

— У вас есть семья? — спросил я у водителя.

Он кивнул, но непонятно было, словно голова у него дернулась от езды.

Топ прохаживалась по вестибюлю.

— Спасибо, — сказал я слепому.

Он снова кивнул. Каска сдвинулась ему на глаза.

Топ стала копаться в сумочке. Я следил за ней. Мы приехали в этот город с большими надеждами. Топ вскинула голову.

— Ты опоздал.

— Так получилось, — сказал я, обрадовавшись, что она о чем-то говорит. — Шофер был странный…

— Какой шофер? — сказала Топ. — При чем здесь шофер?

— Пожалуй, ни при чем, — сказал я.

Топ бросила взгляд вглубь коридора.

— Мой родственник тяжело заболел, — сказала она.

Я сочувственно покивал. Топ поморгала, словно собираясь заплакать.

Из глубины коридора показался человек в трико и, петляя, приблизился к нам.

— Это чей родственник лежит у нас? — спросил он.

— Мой.

— Правда? — спросил он.

— Вы что, нам не доверяете? — сказал я.

Клоун расплылся в улыбке.

— Ах, вы об этом. О доверии. Ваш родственник в полном порядке. Он полностью здоров.

— Как это замечательно, — сказала Топ взволнованным голосом. — Я так переживала.

— Да, — зачем-то подтвердил я. — Она сильно переживала.

Как быстро все становится рутиной. Вся жизнь сводится к одним и тем же заученным движениям. Мы говорим одни и те же накатанные фразы.

Мы пошли по коридору. У стены сидел какой-то человек в шляпе.

Не нужно было нам с Топ приезжать в город. Это было ошибкой.

Несмотря на сильное желание Топ, я не должен был уступать. Мы отдалились.

— Вы родственники? — неприветливо спросил врач. Я поежился. Сейчас начнет грубить. Это было неизбежно. Странно, что этого никто не замечал.

Топ усиленно закивала. Я тоже кивнул.

— Это мой кузен, — сообщила мне Топ. — С ним все в порядке?

Клоуна этот вопрос заставил глубоко задуматься. Это не ускользнуло от меня. Я тронул его за локоть. Врач дернулся, будто его ударили током.

— Да! — торопливо сказал он. — С ним все в порядке. — Лицо эскулапа было бледно. Оно было покрыто крупными каплями пота. Еще один чудак, подумалось мне.

Доктор ничего не мог поделать с собой. Его трясло. В руке он сжимал зонт, который пытался раскрыться.

Пальцы у него побелели.

— Как звали твоего родственника? — спросил я у Топ.

— Триумф, — сказала она, преодолевая отчуждение.

— Вы хотите сказать, что он жив?

— Жив? — Врач недоуменно нахмурился, затем заулыбался. — Чего ему не жить? Конечно, жив.

— Но ведь у него было такое сложное заболевание, — сказала Топ.

Врач рассмеялся.

— Вам не угодишь. Вам что, нужен неживой родственник?

— Нет…

— Хорошо. Вот я вам и предлагаю живого родственника.

— Что значит — предлагаю? — сказал я.

— Мы — сфера услуг, — сказал врач, — поэтому я вам — предлагаю.

— Мы можем и отказаться? — ехидно сказал я.

— Я вам этого не советую, — внушительно сказал врач. — Что оплатили, то и получите.

Топ повернулась ко мне и с возмущением сказала:

— Ты всегда был настроен против моих родственников. Ты…

Человек в шляпе с интересом прислушивался к нашему разговору.

— Вовсе нет. — Я был настроен миролюбиво.

— Это мои родственники, — сказала Топ. — Я их люблю. Они мои самые близкие люди.

— Будете забирать? — спросил врач.

— Кого? — удивилась Топ.

— Своего живого родственника.

— Нет… — рассеянно сказала Топ. — Потом.

— Тогда всего, — сказал врач. — Вынужден откланяться.

— А… — начал я.

— У меня много работы, — сказал клоун.

Я хотел все-таки взглянуть на родственника Топ. Ей это, похоже, было ни к чему.

— Ты не хочешь увидеть его? — не утерпев, спросил я.

— Что? — сказала Топ. — Кого — его? Что ты меня взялся изводить?

Я покрутил головой. Мы совсем перестали понимать друг друга.

— Пикет! — Посетитель окликнул меня.

— Да?

Какой-то незнакомый человек.

— Не узнаешь?

— Нет…

— Странно. Но ведь это ты?

Я отвернулся. Мы прошли квартал.

— Кто это? — спросила Топ.

— Обознался, наверно.

— Он назвал тебя. По-моему, это был Бум, — сказала Топ.

— Да нет… Не может быть.

В конце квартала светились витрины ювелирного магазина. Мы вошли. Топ вошла немного нерешительно.

Блеск ювелирных изделий ослеплял ее. Продавец, робот, остановился. Топ рассматривала украшения, склонившись. Она оперлась на мою руку. Давно она так не делала.

Вежливое лицо робота оказалось совсем рядом.

Топ перевела взгляд на диадему — взгляд куклы заметался.

В магазин робко вошли двое пожилых людей, судя по всему, семейная пара. Ночью посетители редкость.

Пожилые люди остановились возле Топ. Поначалу они не обращали друг на друга внимание. Они тоже были заняты разглядыванием драгоценностей.

Но делали они это так, словно намеревались провести за этим занятием побольше времени, словно им надоедало бродить по улицам.

Они были погружены в какие-то свои невеселые мысли. Семейная пара была очень некрасива.

Мужчина был очень некрасив. Женщина от него не отставала. Одеты они были хорошо, прилично.

Обычная супружеская пара, вышедшая на прогулку. Я слегка кашлянул.

Они обернулись ко мне. Настоящие уроды.

Я с трудом удержался от того, чтобы не отшатнуться. Я понимал, что это было бы нехорошо.

Это могло шокировать их. Они сами могли кого угодно шокировать. Возможно, мне это могло и показаться.

Я с удовольствием вглядывался в их лица. Чем дальше, тем больше мне становилось понятно, что их лица вовсе не некрасивы, тем более не уродливы.

Это были просто обычные, нормальные лица, не обезображенные искусственной правильностью черт, искусственной бодростью и свежестью, навязываемые повсеместно.

В сущности, жизнь от рекламы уже было не отличить. Все попрятали свои лица под масками.

Посетители уставились на Топ, словно увидели мираж. Она же была целиком занята разглядыванием перстней.

Топ склоняла голову, и продавцы наклоняли головы вслед за ней.

Топ подняла голову, увидела некрасивых людей, с ужасом схватила меня за руку и выбежала из магазина. Напоследок мне их лица показались поразительно красивыми.

Мы пробежали несколько кварталов и остановились.

— Сколько же я их не видела… — прошептала Топ.

— Значит, это твои родители? — наугад спросил я.

— Ох, — сказала Топ.

— Что? — не понял я.

Она продумывала ответ. Лицо у неё было напряжёно.

— Все могло быть по-другому.

— Как?

— Смотри, какая вокруг бессмыслица. Ты же за здравый смысл.

— Шофер, который меня подвозил, явно сумасшедший.

— И врач тоже, — поддакнула Топ.

— Конечно. Сейчас сидит в своем цирке и посмеивается над нами.

Улица была пуста.

— Ну, и куда мы пойдем? — сказала Топ.

— Вернемся на побережье.

Она вздрогнула.

— Нет. Не знаю. Назад не вернуться.

— Можно. Почему нельзя? Мы же вот они, ты, я. Мы рядом, вместе. Живые.

— А ты живой?

— Живой.

— И я. Поэтому нам лучше дальше не ходить.

— Ты везде останавливаешься на полпути.

— Да. Я всегда ухожу. От соревнования. Мои родители возлагали на меня большие надежды. Я должна была быть самой умной, самой доброй, самой красивой…

— Разве это плохо? — не выдержал я.

— Плохо? — раздумчиво сказала Топ. Мы стояли на перекрестке. Дул ветер. — Я не уверена, что это были настоящие родители. Представь себе — соседи роботы. Часть людей настоящая, часть искусственная. Так образуется общество. Нельзя предугадать, где наткнешься на кукол. Я была в ужасе. Куклы здороваются с тобой по утрам, ходят в магазин, зовут тебя в гости. По замыслу природы для производства живых организмов в большом количестве не требуется большого искусства. И люди стали штучным товаром. Нас мало. Как хорошо. Нет серой массы.

— А почему ты считаешь, что всё это были куклы? — спросил я.

— Мы все об этом знали, — сказала Топ. Она нервно рассмеялась. — Да, и обижать их нельзя, дискриминировать. Терпимость к куклам, к их глупости стала нормой.

— Если мы додумались быть в малом количестве, то зачем заполнять пустоты? Ведь так хорошо гулять по пустым улицам, сидеть в пустых залах. Не нужны они.

— Решили, что нужны, — грустно сказала Топ. — Более того, они не совсем нейтральны, как ты полагаешь.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что они показывают различный образ жизни. Они указывали нам на то, что нам не нужно, переживают за нас те чувства, которые нам не нужны. Они не развивались, но от и до показывали жизнь разную, скандалили, обожали застолья.

— В этом что-то есть… — сказал я.

— В дебоше? — удивилась Топ.

— Да нет. В том, что они в любом своём движении застывшие формы. В любом. Они не страшны, как картины, как скульптуры в музее. А они сами знают, кто они?

Топ усмехнулась.

— Конечно, нет. Они — никакие. Пусть будут разные образы жизни. Я ушла из дома. Встретила Шедевра. Вот человек! Настоящий друг. Вы поразили меня. Да вы и понятия не имеете, насколько все одиноки. Как хорошо было на побережье. И ты. Как прекрасно побережье. Вернемся, — сказала Топ.

Мы стояли возле дома.

К нам бежал Витамин. Он запыхался.

— Уф! — выдохнул он. Он согнулся и упер руки в колени. Потом он выпрямился.

У Сервиса в лаборатории что-то произошло. Он позвонил Витамину взволнованным голосом.

Мы сели с ним в такси.

Дверь в дом Сервиса была открыта.

В воздухе распространялся удушливый запах. Мы почувствовали стеснение, от которого трудно было избавиться.

На столе лежало желе, как кусок торта из мармелада. Наверно, оно было в чем-то смочено, вокруг даже натекло.

— Неприятная вещь какая, — пояснил Сервис.

Мы с Витамином переглянулись. Торт зашевелился. Что-то Сервису удалось вывести, но мы не понимали, чему он так восторгается.

— Это материя, — хладнокровно сказал Сервис.

Мне показалось, что он сейчас разрыдается.

— Ты уверен? — скептически осведомились мы с Витамином.

— Самая настоящая.

Я потрогал торт.

— Можно?

— Можно, можно.

Мармелад была тяжелый, как слиток, и совершенно сухой. Руку покалывало.

Что-то в нем было неуловимо неприятное, оно было, как бремя, от которого нельзя избавиться, к которому все время есть необходимость возвращаться.

— Ты бы ее спрятал, что ли, — сказал Витамин. — Убери со стола.

— Куда ее девать. Ее уже никуда не денешь.

Торт неуловимо шевельнулся.

— Что-то есть хочется, — сказал Витамин.

— Ага, действует, — сказал Сервис.

— Из-за этого, что ли? — изумился Витамин. — Я утром плохо позавтракал.

— Можешь не верить, — сказал Сервис.

Мы вышли на порог.

— Почему у меня нет детей? — сказал Витамин. Я заметил в его словах глубокую озабоченность. — Я обязан был их иметь. Это мой долг обществу.

Витамин все сокрушался о девушках, о детях, о долге обществу, о годах, и ему было явно не по себе.

Это на него тот концентрат материи подействовал.

Сервис сидел на крыльце, расставив ноги и обхватив голову. Что же он, мол, наделал.

Ничего особенного он не наделал.

Эти деловитые, неотвратимые материи повсюду.

Мы бросили Сервиса в его тоске, которая, действительно, ощущалась, как запах.

Витамин сказал, что позаботится о нем.

Я спешил домой. Из домов стали выпадать кирпичи. Таксист заложил крутой вираж и, повернув голову, широко улыбнулся. Я успокаивал Витамина. Убеждал его, что мы еще молодые.

— Да, да, у нас все впереди, — твердил Витамин. — Это верно. А добра у меня много, можно обзавестись семьей.

— Не ожидал от тебя, — сказал я. — Какое это имеет значение?

Я старался говорить бодро теперь, когда все пришло в движение. Гул проносился у горизонта.

Так я ничего и не понял в этом городе. Я рассчитывал встретиться со множеством умных людей.

Никто мне не встретился умнее Лагуны, не прочитавшего за всю жизнь ни одной книги. В руки он их никогда не брал.

Никакого пространства, и блага цивилизации сомнительные.

Не понимаю, как я там мог находиться столько времени.

Топ дома не было. Витамин стал присматривать машину, и тут появился Лагуна с выпученными глазами.

— Все, я нагулялся. Двинули домой.

Спортивный костюм хорошо скрывал лишний вес, который появился у Лагуны на городских хлебах.

Витамин подогнал машину.

— Мы пойдем пешком, — сказал я.

— Да, — подтвердил Лагуна. — Только надо сделать припасы.

— В руках потащите? — сказал Витамин.

Он барабанил пальцами по рулю.

— С техникой будь осторожней, — сказал я.

— А что будет с моими магазинами? — спросил Витамин.

— Забудь, — сказал я.

— Да, — сказал Лагуна, — забудь.

— А что? — Я повернулся к нему. — Что ты видел?

— Такое творится, что и не описать, — сказал Лагуна.

— Та-ак, — протянул Витамин. — У меня, в принципе, все застраховано.

Лагуна рванул вперед, переваливаясь и трясясь накоплениями по бокам.

Слабый свет проступал сквозь темноту. Свалка окружала отель.

Нас едва не засыпало на выходе из города.

Но это было там, а здесь было ничего, тихо. Весь путь мы прошли пешком. Домашние животные нам уже не попадались. Лагуна уверял, что одомашнит любое животное, лишь бы сократить расстояние, но когда из темноты показались приветливые лошадиные морды, мы стали держаться ближе к деревьям.

Фермеры лишились дара речи, когда вместо своей горячо любимой домашней живности обнаружили шипящих от восторга существ, бросающихся на сетку, на заборы — к свободе.

Они желали быть неразлучными со своими любящими хозяевами.

Фермеры повсюду демонстрируют свою душевность в обращении с животными. В природе у них тоже найдется немало приятелей. По дороге я даже на кошек посматривал с опаской.

Свет от единственной лампочки освещал пустырь перед отелем. Раньше здесь стояли прекрасные машины.

После короткого, короче жеста, движения, могучие двигатели уносили их владельцев, куда угодно.

Теперь это пустырь, и трудно представить на нем машину. Разве что покорёженную. Но и таковых не наблюдалось.

Мы вошли в холл. Лифт не работал.

Двери были распахнуты. Мы выбрали комнату.

— Остановимся здесь, — сказал я.

— Тебе видней, — выдохнул Лагуна.

Он сожалел о других номерах. Он привык к комфорту. Комфорту, которого больше нигде не было.

За нами оставались разрушенные города. Огромные толпы повалили из них, разбрелись по округе. Со многими встречаться было просто опасно.

Обезумевшие люди угощали друг друга, отдавали последнее.

Лагуна тоже не прочь был ввязаться в борьбу, но я отвлек его. Разруха разрухой, но во многих лавках предусмотрительно оставались нетронутые товары. Значит, не все потеряно, решил Лагуна.

Лагуна растянулся на кровати. Заложив руки за голову, он смотрел в потолок. Лампочка еле горела. Лагуна ни на что не обращал внимания. Он думал о чем-то.

Чтобы вновь отвлечь его, я метнул в стену тяжелый столовый нож. Он пробил обшивку и с гудением задрожал. Лагуна отреагировал по-своему.

— Из какого мусора сделаны эти стены. Вот нож — провалился в дыру.

Нож действительно провис. Меня это не смутило, и я метнул другой нож.

Лагуна слегка оживился. Ему, может, впервые в жизни пришлось улечься на пустой желудок.

Может, только этим и объяснялось его настроение. Но это было поправимо. Лагуна задумчиво выслушал мои доводы.

— Я и забыл, что можно ловить рыбу, — сказал он.

— В окрестностях уже наверняка полно живности.

Лагуна вздернул брови.

— Да, — сказал я, — кролики всякие, куропатки. Козы еще.

— Козы? — сказал Лагуна.

— Да, козы, индюшки…

— Индюшки?

— А что ты хотел?

— Нет, нормально. Индюков я люблю.

Я не понимал, шутит Лагуна или нет. За время жизни в городе он изрядно зажирел.

Одежда позволяла это скрывать.

Одевался теперь Лагуна с большим вкусом. Советовался с дамами. Например, обсуждал одежду с Топ. В результате сам был похож на индюка. В своих обтекаемых шелках, с распущенным хвостом.

Он выглядел так даже сейчас, лежа. Он и на простой кровати возлежал, выгнувшись и выставив бок.

Я вздохнул.

— Подозреваю, что ты на диете.

— Какая ложь! — вскрикнул Лагуна, сверкнув глазами. — Думаешь, здесь есть буфет?

Кровать с грохотом обвалилась. Лагуна, не шевелясь, лишь глазами крутил. Такого он не ожидал.

— Ладно, идем.

Лагуна вскочил на ноги и стал ощупывать свой живот со всех сторон. Думаю, кровать просто не выдержала его тяжести.

— А ты не изменился! — сказал Лагуна.

Он снова стал прихрамывать. Потянул в городе ногу, о чем раньше и подумать было нельзя.

Я не изменился. Совсем. Зачем меняться? Думал я так же. Обо всем. А что тут думать?

Когда я жил в городе, я всюду видел одно и то же. То, о чем говорил Ядро.

Одно в виде другого.

Все безудержно стремятся к комфорту, и все говорят об одном — чтобы стало еще лучше, вредить немыслимо, достаточно открыть пошире окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, и можно прослыть сумасшедшим.

Я с трудом сдерживался. Как можно так жить?

Тем не менее, все считали эту жизнь лучшей.

Удобств из-за скученности уже не было, а страх показаться неправильным был нелеп, так как это поддерживалось в первую очередь. Эти невидимые путы связывали всех лучше веревок.

Я вынужден был встречаться с разными людьми благодаря Топ на светских вечерах.

На одном из вечеров люди уезжали в деревню. Настроены они были оптимистично.

Но все у них сводилось к тому, как избежать там всевозможных неудобств.

Они многословно объяснялись со всеми, почему они уезжают и почему там точно лучше.

Все с сомнением внимали, но не спорили.

А переселенцам хотелось, чтобы с ними спорили, потому что они кого угодно готовы были переубедить.

Доводов у них было хоть отбавляй. Например, природа. Довод. А еще? Хм. Природа в деревне как-то снова приходит на ум… Людей там меньше. А вот природы там действительно много. Что с ней делать, не знает никто. Кроме, как использовать ее или переделывать. На это весь город мастер.

А там как быть? Что такое природа, настоящая природа? Пустыня, в представлении многих.

Непреодолимая уверенность в обществе, что всегда все будет, увеличивающийся доход, гарантированная забота, что бесперебойно должны поставляться совершенные вещи — другие не принимались — выглядела настолько непонятной, что я лично всегда удивлялся, можно сказать, такому нахальству.

Одна услуга неминуемо порождала другую, картина повторялась, как тут измениться?

Нельзя меняться, весело подумал я.

В соседнем номере в платяном шкафу обнаружились консервы. Лагуна преобразился.

— Ты только посмотри! Какое качество! Мясные!

А ведь Лагуна мечтал стать рыбаком. Хорошо, что не стал им. Поставлял бы прекрасную рыбу, а та по цепочке стала бы превращаться в «натуральный продукт».

Лагуна вскрывал одну банку за другой.

Он считал, что продуктами запаслись наиболее предусмотрительные туристы.

— За что я их и люблю, — заявил он, жуя. — Туристы! Люди! М-м!

Мы вернулись в свой «люкс». Я прихватил с собой номер местной газеты.

Лагуна сонно слушал новости. Их было немного. Все сводилось к тем же загадочным явлениям, что наблюдались повсеместно. Разрушение зданий, выход из строя автомобилей, бытовой техники. Отказывали тормоза, не работали замки.

Чем лучше, глаже были вещи, тем легче они разрушались. Также не держал клей, свежевыкрашенные фасады облупливались.

Домашние животные быстро дичали, издавая радостные вопли, они уносились прочь.

Люди, все раздав, тоже куда-то подевались.

Лагуна задремал.

Я тихо вышел из комнаты.

Местность казалась чужой. Деревья стали больше. Я шел, как в тоннеле. Океан, как обычно, поплескивал волнами. Что-то вытягивалось рядом. Змея, подумал я. Бежать было поздно. Змея двигалась однообразно. Это было щупальце.

Туловища не было. Одно гигантское щупальце, а рядом еще одно, наполовину в воде.

Тучи опускались все ниже. Я, человек закаленный, с содроганием смотрел на них. Некоторых можно было коснуться рукой.

Я пошел по трассе обратно. Природа пробуждалась. Мимо пронеслись олени. Я невольно ускорил шаг.

Лагуна храпел. Он храпел так, что стены тряслись.

Один нож продолжал висеть в стене. Телефон на тумбочке стал издавать слабый звон.

Я не спешил поднимать трубку. Телефон дрожал и от храпа. Я положил на него руку и понял, что звонок есть.

Так опытный рыбак по лесе определяет, есть ли рыба.

Я приложил трубку к уху. Донесся неясный шум.

Телефон был соединен с другим номером посредством обычной трубы.

Сверху кто-то возился с трубой и говорил:

— Так я и знал.

До этого нам встретиться было невозможно. Всегда мы встречаемся, когда что-то происходит.

На этот раз Ядро решил, что призван чинить разную технику.

— Ядро, — сказал я, — спускайся к нам.

— Сейчас, — сказал он, — только определю, где вы. Здесь находится шкала звука.

О, технический прогресс, подумал я.

Ядро определил, где мы, распахивая двери.

Мы пытались скрыть радость от встречи. Выглядел Ядро совсем неплохо. Раньше у него нос изгибался, скулы торчали. Теперь это был смуглый ладный мужчина с островов.

Ядро, пряча взгляд, вышел.

— Куда он? — спросил проснувшийся Лагуна.

На улице на чемоданах сидела группа.

Ядро подошел к ним кошачьей походкой.

— Заждались?

Он быстро посмотрел в мою сторону.

— У Ядра клиенты, — сказал я.

— Какие клиенты? — с недоумением сказал Лагуна.

— Туристы, — сказал я. Что-то это мне напоминало. Это уже было. Были туристы. И, вероятно, будут.

Туристы будут всегда, осенило меня.

Лагуна поворочал глазами. Он толком еще не проснулся. Раньше он просыпался мигом.

События последних дней повлияли не него. Он не был готов к таким крутым поворотам.

Ядро что-то объяснял туристам. Наверно, про класс отеля.

Одна женщина сиротливо сидела, подобрав под себя ноги, перебросив плащ через колени. Она, похоже, не понимала, что происходит.

Ядро указывал на холл. Группа проследовала внутрь. У нее не было никаких оснований доверять Ядру, но она, тем не менее, охотно прошла в грязный отель.

— Я хочу работать, — ныл один мужчина. — Я должен был идти на работу. Я как раз собирался идти на работу. Я не хочу отдыхать. Не нужен мне ваш люксовый отель, ваши экскурсии. Я не желаю вести праздный образ жизни. Я был занят тем, что мне интересно, а, главное, полезно обществу, обществу в первую очередь, понимаете? А так я не хочу, не хочу, не желаю…

— Ваша работа уже никому не нужна, — отвечал ему другой мужчина. — Будете ею заниматься в свободное время. А оно теперь всё у вас свободное. У нас теперь всё есть и так. Все будет. Немного разрухи вначале, как сбой, и всё наладится само собой. Теперь природа на нашей стороне.

— Природа вывалила на нас свои излишки, — серьёзно сказал первый. — Скоро это закончится.

— Нет, это механизм, он стабилен. Мы этого хотели — мы это получили, нам подали.

— Можно понять, почему это произошло, — сказал один мужчина, поднимаясь по разбитым ступеням. — Мы только потребляем и знать не хотим про поля, про стада, пасущиеся параллельно на далеком лугу. А ведь именно им мы обязаны происхождением столь обожаемых нами продуктов.

— Может, мы должны сами попасти эти стада? — не выдержал другой мужчина.

Странно, но никто не возражал. Может, туристы и не вслушивались, а может, и сами думали по-другому.

Неплохо было бы все делать самим, как это было веками.

Первый мужчина пробурчал что-то, волоча чемодан. Туристы напоминали беженцев.

Они расположились по комнатам и сразу затихли.

Я ожидал, что сейчас раздадутся крики, и возмущенные туристы вылетят из номеров, в которых ничего нет, даже занавесок, хотя кое-где обрывки болтались. Да что там, стекол нет. Роскошь.

Было тихо. Наверно, туристы попадали у себя от усталости, ничего не заметив.

А Ядро вернулся к нам.

— Приношу пользу, — пояснил он.

— А-а… — сказал я понимающе.

— Набрел на них на дороге, — сказал он. — Как их бросишь? Предложил свои… свои… — Он задумался. — Помощь.

— Да, — сказал я. — Теперь все в этом нуждаются.

— Корысти никакой, — сказал Ядро.

Мы не говорили о том, что мы снова вместе. Почему мы не можем быть вместе в обычное время? Раньше мы всегда были вместе.

Я вышел из отеля. Я двигался к салону. Места были знакомые. Лунные блики скользили по мхам.

Я прислонился к дачной изгороди.

Передо мной предстала огромная кукла. Кто же её такую сделал? Таких вот невероятных размеров.

Она сидела, растопырив ручонки. Я подошёл к кукле. Она была безжизненна.

Кожа высохла, потрескалась крупными трещинами, и лицо, и глаза тоже, одинаково.

Я услышал тихий голос. Я не сразу повернулся. Это было ни к чему.

В салоне стояла Топ.

— Ты нашел куклу.

Вокруг простирались трущобы. Топ взяла меня за руку.

— Не нужно объяснять ее существование.

Мы пошли по дороге. С необъятной помойки тянуло сильнейшим смрадом.

У театра виднелся слабый огонь. На пороге стоял Досуг, накинув на плечи куртку.

— По утрам бывает прохладно. Привет соседям. Я тебя знаю. Ты будешь искать перекосы. И они, конечно, есть. Например, собрали урожай. Надо хранить сегодня, а потреблять потом. Запас — явный перекос.

Топ едва держалась на ногах. Мимика определила ее в тихий дальний зал.

— Как уютно! — воскликнула Топ.

Мы вышли на улицу. Оказывается, все равномерно распределились по округе.

— Пешком можно добраться, — сказал я.

— Пока не ходи. Они устраиваются. А у меня есть опыт. Я быстро устроился.

Пожалуй, слишком быстро, подумал я.

Мы сели на скамью.

— Что-то никого не видно.

— Мы хотим сделать этот мир лучше, а лишнее убрать, — сказал Досуг. — Шучу. Все есть.

— А если всех собрать?

— Тебе что, больше всех надо? — Глаза у Досуга стали колючими. — Здесь таких не любят. Никто на уговоры поддаваться не собирается.

— А как же компании?

— Сборища? — подозрительно сказал Досуг.

— Компании, дружба, — сказал я.

— У первобытного костра, — задумчиво сказал Досуг. — Живи каждый сам по себе, свободно, и все выровняются сами собой.

Я прикрыл глаза. Остался натуральный продукт. Они равноправные члены общества.

— Природа пошла нам навстречу. Мы уговорили ее. Неизменно движение вещества с неизменными качествами. Пышные деревья, луга, озёра, полные рыбы, изумительные виды. Покой и тишина. Редкие звери, как иллюстрация, украшение пейзажа, застывшие, они иногда двигаются, вреда не причинят. Всё неживое, и только горстка людей среди всего этого изобилия и разнообразия. И можно ни с кем не общаться. Теперь с оригиналом ничего не случится.

Искусственные люди были скреплены природной средой.

Я мог остаться с ними. Конечно, мог. Люди. Настоящие люди. Счастливые, в стерильном мире они обрекли себя на уютное одиночество.

Искусства нет, модель в жизни, в самой её гуще. Они едины.

На трассе Фиаско я отыскал старый кузов. Он завёлся. Дорога проступала с трудом.

Мхи покрывали почву сплошными бугристыми коврами. Влажная луна повисла в тёмном глубоком небе.

Парк становился гуще. Лучи солнца пронизывали его.

Я остановился. Один, подумал я. Мой взгляд затерялся в бездонном небе. Как хорошо. Нет больше спутников, нет связи, нет хлопот. Чистые линии, природные краски. Нет перенаселения.

Я до самого пансионата не останавливался.

Внутри, конечно, никого не было. Перила, пол обычные. Нет мастеров.

Холодильник был полон еды. Через час начало темнеть. Я подошел к окну. Ночь наступала.

Я включил свет. Лампы медленно разгорались по всему потолку.

Я находился в освещенном павильоне. Большие занавески вдоль окон не давали ощущения защищенности.

Из входной двери пахнуло свежестью. В ночном небе вытянулась радуга.

Большие ступени, теряющиеся в темноте, вели в подвал. Я не стал спускаться.

Давно я не спал с таким удовольствием. Кровать самая простая. Мне снилась рыбалка. Мне снилось, что я ловлю рыбу прямо в полу. Как там движется леса, ума не приложу.

Сквозь сон я слышал слабое гудение.

Утром я с таким же удовольствием проснулся, решив осмотреть дом.

Мы не так проживаем свою жизнь. Как определить, в нормальной ты жизненной колее или нет? Нас должны пугать все перемены, даже появление друга, родственника.

Не успеешь оглянуться, как ты вдруг в новых, непривычных обстоятельствах, и совсем нет уверенности, до оторопи.

А мы безмятежны в довольно странных условиях. Я откинул одеяло.

Сквозь стеклянную стену лился белый свет.

Никто не беспокоит. Гудение не прекращалось.

Я вспомнил про подвал и пересчитал ступени вниз.

У освещенной витрины находился человечек. Он насыпал зелень в блюда.

— Кому ты готовишь, Феномен? — воскликнул я.

— Да тебе, тебе, — сказал Феномен, попутно отправляя в рот самые лакомые кусочки.

— Мне? — удивился я. — Зачем?

— Я должен быть слугой. Я же кукла.

— Ты не кукла, — убежденно сказал я.

— Внешность у меня такая.

— И не во внешности дело, — сказал я.

— Да. Я хочу помочь. Для контакта, для общения.

— Вот именно.

— Угощайся, — сказал Феномен, подвинувшись. Он с досадой нахлобучил мешающую шляпу на арбуз.

Я зачерпнул салата.

— А что это гудит? — поинтересовался я.

Феномен вздохнул.

— Производство. Все заповедно, неприкасаемо. Производство тоже. Выпускаются необходимые товары. Да, да, товары, представь себе. У них имеется и ярлык, и цена. Правда, их можно и не приобретать. Целая индустрия работает. Работает тихо, сама. Многие скучают по работе и устроились там. Но все работает, повторяю, и без них. Работники пытаются не обращать на это внимания. Фабрики незаметны, они влиты в леса и поля, обтекаемые такие.

— Вот откуда гудит, — сказал я.

— Вина хочешь? — недовольно сказал Феномен.

— Валяй.

Он откупорил большую бутыль.

— Но многим нравится ничего не делать. Жить просто так. У многих, оказывается, нет никакого зуда, этого внутреннего гудения. — Он прикрыл один кукольный глаз, наполнил бокалы. Получился тост. Неплохо. — Но что-то пробежало между людьми, мешает сходиться.

— Серьезно? — насмешливо сказал я.

— Не веришь? — мрачно сказал Феномен.

— Не-а.

— Публику слишком часто обманывали. Вот все и замкнулись.

— И никто не собирается вместе? — задумчиво спросил я.

— А зачем? — сказал Феномен, вновь разливая вино. Он зевнул. — Если повода нет.

Я сощурился.

— Может, ты все-таки кукла?

При этих словах Феномен ещё больше погрустнел.

— Какая разница? Я реагирую на все. Вот беда. Таким образом, я, может быть, и кукла. Хотелось бы быть бесчувственней. Как вы.

Я растроганно чокнулся с ним.

Почему в нас, цивилизованных, вызывает такое отвращение давление?

Я ведь намного сильнее Хлама. А я уступаю, чем безмерно пугаю его.

Хламу от меня не уйти. Почему же я с ним не расправлюсь?

А ведь я хочу его переделать. Вот в чём дело.

А самому быть причиной не хочется.

Я испытывал сильное одиночество.

Феномен мил, но он неживой. Нужно было с ним прощаться. Не дал он мне побыть в одиночестве, насладиться им сполна.

А, собственно, что он тут делает? Зачем он здесь? Вина попить? Вон взгляд какой бессмысленный. Не от вина. Мне нравилось быть в одиночестве.

Может, это и не вершина удобства, но меня вполне устраивало.

— Не ходи туда, — ровным голосом сказал Феномен.

Я встрепенулся.

— Вот вы про меня все — кукла, кукла, — сказал Феномен. — А о своём происхождении задумывались? Ведь доказательств нет. Кто ты.

— Да, — усмехнулся я. — Это было бы интересно. Но мы только этим и занимаемся всю жизнь. Определяем себя.

— Мы куклы, но нас никто не создал, — сказал Феномен. — Так? Производителя нет. Отсутствует совсем. Всё как-то создано — все вещи, и биологический мир эволюционировал, всё классифицировано, всё имеет ярлык и точный адрес, а у нас? — с обидой продолжал Феномен. — Как же так? Ничего, ни эволюции, ни автора, а мы есть.

Мы все время ищем оправдание своему существованию.

— Хочешь, будет праздник? — сказал Феномен. — Могу устроить.

— Можешь устроить, — сказал я. — И тебя даже упрашивать не надо.

— И меня даже упрашивать не надо, — сказал Феномен.

С улицы послышался шум. Это собирались гости. Я резко оттолкнулся плечом от витрины.

— Пойду, — сказал я. — Всё не бесконечно.

Феномен с бокалом ножкой между пальцев даже не пошевелился. Он понимал меня.

Равенство.

Я дошёл до трущоб. Меня окружали развалины. Даже следы колёс сохранились, Я стал медленно спускаться.

Ящики были на месте. У них появились глаза, они, не мигая, смотрели на меня. Я так и сел на один кокон.

Вот почему Шедевр так спешил избавиться от них. Упаковка, предназначенная для кукол, приветливо повернулась лицом. Сколько таких оболочек, слепленных природой без эволюции?

И человек, своими руками способный изготовить всё, что угодно.

Что я здесь делаю, думал я. Я не хотел развития событий.

В ящиках были эталоны.

— Здесь вы сможете найти себе друга… — прошелестел тихий голос из ящика.

Будущее, никому не нужное.

Взгляды гасли. Я не вызывал у публики больше интереса. Вот и хорошо. Сеанс окончен. Глаза становились бесцветными.

Я выбрался наружу. Кто-то будто следил за мной, помимо глаз.

Невидимая оболочка, она всегда снаружи.

— Но кто-то всё это сделал? — закричал я на весь развал, на весь мир.

Никто. Кроме окружающей среды, прозрачной, как плёнка. Она объединяет, и этого хватает.

Я снова спустился в подвал. Он был пуст.

А может, я место спутал? Растерялся так.

Я повернулся и остолбенел. Между развалинами массивно застыла квадратная фигура. Шоу. Никто так близко его не видел. Без последствий.

Шоу его прозвали оттого, что у массы точно глаз никаких не было. Но всегда казалось, что она неотступно наблюдает. Видит тебя отовсюду.

Такое было впечатление. При ее появлении происходят странные, зрелищные вещи.

Я стал медленно подходить.

До определенного момента фигура ждала, потом её стало тихо уводить, потряхивая, в сторону.

Цвет ее был местами красноватым, местами зеленоватым, подсвечивающим прозрачный ровный тон.

— Эй, лапонька — сказал я.

Масса, упруго качнувшись несколько раз, с достоинством остановилась.

Мне очень беззвучность ее не понравилась.

А ведь оно должно быть внутри, подумал я.

Всё колышущееся, мятущееся, без признаков должно быть внутри, скрыто всегда.

Если отделить от нас оболочки, слой за слоем, останется нечто аморфное, но совсем не смутное, оно точно знает, чего хочет, и вынуждено притворяться под бременем признаков. Как далеко они нас уводят.

Мы же на них смотрим всю жизнь.

Масса появилась подальше. Она сдвинулась за скалу, исчезла.

Ни одного ровного входа, все кривыми ромбами. Я задумчиво постоял.

В подвалы тёмными струйками стекала вода. Все входы были одинаковы.

— Ты ищешь нас?

Возле прозрачно-красноватой фигуры стояли мои друзья.

Откуда они здесь, подумал я и сказал:

— Но кто-то все это сделал?

— Ты, — сказал Ядро. — Ты сделал.

— Да, — сказал Витамин. — Да ты не расстраивайся.

— Мы не в обиде, — подтвердил и Лагуна.

— Ты всегда жил в столице, — сказал Шедевр.

— Разве мы не приехали сюда в детстве?

— Существовала только столица.

— Наверно, мы жили в трущобах. Мать непрактична.

— Она особа романтичная, но ты был рационом столицы.

Я вытаращился.

— И окружение у тебя было самым блестящим. Генерал Абсурд, в молодости Ядро, президент Опыт, вечный претендент Юбилей, олигарх Тугодум, магнат Бум, академик Феномен, щеголь министр Кредо. В молодости Витамин. Прирожденный организатор. Все они были лучшими. Я был архитектором. Разумеется, самым известным. Мне пришлось всё восстанавливать, разрушая. Столица всегда была здесь, на побережье. Мэром тогда был Лагуна. Не жизнь, а сплошное изобилие. Вещей становилось всё больше, и ты среди них был беспредельно одинок. Ты отделился от всех, и мир распался. Ты появился на побережье, в пещере, среди скал и ветров, на пустынном берегу. В этом месте возник изъян. Изъян! Это был твой дом. Настоящий дом. Твоя крепость. Насколько цивилизованный мир становился пуст и совершенен, настолько ярок и силен становился изъян. Ты воспроизвел внешние признаки сам, в соответствии с окружающей средой. И появились мы. Мы стали твоими бессознательными, ясными, понятными гранями. Мы всегда были ярче тебя. Мы понимали, что нас подвело: мы сами — блеск твоего окружения. Объединить мог только ты. Тебе все было под силу, шоу работало безупречно. Надо было разрушить искусственный мир. Его надо было украсить. Сделать лучше. Изъян стал свободен. Он слился с миром. Модель заработала в полную силу. Твоё первоначальное одиночество, искорежившее это место. Теперь оно никому не грозит. Добившись полного успеха в жизни посредством своего окружения, ты всё знал и больше не ошибался в естественной среде, создавая искусственное окружающее, все расставляя снаружи так, как нужно было только тебе.

— Хорошо бы рассказать об этом Парадоксу, — сказал я. Меня интересовали детали.

— Да, неплохо бы, — согласился Шедевр. — Но Парадокса больше нет, например. Людей больше нет.

— Вот как? — сказал я. — И вас?

— Ты не переживай, — сказал Витамин.

— Ладно… папаша.

— Ах, папаша!

— Ты не расстраивайся! — сказал Лагуна мне вслед.

Шедевр и Бум срывались в хохот в кулаки.

— Ты тоже был в модели! Но себя не узнал!

Я себя узнал. Только вы никогда не стремились к власти, чинам и славе. Так я вам и поверил. Шоу верить нельзя.

Топ так понравилось у Досуга с Мимикой, что она пока не хотела покидать эти места. Она совсем пришла в чувство. Я только радовался за нее.

Все вокруг жили размеренной жизнью — я ждал событий, их не было.

И ничего страшного не происходило.

Жители бережно относились к орудиям труда, которые больше нельзя заменить.

Самым странным было то, что ничего не происходило, и всех эта жизнь устраивала. Теперь все были вместе, скрепленные искусственными процессами.

Осталась маленькая прослойка вместо волн поколений, как плёнка, как цвет на воде, одно поколение.

Одно поколение новеньких людей.

Праздник спокойно объял, окутал слабосильную цивилизацию, и все оказались в нем.

Всё природа может переварить на своём пиру разложения в жерновах рассветов и закатов — его она не сможет переварить никогда.

Она не сможет его укутать заботой, он сам кого угодно укутает, несмотря на то, что выглядит независимо, одиноко, нелюдимо.

Он неповторим, своеобразен, всегда готов заиграть всеми своими гранями, всеми красками.

Меня не тронь.

Темно было в моей комнате. За окном вспыхивали зарницы. В колбе помещалась молния с тихим громом.

В колыбели спал младенец. Я долго вглядывался в его черты. Я протянул руку. Ребенок тоже вытянул руку.

Наши пальцы соприкоснулись. Я с огромным облегчением перевел дыхание. Топ спала.

Она вдруг тоже протянула руку.

Меня окружала приятная сонная тишина дома.

Я добрался до побережья. Ветер гнал волны, хотя небо было ясным, и было совсем тепло.

На ножки огромного стеклянного стола с овальными гладкими краями набегала прозрачная вода, изогнутые, они были неравномерно погружены в песок, и легкие ракушки ударялись о них.

За столом сидели, слегка развалясь, мои друзья, Шедевр, Лагуна, Витамин, Бум и другие.

Солнце заливало все вокруг. Я не спешил всех приветствовать. Я рассматривал вилки, ложки, ножи, вазы, все предметы сервировки.

Лагуна пытался отодвинуть для меня стул, но он завяз в песке.

— Садись, — прихлопнул по другому стулу Витамин. — Подай-ка мне вина, — сказал он Лагуне небрежно. — Не в службу, а в дружбу.

Ещё миг, и как же я буду рад им.

— А, вот и ты! — сказал Шедевр. Он приглашающе повел рукой. — Посмотри, какая вокруг первозданная природа.

Стол был бесконечен, как трасса, многие места ещё пустовали, некоторые стулья были опрокинуты.

Ядро, наклонившись, подкармливал жирафа. Абсурд виновато задвигался.

— Ты благополучен, Абсурд?

— Да. Теперь всё хорошо. У меня всё в порядке.

— Жаль. Я мог бы помочь, — сказал я.

Уют никак не могла справиться с тяжелым стулом. Витамин помог ей.

Витамин благосклонно улыбался мне, несмотря на все потери, и это было неудивительно, у него была широкая натура.

Стулья поднимались, на них усаживались гости.

Я не спешил никого приветствовать, но пусть они не думают, что пауза будет длиться вечно.

Эпилог

Ретро

За запотевшим стеклом ночного бара проносились машины. Народу было немного. Оркестр играл ретро.

Ядро участливо обсчитал официанта и удовлетворенно смаковал коктейль, растягивая миг удовольствия.

Мы с Лагуной и Мимикой занимали места, а Витамин скалил зубы с симпатичной туристкой у стойки, с которой Азарт пытался смахнуть несуществующую крошку.

— Вы мне кого-то напоминаете, — сказал Витамин девушке. Он безошибочно отыскивал свободных девиц.

Когда Витамин приближался к девушке, оказывалось, что она уже никого не ждет.

Лагуна водрузил локти на стол.

Топ, позвонив домой, вернулась. Волосы у нее были зачесаны на одну сторону, отчего ее лицо сделалось задумчивым.

Какой-то человек остановился у бара. Сквозь мутное стекло угадывался его неясный силуэт.

Топ, не отрываясь, смотрела в его сторону. Я быстро прошел между столиками, огибая их, и выглянул в темноту.

Фигура в плаще и шляпе удалялась на моросящем дожде.

Content

Юрий Павлович Гуцу
МАНЕКЕН ЗА СТОЛОМ

Глава 1 Сувенир

Глава 2 Комфорт

Глава 3 Балласт

Глава 4 Ниша

Глава 5 Шоу

Глава 6 Изъян

Глава 7 Оригинал

Эпилог Ретро