Таэль Рикке (Виктория Абзалова)

ФАНТАЗМ

Часть первая

Айсен даже обрадовался, когда могучий белокурый франк купил его, причем не требуя от хозяина попробовать товар. На днях ему исполнилось 15 — а это был почти предельный возраст. Рабов из школы удовольствий начинали выставлять на торги с 10 лет, по особым пожеланиям — и раньше, так что обычно мальчиков покупали лет в 11–12, максимум в 13. Иначе, участь, которая ждала его, была еще страшнее: жизнь впроголодь, постоянные наказания, грязная работа в лучшем случае, а то и поле, копи…

Им недвусмысленно объясняли, что в случае немилости господина есть только два варианта: шелковый шнур и мертвецкая яма для негодной забавы либо, если господин был экономным, участь игрушки уже для остальных рабов. Несмотря на знания этикета в самом его утонченном варианте, стихосложения, музицирования, танца, языков и иным премудростям помимо основного предназначения — еще никому из рабов для удовольствия не удалось закончить свою жизнь в покое и уюте. Обычно, в лучшем случае прискучивший хозяину наложник, переводившийся в разряд обычных домашних рабов, переходил к кому-нибудь из ближних слуг или старших рабов. Постепенно, по мере утраты товарного вида, скатываясь все ниже, — вплоть до «морилки»: бараков для общественных рабов, выполняющих самые грязные и неприятные работы, по сравнению с которыми занятия углежога под палящим солнцем или помощника бальзамировщика казались благословенной милостью Пророка.

К тому же, Айсен слышал на сколько жестоки бывают остальные рабы, к таким как он, изыскивая сотни способов, чтобы поглумиться или досадить тому, кто хотя бы на несколько мгновений обладал большими благами, чем они, и не задумываясь над тем, чем за эти блага приходится расплачиваться.

Альтернативой всему перечисленному могла быть только участь раба для гарема, чтобы почтенные жены не скучали. Такие евнухи ценились особо и за воспитание, и за то, что обеспечивали одновременно покой хозяина и душевное здоровье многоуважаемых дщерей праматери Хаввы, сестер прародительницы Агари, святой матери Пророка и его праведных жен.

В самом деле, такое решение избавляло от необходимости опасаться заигрываний на стороне, разбавляло гремучую смесь тесного женского мирка на их половине, а главное, — можно ли ревновать к евнуху-рабу? Скорей уж, к стеклянным фаллосам, которые раз в жизни заказывала и самая отъявленная скромница, чтобы наполнив их теплой водой, погрузится в мечтания о супруге, предаваясь своим невинным играм.

Вот только и самому привередливому мужчине не сравниться с обычной женщиной в скверном расположении духа. Обычно подобные рабы заканчивали еще быстрее и еще плачевнее: хозяйке было достаточно пожаловаться на дерзость.

Еще маячила перед Айсеном иная возможность: служба в школе, уже в другом качестве. Но и в этом случае, ему удалили бы яички, что бы сохранив потенцию, избежать эякуляции. Наверное, это было бы хуже всего: помимо того, что Айсен до ночных кошмаров боялся стать евнухом, он не чувствовал в себе даже малейшего желания взять кого-нибудь из своих товарищей по несчастью, хотя такое случалось часто. Покорность все же приживалась не у всех.

Переживая свою негодность, он знал в чем ее причина, почему его так долго не желали покупать: он так и не научился находить удовольствие в услаждении хозяев. Такое случалось. Бывало, что некоторые мальчики не выдерживали обучения, пытались бежать или кончали с собой. К добру или к худу, Айсен был не из таких. Единожды увидев наказание для беглеца — живого мальчика, которого привезли вместе с ним, растерзали дикие кошки, он просто смирился со своей участью, решив принять судьбу, какая бы она не была, раз он не в силах изменить ее.

Он старался услужить, но видимо то, что он старается за страх, а не за совесть было слишком очевидно! Так что Айсен оставался последним из своих однолеток в школе Бабудай-аги, несмотря на то, что считался одним из самых красивых.

Школа хотя и была кошмаром — зато привычным. А сейчас он шел в дом своего нового господина не только с облегчением, но и с испугом.

Спустя каким-то часом позже, запертый в подвале, он уже проклинал свою судьбу. Айсену было плохо — его господин, его первый настоящий мужчина, оказался чудовищно груб. Едва увидев приведенного к нему юношу, он резко приказал опуститься на четвереньки, что Айсен немедленно выполнил. На нем не было никакой одежды, но за 8 лет в школе юноша привык ходить нагим, и уже давно перестал испытывать стеснение по этому поводу.

Он лишь мельком успел рассмотреть стержень своего нового господина — напряженный и готовый к соитию, член был гораздо длиннее пяди и толщиной почти в руку самого Айсена. Обычно, натренированная попка юноши могла спокойно принять в себя и более могучее орудие, но господин не счел нужным ни подготовить его дырочку, ни смазать ее. Он просто вонзился вглубь, исторгнув из груди мальчика крик боли, приглушенный в последний момент. После последующего яростного совокупления, юноша до сих пор ощущал боль и жжение в проходе, а от жестких пальцев франка на теле остались синяки. Так что думать о том, что будет в следующий раз, было противно и страшно. К тому же, стараясь превозмочь боль и прочие неприятные ощущения, он наверняка недостаточно усердствовал, чем вызвал недовольство своего хозяина: иначе, почему его заперли в подвале, а не указали его место в новом доме. Так что, кроме всего прочего, часы Айсена были отравлены еще и ожиданием возможного наказания.

В школе существовало особое наказание, рассчитанное так, чтобы не испортить внешность ценного раба. Провинившегося старший евнух Керим, связывал особым образом, так что на коже даже не оставалось следов, но спустя некоторое время тело наказанного начинали сотрясать мучительные судороги. Раб был связан так, что не мог даже шевелиться, только кричать. Кроме того, уже связанного могли подвесить, меняя положение изогнутого тела, чтобы наказанный оказывался на определенное время вниз головой. Но самым страшным дополнением были иглы, которые евнух с точностью мастера вгонял под ногти рук и ног жертвы, десны, уретру и другие болевые точки. Единственным риском при таком наказании было то, что несчастный мог сорвать голос — но голос не обязателен для раба. Тем более для такого раба.

Наказания Керима не выдерживал никто. Айсен сломался на пятый раз, и с тех пор был одним из самых послушных и исполнительных учеников. И сейчас он надеялся лишь на то, что господин будет милостив и наказание не продлится слишком долго.

* * *

Действительно, в подвале он провел гораздо меньше времени, чем хотелось бы после.

На этот раз Айсен пытался превзойти себя, — каждым своим движением и жестом он демонстрировал ту утонченную науку, которой его учили всю сознательную жизнь. Подавая фрукты, наполняя господину кубок, он старался двигаться так грациозно и соблазнительно, как только возможно. Грудь юноши вздымалась от волнения, ресницы трепетали, когда он застыл коленопреклоненным у ног хозяина…

Увы, немалая часть его самоконтроля уходила на то, что бы отрешиться оттого, что его все сильнее тошнило от запаха пищи, алкоголя и ароматических масел: господин не потрудился распорядиться, что бы запертого в подвале раба покормили, а стащенные со стола тайком приторно сладкие цукаты не пошли впрок. Он был согласен даже на боль, лишь бы все кончилось быстрее, но…

— Покажи-ка мне ваше знаменитое искусство! — потребовал франк.

Айсен с трудом заставил себя выполнить его приказ немедля. Приблизившись к развалившемуся на оттоманке хозяину и освободив его полувозбужденное «достоинство» из плена свободных домашних одежд, он ощутил резкий одуряющий запах пота, мочи и скисшей спермы. Как видно, его господин не утруждал себя лишними омовениями. Его длинный, слегка кривоватый, но очень толстый член, лишь слегка сужающийся к еще прикрытой крайней плотью головке, и покрытый густой сетью набрякших вен, подрагивал у самых пухлых губ юноши. Хоть и не до конца поднявшийся орган обильно сочился мутноватой жидкостью, скапливающейся у щели уретры. Волосы в паху, и на отвисших громадных яйцах слиплись от пота и мочи, и даже пахли пылью.

Сделав над собой очередное усилие, Айсен приоткрыл рот, впуская в его глубину этого варвара. Его губы плотно обхватили маковку головки и соскользнули вниз, отворачивая лишнюю кожу — Айсен впервые держал во рту необрезанный член и был неприятно потрясен его неопрятностью, ощутив мелкие еще более отвратительные на вкус катышки. Он поспешно изогнул шею, скользя языком ниже уздечки, направляя всю эту мерзость глубже, чтобы уже не ощущать вкуса. Стараясь дышать только носом, он протолкнул похожую на какой-то диковинный гриб головку в самую глотку, вобрав весь огромный стержень полностью, и потеревшись кончиком носа о пах хозяина. Тонкие ловкие пальцы в это время щекотали промежность и мошонку, взрыгивающего от удовольствия хозяина. Айсен осторожно заскользил, насаживая свое горлышко на напряженный член господина, а проворные пальцы продолжали колдовать над его мошонкой.

— Яйца пососи, и жопу вылижи, — раздался грубый приказ.

Айсен не позволил себе противиться: губы и руки сменили положение — теперь уже горячий рот юноши втягивал в себя то одно, то другое волосатое яйцо, стараясь забыть об их гадком вкусе, юркий язычок путешествовал по промежности к заднему проходу, пока ладони сновали по стволу члена. Айсен старательно обработал окрестности, — сдерживать тошноту от отвратительного запаха и вкуса мочи, кожных выделений было уже на грани возможных сил. И все же он заставил себя проникнуть языком в нетронутую глубину ануса хозяина.

— Соси! — прозвучал хриплый возглас.

С облегчением Айсен вобрал ртом уже вылизанный член. Он не успел даже взять его глубоко, лишь провел языком по кругу, как в небо ударила мощная горько-соленая волна… И случилось то, с чем юноша отчаянно боролся весь вечер: его бурно вырвало желчью едва он ощутил вкус спермы.

— Ах ты, дрянь!!! — взревел ошалевший мужчина, отшвыривая от себя раба.

Дрожащий от ужаса, Айсен упал ниц, моля о прощении. Он даже представить не мог, какое наказание обрушится на него за такой чудовищный проступок.

— Мой господин, простите! Я немного болен! Я сейчас все уберу! Простите! Это не повториться!

— Уберешь! Сейчас я это тобой уберу!

Храмовник притянул юношу к вонючей луже и, схватив его за волосы, стал возить там лицом с криками:

— Вылизывай, падла!

Айсен не пытался сопротивляться, хотя и не лизал, просто ездя мордашкой по собственной блевотине. Но это было еще не все, — отпустив его волосы, мужчина обрушил на юношу град ударов, остроносые домашние туфли ощутимо входили в живот и ребра. Айсен не смел даже закрыться, чтобы не навлечь еще более страшную экзекуцию.

Ярость не заглушила вожделения: франк перекинул юношу через спинку низкого диванчика, и одним мощным движением вошел в сухую, сжатую от страха попку. Айсен зашелся хриплым стоном, что странным образом только раззадорило его хозяина. Глубокими рвущими толчками тот терзал недра бьющегося под ним юноши: Айсен себя не помнил от боли и страха — даже в школе их готовили постепенно, увеличивая размер очередного орудия и скорость. Их берегли и лелеяли, не доставляя боли, сверх необходимой.

Еще никогда его не имели настолько жестоко! Даже владелец школы, Бабудай-ага, овладевший им сразу же по покупке, — Айсену тогда было всего 7 лет, — старался двигаться осторожно, объясняя, что его отверстие просто еще слишком мало, но уверяя, что за болью всегда следует удовольствие. С того самого момента, когда почтенный Бабудай-ага совал ему в руки сладости, и до сего мига — Айсен ждал этого удовольствия и уже не верил в него. Он просто привык терпеть, как теперь, пережидая бурный гнев рыцаря.

Насилие продолжалось долго, франк испытал необычайно острое и сильное наслаждение, кончив подряд два раза в самую глубину чрева юноши. Извлекая привядший член из принадлежащего ему отверстия, обошедшегося весьма дорого, он пнул съежившегося в дрожащий комок раба:

— Пшел вон!

Айсен встал, придерживая отбитые ребра, и побрел к выходу. По ногам у него текла сперма господина, с розоватыми прожилками содранной тоненькой внутренней кожицы. В этот раз он знал, что виноват сам, — такого не случалось с ним никогда! Его рот, как и полагается, всегда был услужливо открыт, для тех, кто желал опробовать технику школы. Он мог взять полностью член любого размера, и как бы на самом деле он не относился ко вкусу семени, то уж во всяком случае давно привык к нему… Правда, школа Бабудай-аги была одной из лучших и абы кого там не принимали, поэтому с тех пор, как его стали выставлять, Айсен еще не встречал настолько отвратительный фаллос. Увы, ему оставалось только смириться.

* * *

Теперь Айсену пришлось просидеть в подвале, в почти полной темноте, одному, — дня три. Хорошо хоть ему просовывали лепешки и воду. Когда же его снова вывели, мальчик был не способен ни о чем думать, кроме возможности умыться. Он остервенело смывал с себя вонь и грязь у корыта с дождевой водой, после чего тщательно подмылся, даже не замечая презрительных взглядов немногочисленной гарнизонной прислуги.

Застыв на коленях в ожидании хозяина, юноша старался не думать о том, что ему предстоит, — вообще не думать!

Когда храмовник вошел, Айсен невольно вздрогнул, и заметив это рыцарь довольно ухмыльнулся: страх беззащитного юноши его забавлял и возбуждал. Да, возбуждал, как еще там, в караван-сарае, взбудоражило выражение полной покорности на хорошеньком личике выставленного на помост парнишки.

Магнус не сразу понял, что его настолько зацепило в этом мальчишке, что он впервые решил приобрести себе раба такого рода — не трахнуть кого-нибудь без затей, снимая напряжение в чреслах, а купить в свое хозяйское распоряжение. В этот вечер и в эту часть базара его занесло случайно: вчера капитан берберской шебеки шепнул на ушко о светлоглазой лилии-франконке, захваченной всего неделю назад у Родоса. А женщин здесь продавали редко и надо было знать у кого спрашивать. Да и вообще, местные хотя и оказывались изумительными красотками, если конечно удавалось содрать с них это чертово покрывало, но не уступали в темпераменте их мужьям и братьям. Стоило ли возиться!

Как ни странно, но внешне гордые и свободные соотечественницы были куда сговорчивее! Да и приор после случая с дочкой эмирского лекаря, — даром, что та была еврейка, как и вся ее родня до 12 колена Израилева, — не просто засунул его в эту дыру, но и предупредил о самых неприятных последствиях в случае малейшего проступка.

Магнус просто проходил мимо, довольно предвкушая встречу с блондинкой, из которой уже успели выбить дурь и безмерно благодарной за спасение от плена рыцарю креста, но задержался из любопытства.

Торговля шла бойко. Пророк заповедал чтить жен и матерей, и сестер своих и дочерей окружать заботой, но не только свято место пусто не бывает: мальчики для утех были представлены на любой вкус.

Вначале внимание мужчины тоже привлекли глаза редкого здесь насыщенного синего цвета, и уже потом, задело нечто иное в этих глазах. Что-то, чему он не мог дать названия, и что вряд ли мог выразить сам Айсен.

Магнус подошел поближе и агент расцвел улыбкой так, словно только что всучил ему за кошель золота дырявый башмак своего дедушки. Мужчина не стал его разочаровывать сразу и придирчиво осмотрел раба, ладную фигурку которого не прикрывало даже шелковой тряпочки.

Однако мальчик стоял ровно, не делая попыток закрыться. Он послушно повторял движения, о которых ему говорили, принимал нужные позы, но делал это как-то иначе, не выставляя себя как другие, — иногда дерзко, иногда отчаянно, иногда в нетерпении, — а лишь подчиняясь. Накрашенная мордашка покорно изображала зазывную улыбку.

Покорно… это было то самое слово, что стало паролем и распахнуло двери для всех демонов, что давно гнездились в его душе. Конечно, какая-никакая власть у него была и сейчас, как у начальника гарнизона, да и подобный раскрашенный вид блядей непонятного пола оставался всего лишь блядями, независимо от прибора между ног… Но он нюхом чуял, что здесь дело в другом, и называлось это — покорность, подчинение, абсолютное послушание!

Сейчас, наблюдая, как с каждым его шагом сжимается раб, в то же время умудряясь сохранять положенную позу, Магнус честно признал, что решение было удачным. Девка ли парень, — по правде ему было безразлично: нужная дырка найдется и у тех, и у других. Завораживало иное — власть! Абсолютная власть над человеческим существом, с которым он мог сделать все, что пожелается, и которому даже не придет в голову защищаться, сопротивляться или негодовать…

Мужчина с наслаждением сгреб пятерней роскошную гриву волос, закрывающую слегка выступающие лопатки и уже порядком утратившую свой ухоженный блеск, но не обратил на последнее внимания. Он заставил мальчика запрокинуть голову и посмотреть себе в глаза…

В синих глазах был страх. А еще было видно, что мальчишка не посмеет даже про себя помянуть господина недобрым словом. Магнус восхитился способностями его наставников в дрессировке: абсолют, совершенство!

Если бы он был более образованным человеком, вообще образованным и в частности — человеком, в этот момент, Магнус сравнил бы себя с Геростратом в своих желаниях: обладания, утверждения превосходства своей силы и торжества разрушения…

Но он был только Магнусом Фонтейн, рыцарем-иоанитом, и в его определениях не было ничего возвышенного.

— Раздень меня, — приказал он.

Магнус наблюдал за поспешившим с исполнением юношей, жадным хищным взглядом, не сулившим ничего хорошего.

Ребра и живот все еще сильно болели, и Айсен двигался немного скованно.

— Что-то ты не слишком расторопен! На плеть напрашиваешься?

У юноши начали дрожать руки: его еще никогда не пороли плетью. Плеть оставляет следы, а товар не следует портить. По той же причине их не били руками и тем более ногами.

— Соси! — последовал уже знакомый грубый приказ, который он исполнил почти с облегчением.

Увы, хотя Айсен ублажал своего господина до седьмого пота, — все было напрасно, и удовольствие, перешедшее в раздражение, постепенно сменялось яростью.

— Ты вообще на что-нибудь способен, или я зря заплатил за тебя деньги? — яркая туфля отпихнула юношу в сторону, и раскрасневшийся от вина франк поднялся.

— Простите, господин, — пролепетал вымотанный и испуганный мальчик, с надеждой предложив. — Если пожелаете, я могу сыграть вам или станцевать…

Новый рывок за волосы, вздергивающий его с колен:

— Я похож на нежную барышню?!

— Простите, господин…

— Плохо стараешься, дрянь! — широкая ладонь наотмашь пришлась в лицо.

В ушах зазвенело, из носа и разбитых губ хлынула кровь. Опираясь на руки, упавший Айсен не смел ее утереть.

— Господин, позвольте мне загладить свою вину так, как вам угодно…

— Ты не слишком старателен!! — фыркнул Магнус, с удовольствием наблюдая, как от ужаса черные зрачки все больше вытесняют синь. Мальчик даже не посмел закрыть глаз перед ударом.

— Или ты специально обманываешь своего господина?!

Айсен отчаянно затряс головой, насколько это позволяла снова вцепившаяся в волосы рука.

— Раба, который не повинуется хозяину, следует наказать… — с наслаждением протянул мужчина, оглядываясь.

Пинком, от которого пошатнулась даже каменная резная опора, он скинул с низкого столика вазу и прижал юношу животом к столешнице. Спустя мгновение руки и ноги раба были уже обмотаны поясом вокруг ножки.

— Господин, смилуйтесь!! Позвольте мне показать…

Что именно Айсен хотел показать, узнать не пришлось. Мольбы раззадорили еще больше, и хозяин только заметил:

— У тебя нежная кожа. Не стоит портить ее с самого начала.

А потом на невольника обрушился широкий ремень. Наслаждаясь зрелищем приподнятых округлых маленьких ягодиц, выставленного беззащитного розового отверстия между ними, гладких яичек, сейчас сморщенных и вжатых, господин постепенно начал бить так, чтобы все удары приходились именно туда.

— Господин… пощадите… — по щекам катились невольные слезы.

— Ты усвоил урок?

— Да, господин… — хрипло выдавил мальчик. Ног он не чувствовал, а ниже поясницы все горело огнем.

— Иди умойся! — скомандовал мужчина, освобождая его руки и ноги. Милостиво позволяя смыть с себя остатки потекшей краски.

Айсен был уверен, что ему не встать, но каким-то запредельным усилием, шатаясь и цепляясь за все, что попадалось на пути, добрался до искомого.

— Иди ко мне! — хозяин снова звал его. Пушистые ресницы ломким движением взметнулись вверх…

— Шустрее!

…Это продолжалось долго, почти до утра. Чтобы не кричать в голос, Айсен закусил простынь, и ее ткань намокла от слез, которые он никак не мог сдержать. Несмотря на приказ хозяина и на свое собственное желание оказаться как можно дальше от него и как можно дольше, в конце — мальчик смог лишь пошевелиться, сворачиваясь клубком. Его подхватили за ошейник и отволокли куда-то, как собаку…

Из сна, больше похожего на забытье, мальчика вырвал шум и движение рядом. Он лежал там же, где его и оставил натешившийся хозяин: у стены в углу, на циновках. Комнатка была небольшой, зато оконный проем занимал почти всю стену. Айсен вяло прикинул, что судя по планировке, господские покои должны быть по соседству.

Несколько слуг устилали циновками оставшийся участок пола, шаря по нему взглядами искоса. У юноши достало сил только свернуться, прикрывшись немного, — одежды у него по-прежнему не было, но он вдруг почувствовал себя неуютно…

Дурацкое слово! Какой уж тут уют!

— Пожалуйста… пожалуйста, можно мне попить… — его колотил озноб, а жажда была невыносима.

— Попить? — обернулась довольно молодая и дородная женщина, присматривавшая за уборкой.

Айсен с надеждой приподнялся навстречу на подламывающихся руках, но вода из плошки резко плеснула в лицо.

— Зря ты так, — заметил один из слуг на лингва. — Смотри, как его разукрасило…

— Ха! Перебьется! — гаркнула девица. — Значит, плохо старался! Он будет с мессиром блудить, а нам его дерьмо грести?!

Судя по всему, последнее замечание нашло свой отклик и у остальных, чем бы оно не было вызвано, поскольку даже самый жалостливый из троих, просто пожал плечами еще раз, и закончил свое дело, зная, что связываться с Като — себе дороже.

Айсен забился в угол и отвернулся, слизывая с губ капли. Если у него и могли возникнуть какие-либо иллюзии, то в отношении к нему «низших» — они развеялись сразу. О заступничестве господина — и вовсе не приходилось мечтать!! Он никогда не жаждал роскоши сераля, но сейчас уже не надеялся, что ему удастся привлечь к себе господина и занять в доме место сколько-нибудь более значимое, хотя бы для того, чтобы обезопасить себя от глумлений прислуги.

Толстуха Като с нескрываемым удовольствием сама закрепила цепь, которую соединили с его ошейником, на вбитом в стену крюке. Оставшись один, юноша бездумно перебирал звенья: нет, мысли о побеге у него не возникало, но в груди словно застыл кусок льда.

Глупо! Раб это вещь, и хозяин может делать с ней все, что угодно. На его беду, франк как видно, не слишком дорожил вещами такого рода… И то верно, всегда можно купить другого!

Айсен не родился рабом, но стал им так рано, что уже не помнил ничего иного. Трудно судить, должен ли он благодарить судьбу за то, что всегда был миловидным и ярким ребенком. Что из-за редкого, а значит дорогого цвета глаз ему не позволили умереть на улицах захваченного города. Все то время, что обычно называют сознательной жизнью, его мир состоял из хозяев и их прихотей, причем обычно прихотей весьма определенного свойства. Он не помнил, что стало с его семьей, и была ли у него она, и по большому счету не мог сказать даже того, что это имя было дано ему при рождении отцом с матерью. Он переходил от перекупщика к перекупщику, пока последний из них не определил, что мальчик достаточно хорош собой и уже достаточно взрослый, чтобы выдержать обучение.

Обучение… Айсен привык, что его телом, — а души у раба не может быть по определению, — распоряжаются чужие люди, и в этом теле нет ни одного уголка, который он мог бы утаить. Привык к той боли, к которой их считали необходимым приучить, чтобы раб мог удовлетворять любые фантазии господина… Хотя было время, когда он всерьез намеревался изуродовать себя — когда его начали выставлять и выводить к гостям. Если бы смерть после такого проступка была хотя бы менее мучительной, он это сделал бы, но еще долго его грела наивная надежда, что когда-нибудь наступит время, когда его тело перестанут желать, и вот тогда-то все будет хорошо. Надежда продержалась ровно до того часа, когда он увидел что бывает с неудачниками: даже странно, что он смог узнать в грязном, изможденном, костлявом существе, то и дело харкающем кровью, которого походя шлепнул по заду старшина десятка уборщиков, раба из школы Бабудай-аги. Юноша был старше лет на шесть, и за то время, что Айсен успел дозреть до помоста, Юса спустился до самого низа.

А еще Айсен понял, что даже в «морилке» всегда найдется тот, кто не побрезгует объедками с господского стола.

Если конечно, эти объедки останутся! Юноша уже достаточно мог судить о своем новом господине, чтобы надеяться, что ему дадут передышку и удастся отлежаться.

Он оказался прав сполна, хозяин вспомнил о нем в тот же вечер. Юноша едва мог передвигаться, и гнев господина снова вылился в удары.

Дела не ладились, и Магнус пребывал в отвратительнейшем настроении. И трахаться собственно, не хотелось, просто было нужно на чем-то сорвать зло! На этот раз под рукой кстати оказался хлыст. Однако, и слезы, и испуг огромных распахнутых глазах, и сдавленные стоны мальчика, когда массивный кулак накручивал на себя его внутренности, — сегодня тоже больше раздражали, чем возбуждали.

…Хотя конечно, забавное было зрелище — у рыцаря плечо толще, чем бедро юноши, зато в задницу пацану можно впихнуть целую ладонь да едва не по локоть!!

Еще одно неудобство разозлило окончательно: Магнус гордился размером своего мужского достоинства и теми шуточками, которые отпускались на счет него, каламбуря с именем — бог и правда его не обидел. Но развороченная дырка уже не сокращалась, обхватывая его так плотно, как хотелось бы… Скулеж вцепившегося в кофейный столик раба, сверлил затуманенный вином мозг, и Магнус понял, что если не заткнет ему рот, то кончить ему так и не удастся. К месту пришелся пояс халата, но нетвердые от выпитого руки промахнулись, и ткань захлестнулась на горле раба, чуть ниже съехавшего свободного ошейника…

Айсен забился, скребя пальцами по удавке и обламывая когда-то ухоженные ногти с грязными полосками под ними. Судороги, беспорядочные сокращения стенок кишечника, наконец-таки распалили мужчину, но он внезапно поднялся. Юноша еще недоумевал неужели все окончилось, а Магнус сообразил связать ему заломленные руки тем же поясом, и вошел снова, затянув на горле удавку уже из шнура, оборванного с пышной кровати.

Юноша хрипел под господином, силясь вдохнуть хоть каплю воздуха. Мужчина то приспускал петлю, то затягивал ее снова, и Айсен был уверен, что ему не пережить этого вечера. Но вместо смерти, темная пелена перед глазами вдруг взорвалась черно-белыми острыми осколками. Позже, когда господин лично отволок его в комнату и снова замкнул цепь на крюке, захлебываясь рыданиями и остервенело стирая с себя собственную сперму растопыренными ладонями, Айсен все еще отказывался принимать ЭТО — за то самое обещанное удовольствие… лучше смерть!!

Однако кроме проклятой цепи и ошейника у него ничего не было. Морить себя голодом? Тут и усилий не требуется, Като справится без лишней помощи! Ему оставили и еду, и воду, но плошка стояла так, что он не мог дотянуться до нее никаким образом из-за короткой цепи.

Айсен лег, не отводя взгляда от еды. Пол слегка покачивался, как будто он был на корабле… Разбить голову о стену? Перегрызть вены зубами? Юноша не замечал текущих по разбитому лицу слез, пока они тоже не стали душить его.

Он рыдал исступленно, отчаянно, не понимая, за что с ним делают все это… Он ведь готов удовлетворить господина так, как только возможно!

Но тому это не нужно. Приходилось признать, что его хозяину просто нравится причинять муки, а ему ничего не остается, как терпеть их, ведь он и предназначен для того, что бы господин мог удовлетворить свои желания.

* * *

Горло отекло и болело, юноше едва удалось проглотить пару кусочков лепешек, которые он все-таки подтянул к себе. Он мечтал о глотке теплого молока, как иные мечтают о райском блаженстве.

А между тем, новая игра пришлась по душе господину, которому понравилась собственная изобретательность. Он не душил до конца, растягивая пытку, и даже если вначале подобного развлечения Айсен пытался сдерживать себя, то очень скоро начинал дергаться, рвано биться с хриплыми криками — он не заметил когда начал кричать от прикосновений своего хозяина, но теперь кричал всегда, — и умолять господина взять его как-нибудь иначе.

Разумеется зря. Перекрывая доступ воздуха в легкие, мужчина дожидался, пока по тонкому телу под ним начинали идти судороги, и полузадохнувшийся раб коротким спазмом выплескивал семя. Тогда он отпускал удавку, не давая потерять сознание совсем, и с наслаждением наказывал за то, что считал доказательством того, что тваренку все-таки нравилось подставлять свой зад под большие горячие члены…

И за мнимое притворство, за молчание, за крики и стоны, за кровь из прокушенных губ и скребущие по простыням пальцы, когда в его воспаленный проход вламывался огромный орган, и только кровь от вновь разбереженных разрывов служила смазкой… За то, что живучий и терпеливый. За все. При желании, всегда можно найти, за что наказать.

Айсен уже даже не плакал, сворачиваясь на своей подстилке клубочком и обреченно замирая до следующего раза. Даже самая мучительная смерть больше не пугала, — подумаешь, еще немного боли, зато потом его никто уже не тронет. Совсем никто… никогда. Мысль, вначале показавшаяся странной, в конце концов, осталась единственной осмысленной и живой. Ему было на что надеяться: рано или поздно, хозяин убьет его и тогда-то кошмар закончится!

И судя по всему, закончится он скоро. У него болело все, даже волосы, за которые его постоянно таскали. Горло, содранное и внутри и снаружи, не позволяло ничего съесть. Болели ребра, и Айсен не был уверен, что некоторые из них не сломаны. Он ходил кровью, — толи от того, что внутри у него было все отбито, толи потому что после ежедневных забав хозяина анус превратился в горящую огнем рану.

Истощенный издевательствами рассудок почти не воспринимал окружающую действительность, мальчик даже не мог сказать день или ночь на дворе. Хуже всего приходилось, когда хозяин требовал у полумертвого от побоев и насилия раба показать утонченные ласки, которым его обучали в школе. Это значило, что Магнус в хорошем настроении и жестокая игра затянется надолго.

В таких случаях Айсен не отделывался несколькими затрещинами. Спина, бедра и ягодицы теперь представляли собой причудливое переплетение следов кнута, хлыста и плети, не успевавшее заживать после очередного приступа гнева господина. Теряя сознание, он мечтал не очнуться, но высшие силы, как и раньше, не торопились исполнять просьбы какого-то раба.

Магнус вошел в комнату, служившую темницей его рабу бесшумно, неслышно ступая по шуршащим жестким циновкам. И остановился, с удовольствием разглядывая свое имущество.

Мальчик спал, свернувшись на травяных циновках хрупким комочком, и сжимая ладошкой цепь от ошейника. Тонкая подстилка местами была в пятнах крови. Худощавое и истончившееся еще больше от недоедания тельце сплошь покрывали кровоподтеки самого разного цвета и глубокие ссадины различной давности. Шея и запястья тоже были сплошной ссадиной, они опухли и местами кровоточили: в последнее время мужчине нравилось прикручивать мальчика за руки или за ошейник к балке, так что ноги едва доставали пола, и уже в таком положении пороть и насиловать.

Придирчиво осмотрев раба, Магнус с неудовольствием признал, что игрушка порядком поистрепалась. Стоило бы дать ему отдохнуть, может подлечить немного, но прерывать даже ненадолго любимое развлечение, в последнее время заменившее собой все иные, — было выше его сил! Поэтому он только пожал плечами и медленно потянул за цепь, наматывая ее на руку.

Почти прозрачные пальчики метнулись к ошейнику, еще сонные помутневшие глаза обреченно уперлись в хозяина… Спустя почти три месяца, после всего того, что было, притворяться дальше не имело смысла! Ему нравится боль. Его возбуждают до крайности беспомощность и подчинение… но мужчина нахмурился — чего-то не хватало в этом взгляде.

Он вбивал себя глубоко и сильно мощными отрывистыми толчками, то погружаясь по самое основание, то почти выходя их измученного податливого тела, но мальчик лежал под ним молча, без движения, как мертвый. Это было не то, чего хотелось.

— Какого черта! — Магнус отошел, зло пнув даже не дрогнувшего раба, — с тем же успехом я мог бы трахать бревно!

Мужчина рывком за волосы развернул юношу навзничь, сдавив беззащитное горло. Синие, когда-то яркие и блестящие глаза, казались больше и глубже на бледном исхудавшем личике из-за черных кругов вокруг, но напоминали запорошенное пустынной пылью стекло. В них определенно чего-то не хватало!

Осушая кубок за кубком, Магнус лениво охаживал его хлыстом, но мальчик лишь тяжело, с усилием сглатывал, устало опустив веки. Ярость разгоралась сильнее, подпитываемая опьянением. Дернув на себя уже не стройные, а худенькие, испятнанные потеками крови бедра, мужчина снова вошел во влажную глубину с такой силой, что на впалом животе юного раба обозначился бугорок, когда член хозяина раздвигал и разрывал его внутренности. С губ сорвался один едва слышный всхлип…

Быстрый оргазм не остудил бешенства.

— Ах, тебе уже мало!!

Юношу пинком скинули на пол, и он бездумно свернулся, обхватив колени, как будто эта поза могла его от чего-то защитить, или хотя бы принести немного облегчения. Сознание тихонько уплывало куда-то, и Айсен с вялым нетерпением ждал, когда же оно уйдет совсем. Господин продолжал извергать ругательства, изредка отвешивая очередной пинок куда подвернется, но все это сливалось в сплошной неразличимый оглушающий гул. Он ощутил, как его опять потянули за ошейник, вздергивая верх, рукоять хлыста уперлась в подбородок, заставляя запрокинуть тяжелую голову. Лицо господина было совсем рядом, но черты сливались в сплошное пятно…

Магнус взбесился совсем, уже не контролируя себя: страха, вот чего больше не было в глазах его забавы.

— Мало, да?! Или нравится?! — Бросая бессвязные и бессмысленные фразы, он бил наотмашь, пока лицо раба не превратилось в кровавую маску.

Выпустив волосы снова бил ногами, изломав хлыст. В какой-то момент в руках оказалась та самая цепь от ошейника. Сложенная вдвое, она представляла собой страшное оружие, местами сдирая с выступающих ребер и пальцев, рефлекторно прикрывавших голову, кожу до кости.

Однако Айсен ничего этого не чувствовал, все-таки канув в милосердную и спасительную тьму. Он даже не вздрагивал, когда цепь опускалась снова и снова.

Тяжело дыша и оглядев застывшее в луже крови тело, мужчина пнул его последний раз:

— Скотина, теперь придется покупать другого, — с досадой сплюнул он, и крикнул слугам, чтобы они убрали падаль и навели порядок.

* * *

В этот вечер в городе шумел пышный восточный праздник, захватывая в свой хоровод всех, независимо от веры и народности. Господа рыцари тоже, хоть и кривили хмурые лица, костеря язычников, но не отказывались от лишней возможности погулять и поразвлечься, а что уж говорить о слугах!

Поручение господина было, мягко скажем, некстати и не вовремя. Под злобным взглядом разрумянившейся Като, пока пышная красотка лично перестилала господскую постель, слуги наскоро затерли кровь, накрыв разводы подходящим ковром. На предыдущем, безнадежно испорченном, давно унесли изломанное тело раба, тоже уже ни на что не годное.

Правда, ковер все же отвоевал себе негодующий старый банщик Малик, еще пол часа причитая по поводу расточительности неверных (за счет несчастных слуг пророка), ведь кровь можно и счистить, а пятна не помешают добротной вещи не пускать сквозняки по полу. В его каморке и без того всегда тянет сыростью от подтекающих труб из купальни… да и на дохлятине можно еще заработать пару монет на кружку вина! Фариз из Канатчикова переулка заплатит пяток медяков — его клан потом сбывает не только забытые на трупах побрякушки и браслеты с ошейниками на перековку, но и черепа, кости, костную муку, трупный пепел, имея дело и с колдунами и с еще более сумасшедшими дервишами. А уважаемый Фейран аб эль Рахман, третий дом на Разбойничей улице, если повернуть от медресе, заплатил был и золотой, если бы парень еще дышал…

Последнее соображение вполне понятно заинтересовало Жако, которые не преминул пройтись и по обожаемому господину, и по мешающему честным людям вкушать заслуженный отдых зловредному рабу, который даже окочурившись, ухитрился напакостить. С колдунами иметь дело не хотелось, да еще за такую маленькую цену, но от трупа избавляться как-то надо было. Кривляясь и перебирая всю возможную родню сера Магнуса, ушлый парень уже было решился на встречу с черным Фаризом, но был вынужден остановиться, чтобы поправить выскользнувшую из-под мешковины руку.

Брезгливо схватившись за браслет наручника, Жако вдруг показалось, что обмякшая безвольная кисть слегка дрогнула. Парень подскочил от неожиданности, и откинул мешковину, разглядывая кое-как брошенное на тачку тело мальчишки: паршивец каким-то чудом и правда еще дышал, хотя едва-едва!

Жако подскочил уже от радости, и, обтерев пальцы о мешковину, помчался на Разбойничью улицу, пока его шанс на золотой не стал совсем призрачным.

Что ж, иногда судьба дабы явить свою милость и благоволение выбирает не самых достойных проводников.

Хотя если бы Айсен мог спорить, он бы усомнился, что в данном конкретном случае, эта капризная и своенравная госпожа проявила к нему расположение.

Сын потомственного аквитанского купца Раймонда ле Кера Тристан, которого вот уже 7 лет знали в Фессе как ученика и преемника почтенного Омана абу Рашида под именем Фейрана аб эль Рахмана, молодого, но уважаемого лекаря и ученого, — не стал выражать недовольства тем, что его побеспокоили в поздний час. Во-первых, по роду избранной профессии не было ничего странного в стуке в его дверь посреди ночи. Во-вторых, хотя до праздника ему не было дела, мужчина не спал, бодрствуя у перегонного куба.

Опыт прерывать не хотелось, к тому же излишне верткий парень не внушал ни доверия, ни симпатии, но окровавленное тельце, завернутое в грязную тряпку принадлежало ребенку, и Фейран молча кинул визитеру требуемую монету, не мешкая приступив к делу.

Иначе в его распоряжении оказался бы лишь очередной труп для вскрытия. На первый же взгляд, выражаясь языком медицинским — множественные сочетанные травмы представляли собой случай интересный своей сложностью. Выражаясь языком обычным, человеческим — на мальчишке живого места не было. Убедившись, что кости свода и основания черепа целы, хотя лицо и представляло собой сплошной ушиб, и приступив к более детальному осмотру, врач убедился, что все повреждения получены одним не подлежащим сомнению способом, хотя и разными предметами и в разное время.

Кому ж он так не угодил, морщился Фейран, промывая раны одну за одной. Он с уверенностью мог сказать, что в последний раз маленького раба нещадно выпороли не далее, чем полчаса назад.

Расторопность слуги могла вызвать и уважение! При иных побуждениях.

Из костей пострадали только ребра, и пальцы на правой руке оказались раздроблены. Решение этого вопроса Фейран отложил до того момента, когда станет ясно, что парнишка все-таки выживет. Да и жалко было его калечить: судя по подушечкам пальцев на менее пострадавшей руке, мальчик играл на каком-то струнном инструменте.

Не порадовало и другое: помимо внешних ран, судя по симптомам, в наличии имелось внутреннее кровотечение. Насколько оно серьезно и в какой степени пострадали от побоев внутренние органы, врач пока сказать не мог. Зато он обнаружил нечто, что его удивило, но от части прояснило некоторые вопросы: торопившийся, а может просто брезговавший, слуга не стал снимать с раба украшения, расположившиеся в самых неожиданных местах.

То и дело передергиваясь от отвращения, — а только такую реакцию вызывали у мужчины некоторые местные традиции как бы долго он не жил на востоке, — Фейран не тронул вызывающе торчавший в головке пениса стерженек, но миниатюрные колечки из сосочков, превратившихся в сочившиеся сукровицей нарывы, пришлось вынуть.

Опять-таки встал вопрос резать или не резать, но и его врач отложил, как не самый срочный на этот момент, и перешел к той части тела, которая обычно остается одной из самых интимных.

Не приходилось сомневаться, каким образом использовался этот мальчик: чистая ткань под его бедрами успела пропитаться кровью. Это было скверно, парень и так потерял ее достаточно, но представляло собой лишь часть проблемы. Мужчина вообще сначала растерялся с чего ему начинать и с какой стороны браться за то, что зияло между тощими ягодицами.

Расценив подобное как вызов всем его знаниям, умениям и вообще его воле, когда он избирал свое непростое призвание, Фейран взялся за инструменты, хотя в глубине души не был уверен, что будет достойным растягивать мучения парнишки, кем бы он ни был. Шок от кровопотери и боли тоже не стоило сбрасывать со счетов.

Однако, раз уж разговор зашел о достоинстве, с некоторым раздражением решил порядком утомившийся врачеватель, возможно мальчишка впервые послужит чему-то более полезному и благородному, нежели разврат и похоть.

Разумеется, он имел в виду медицину как науку. Уже прикидывая список средств и снадобий, которые сможет опробовать без проблем на таком удачном объекте.

* * *

С тех пор, как Фейран стал владельцем жалкой кучки костей и ошметков мяса, которая не так давно была человеческим существом, прошел не один день, а его приобретение не торопилось приходить в себя. Обрадовать это могло только дилетанта, — мол, не мучается от боли. Боль есть, не зависимо от того воспринимает ее рассудок или нет, и причина ее никуда тоже не девается. На лицо были все признаки тяжелого шокового состояния, не говоря уж о том, что в свете возможного ушиба (сотрясения уж точно) мозга, долгое беспамятство становилось врагом, а не помощником. Фейран сделал еще одну графу в своих наблюдениях, прекрасно зная, что бесполезно бороться со следствием, не поборов причину.

Спустя сутки стало ясно, что внутренние разрывы не настолько опасны, чтобы стать смертельной угрозой: по всей видимости, тот, кто бил, был специалистом в своем деле, как и он в своем, и делал это так, чтобы забава не окончилась слишком быстро. Хотя почки мальчишке все-таки опустил, по всем симптомам…

Внешние повреждения имели тоже вполне благополучную картину, точнее — отсутствие отрицательной.

Не нужно думать, что молодой лекарь с живодерским азартом бросился испытывать на пострадавшем рабе все возможные изобретения и идеи. Нет, все его действия были обоснованны, и если он замечал, что какой-либо компонент оказывает более сильное заживляющее либо противовоспалительное действие, то немедленно пускал его в дело, в противном случае возвращаясь к более удачному варианту. Все же его целью было, чтобы лечение оказалось успешным.

И не только ради будущих пациентов, — ведь мальчик перед ним тоже был человеком, несмотря на род своих занятий.

Фейран, — а точнее Тристан, но свое настоящее имя он уже почти забыл, все больше врастая в местную жизнь, закрутившуюся вокруг завитками арабески — иногда красивой настолько, что захватывало дух, иногда грубой, как у нерадивого ремесленника, иногда мертвой, без души, как потрескавшаяся и облупившаяся мозаика в занесенных песком развалинах, — рабство терпел с трудом. В нем самом гордость играла слишком сильно, пусть даже для сына очень богатого купца. Старший брат подшучивал над ним, — беззлобно, — говоря, что ему следовало родиться дворянином. Уж не подгуляла ли дражайшая мачеха с каким-нибудь графом?! От мудрых сентенций отца, что купить можно все, было бы предложено, — у семнадцатилетнего юноши сводило скулы. Апогеем стало увлечение прекрасной Луизой де Бретей: золотоволосый ангел, подаривший ему свою невинность всеми мыслимыми способами, обвенчалась с не менее родовитым дворянчиком, годившимся ей в дедушки, на следующий же день, как Тристан уехал по отцовскому поручению, от которого невозможно было отказаться.

Медицина заменила и семью, и страсть, а Фесс давно уже стал единственным домом. Его и на улицах уже не приняли бы за европейца, даже если бы он оделся в их платье. Не только одежда, походка, жесты — стали иными. Тридцать лет — уже не юность, новые привычки заменили прежние… И лишь одну он не мог разделить.

Фейрану даже приходилось напоминать себе о том, чтобы воспринимать рабов этакого рода за людей. Раскрашенные куклы, жадные до блестящих побрякушек, сладостей и члена хозяина… Чего еще они могут заслуживать!

Допустим, как и многие грехи, грех мужеложства и прелюбодеяния, мог быть смягчен различными обстоятельствами, — восточная вкрадчивость подкреплялась европейской изворотливостью, но — в спор вступала впитанная с молоком матери христианская двуличная мораль, — распущенности оправданий быть не может!

Иногда те, к кому судьба была излишне милостива, полагают, что остальные просто плохо старались.

И уж разумеется, в любом случае могли бы быть столь же нравственны!

Все подобные благие соображения пока не имели прямого отношения к Айсену: Фейран был лекарем до мозга костей. По-прежнему находившийся между жизнью и смертью мальчик, оставался для него только пациентом, страдающим замученным существом, которое без его помощи не задержалось бы на этом свете.

Врач от души порадовался достигнутому успеху. Пока говорить можно было только о простейших реакциях, но мальчик определенно шел на поправку. Взгляд еще не был осмысленным в полной мере, но глаза реагировали на свет и движение естественно. Опухоль спала, и необходимости в компрессах, из-за которых больной напоминал свежую мумию, больше не было.

Фейран хмуро отметил, что даже с сине-зелеными пятнами кровоподтеков по всему лицу, мальчик действительно довольно миловиден. Наверняка пользовался популярностью, пока не доигрался, нарвавшись на какого-то ублюдка.

То, что довелось перенести парнишке, не попадало даже под самое размытое определение наказания, хотя бы потому, что продолжалось изо дня в день. Отрешиться от острой жалости, обрабатывая последствия учиненных истязаний, было трудно, но лекарь и так делал все, что возможно. Любуясь своим мастерством, он тщательно составлял косточки и сшивал ткани, убив на это полдня, зато мог честно сказать, что превзошел самого себя. Скорее всего, пальцы все-таки не будут работать, как было задумано создателем, но кисть не останется безнадежно искалеченной. Язвы на груди снова приняли вид нормальной здоровой плоти, только слева у ареолы соска остался тоненький рубчик после операции, когда врач вскрывал абсцесс.

Но на фоне этих положительных изменений, была одна рана, которая могла с легкостью перечеркнуть все остальное. Мальчик продолжал исходить кровью после каждого оправления надобностей. Старый немой раб Хамид, которого Фейран держал у себя из жалости и заменявший ему помощника, лишь головой качал обмывая его. А потом началась лихорадка, мальчик метался в жару и кричал.

Приказав привязать его к постели, чтобы он не бередил другие раны, мужчина мрачно размышлял, что могло повлечь подобное ухудшение. Разрывы и ссадины после порок местами были воспалены, но не могли вызвать настолько сильного осложнения. То, что от любого прикосновения в паху, к ягодицам или внизу живота мальчишка заходился истошными воплями, говорило в пользу того, что воспалились разрывы и осаднения глубоко внутри его тела. Те, к которым он не мог применить нужных мер, когда занимался поврежденным анусом.

Предвидеть это следовало, но как предотвратить теперь печальный исход всей эпопеи? Фейран изрядно поломал голову, но допустить после всех затраченных усилий столь плачевный конец, не мог принципиально. Измененные им инструменты для операции сделали бы честь любой изобретательности, а от картины вводимого в проход толстого тампона, пропитанного составом из самых эффективных компонентов, — покраснела бы и вавилонская блудница. Тем более, что повторять эти действия приходилось не раз и не два на дню, учитывая особенности поврежденного места.

Наверное, только самый извращенный ум смог бы усмотреть в спасении жизни нечто непристойное, но настроение у лекаря портилось необыкновенно, даже не смотря на то, что он приобретал бесценный опыт, и такого случая у него еще не было. Энтузиазм прилично поутих.

В волю намучившись с маленьким рабом, он зарекся больше подбирать кого бы то ни было, даже ради самых уникальных и редких наблюдений. Однако, наконец настал день, когда Фейран смог вздохнуть спокойно, не ожидая больше неприятных сюрпризов и взяться за систематизирование своих записей и заметок.

И не учел еще одного момента, о котором признаться, и не думал, почти полностью утратив интерес к пациенту-подопытному, как только положительная динамика стала устойчивой.

А между тем, оторвавшись от свитков в изобилии разбросанных повсеместно, и в том числе на подоконнике небольшой комнатки рядом с его лабораторией, отведенной больному, мужчина увидел, что синие глаза, хотя слегка сонные от опиума, смотрят на него абсолютно осмыслено и ясно.

* * *

После такого избиения, человек обычно даже придя в себя, еще долго ничего не помнит и не осознает, у мозга просто нет сил, что бы осмысливать события. Для Айсена это было к счастью: вряд ли он воспринял бы факт своего пробуждения с радостью — кроме новых издевательств ожидать ему было нечего.

В полузабытьи он чувствовал, что к нему прикасаются, поворачивают, что-то делают с ним, чувствовал вкус теплого бульона или вязкую горечь настоев, чувствовал боль… иногда она была интенсивной, иногда затухала и пряталась до поры. Так что, когда сознание немного прояснилось, тот факт, что он еще жив, удивления не вызвал. Айсен принял его с обреченной покорностью: ничего еще не кончено…

Он лежал на удобной постели, и его мягко покачивало в ее уютных объятьях. Тонкий аромат трав и эссенций ласкал ноздри. Цепей и хлыстов в пределах видимости не было, и юноша не стал сопротивляться дреме укрывавшей его шелковым одеялом, животно, всем существом, наслаждаясь драгоценным мгновением покоя.

Разбудило — по-настоящему разбудило, прервав крепкий сон выздоравливающего, — ощущение чужого тревожащего присутствия рядом. Сердце сбилось с ритма, дыхание замерло, и несколько мгновений Айсен не мог заставить себя открыть глаза.

Ничего не происходило… Юноша не выдержал: ожидание мук, страшнее их самих. Но высокий, довольно молодой мужчина посмотрел на него спокойно и внимательно, и в выражении живых зеленоватых глаз не было ничего, что говорило бы о немедленной угрозе. Так что Айсен не сделал попытки отстраниться, когда тот приблизился.

По крайней мере, он не был франком! Еще никто из тех мужчин, которые брали его, не причинял такой боли ни намеренно, ни случайно, но все они были одной с ним крови, а после хозяина и глумливой Като, исподтишка морившей его жаждой и голодом, Айсен не сомневался, что чудовище сидит в каждом из неверных.

Между тем, уверенные легкие жесты сильных красивых пальцев сразу же прояснили мальчику, кто этот мужчина и зачем он здесь.

— Хорошо… Отлично… — лекарь чему-то удовлетворено покивал. — Наконец-то ты совсем очнулся, дружок.

Мужчина вышел, а Айсен остался лежать, как замороженный, в полной уверенности, что лекарь отправился сообщить новость господину. Не прошло и пяти минут, как юношу начала бить неудержимая дрожь. Слезинки тихо скатывались по щекам: еще немножко… пожалуйста, еще немножко волшебной надежды на чудо, что хозяин его больше не тронет… Ведь может же, может быть, что забава ему наскучила!!

Слезы иссякли быстро: до сих пор еще ни одна его надежда не оправдывалась. Если бы он надоел хозяину, разве лекарь оказался бы у его постели… Скорее всего, господин решил что еще недостаточно удовольствия получил за свои деньги, и просто ждет пока раб снова придет в годность… Айсен огляделся, и взгляд зацепился за весьма подходящий шнур от занавесей на окне: это успокоило немного.

Он не вынесет повторения. Почему он раньше так боялся смерти? Решительно ничего страшного! Зато от многих других ужасов это его избавило бы наверняка. Нет, Айсен всегда хотел жить, убеждая себя, что жить можно как угодно. Хотел и сейчас, но не ТАК!! Это НЕ жизнь и ее не стоит хотеть.

Юноша порадовался своей слабости: вряд ли хозяин немедленно заберет замотанного в повязки раба, который едва может пошевелиться, и у него еще будет время добраться до желаемого. Айсен умиротворенно прикрыл веки, но в горле застрял противный ком, мешая дыханию.

Рядом с изголовьем на низком столике стояла пиала. Потянувшись к ней левой рукой, на которой тугая повязка, фиксирующая вывихнутое запястье оставляла свободными пальцы, юноша сделал попытку приподняться, так же, как и лежал… Боль, словно только и ждавшая этого момента молнией прошила крестец, ударила в живот десятком ножей — Айсен мог только бессильно хватать ртом воздух. Когда черная пелена перед глазами рассеялась, он все же потянулся к питью трясущейся как у старого паралитика рукой, но едва дотронулся до сосуда, раздался строгий оклик:

— Это что ты делаешь!

Пальцы дрогнули, и пиала разлетелась на осколки. Слезы опять хлынули по щекам.

— Тебе нельзя так резко двигаться, — уже мягче объяснял мужчина, укладывая юношу как следует. — Потерпи, сейчас Хамид принесет тебе попить и покормит, а потом я дам тебе лекарство, оно утишит боль.

Фейран отнес плач мальчика на самую очевидную причину.

— Осмотр, так и быть, перенесем… — он убрал принесенные средства. — Ты поспишь и быстрее поправишься.

Поправишься… Слезы сменил смех. Разве не смешно: его лечат, чтобы хозяин снова мог ломать?!

Фейран посмотрел в лихорадочно блестевшие, опухшие от плача глаза и — пошел за опиумной настойкой сразу.

Впрочем, этот срыв оказался единственным и мальчик вел себя тихо, что было кстати: не держать же его на опиуме постоянно. Такое лекарство может быть поопаснее болезни.

Айсен вполне спокойно и где-то даже с любопытством вытерпел осмотр: повязку с левой руки сняли совсем, — все равно ему незачем было ее напрягать пока, — а пальцы на правой, хоть и выглядели устрашающе, но сгибались и обещали, что он еще сможет перебирать струны. Бальзам согрел и успокоил раздраженное горло, от мазей слегка покалывало спину в местах, где плеть и хлыст серьезно рассекли кожу…

Однако потом прохладные руки легли ниже, раздвигая ягодицы, и юноша едва удержался от судорожного рывка в сторону, ощутив проникающие в него пальцы.

— Шшш… Знаю, что больно. Терпи, — Фейран придерживал его за поясницу, исследуя бархатную пульсирующую глубину, после чего заменил руку на очередной тампон, пропитанный целебным составом. Попка мальчика чуть-чуть приподнялась навстречу, а бедра раздвинулись шире.

Это еще что такое!! Мужчина поспешно убрал руки и даже встал, негодующе меряя взглядом хрупкое тельце. Только пришел в себя, и опять за свое?!

Бессознательная реакция тела, чтобы облегчить вторжение, была расценена им самым негативным образом, а между тем Айсен даже дышал через раз. По лицу шли причудливые пятна самой насыщенной пунцовой расцветки, а к глазам подступили горькие слезы. Лекарь просто не мог этого видеть, потому что мальчик лежал отвернувшись к стене.

Оценив оттенок пылающего ушка, Фейран усмирил гнев и сухо заметил:

— Скоро заживет и там.

— Господин, — почти беззвучный шепот остановил его уже у порога. — Когда хозяин заберет меня обратно?

В ровном тоне не прозвучало недовольства или опасения, и помимо воли брови мужчины взлетели вверх: он что, хочет вернуться к тому маньяку, который его почти убил? Причем «почти» — не потому, что плохо старался!

Закравшееся подозрение было вполне логичным: раны мальчишки не походили на наказание раба, а вот на буйство обезумевшего ревнивца — в самый раз. Люди еще и не на такое способны в приступе ярости и страсти! Уж не вызвано ли все это зверство тем, что пацаненок вертел своим хорошеньким задиком не только перед любовником? Конечно, рановато — пареньку было лет тринадцать на вид, но на юге вызревают раньше… Например, у него в практике была уже не одна роженица в таком возрасте.

— Учитывая, что я заплатил за тебя целый золотой, то твой хозяин теперь я… — еще более холодно заметил Фейран.

Мужчина давно ушел, а Айсен еще долго не мог осознать услышанное. У него новый хозяин? Это хорошо или плохо? Хотя хуже рыцаря быть просто не может… Прижимая ладонь к животу чуть выше мягких завитков в паху, недозволявшихся ранее, юноша осторожно повернулся и выдохнул, пережидая приступ боли. А потом внезапно на него накатила обжигающая волна безумного облегчения, оттесняя в сторону мысль о надежном шнуре: франк больше не его господин!! Он не в его доме и рыцарь Магнус никогда не войдет в эту дверь, чтобы выволочь его за шкирку, швырнуть на кровать или диванчик и насадить на свое орудие для самой страшной пытки… Этого больше не будет!!!

Айсен словно парил в какой-то неведомой заоблачной дали. Вошедший Хамид увидел, что больной мальчик счастливо улыбается чему-то, и тоже обрадовался. Старику хотелось погладить его по голове, ласково взъерошить волосы, но он знал, что этот ребенок увидит в невинной ласке смысл, которого там быть не может. Поэтому он только поправил покрывало и тоже улыбаясь, кивал ему, пока кормил постной похлебкой с нежным куриным мясом и белым мягким хлебом. Наевшийся мальчик быстро уснул, и лишь тогда старый раб слегка пожал расслабленную тонкую кисть.

* * *

Момент стал переломным. В покое и уюте, когда не надо было ежеминутно ожидать возвращения кошмара, от хорошего питания и ухода, Айсен быстро пошел на поправку. Мальчик еще был очень слаб и почти все время спал, но чувствовал себя все лучше и лучше. Совсем скоро он начал вставать, — с помощью Хамида или держась за стены. Ходить и сидеть было еще больно, зато в некоторых своих нуждах он перестал зависеть от других.

Выздоровление обернулось подъемом душевных сил, а знание о том, что он избавлен от неминуемого ужаса в лице франка — казалось, весь мир разукрасило в яркие праздничные краски. Уж, его комнатку точно! Юноше даже удавалось сдерживать себя, когда господин деловито ощупывал его внутри или вводил в проход свои приспособления: хотя сердце все равно подскакивало к горлу, а внутренности сворачивались в тугой узел, по сравнению с тем, чего он боялся — это можно было считать изысканной лаской!

Когда ему принесли одежду, он долго перебирал и рассматривал вещи, — понравившиеся, но совсем не похожие на те, что у него были раньше. Рубашка и штаны были самыми обычными, простыми… Айсен задумался: значит ли это, что новый господин вообще не видит в нем объект для получения удовольствия, и все его действия не для того, чтобы раб быстрее стал пригоден для использования по назначению, а чтобы у него ничего не болело — и только?

Это было так необычно и непривычно! И юноша отбросил эту странную идею, не понимая, откуда она вообще появилась. Вероятнее всего, что хозяин не видит смысла пока тратиться на что-то другое. Тем более что визитами сверх необходимого осмотра господин своего раба не баловал.

Однако разочарование почему-то оказалось невероятно острым и болезненным, и наступило куда быстрее, чем ожидал почти совсем успокоившийся мальчик. Господин Фейран сухо и кратко объяснял юноше, что он с этого момента должен будет сам каждый раз тщательно промывать и обязательно смазывать анус. Айсен сидел, низко опустив голову и не сводя взгляда с принесенных баночек. Горло сдавило так, словно невидимая петля затянулась на нем до упора, а ледяная рука сжимала и сжимала сердце, и казалось, что оно вот-вот остановится вовсе. От осознания, что господин все-таки может взять его в любой момент, — иначе, зачем ему держать свой вход всегда готовым, — его затопила жаркая удушливая волна. Закружилась голова, и немного подташнивало…

— Ты все понял? — строго спросил хозяин.

Айсен смог только кивнуть. Заставить себя выполнить приказ не получилось, хотя и маслянистый настой и крем приятно пахли. Ночь он провел без сна, с замиранием прислушиваясь к каждому шороху. Забившись в угол и зябко обхватив себя руками, несмотря на духоту южной ночи, юноша смотрел на шнур и убеждал себя, что это липкое гадкое чувство страха ничем не оправдано. Хозяин не то что не поднял на него руки, а даже заботился: давал лекарства, чтобы не было плохо, следил, чтобы он хорошо ел… Господин Фейран не такой человек, которому нравится мучить, он не сделает больно нарочно.

К тому же, его анус оставался растянутым из-за постоянного воздействия, и заново привыкать не придется. Его господин не стар и хорош собой, под свободными одеждами угадывается сильное и красивое тело. От него всегда хорошо пахнет… Тогда откуда это забытое чувство отвращения и омерзения?!

Юношу вырвало желчью, потому что съесть что-либо из вкусного ужина он не смог.

Это глупо! У раба не может быть возражений на приказ хозяина, каким бы он не был. У раба не может быть недовольства… Но он не хотел. Айсен отчаянно НЕ хотел.

Совсем ничего.

Даже если его не будут пороть, не будут душить, даже если хозяин возьмет его аккуратно, — не хотел. Убедить себя потерпеть как всегда — не выходило. Юношу уже трясло, как в лихорадке, и он боялся, что просто забьется в припадке, когда мужчина дотронется до него. Шнур на шторе по-прежнему выглядел чересчур привлекательным.

Может быть… может быть этого все-таки не случится?! Только эта безумная надежда вопреки всему — еще не позволяла слезть с кровати, чтобы свить неумелую неуклюжую петлю и освободиться от своей доли. Ведь господин ни разу не дал понять, что хочет его!!!

Айсен видел, как восходит солнце. А потом, через некоторое время раздались шаги господина. В руках у него ничего не было, — ни склянок со снадобьями, ни бинтов, и, услышав короткий приказ, юноша понял, что опять упустил шанс избежать неизбежного…

Подопечный успешно выздоравливал, и забота о нем начинала уже тяготить Фейрана, тем более что серьезно беспокоили только последствия внутреннего воспаления. Собственно в этом-то и было все дело, заставляя за злостью скрывать неловкость.

А точнее в том, каким способом приходилось осуществлять лечение! Когда дотрагиваешься, проникаешь в бессознательное тело или в момент острой боли, чтобы облегчить ее — это одно. А вот изо дня в день совать руки в задний проход полностью сознающего его действия паренька, видя как перед тобой зазывно приоткрывается розовый анус, плавно расходится, пропуская в себя, и чувствуя при этом, как упругое мускульное колечко плотно обхватывает пальцы, как слегка подрагивают узкие бедра и сжимаются ягодицы, а затем мышцы снова мягко смыкаются, когда чужая твердая плоть покидает горячий тоннель… Это — совсем другое!! Совершенно!

Если бы мальчишка хотя бы вел себя иначе! Так нет, паршивец заливался алым румянцем, вспыхивал как маков цвет, розовел исфаханской розой на закате, стыдливо опуская пушистые ресницы, прикусывая пухлую губку и отводя с тоской и томлением темнеющие, как штормовое море, бездонные синие глаза…

Фейран начинал впадать в до поры скрываемое бешенство: тоже, выискался полевой цветочек! Стеснительный какой попался… Что там пальцы! В обоих его отверстиях наверняка не один десяток членов перебывал, а он еще краснеть не разучился! Уже хотелось самому со всей силы залепить мальчишке пощечину, чтобы вытряхнуть из этой точеной головки все его фантазии…

Вместо этого, Фейран при первой же возможности, едва дождавшись, чтобы парнишка немного оклемался и уже не лежал пластом, четко и кратко объяснил, какие процедуры Айсен должен будет делать теперь сам.

Рано он вздохнул с облегчением! Придя утром пораньше, потому что затем нужно было навестить больного в городе, мужчина с первого же взгляда понял, что что-то не так. Айсен сидел в уголке, скромно потупив глазки, и на жест подойти, никак не отреагировал.

— Ты не слышал меня?

Мальчик вздрогнул и начал теребить край рубашки.

— Тебе плохо? — в воздухе ощущался узнаваемый неприятный запах.

— Да… Н-нет… — пролепетал чертенок, еще ниже опустив голову, и совсем закрывшись волосами.

Фейран начинал раздражаться уже не на шутку.

— Так да или нет? Что ты мнешься!

Жалобный всхлип.

— Го-господин… я не… я не выполнил ваш приказ, — нежный голосок упал до почти неразличимого шепота и дополнился хрипотцой.

— Какой? — не сразу понял мужчина.

— Я не… не… — Айсен все-таки поднял голову, продемонстрировав румянец, на глазах становившийся все гуще, и тут же отвернулся. — Я не промывал себя… там… и…

Голос угас совсем, но и так было ясно, что мазь он тоже не наносил. У Фейрана челюсти свело от гнева: уж не подразумевает ли маленький засранец, что и дальше это следует выполнять ему?! И все же он нашел в себе силы сказать почти спокойно:

— Айсен, когда я говорю что-то сделать, я считаю, что это должно быть выполнено! Я дал это, чтобы тебе же было лучше. Мне сказать Хамиду, чтобы он проверял тебя?

— Нет, господин… — шепот был легче дуновения ветерка в полдень.

— Хорошо! — мужчина утратил терпение окончательно и говорил резко, в повышенном тоне. — Тогда прекрати жаться, разденься и стань здесь!

Он махнул в сторону забранного прихотливой решеткой окна, где было светлее.

…Как он поднялся, Айсен не помнил. Руки высвободили его из одежды независимо от сознания, которое цеплялось за какие-то мелочи — трещинка в полу, шорох оседающей смятой ткани, солнечный зайчик на стене от кувшина с водой — с упорством утопающего, хватающегося за любую щепку, чтобы не затянуло в глубину.

На что он надеялся, чего добился своим промедлением… лишь того, что господин зол теперь. Что сейчас его все равно возьмут, только уже быстро, грубо и на сухую… Совместив воспитание раба и удовлетворение потребности хозяина.

Господин милостив. Потом он залечит разрывы, прикажет убедиться, что к следующему разу раб готов должным образом, и будет брать снова и снова… пока вещь не надоест и не захочется новую.

Юноша уже стоял у окна и слышал радостный плеск фонтанчика во дворике. Руки с такой силой вцепились в решетку, что изгибы узора пропороли ладони, но приученное к послушанию тело подалось назад, прогибаясь в пояснице, ноги раздвинулись на удобную ширину… И только в груди что-то остро кололо, заставляя стучать в висках сотню звонких колокольчиков.

…А может быть и не будет. Может быть, он просто умрет сейчас… вот так, сам! Может эта тоненькая, дергающаяся все время, жилка наконец порвется, и ни один, даже самый искусный врач ее уже не сошьет…

А если нет, — почему-то он был уверен, что нет, что и эта его надежда не сбудется, — он потерпит всего один раз… Один. В конце концов, вот он шнур — прямо перед глазами… качается… манит!

Время словно остановилось, растягивая секунды в часы. Но вдруг Айсен ощутил на запястье жестокий захват и резкий рывок. Он очутился лицом к лицу с господином и различил только брызжущие зелеными искрами от неуправляемого бешенства глаза.

— Ты слишком высокого мнения о своей потасканной заднице!! — захват разжался, и господин почти отшвырнул его от себя. — Сученок!!!

Фейран удалился настолько быстро, что полы одеяния запутались у него за спиной. Айсен не мог бы сказать, сколько он пролежал так же, как и упал — ответ один: вечность. Мыслей не было, лишь какие-то обрывочные клочки.

Не тронул…

И не собирался.

Значит, он ошибся…

Ошибся!!! Просто ошибся…

Зато не ошибся раньше: господин его совсем не хотел. Как и прежде, он давал лишь лекарство. И во флакончиках тоже было лекарство, как бы оно не выглядело…

Пожалел…

Почему? Разве рабов — жалеют?

Нет, не жалеют. А господин все записывает… Наверное, просто лекарства новые и их надо попробовать на ком-то…

Вот теперь верно.

Правда, одно другому не мешает, но…

Взгляд скользнул по искривленным пальцам на правой руке. Юноша приподнялся, проехался ободранной ладонью по волосам и — улыбнулся: головоломка сошлась!

Он практически на четвереньках добрался до небольшого тазика для умывания, плеснул воды и долго пытался разглядеть свое отражение. После чего опять сполз на пол, заходясь истерическим смехом.

Болезнь высушила черты, так что на когда-то симпатичной мордашке остались одни глаза… Что губы искусаны, запеклись, потрескались местами — и без зеркала известно. Так же как и то, что исхудал он почти вдвое, хотя пухленьким никогда не был.

Обломанные ногти, волосы острижены не клоками, но от прежней роскоши остались воспоминания! Зато в другом месте пробилась буйная поросль… и ноги уже не такие гладкие, неопрятные волоски в подмышках… И изобилие шрамов по всему костлявому телу, которые уже не убрать.

Само собой, что он тяжко оскорбил господина Фейрана, предположив, что тот может пожелать такое чучело!

Потасканная…

Брезгует!!!

Значит, не тронет.

Но… если не господин, то что же с ним будет?!

Зайдя к мальчику с завтраком, Хамид застал его по-прежнему голого и на полу. Айсен осип от плача и не был способен выговорить ни слова, только судорожно икал, глаза почти не открывались, а он все не мог остановиться, похоже выпуская из себя все слезы, накопившиеся за не такую уж долгую жизнь, и изредка переходя на совершенно дикий безумный хохот.

Даже сил шестидесятилетнего старика, хватило, чтобы переложить мальчика на постель. И уж конечно хватило понимания на то, чтобы плотно закутать его в покрывало и тихо укачивать до тех пор, пока тот не затих.

Старый и мудрый раб не мог сказать, не мог объяснить всего того, что хотел, но все же мог кое-что сделать. Когда Айсен достаточно успокоился и хотя бы выпил свежее, еще парное молоко, Хамид заставил его подняться и увел за собой.

Лучший рецепт, который он знал, чтобы голова не страдала, — это занять руки.

Часть вторая

Подразумевается, что у рабов не может быть обычных человеческих чувств. Полагается ли рабу испытывать что-то, кроме желания услужить хозяину и радости от исполнения его воли?

С последним у Айсена трудно было всегда, но он совершенно точно знал — раб НЕ должен радоваться, что он не может угодить хозяину!

А ведь его состояние даже трудно было назвать радостью — это было счастье, близкое к помешательству. Он готов был сделать самую грязную работу вплоть до чистки выгребных ям, безропотно выпил бы самое ядовитое снадобье, описывая исследователю, как именно оно разъедает его желудок… Прикажи ему господин Фейран сунуть руку в огонь — он бы сделал это без промедления, благодаря за милость!

Он не был согласен только на то единственное, для чего его предназначали, и что заполняло его жизнь, сколько он ее помнил.

С каких это пор, у вещи спрашивают согласия, чем ей быть?! Вторым полюсом, между которыми его безжалостно швыряло, — был даже не страх, а всепоглощающий запредельный ужас.

Что его ждет теперь? Он рассердил своего необычайно доброго господина и тот наверняка его накажет, а потом продаст! Зачем ему негодный раб…

А если раб не годен для господина, то что ждет его, кроме общего барака! Любой досмотрщик сразу же поймет, с чем имеет дело, но как раба для удовольствий его не удастся сбыть даже погонщику ослов, а ничего иного он не умеет… Тем более что правая кисть до сих пор не слушается, как следует.

И уж в общем бараке, после дня изнурительных трудов, его уже не защитит никто и ничто! Что с того, что он больше не красив… В таких местах на красоту не смотрят, главное, чтобы оставалось куда, как чахоточного Юсу!

Наверное, благодарность рабам испытывать тоже не положено, но Айсен был безмерно благодарен старику Хамиду, за то, что тот, найдя его тем утром, заставил мальчика встать. Иначе, в лучшем случае все закончилось бы той же петлей, а в худшем — сумасшествием, и уже другим шнурком на шее, взамен облюбованного. Раб же просто отвел юношу на кухню и посадил перебирать зерно.

Потом потребовалось перетрясти и перестелить полосатые плетеные половики, — что, само собой удобнее делать вдвоем… Последить за огнем, пока Хамид занят другим делом (подслеповатый старик и рад был бы поручить резку овощей к обеду более молодым глазам, но пока опасался доверять мальчику ножи)… Затем незаметно нагрянул сам обед: господина все не было, а Айсен просто не смог устоять перед изумительным запахом наваристой шурпы, разве что с ног не валящего любого неосторожно вдохнувшего… миски сметаны, в которой ложка стояла, душистого хлеба, запеченных в тандыре плодов… Он лишь не притронулся к подставленным сладостям, которые вообще терпеть не мог, зато вытаскал из будущего киселя все яблоки.

Юноша смутился, уяснив, что содержимое кринки не только было еще пригодно, но и предусматривалось совсем для другого, а Хамид беззвучно тряс плечами в хохоте. Развернул его и поставил натирать блюда до зеркального блеска.

После, все еще нездоровый мальчик заснул там же, на топчане в уголке, и не видел, как немой раб гневно шипел на нерасторопную девицу, приходящую с уборкой раз в два дня, чтобы дурная клуша, годная только стоять на огороде пугалом, не вздумала своей возней разбудить ребенка. Айсен спал и спал вполне спокойно.

А вот возвращаться на ночь в свою комнатку (и свою ли?!) ему было очень страшно! Тем более, господин Фейран тоже бодрствовал за колбами и ретортами, и их разделяла только тонкая внутренняя стена.

Подумав хорошенько, юноша все-таки взялся за мази и промывания и, прислушавшись к своим ощущениям, признал, что он непроходимый тупица! После настоя немного жгло, но потом ощущалось приятное онемение, которое исчезая, забирало с собой болезненность, а «крем» моментально впитался и высох, — проще было использовать в качестве смазки пальмовое масло из ламп!

Господин… лечил его?

Не как наложника. От воспоминания о ярости в зеленовато-ореховых глазах все еще потряхивало в ознобе.

Не как свое имущество: собственная ценность представлялась весьма сомнительной, и в этом вопросе Айсен трезво смотрел на мир. Золотой — небольшая цена для такого человека, а на составляющие для эликсиров и снадобий, хозяин потратился всяко куда больше, чем мог бы выручить теперь, перепродав раба… Не говоря уж о самих хлопотах. И для того, чтобы испытывать врачебные методы, необязательно вытаскивать этого раба с того света!

Айсен промучился еще одну бессонную ночь, а господин так больше и не вспомнил о нем, казалось, вообще забыв, что в его доме теперь два раба, а не один. Юноша думал о своей выходке со стыдом и смущением, но не мог не признать, что подобное положение дел его вполне устраивает. Ему нравилось помогать Хамиду: старик хорошо к нему относился, хотя не позволял просиживать в праздности. Без всяких других причин, он не надрывался от рассвета до заката, работа по дому не была непосильной и позволяла надеяться, что старая его жизнь, в которой он служил говорящим и двигающимся сосудом для сброса семени, дабы оно не ударило хозяевам в голову, — закончилась.

Судьба, словно скупая лавочница после царских барышей вдруг разбрасывалась подарками. Вероятно, старый раб заметил, с каким восторгом и завистью мальчик посматривает на небольшой, и тонко изукрашенный перламутром саз в покоях господина. По лицу было видно, как хочется пареньку до него дотронуться хотя бы пальцем, хотя бы на минутку, услышать нежный голос струн… но инструмент, подаренный Фейрану еще наставником, оставался лишь украшением и молчал. Неизвестно откуда, Хамид раздобыл где-то другой, поплоше, с облупившимся лаком и провисшими струнами, сунув его в одно прекрасное утро в руки мальчишке. Айсен сам онемел от такого подарка. Судя по всему, больше ничего в жизни ему для счастья не надо было.

Честно сказать, инструмент оставлял желать лучшего, но зато он был, а привычки привередничать у юноши не имелось никогда, и уж всяко не могло сохраниться после пережитого ада.

Айсен долго мучился, пытаясь его настроить, но тембр все равно не выходил каким следует, и звонкий звук оставался немного надтреснутым. Хамид слушал его и думал, что и саз и музыкант — как нельзя больше подходят друг другу. У обоих прежние владельцы не отличались бережностью в обращении, оставив раны, которые не исправишь так просто.

Айсен играл часто и подолгу, пробуя мелодии то так, то эдак. Прежний привычный саз, оставшийся в школе, имел шесть струн, а у этого было десять, и поначалу он часто забывался и ошибался, какие из струн здесь для основной темы, а которые для созвучий и фона. Раньше саз казался юноше куда легче тара, на котором он тоже умел играть, но подстраиваться под новый инструмент оказалось еще сложнее. Да и пальцы слушались пока плохо, быстро уставали от плектра.

Как и раньше, музыка была его сокровищем, драгоценностью, которую никто не мог отнять. Как бы потом не брали его тело, его музыку взять они не могли! Можно заставить сделать хоть десяток минетов подряд и самому садиться на член очередного незнакомца с довольным масленым взглядом, сжимаясь и разжимаясь внутри, чтобы тот получил удовольствие изысканнее и острее… можно! Но песня либо есть, либо нет, она приходит не по приказу и не из страха.

Он играл, надеясь, что от упорных тренировок к пальцам вернется былая ловкость. И просто играл, забывая обо всем, раскрываясь в мелодии всем тем, что у свободных называется душой, и в чем еще ему было отказано…

Последний аккорд рассыпался золотыми искрами в тягучей тишине полдня, Айсен открыл глаза и вздрогнул, увидев прямо перед собой господина, внимательно его разглядывающего. Мальчик мгновенно оказался на коленях:

— Господин, простите, что потревожил вас…

Фейран задумчиво посмотрел на взлохмаченную макушку у своих ног, но раздражение на музыку, упорно не дававшую сосредоточиться и заставившую его отложить записи об исследованиях многоуважаемого Ахмади Низама, куда-то исчезло. В конце концов, мальчик не сделал ничего плохого, а нежная грусть мелодии против воли тронула за душу. В синих глазищах прежде, чем они уставились в землю, мелькнул нешуточный испуг, который отозвался не слишком приятным ощущением.

Гнев давно утих, да и Айсен благоразумно не попадался ему на глаза, не то что не крутя бедрами перед носом и завлекая там, где не получилось прямо, но благоразумно стараясь совсем не напоминать о себе.

Вначале мужчина на полном серьезе намеревался, как только юный раб поправится, отправить его на торги, дав поручение агенту подыскать этому бесенку хорошего хозяина. За одно мгновение не изменишь то, что складывалось годами.

Однако теперь задумался, а мысль почему-то не вызвала энтузиазма. Сейчас Фейран отметил, что и выглядит мальчишка вполне пристойно, не пользуясь красками, как ему подобные, — вид накрашенных томных мордашек вызывал у него только отвращение и брезгливость. Раз уж смог раздобыть где-то целый саз, то уж охру для ногтей и сурьму — сумел бы и подавно. Неужели что-то в этой хорошенькой головке задержалось? Фейран почувствовал себя чуть ли не святым, наставляющим заблудшую душу, — во всяком случае, где-то рядом.

— Ничего страшного. Мне очень понравилась твоя песня. Ты хорошо играешь…

Мальчишка аж засветился от похвалы, тем более что она была искренней.

— У тебя ничего не болит еще? — в вопросе тоже ничего кроме участия не прозвучало.

— Нет, господин, — нежные щечки слегка порозовели, и мужчина почувствовал, что снова начинает злиться. Вот что у него за реакция на самый обычный вопрос! О чем подумал, спрашивается? Нет, и слышать о подобном не хочется…

— Хорошо. Играй, сколько хочешь.

Он развернулся прежде, чем парнишка опять что-нибудь ляпнул или вытворил, разозлив его еще больше. Может все-таки продать его, раз уж даже зверства прежнего хозяина его ничему не научили, и он то и дело лезет на рожон…

Правда, у него сейчас другие заботы, а какая-никакая помощь Хамиду кстати. В общем — не до него, если будет знать свое место!

* * *

Юноше казалось, что ему подарили солнце. Он летал по дому как на крыльях, и приходилось сдерживаться, чтобы босые ноги не пустились в пляс. Словно несколько коротких фраз заново подарили ему жизнь, и Айсен тогда еще долго сидел с бездумной улыбкой: неужели… Неужели после всего ужаса, что он перенес, его мечта вдруг стала явью? Господин совсем не хочет его, и вообще недолюбливает, но и продавать не торопится. А несколько раз слушал, как он играет, хотя никогда не приказывал специально развлекать себя.

Айсена это не беспокоило: его господин занятой человек, ученый, ему некогда тратить свое время на валяние на диване с кальяном. Зато хоть что-то в нем господину нравится, а значит, не продаст! Значит, он останется в этом доме, где на него никто не посягнет, а из других рабов и слуг лишь абсолютно безопасный Хамид — самый лучший Хамид из всех Хамидов!!

Да если кто-то появится… Он ведь будет на равных с ними и откуда бы им узнать, кем он был. Шрамы? Мало ли за что его пороли! Главное, что он останется в доме, где можно спокойно спать, не ожидая, что в любой момент за ним могут придти, и придется снова стоять на четвереньках под бездушными толчками, или на коленях, облизывая чужую плоть и давясь вязкими комками спермы…

Айсен был счастлив, и даже хмурые взгляды хозяина его не тревожили: того, чего он боялся, в них не было.

А вот в сердце старика Хамида поселился страх. За какой-то месяц, буквально на глазах, мальчик из замученной жертвы превратился в сказочного принца. Худоба ушла, сменившись на изящную стройность, страх больше не заставлял его сливаться с тенями на стенах, и движения влекли гибкой природной грацией. С посвежевшего оживившегося личика сошла болезненная бледность, оно тихо сияло невинной чистотой… У него в глазах блуждали звезды, а от мягкой, слегка застенчивой улыбки — солнце сияло ярче!

Одень его в парчу, шелка, выведи на площадь перед Каабой — к его ногам легло бы не одно царство!

А вместо того, на хрупкой шейке болтался ошейник, чтобы любому, кто его пожелает было удобно дернуть, бросить вниз и взять, как приспичило, не вспоминая о согласии… О любви и нежности и речи не велось! Тот, кто одним своим существованием славил величие Аллаха, оставался игрушкой для более убогих Его творений.

Случись что, много ли сможет сделать старый раб? И захочет ли господин Фейран стать для Айсена защитой…

Невзлюбил хозяин за что-то мальчишку! Нет, о наказаниях говорить не приходилось, но господин Фейран вообще человек добрый и таким не злоупотребляет. А вот то, что паренька он едва терпит, видно сразу. Старик шел на хитрости, подсылал Айсена вместо себя — молодым рукам, мол сподручнее… Пусть видит хозяин, что парень аккуратный, старательный, работящий и не ест хлеб даром, не нагличает.

Но на тихое «позвольте, господин» — следовали взгляды, которым было далеко до добрых. А ведь мальчишка не то что не сломал, не разбил ничего, слова поперек не сказал, — даже головы поднять не смел! У Айсена горело все, играл так, что казалось птицы на лету замирают, чтобы послушать, от скупого кивка расцветал улыбкой, а у господина брови сходились, как будто он его на воровстве поймал… Что-то тут не то было!

У Хамида руки опустились: что если беда уже пришла, что если как раз хозяину мальчик и приглянулся? Надоест ждать, когда Айсен отзовется и потянется — и без того долго щадил после припадка… Позовет к себе, возьмет, доломает, как тонкую веточку, даже не заметив… Что если прятать его надо было, а не выставлять — авось отвлекся бы господин, забыл.

Да разве скроешь розу? Как не отгораживай, аромат все равно есть! Старик ждал беды, и она пришла, хотя не совсем оттуда, откуда он думал.

Новый, такой уютный мирок Айсена разлетелся вдребезги самым обычным днем. Открыв дверь на настойчивый стук, он не без трепета увидел двоих франков: по счастью, не рыцарей — скорее купцов, богато и пышно одетых. Юноша поклонился низко, скрывая дрожь, пока еще легкую, и напоминая себе, что у него теперь есть хозяин. Хороший и добрый хозяин.

— Здесь ли живет уважаемый Фейран аб эль Рахман, ученик самого мудрейшего Омана абу Рашида? — витиевато поинтересовался тот, что был моложе, и почему-то его вопрос заставил второго мужчину удивленно поднять брови.

— Да, господин. Но господина Фейрана нет дома, и мне неизвестно, когда он вернется.

— Можем ли мы подождать его? — спросил старший мужчина.

Айсен растерялся, но вышедший Хамид уже кланялся, делая приглашающие жесты. Юноша быстро и ловко накрыл угощение, стараясь не ежиться под пристальным взглядом, который вызывал самые неприятные ассоциации. Мужчины переговаривались на языке, которого он не знал, и смысл разговора был недоступен, но постепенно им овладевали самые дурные предчувствия.

— Фейран? — между тем переспросил один из купцов.

— Не знаю, сменил ли он веру, но имя точно, — легкомысленно пожал плечами другой, в самом деле безотрывно следивший за юным рабом. — Любопытно, узнаешь ли ты Тристана после стольких-то лет! Если бы на пристани он не поздоровался со мной первым и на «ланг д'ок», я бы спросил у него о времени намаза…

Мужчина лет сорока пяти, с черными, как смоль волосами и темно-карими внимательными глазами, выглядел задумчивым и расстроенным. В отличие от своего спутника, он разглядывал не раба, а саму обстановку, с грустью признавая, что его компаньон похоже прав, и хозяин дома, как видно, полностью перенял обычаи и привычки Востока.

— Давно ты видел его в последний раз, Ожье?

— Говорю же, Филипп, мы случайно столкнулись два года тому! Но судя по тому, что о нем так легко получилось узнать, твой брат все еще живет в Фессе и довольно известен как врач.

Да, только известен он, как некий Фейран. Видимо, поэтому долгие поиски и были безрезультатными, но кто бы мог подумать, что обида окажется настолько глубокой, что заставит молодого человека отречься от своего имени, семьи, родины, в конце концов!

Восхищенное цоканье Ожье ле Грие вывело его из раздумий: за пятнадцать лет на Востоке, тот успел достаточно проникнуться его духом, что бы по достоинству оценить выучку раба.

— Вот это школа! — вздохнул Ожье, когда ловкие порхающие руки замерли, и расставив напитки, мальчик бесшумно отступил.

Юный раб грациозно опустился на колени и застыл поодаль в ожидании приказаний гостей, потупив свои изумительные синие глазищи.

— Тристан всегда умел ценить красоту! — мужчина буквально пожирал откровенно плотоядным взглядом худощавую фигурку. — И где он раздобыл такое сокровище! Поди сюда!

Юноша заметно вздрогнул, но послушался и не заставил повторять дважды. Так же заинтересовавшийся Филипп с неудовольствием отметил, что мальчик объективно действительно очень красив: сухощавое, но не тощее, развитое тело, приятные соразмерные черты лица… Посадку головы можно было бы счесть горделивой, если бы голова эта с шапкой густых блестящих волос, не была постоянно опущена, как и следует хорошо вышколенному рабу. Ожье это немедленно исправил, бесцеремонно вздернув юношу за подбородок и с удовлетворением оценивая тонкое изящество черт.

Глаза мальчика оставались опущены к долу, и в тени от длинных густых ресниц, казались уже черными. Различить их выражение было невозможно.

— Готов поспорить, что ты из лучшей школы для рабов удовольствий в Фессе!

Филипп скривился: сцена не нравилась ему целиком, но Ожье никогда не отличало чувство такта, что правда, компенсировалось деловой хваткой. К тому же, аквитанец прекрасно знал о мальчиках для постели, и невыразительный, внешне безразличный ответ, его откровенно потряс.

— Господин прав.

Возвышающийся над ним крупный, даже несколько грузный мужчина довольно рассмеялся.

— Отойди к свету! — скомандовал он.

Ресницы дрогнули, но юноша снова не посмел ослушаться и встал под падающие из окна солнечные лучи.

— Разденься.

— Ожье!!

— Не мешай, Филипп! Правильно обученный раб это произведение искусства…

Филипп поднялся, но так ничего и не возразил, потому что мальчик покорно снял с себя рубашку.

— Дальше, дальше, — поторопил его Ожье.

Пальцы юноши мелко дрожали, отпуская на пол ткань. Теперь на нем не осталось ничего, кроме ошейника, и мужчина разразился восхищенными вздохами.

— Он великолепен! Повернись.

Пятерня уверенно погладила маленькие тугие ягодицы, пробежала по сеточке шрамов на беспомощно выгнувшейся спине, и мальчик уже не смог сдержаться, рванулся в сторону, натолкнулся на второго «гостя», едва не упал, и застыл, трепеща всем телом, когда Филипп ухватил его за плечо.

— А ты строптив, — воркующее протянул Ожье, опять тиская ягодицы. — Это интересно… Само совершенство!

Протестующий и гневный окрики раздались одновременно.

— Прекрати, наконец!

— Не знал, что теперь принято в отсутствие хозяина, шарить по его вещам!! — на пороге стоял Тристан.

Нет, Фейран, — плотный синий шелк халата с каким-то расплывчатым узором, белое полотно шамизы, изукрашенные сафьяновые туфли с загнутыми носами и расшитая бисером узорчатая высокая феска с белоснежным полотнищем тюрбана, спускающимся на затылок…

И с таким выражением лица впору только убивать врага, который вырезал у тебя всех родичей до седьмого колена, а перед тем на глазах изнасиловал мать, жену, всех сестер и дочерей, невзирая на возраст!

— Оденься и налей гостям вина! — голос, звенящий от бешенства, которое просто невозможно было бы скрыть, хлестнул по нервам обжигающе ледяной плетью, но каким-то образом помог Айсену устоять на ногах, приводя в чувство.

Юноша метнулся тенью, судорожно прижимая к груди подхваченную с пола одежду. Хозяин!! Пусть гневается, пусть сердится, в этот момент мальчику хотелось упасть перед ним и целовать ноги: за то, что вернулся, за то, что вмешался, прекратил ЭТО…

Раб не может не повиноваться приказам, тем более — оскорбить неповиновением гостей господина, но руки у него еще дрожали, пока он наполнял кубки. Само собой, Филиппу трудно было это не заметить: мальчишка, до того прислуживавший так, как будто исполнял изысканный диковинный танец, едва его не облил, просто ставя чашу на столик. А еще, пожалуй, никто, кроме него, — ни компаньон, оказавшийся вдруг таким ценителем восточных редкостей, ни Тристан, смотревший на него взглядом дикого леопарда из клетки, — не обратил внимания, как покраснели синие глубокие глаза от недозволенных рабу слез, и лишь одна хрустальная капелька скользнула по мертвенно бледной щечке…

— Да ладно тебе, не сердись! — торговца было ничем не пронять. — Красавчик так и напрашивается на грех!

Айсен совсем обмер, услышав продолжение. Вино лилось мимо, пачкая дорогой пушистый ковер, хотя лицо могло бы принадлежать статуе.

— Сколько ты заплатил за него? Сотню? Даю двести — купишь себе двух!

— Двести? — Фейран поглаживал небольшую сарацинскую бородку. — Значит, убедился, что он того стоит?

— Двести пятьдесят, — Филипп с удивлением услышал свой голос.

— Ха! — Ожье хлопнул себя по колену. — Точно, стоит! Этих куколок как хочешь клади — никакого толка, а у твоего пацанчика, кажется норов есть, — так веселее! Двести восемьдесят… За такую цену любимого наложника самого султана выкупить можно!

— У меня не караван-сарай! — отрезал Фейран, и рявкнул в сторону застывшего раба. — Пошел вон! Ишь, заслушался…

Мальчик опрометью вылетел из залы, не разбирая дороги. Споткнулся обо что-то, съехал по стене, зажимая ладонями рот, борясь с рвущимся из груди беззвучным криком отчаяния… Осознание, что он вовсе не в безопасности, что в любой момент все может начаться снова, сокрушило его, рвануло успокоившееся сердце со всех жил, разбило существо на мелкое, режущее острым стеклом, крошево. Оказывается, он, незаметно для себя, по-настоящему, глубоко — наивно поверил, что все плохое уже позади… Что ему нечего больше бояться…

Нечего! В том смысле, что итак слишком хорошо знает, что ему предстоит. Хозяин его не жалует особо, а цена… Верно, цена царская! Да его Магнус купил в пять раз дешевле: без шрамов, не потасканного…

Что у него есть еще? Музыка? Так опять же за такие деньги в пару к драгоценному сазу, можно выписать виртуоза от двора Каирского эмира! А домашних рабов — так и вовсе десяток пучков, на Альгамбру хватит… сумасшедшие эти франки! Нет, не сумасшедшие — бесами одержимы, а еще вернее — бесы и есть! Айсен тихо плакал, так и не встав с пола в коридорчике.

А если б не о чужеземцах шла речь? Был бы это кто-то из посетителей господина Фейрана… чистых, бритых, благоухающих… или сам господин… Юноша зарыдал еще горше, безостановочно всхлипывая про себя:

«Не могу больше… Не могу… не могу… хватит… я не могу так больше!!!» — у каждого человека есть предел, и кажется он его достиг.

Массивная тень качнулась в его сторону:

— Ты не меня здесь поджидаешь? — вкрадчиво мурлыкнул мужчина.

Айсен вскочил, ударившись плечом о перила внутренней галереи, опоясывавшей дворик.

Но отступать было некуда. Его плотно прижало к колонне арки, руки безнадежно, без участия сознания, упирались в тяжелый бархатный кот…

— Любишь поиграть, малыш?

Если бы не напиравшее на него объемное тело, юноша наверняка упал бы, — ноги его не держали совершенно. Он изнемогал от страха и отвращения, а жадная ладонь уже шарила под одеждой, тиская гениталии. Жесткие руки по-хозяйски щупали обмякшее тело, подступающая кислота, волной разъедала горло… Айсен изворачивался как мог, уходя от глухого бормотания в ухо:

— Я не ошибся, ты стоишь назначенной цены!! Любишь грубые игры, котенок?.. любишь, когда твою шкурку, щекочут остреньким… Смотри, я настойчивый, я за тобой еще приду!

Смеющийся мужчина уходил, а Айсен буквально рухнул обратно на плиты, и только одна мысль не давала погрузиться в спасительное забытье безумия: господин…

Почти ощупью, ползком, он добрался до покоев хозяина, готовый к любому проявлению гнева, к любому наказанию, лишь бы не оказаться опять во власти безудержной похоти.

* * *

— Ты изменился, — негромко заметил Филипп, после того, как затихли шаги буквально выставленного Грие, и братья остались наедине.

— Ты тоже, — пожал плечами Тристан. — Двеннадцать лет, как-никак!

Внезапно Филипп улыбнулся обезоруживающе и просто сказал:

— Я рад, что у тебя все хорошо!

Младший брат взглянул на него все еще настороженно, но потом тоже немного оттаял:

— Спасибо!

— Как я понимаю, спрашивать тебя, не хочешь ли ты вернуться бессмысленно…

— Филипп, а так ли уж вам надо, чтобы я вернулся? — молодой человек передернул плечами.

— Вижу, резкости в тебе не убавилось, — нахмурился мужчина с неодобрением и укоризной. — Ты мой брат! И мы искали тебя… Возможно тебе это и трудно понять, но беспокойство о близких и желание знать, что они живы — естественно.

Фейран снова начал пощипывать бородку, разглядывая что-то, скрытое за причудливой решеткой.

— Что ж, — медленно протянул он наконец. — Возможно, я был неправ и мне давно нужно было сообщить о себе, но расстались мы не очень хорошо…

Да, что есть, того уже не отнимешь, и похороны отца закончились, прямо скажем, отвратительной сценой. Братья тогда много чего наговорили друг другу. Тристан уехал сразу же: вначале в Сорбонну, оттуда в Севилью, а потом и вовсе неизвестно куда. Зная взрывной и упертый характер младшего брата, Филипп Кер, остыв и мучаясь к тому же все больше усугублявшимся чувством вины, боялся, что тот ввяжется в какую-нибудь авантюру. В общем, — найдет на свою голову приключений, после которых эту голову обычно теряют в самом прямом смысле. И сейчас он был искренне рад убедиться, что Тристан оказался куда тверже характером, как бы это не выразилось. Годы пошли ему на пользу, брат заметно переменился, превратившись из взбалмошного юнца в уверенного в себе мужчину.

— Мне не стоило так говорить с тобой… — извинения хотя и запоздали, но кажется, были приняты.

— Каждый из нас был в чем-то неправ, — Фейран говорил искренне, было видно, что он многое передумал, и былые обиды уже не играют в нем.

— Тогда я не понимаю, что тебе мешало хотя бы сообщить, что ты жив! — Филипп тяжело оперся плечом на раму. Тревога все-таки не отпускала сердце, и снова, уже насовсем, терять брата, которого удалось наконец разыскать, он себе позволить не мог. — Неужели дело в ней? Тогда тебе тем более стоило бы взглянуть на распрекрасную Луизу сейчас! Вся дурь прошла бы разом!

— Филипп! — молодой человек был бесконечно изумлен. — Я похож на человека, который будет двенадцать лет проливать слезы о какой-то бляди, пусть даже самого благородного пошиба?! Она не Изольда и мы живем не в легендах!

Фейран даже вскочил, взволнованный, но больше оскорбленный подобным предположением. Потом остановился и неожиданно признался тихо:

— По правде сказать, я навещал ее… Давно, еще до отъезда сюда. И должен тебе сказать, что молодая жена была не сильно опечалена моим отказом и дальше развлекать ее, а ее супруг не долго обходился без рогатого украшения на лбу. Так то! В этом ты прав, личная встреча от иллюзий иногда избавляет очень хорошо…

Что-то все же мелькнуло в его тоне, но что? Уязвленная гордость, пепел первой любви, горечь обмана и разочарования, которое все-таки помнится, сколько бы лет не прошло, ведь невозможно просто взять и стереть какую-то часть своей жизни…

— Оставим прошлое — прошлому, Филипп, — четко заключил Фейран. — Речь идет о настоящем. Я с удовольствием навещу тебя, погощу в твоем доме, повидаюсь с племянниками… Когда у меня будет возможность, и если ты еще хочешь меня принять. А возвращаться… Куда и к чему? Практика не складывается за один день. Ты предлагаешь мне это время опять висеть у тебя на шее приживалой?

— По-твоему, я не могу позволить себе помочь брату? — Филипп потемнел лицом, вспомнив свои собственные упреки.

Фейран усмехнулся.

— Ты забыл поинтересоваться, может ли брат позволить себе принять твою помощь! — терпение все-таки стало изменять ему. — И нуждается ли он в ней. У меня сложившийся круг пациентов, исследования, которые я могу проводить, не оглядываясь на Святую инквизицию, связи с без преувеличения выдающимися умами — по обмену знаниями и опытом. Не говоря уж о чисто материальных удобствах — я знаешь ли тоже не нищий и не мимо проходил… На что я должен променять свою репутацию, свой дом? На сомнительное удовольствие выслушивать лицемерные проповеди с амвона от сифилитика и кучку замшелых мразматиков и тупиц, которые за спорами даже не заметят, что больной уже давно в домовине? Не смеши меня, это плохой смех!

Сейчас, наедине братья говорили на языке, бывшем им родным, но в плавной и звонкой речи лекаря из Фесса по мере волнения вдруг прорезался почти неуловимый акцент. Подвижные пальцы отсчитывали костяшки четок.

— Ты сменил веру? — невпопад бросил Кер. Хотя почему невпопад…

Фейран на мгновение замер, а потом широко зашагал по комнате.

— Как бы я еще смог пользовать благословенных слуг Пророка? Мои руки, знаешь ли мне дороги! А если бы не это и не мой почтенный наставник, — незнакомым, и тысячу раз виденным на улицах этого города жестом, под быстрый шепот ладонь скользнула ко лбу, — пришлось бы расстаться не только с ними.

— Фейран… Тебя теперь так называть?

— Я привык к этому имени, — пожал плечами молодой человек. — Ни в нем, ни в том на каком языке молиться Создателю — нет ничего плохого. Ну, ты все еще хочешь видеть у себя своего брата-ренегата?

Насмешка резанула по сердцу у обоих.

— Как видишь, обратного пути для меня действительно больше нет. Причем очень давно.

Филипп молчал, глядя в пол: не так-то все гладко шло у братишки, как бы оно сейчас не выглядело. Однако гордость из него по-прежнему не вышибло, и опять таки расстались они на куда как скверной ноте… чтобы верить, будто он станет искать у них помощи.

— Я тебе всегда буду рад. У меня не так уж много братьев, чтобы ими разбрасываться. Если конечно и ты не забудешь опять, что у тебя есть семья.

— Не забуду. Спасибо, — голос все же потеплел.

Мужчины разговаривали еще долго, прежде чем гость собрался уходить.

— Не останешься? Уже поздно, — радушно предложил хозяин, — я распоряжусь…

— Нет, лучше вернусь на гостиный двор, дела не знают времени суток, — Филипп поднялся.

Перед тем, как уйти совсем, он вспомнил еще одну вещь, которая его беспокоила. Однако брат его уже не был юношей, терпеливо выслушивающим наставления старших (да когда такое вообще было?!), и реакцию его на поучения Кер мог предсказать с точностью до слова. Поэтому рассуждения на тему использования рабов вместо шлюх свободных, он оставил при себе, и сказал только:

— Фейран, я буду в Фессе еще пару недель. Если ты решишь все-таки продать своего мальчика, — скажи мне! Я заплачу не вдвое — вдесятеро…

Худшего Филипп, пожалуй, и нарочно придумывая, сделать не смог бы!

Точно недостаточно было потрясения от неожиданной встречи с братом, — единым махом мужчину вернуло к возмутительной прелюдии вечера, заставляя заново вспыхнуть всепожирающим гневным пламенем. Сам понимая, что сейчас может сотворить какую угодно глупость, Фейран даже не стал никого звать, просто отправившись спать и чувствуя себя до предела вымотанным и разбитым.

Однако, словно шайтан вселился сегодня в эти стены! Первое, что он увидел, переступив порог своих покоев, был Айсен, сидевший на полу у постели, обхватив колени руками. Скупой свет лампы на полу рядом — почти полностью скрадывал очертания и не позволял разглядеть выражения лица, даже если бы мальчик его не прятал.

— Чтоб тебя дэвы в свое подземелье утащили!! Какого рожна ты здесь забыл?!! — крайняя злость, перешла в запредельную ярость при виде опущенной взлохмаченной макушки.

Вместо ответа маленькая фигурка вдруг распрямилась и стремительно метнулась навстречу, обнимая ноги.

— Господин, будьте милостивы!! — надрывный прерывающийся шепот, изящные пальчики вцепляются в полы так, что оторвать их можно только с мясом.

В любом смысле.

— За дерзость — накажите как вам угодно! Любая боль, любое наказание от вас — это счастье!! Господин, делайте со мной, что пожелаете!!! Только позвольте остаться в вашем доме! Не продавайте меня, смилуйтесь! Я отработаю любую цену, как вы хотите! Позвольте служить вам, я исполню любое пожелание!!

Под наплывом событий дня Тристан припомнил абсолютно ему не свойственные, самые что ни на есть заковыристые ругательства из когда-либо услышанных: и арабские, и европейские. Значит, господин, значит, как угодно?! Польщенным что ли себя почувствовать от подобного пыла!

А перед глазами этот — не мальчик… еще подросток, но — не ребенок! Уже не ребенок. Со вполне сформировавшимися пропорциями. И зоркий взгляд врача отмечает все детали…

Врача ли?

…Узкие ступни, которые хочется обнять ладонями, жемчужная ракушка пальчиков с перламутром ноготков… Выступающая, слегка шероховатая от характерной мозольки, золотистая виноградинка косточки на щиколотке… Продольная впадина напряженного мускула на икре, и колено, обкатанной соленой волной галькой… Горячее, как жгучее южное солнце бедро, нежные завитки вокруг сокровенного естества с золотой капелькой украшения — лишнего, неуместного, но вовремя служащего напоминанием, что не так уж невинен этот ангел… Ягодицы двумя половинками запретного плода, изгиб стройной спины, от которого забываешь о бледных полосках шрамов, и крылья лопаток… Хрупкие косточки чуть выше паха и уязвимый нежный животик, светлые соски: аппликацией на шелке с оттенком лепестков гортензии… Беззащитный изгиб открытой шейки с бьющейся голубой венкой…

И мужские руки с наглой уверенностью вертят это бесстыдное тело, шарят по доступной наготе!!

Что-то не заметно было знакомого «марочного» румянца! Или это тоже только для него? Тогда почему он должен отказывать себе в том, что уже давно распробовали другие?

Мысль была странной, как будто не его. Он, всегда с презрением относившийся к подобным забавам, — и вдруг думает о сексе с человеком одного с ним пола? Да что же такого в этом мальчишке?!

Правда, красив, красив бесенок — тонкой подлинной красотой, которую не подделать, не исказить. Правы дети Пророка, нельзя грубой кистью передать живое совершенство, а раз нельзя — так и нечего оскорблять жалкими потугами. Такие лица у небесных созданий только, и на извести их марать — невместно! Болезнь стерла искусственную женственность в приметах, не оставила ничего лишнего: лоб — высокий и чистый, крыльями разлет густых изящных бровей… Аккуратный носик без намека на горбинку, выразительные скулы, четкие пухлые губки, ресницы — как полный колчан, глаза как омуты…

Надо же, ведь и всплакнул еще, подстилка! Покорная готовность принять наказание от его руки — лишь привели мужчину в еще большее бешенство, хотя до сих пор не ведал, что такое возможно в принципе.

— Встань! — сдавленное хриплое шипение.

Мальчишка вскакивает так быстро, как только можно.

— Значит. Ты. Так. Хочешь. Служить. Мне!! Что выполнишь любой приказ?!

Ломкие кивки…

Поцелуй вышел внезапным. Жестким, жестоким, жадным — словно Фейран в этот момент не целовал его, а брал ртом сразу за всех, кто когда-либо обладал этим юным влекущим телом. Сминая приоткрывшиеся под натиском губы, вламываясь языком, терзая до боли, почти до крови, не позволяя даже вздохнуть. Пока самому стало не хватать воздуха.

И лишь тогда до сознания достучалась внятная мысль: что-то не так. Мужчина отстранился резко и даже отступил на шаг, а в следующий момент был вынужден подхватить оседающего юношу. Айсен покачнулся и наверняка упал бы, если бы Фейран не протянул руки, невольно прижимая его к себе так тесно, что слышал как колотится маленькое сердечко. Ладошки слабо упирались в него, нежная щечка прижималась теперь к груди, а не к колену, и мужчина чувствовал, что мальчик дрожит.

Раскаяние слегка притушило гнев: Фейран вспомнил в каком состоянии попал к нему Айсен, и ощутил укол совести за то что испугал его.

Это был не обморок, но где-то рядом. Он опустил юношу на постель, шепнув в волосы:

— Успокойся, я не буду тебя насиловать.

Но при виде того, как послушно в его руках хрупкое соблазнительное тело, злость вспыхнула снова.

— Хотя не думаю, что Ожье был бы очень ласков с тобой! Или тебе больше понравился Филипп? — с насмешкой поинтересовался мужчина.

— Нет… — еле слышный выдох, голова заметалась по подушке.

— Почему? — наказание, которое пришло ему на ум, было несколько необычным. Наскоро смоченные в первом попавшемся ароматическом масле пальцы уже вталкивались в отверстие между двух беспомощно сжавшихся ягодиц, пока вторая рука стягивала мешающие штаны.

— Он был бы заботлив и нежен…

Пальцы аккуратно сгибались и разгибались внутри тесного тоннеля — теснее, чем он помнил. Никакой боли, это не насилие, это урок. Мужчина дразня прошелся по простате: физиология, ничего больше… И еще, и еще — очень легко, чтобы только возбудить, но не довести до конца, другая рука поиграла металлическим стерженьком в наливающейся головке.

— Не мешает?

— Нет… — он даже попытался оттолкнуть от себя руки и отползти.

— С каких пор ты говоришь хозяевам нет? — Фейран пресек жалкие попытки.

Опыта в ласках мужчин Фейран не имел, но руководствовался соображением, что было бы приятно ему самому. Так что уже через минуту член юноши стоял, подрагивая от напряжения.

— Господин… — всхлип, — не надо…

Пока ладонь двигалась, обхватив ствол, пальцы внутри помассировали простату сильнее. Айсен выгнулся рискуя сломать себе позвоночник, впиваясь пальцами в покрывало. Распахнувшиеся потрясенные глаза юноши стали совсем черными от дико расширенных зрачков.

Фейран не торопился, дразнил и растягивал пытку, плавно скользя внутри и изредка задевая чувствительное местечко, влажными подушечками легко щекотал головку, перебирал покрытые нежным пушком яички юноши, тем не менее не подводя к должному окончанию, и отстраненно отмечал: поплыл мальчик… Очень скоро, после первого дерганного движения, Айсен уже не контролируя себя стонал и изгибался от нахлынувшей волны острого наслаждения, насаживаясь на пальцы и толкаясь в ладонь. С губ срывались только бессвязные вздохи.

Какой отзывчивый! Подушечка пальца мягко скользнула по стволу от мошонки к головке, давление на простату стало сильнее и по телу юноши просто пошли судороги. Брызнуло семя, ладошка метнулась ко рту, но Фейран ее перехватил.

— Кричи!

И мальчик закричал: протяжно, долго… сотрясаясь всем телом до самой последней жилки, подаваясь навстречу неумолимой плоти в нем.

Фейран встал, брезгливо вытерев руки. Нашел какую-то подходящую тряпку и кинул мальчишке:

— Оботрись.

Он прошелся по комнате, хмуро наблюдая за своим рабом: Айсен с трудом сел, было видно, что руки двигались, выполняя приказ абсолютно без участия сознания. Его качало, вид был ошалевший, как будто он принял не одну дозу чистейшего опиума…

Вот сейчас самое время довести наказание до конца. Пары слов будет достаточно чтобы ткнуть его в то, что он есть: шлюха, подстилка, похотливая, хоть и хорошенькая до невозможности, тварюшка…

Тогда откуда в неохотно возвращающих себе нормальный вид глазах это безграничное изумление? Растерянность. Испуг.

Парнишка выглядел совершенно дезориентированным, как будто вообще не понимал где он и что он. Что с ним.

Догадка Фейрана была невозможной, и вместо заготовленных слов, сорвались совсем другие:

— А теперь объясни мне, как могло получиться, что ты никогда не испытывал удовольствия, которое даешь другим?

Щечки, и без того розовые после ошеломительного бурного оргазма, запылали так, что было заметно даже в полумраке спальни.

— Раб должен думать об удовольствии господина, а не о своем… — сообщил Айсен очевидную истину.

Фейран невольно улыбнулся, садясь рядом. С одной стороны логично: не стремясь к удовлетворению, раб не будет привередничать даже с полным импотентом, а с другой все равно непонятно…

— Честно сказать, я не заметил у тебя такого выдающегося терпения! Или хочешь сказать, что никто никогда тебя не трогал?

— Так — никогда… — густые ресницы застенчиво опустились, хотя юноша продолжал зачарованно коситься на его руки, — а когда с кольцом — было больно…

— Каким кольцом? — не понял мужчина.

— К нему цепочка крепится… от груши… — Айсен шептал совсем тихо, голова клонилась все ниже.

— Что за груша? — вырвалось у недоумевающего Фейрана, прежде чем он задумался, а так ли ему хочется это знать.

— Кольцо надевают сюда, — мальчик показал, но не дотронулся до себя, и мужчина машинально потер кончики пальцев, вспомнив непонятные едва заметные следы, которые нащупал у мошонки и члена, сейчас уже опустившегося и стыдливо выглядывающего из темных кучеряшек. Судя по всему, Айсену носить зажим приходилось часто.

— А грушу вставляют… внутрь… иногда… перед тем, как к гостям…

Мальчишка запнулся, все-таки замолчав совсем, но Фейран смысл понял и так: что примерно и куда именно вставляют, чтобы поленившемуся посетителю школы удовольствий не пригодилось утруждать себя и растягивать раба перед употреблением. К тому же, приспособление защемляло основание пениса и яички, заставляя их оставаться напряженными, но не позволяя искусственной эрекции закончиться эякуляцией…

Безусловно, выглядеть должно было потрясающе красиво: обнаженный юноша, золотой ободок, привлекающий внимание к гладкому лобку (им же кажется еще все волосы на теле удаляют) и возбужденному члену с гвоздиком в головке, по промежности елозит прихотливая цепочка, щекоча шелковистую кожицу, а ягодицы заранее раздвинуты твердым стопором в ожидании живого органа на смену… Однако мужчину от возникшей перед ним картины неодолимо затошнило, — едва не бросился искать ночную вазу.

Не говоря уж о том, что подобное было настоящим издевательством! Да уж, не знал он таких подробностей — и спал спокойно!

— И что, всем так? — маловразумительно поинтересовался Фейран, но Айсен только пожал плечиком и огорошил новым простодушным признанием.

— У меня не получалось иначе… ну… чтобы…

Мужчина дрогнувшей рукой потер лицо, пытаясь уложить в сознании услышанное, и стараясь не думать, что его действия вообще-то не слишком отличались от изощренных надругательств, которые уже перенес этот ребенок. А ведь страшно подумать, что он сделал бы, доведи до конца свой «воспитательный» план! В школе создавали видимость желания, а он заставил Айсена хотеть на самом деле, методично довел до оргазма, что бы потом за это же и обвинить… Господи, хорошо, что мальчик ничего не понял!

Айсен наоборот ошеломлен тем, что ему понравилось то, что раньше несло в себе только унижение и боль. Теперь главное не навредить ему еще больше! Не навреди, — первая заповедь для врача, а он прежде всего врач… Врач, а не самец, которому сперма в мозги ударила!

— А сейчас, тебе было хорошо? — он осторожно отвел спутанные волосы со лба юноши и с облегчением увидел, что в синих глазах больше замешательства, чем страха.

— Да… — стесняясь признался Айсен, снова отчаянно краснея, — и совсем не больно!

— Тогда действительно все хорошо! — ладонь скользнула по щеке, и мальчик бездумно потянулся к ней. — Не бойся. Я не сделаю ничего, что тебе неприятно… Вообще ничего, если ты не захочешь.

Юноша жмурился, как разомлевший на солнышке котенок, разве что не мурчал. Фейран не удержался и погладил распухшие от его яростного поцелуя губы.

— Я был груб с тобой. Это не повторится, — поспешно заметил он, чтобы хоть как-то оправдать свой жест. В том числе для себя самого.

— Иди спать, Айсен, — сказал мужчина, прежде чем успел сделать еще что-нибудь, о чем потом пожалеет.

* * *

Айсен был как в чаду. Хорошо, что господин Фейран заметил, что его совсем кружит, — провел до комнаты, напоил чем-то, от чего по телу пошла расслабляющая волна, а в голове стало пусто и легко, уложил в постель, и посидел рядом, пока юноша не заснул.

Правда, много времени на это не потребовалось — заснул он мгновенно. Слишком много было событий и переживаний для одного дня!

Однако проснулся Айсен даже раньше, чем обычно, свернулся под покрывалом теплым комочком, недоверчиво прислушиваясь к себе: вчера… было это, не было? Не приснилось ли… На миг вдоль спины выстрелил холодок, и решившись, юноша потянулся, дотронулся пальчиком до отверстия меж своих ягодиц — мышцы поддались легко, но чуть-чуть заныли… Было!! Да и не приснится такое!

Айсен уткнулся лицом в подушку, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться в голос. Мог ли он даже мечтать о том, что внезапно случилось с ним наяву?! И уж точно не думал, забыв от ужаса как дышать, когда его лапали жадные руки торговца, более чем уверенный, что это его будущий владелец.

Пока ждал господина в его спальне — трясло так, что зубы стучали друг о друга до крошева, даже в первый вечер с гостями Бабудай-аги не было страшнее, даже с рыцарем… После поцелуя господина Фейрана и вовсе будто провалился куда-то, показалось, что теперь-то он на самом деле умер. Окончательно и бесповоротно…

А потом холодная кромсающая его мгла вдруг отступила перед обжигающим цунами, неотвратимо захлестывающим от движения чутких сильных пальцев внутри и снаружи, пока юношу не накрыло с головой, и Айсен не утонул, растворившись в зыбком мареве блаженства. С ним еще никто никогда — ТАК!!

Он и не знал, что так может быть, не ждал и не верил, а оно само пришло. То, что с ним случилось, было огромным, необъятным, как мир, недостижимым, как луна в небе, и в тоже время близким. Непостижимым, как улыбка сфинкса, крохотной тайной где-то внутри, которую тоже уже никому не отнять. Словно монолитная стена разделила жизнь на две части: то, что делали с ним раньше это гадко, грязно и страшно… мерзко. А это — чудо!

И то, что последовало после — чудо еще большее! Поначалу, господин выглядел сердитым, но прежде, чем Айсен успел немного опомниться, уже улыбался, гладил… Не там, а просто по волосам, по щеке… и по губам один раз.

Интересно, а если бы он не боялся в тот момент до беспамятства, может быть и поцелуй тоже понравился бы?

Юноша даже фыркнул: какое глупое слово «понравилось»! Понравиться может лепешка с медом, а поцелуй… он дотронулся до еще немного припухшей губы. Не целуют рабов! Не целуют! Можно съездить кулаком, запихать немытый вонючий член в рот, чтобы в глотке застряло, и спустить, или рассуждать об эстетике карминовых губ вокруг багровой от напряжения плоти, пока эти самые губы сводит судорогой от отвращения… или не сводит, потому что сил чувствовать что-либо уже нет… Кому как больше нравится, и все это он уже выучил. А целовать — разве подобное может взбрести в голову, хоть неделю просиди за кальяном без отрыва?!

Может оказывается!

И ласкать можно до одури, и целовать и сидеть потом рядом, желая приятного сна, от чего особенно уютно и тепло на душе… Сердце в груди как-то непривычно сладко дернулось от неведомого раньше чувства.

Оно не исчезало, не угасало, и юноша весь день провел как во сне, до ледяного пота по хребту пугаясь, что все окончится, что это действительно был только сон и он очнется от стука Керима в решетчатую дверь… Что это вообще бред, и он все еще не пришел в себя после насилия Магнуса. Что вчера он упал в обморок от страха, повредился в уме наконец, и это волшебное ощущение не настоящее, и вот-вот его отправят в другой дом к другому хозяину.

Тем более, что господин Фейран был мрачен и раздражен. И сердце мальчика зашлось уже от непридуманного страха, восторженная эйфория схлынула, ушла, как вода в раскаленный песок, без следа. У Айсена даже голова закружилась, когда он услышал голос Ожье ле Грие.

Юноша осел там, где стоял, не донеся угощение, но о нем никто не вспомнил. Мыслей не было, — видно ужас его достиг уже такой степени, когда не ощущался вовсе. С ним сейчас можно было сделать все, что угодно — Айсен не заметил бы даже. Как не заметил того, что уходивший торговец, потрепал его по волосам, бросив:

— Жаль, конечно! Эх, сказал бы я твоему хозяину, как надоест — свистни, да такие глазки всю жизнь помнят!

И слов не понял, не услышал. А потом вдруг перед ним оказался господин, и юноша всем существом потянулся навстречу ладони, словно стряхнувшей чужое по-бандитски наглое прикосновение, вернувшей миру звуки и краски, и снова запустившей вперед бег времени.

— Айсен, ты в порядке?

Мальчик неуверенно кивнул.

— Болит что-нибудь?

— Нет, господин…

— Испугался? — сильные руки привлекли его ближе, заключая в теплые объятья, гладили напряженную спину.

— Не отдавайте меня… — слабый шепот, голова обессилено опустилась на подставленное плечо.

— Глупенький, кто тебя отдавать собирается!

Сколько они так сидели, — на каком-то сундуке в углу проходной комнаты, почти под дверьми, Фейран и доверчиво прильнувший к нему мальчик, для верности еще и вцепившийся в его халат практически мертвой хваткой, — их них двоих никто сказать не смог бы. Только внезапно Айсен ощутил почти невесомое касание губ — в ямочке, чуть ниже ушка… И еще одно, более смелое — на шее, там где самая тонкая кожица, под подбородком… И следующее: ниже, где вздрагивает голубая венка… еще ниже — в ямочку между ключицами…

— Ох… — юноша беспомощно откинул голову, теряясь уже не от страха, а от того, что с ним происходило и как отзывалось его тело на эти трепетные поцелуи. Руки мужчины все еще гладили его спину, только каким-то образом уже под одеждой и немного иначе, вызывая странную дрожь.

Рот господина накрыл его, и Айсен на мгновение замер от удивления, а потом с радостью раскрылся перед ним. Губы мужчины ласкали его, язык скользил уверенно, но не грубо… не жадно, а как будто пробуя на вкус… Юноша молился о том, чтобы изумительный миг не прервался, боясь, что ничего подобного не повторится больше. Ладони тем временем спустились до самой ложбинки меж ягодицами и разошлись, обнимая их, поддерживая и прижимая к себе теснее некуда.

— Хочу тебя… — выдохнул Фейран в полуоткрытые для него губки.

Оказавшись прижатым вплотную, Айсен только ахнул, осознав, что означает это тянущее ощущение в паху: он сам… как вчера… а ведь господин даже не касался его там!!

К счастью, возможности опомниться и взять себя в руки, у мужчины не было: на подносе, который Айсен буквально уронил, нашлось кое-что подходящее, и ему даже не пришлось вставать. Юноша протестующее вскрикнул, когда Фейран отстранился, но в этот момент знающие пальцы дотронулись до его входа, и бедра сами разошлись в стороны, приподнимаясь. В отличие от штанов, от рубашки он избавился самостоятельно, чтобы теперь подставить под поцелуи грудь с болезненно твердыми бусинами сосков и вздрагивающий живот, пока пальцы мужчины снова и снова проникали в него, растягивая и обильно увлажняя, попутно задевая то самое предательское местечко…

Айсен и не подумал сопротивляться, когда их сменило большее — он выгнулся, скребя ногтями по крышке сундука, на котором лежал, чувствуя как вглубь медленно вдвигается напряженное мужское естество, доставая кажется до самого сердца, которое пропускает удар…

Тук-тук… тишина… И движение начинается обратно — юноша выгибается снова, стискивая коленями бедра господина. И опять — в самую глубину мечущегося юного тела…

Фейран нагибается, приподнимая его под плечи и чувствуя, как тонкие руки впиваются в его собственные с неожиданной силой, губы вновь порхают от линии подбородка до трепещущей жилки под прозрачной кожей, собирая солоноватые бисеренки… Айсен жалобно всхлипывает.

— Кричи, малыш, кричи…

Твердая ладонь на члене — в унисон твердой плоти внутри… и горячее дыхание у самых губ: мужчина просто пьет его крики. Пока он еще может кричать.

Юноша не ощутил, как его наполняет семя господина, потому что в этот момент его не стало и то, что было им — разлетелось ослепительными радужными искрами…

Обессиленный Айсен вернулся к реальности только от новых прикосновений и вскинулся от очередного уже потрясения. Точнее попытался, потому что встать не получилось.

— Как ты? — господин Фейран поддержал его, так что юноша снова удобно оказался в его объятьях.

Вместо ответа Айсен поймал руку, убравшую с его лица влажные пряди, потерся щекой, приник робким поцелуем. Мужчина рассмеялся, стер с него последние, уже подсохшие капли, и внезапно легко поднял, предварительно закутав в свой халат.

Видимо ноша его не тяготила, Фейран быстрым шагом направился к своей спальне, крикнув на ходу старому рабу во дворике:

— Меня нет, и не будет сегодня!!

Опустив юношу на постель, молча любовался им, погружая пальцы в беспорядочно разметавшиеся пряди… невесомыми касаниями трогал прикрытые веки и пылающие губы. И целовал — целовал так, как и целовать невозможно…

Не целуют рабов! Никогда!

А он целовал — лоб, виски, щекотал губами ресницы… все целовал, даже крылья тонкого носа. И ласкал, как рабов тоже никогда не ласкают — кажется не осталось ни одного даже самого маленького уголка, где не побывали чуткие горячие ладони, стирая память обо всем, что было до него…

И опять взял. Вроде бы уже не бывает лучше — некуда… Бывает! Все-таки бывает…

Лежа рядом, разомлевший Айсен запутался пальчиком в аккуратной дорожке волосков на груди господина, самого дорогого… единственного его мужчины. Фейран костяшками поглаживал утомленное личико по контуру щеки.

— Ты красивый, — услышал сквозь дрему мальчик, — спи, котенок…

* * *

Много пожил на свете старый Хамид, многое перевидел. Многое знал, многое понимал.

В том числе, что ничем хорошим происходящее кончиться не может.

Что именно? Чтоб не понять, — тут не немым, тут слепым надо быть, да и тот бы догадался!

Скажи прохожий, сложи поэт стих, задумайся над суррой мудрец: можно ли описать счастье? Не уют, мгновенную радость, довольство, удобный и заманчивый покой, а именно счастье — полное, абсолютное…

Как не старайся, как не пыжься, — а все косо, однобоко выйдет. Будто кувшин из худой глины у пьяного подмастерья: ни в печь поставить, ни исправить самому знаменитому мастеру… А заново лепить — так уже совсем другое выйдет!

Можно ли утаить счастье? Оно ведь как богатый кошель — дурным умам, дурным рукам покою не дает. Отвернулся на миг — ан и нет его, ушло безбожным ворам на скисшую брагу, разбавленную пройдохой кабатчиком ослиной мочой… А то и вовсе, прокутил его беспутный мот, не уберег, пустил на сладкий дым и горькое похмелье.

Да и как сказать: гадай — не гадай, прячь — не прячь, а оно все одно видно! Счастливый человек, вроде безумца: рад бы обмануть и скрыться, так не выходит! Режет оно глаза, да не драгоценным самородком в куче давно перегнившего навоза, бесконечной череды однообразных дней… Зрелым пузом безмужней дочери муллы-праведника: ступи шаг за порог — все головы обернутся: не за-ради хвалы, — увесистый камешек с мостовой поднимая…

А можно ли удержать счастье? Нет, не носят воду в решете! Сколько не подставляй ладони — все одно уйдет без остатка… В пыль, в грязь, в колючий песок на ветру из пустыни… Только и оставит после себя, что недоумение — куда это все делось…

И ведь вот задачка, которую ни один кади решить не может: нужно ли его удерживать? Что оно такое вообще, счастье, — как не самое тяжкое испытание, которое человеку послать можно?

Плакал бы старый Хамид от горя, если бы слезы были! Только вышли давно все.

Отошел, отклиял мальчуган, только-только петь начал… И — на тебе!!

И уж ладно, чему быть — того не миновать… Да зачем балует, зачем нежит хозяин мальчишку? Лучше б насиловал!! Айсен привык к боли, перетерпел бы, отплакал свое — и зажила бы новая рана еще одним шрамом. А так… господину что, наиграется, натешится и прискучит новая забава.

Что для хозяина Айсен? Прихоть, вещица причудливая, которая почему-то приглянулась… Так ведь случайный интерес быстро проходит! Долго ли садовник помнит о заросшей клумбе? Остановится, полюбуется на какой-нибудь бутон, разберется как и почему…

Да и выполет все, чтобы сад был ровным! Смотрелся, как должно.

И могла бы быть беда горше, — так и этой хватит! Он ведь, дурашка, всем сердечком тянется… Не помнит, не ведает, — а еще вернее и ведать не хочет, — что побалуется хозяин и забудет.

Думал, старый дурак, краше некуда? А сейчас Айсен — словно звездочка светится! Каждый шаг — гурия от стыда и зависти удавилась бы… Воды подносит — точно чашу с вечным блаженством! Глаза шалые, дикие — поди, ему слово скажи, да и то не в силах… Словно от каждого жеста — систр заходится и брызгами фейерверк в ночное небо сыплет!

Чует сердце-вещун, обернется тот фейерверк — греческим огнем. Пламенем, неугасимым, покуда есть ему что пожрать…

Да разве можно? Так… Ты — господин, ты — хозяин, да разве можно так — живую душу отнять?!

Можно!

Плакал бы старый Хамид, да от такой беды не плачут уже… Большое горе, — оно без слез обходится.

Нет, не плакал старый раб, — за него взмывал к небесам трепетный голосок саза. Звенел, радовался, славил Создателя… летал по дому синеглазый мальчишка.

Выше взлетишь — глубже падать будет!

Изменившееся к нему отношение Хамида было единственным, что серьезно омрачало радужное настроение Айсена. Старик жевал поджатые губы, ясно давая понять, что он немой, а не глухой и прекрасно слышит стоны и крики из господской спальни, как и в причине их не сомневается. В выцветших глазах совершенно отчетливо читалось осуждение и сожаление, которые он не мог высказать словами.

Юноше было горько, что он утратил расположение старого раба и по видимости бесповоротно его разочаровал, но вместо страха за свою участь, Айсен ощутил нечто очень похожее на обиду: почему когда ему было больно, когда смерть казалась желанным даром, — это считалось естественным, а теперь когда он счастлив как никогда — это плохо! Почему то, что его брал любой, то, что творил с ним одержимый франк — это нормально, и ни у кого не нашло возражений, а то что он с радостью отдает себя ссей'дин, то, что когда фа'хрид только касается его — и душа и тело в унисон поют так, как не передать ни одним инструментом и самой прекрасной песней… почему это — преступление?

Единственная его вина в том, что его слезы отныне — это слезы счастья! И грех — это чувствовать себя за это виноватым.

Что дурного в том, если господин не просто владеет и пользуется им? Его учили доставлять удовольствие, а с ним, с фа'хрид, Айсен научится получать его… Даже не так, — уже через мгновение из головы вылетали все заученные позы и движения, оставляя единственной реальностью губы ссейдин, его руки, тяжесть его тела, его плоть, заполняющую без остатка болезненную жаждущую пустоту внутри и заставляющую стремиться навстречу всем существом… Он и не знал, что можно вот так, вдвоем, вместе!

Спроси его кто, юноша не смог бы ответить и описать, что произошло, что с ним случилось. Что изменилось в нем… но что изменилось — знал точно!

И не в разбуженном теле, теперь играющем молодым вином, было дело. Словно раньше он ползал недодавленной гусеницей, а сейчас парил в искристой, пронизанной солнцем высоте. Словно он был неполным, и лишь сейчас стал цельным, словно всю жизнь жил слепым, и внезапно увидел звезды… Был глухим, и услышал пение ангелов, был немым и обрел дивный голос… Смирившись с участью раба, он не надеялся и не ждал, что в нем увидят достойного заботы и любви.

Любви?.. любви, ибо назвать это волшебное действо совокуплением, было бы оскорблением, черной неблагодарностью к милости Создателя! Столько нежности, сколько обрушилось на него за несколько дней, Айсен не мог бы припомнить за все свои годы вместе взятые. Наверное, впервые в жизни он засыпал спокойно, рядом с самым дорогим на свете человеком, в его теплых объятьях.

Или не спал, любуясь спящим мужчиной: его крепким сильным телом с рельефом мышц — не прущих дурным мясом, а идеально соразмерных… Благородными мужественными чертами, расслабленными во сне, твердым абрисом губ… Айсен со смущением признался, что думает о поцелуях чуть ли не постоянно! Но разве может быть что-нибудь более чудесное, чем когда ссей'дин приникает к его губам, раздвигает их, и язык проникает вглубь, начиная свой властный уверенный танец… Фах'рид, ссей'дин фах'рид!

Боясь разбудить мужчину, юноша покрывал поцелуями откинутую руку, едва ощутимо касаясь самых кончиков пальцев: эти руки его спасли, выходили, никогда не причиняли боли, берегли, жалели… и ласкали так, что проживи сто лет — помнить будешь, хотя в тот момент и собственное имя назвать не сможешь!

Вахид… аль аллейни…

Только он! И нет больше ничего.

Фах'рид шевельнулся, стряхивая с себя остатки сна, и взял его, и пушистые ресницы Айсена намокли от невольных слез. Он кончил единожды, но бархатная твердь внутри снова и снова скользила по сокровенному месту, и юноша опять бился, расплескивая семя. Когда ссей'дин оставил его вход, Айсен быстро выскользнул из постели, отворачиваясь, чтобы тот не увидел мокрые дорожки у него на щеках: заметит, начнет расспрашивать, а он и что сказать не знает! Отчего плачет, когда петь хочется…

* * *

Утром, еще не проснувшись до конца, Фейран потянулся к мягкому клубочку под боком. Не открывая глаз, ловил прерывистое дыхание, плавно погружаясь в упругую тесноту, и чувствуя как юное тело тает в его руках, и Айсен подается навстречу уже резко, сильно, прижимается все теснее… Сладкие губки вздрагивают, и внезапно впервые начинают отвечать ему: неумело, зато охотно и страстно. Мальчик снова начинает вскрикивать, волна дрожи говорит, что он уже достиг пика наслаждения, но Фейран неумолимо продолжил. Хорошо, что собственные неудобство и неловкость можно скрыть за долгими ласками!

Кончить-то он кончил, — физиология, так уж мужской организм устроен. Айсен за это время успел просто истечь соками, снова придя в состояние тряпочки — хоть на кровать стели, хоть под дверь подкладывай… Однако ж выбрался, пошел пошатываясь, позаботиться об иных нуждах господина, когда главная утолена…

Фейран сам подивился злости этих мыслей! Давненько на него ничего подобного не накатывало! Мужчина мрачно размышлял, что же это такое происходит и что же он творит.

И не в том дело, сколько раз его семя наполняло чрево его хорошенького раба, который и пикнуть против не думает, знай, ножки раздвигает. А в сумасшедших поцелуях, которыми он осыпает юношу… Юношу! И это он, всегда осуждавший распущенность, презиравший людей, не способных контролировать свои поступки, и тем более никогда — никогда!! — не мысливший себя в одной постели с мужчиной?!

Какой там с мужчиной! Это было бы пол беды! Так ведь с ребенком! Айсену, конечно не тринадцать, как он вначале подумал, но год-два особо смысл не меняют…

Признайся, — вкрадчиво шепнул внутренний голос. — Тебе ведь нравится? Какая к бесам физиология! Взял бы ты его сейчас, если бы речь шла только об утренней эрекции? Так что нравится! И нравится не просто спать с мальчиком — нравится спать с этим конкретным мальчиком…

Нравится видеть, как порхают крыльями бабочки его ресницы, когда синие глазищи то распахиваются вовсю ширь, а потом веки с трепетом опускаются в истоме… нравится играть с пухлой губкой, чтобы затем войти в податливый ротик языком. Нравится, как он отзывается на каждое движение. Нравится видеть, как подрагивает в нетерпении небольшой аккуратный член, а розовое колечко мышц смыкается вокруг пальцев, мягко скользящих вокруг простаты…

Что в том плохого? — нахально усмехнулся внутренний голос. — Айсен не такой уж ребенок, и далеко не девственник. Пусть отдавался без особого удовольствия, но ведь отдавался! Ты его не насилуешь, не принуждаешь. Возможно, в первый раз, мальчишка явился в твою спальню не из великой страсти, так ведь теперь его отсюда не выгонишь! Парню не меньше нравится, то, что происходит.

Вот уж да! Оставим его прошлого хозяина, хотя он так и не поинтересовался, что же случилось (зачем напоминать лишний раз!). Сколько мужчин у него было? Сколько членов входило в оба его отверстия, перед сколькими безразлично раздвигались эти стройные бедра? И перед сколькими еще раздвинутся!

Да даже он сам, если бы Айсен когда попал к нему, был просто избитым ребенком, маленьким рабом-музыкантом, разве позволил бы он себе нечто большее с ним, чем покровительство и забота…

На этот раз внутренний голос подозрительно молчал.

Везет ему, грустно усмехнулся Фейран, все же поднимаясь и принимаясь за обычные утренние заботы. А если посудить, Айсена даже ведь винить не в чем. Не приучен мальчик себя блюсти. Раньше он боялся насилия и боли, а сейчас… Что его остановит? Он доволен, потому что тоже получает удовольствие, — и не малое, как видно!

Мужчина не заблуждался насчет того, что у него внезапно прорезался выдающийся талант любовника. Айсену не так уж много надо, погладь слегка — огнем вспыхивает без остатка… И если другой будет настойчив и умел — несмотря на невинные глазки, его мальчик будет так же стонать, насаживая себя на очередной член.

Котенок… — прозвище впервые прозвучало без нежности и даже немного пренебрежительно, пока он наблюдал за прислуживающим ему в купальне юношей. — Кошка! Кто погладит, к тому и ластится!

Когда господин попросту отослал его от себя вечером, — Айсен не встревожился и не заволновался: ссейдин весь день не было дома, наверняка он устал и вымотался. Юноша только пожалел, что растерялся и постеснялся напомнить о своей выучке, предложив массаж. Несмотря на некоторую мечтательность, Айсен не страдал полным отсутствием наблюдательности, да и не трудно было заметить, что любое упоминание о школе вызывает у господина раздражение.

Не очень-то и хотелось! Он был далек от того, чтобы при воспоминании о проведенных в этом заведении годах рыдать от умиления. Скорее, тянуло уединиться с ночной вазой дабы возвратить обед, завтрак и вчерашний ужин вместе взятые.

Просто хотелось сделать что-нибудь для него, сделать приятное.

И, безусловно, — ощутить под руками его расслабляющееся постепенно тело, скользить ладонями по разгоряченной коже, прочувствовав каждый мускул, малейший изгиб… безнаказанно и бесстыдно ласкать родинку между лопатками, и еще одну — чуть ниже поясницы, в то время как колени обнимают поджарые сильные бедра, а ягодицы удобно устроились во впадине под сомкнутыми коленями мужчины… После долгого замешательства юноша все же потянулся, обхватив ладошкой свою предательски напрягшуюся плоть, и прогнулся, слегка массируя пальчиком сомкнутое колечко ануса. Засыпая, Айсен улыбался.

Однако новый день принес новое разочарование. Ссейдин Фейран почти на неделю похоронил себя за свитками и ретортами, не замечая не то что своего раба, а даже что находится на подставляемых ему тарелках и подставляются ли они вообще. Юноша скучал, но беспокоить не решался: с каких это пор, рабы высказывают претензии к господину, что тот, дескать, их мало ублажает!

Внезапный визит, тем не менее, отвлек мужчину, зато после господин трое суток не появлялся дома, не отходя от ложа трудного больного. Айсен ждал его с нетерпением, подготовив не только себя, но и все, что можно пожелать: и любимые кушания отвоевал у Хамида, держал нагретой купальню, едва ли не каждый день перестилал постель по несколько раз, даже саз далеко не убирал, хотя после такого бдения господин скорее всего будет расположен лишь ко сну…

Так и оказалось: ссейдин все-таки умылся, без интереса сжевал первое попавшееся под руку и повалился в кровать, отключившись едва не раньше, чем голова коснулась подушки. Пользуясь тем, что ему никто не может помешать, и чувствуя себя опьяняюще дерзким, юноша тихонько вытянулся рядом, переложив его руку себе на плечо, предварительно зацеловав ее всю…

Пробуждение словно возместило долгие дни и ночи ожидания. Айсен откликался на самый малейший знак, осыпая в ответ ласками, на которые до невольного перерыва не решился бы ни за что! Казалось, что его сердце стало больше него самого, каждым своим колебанием говоря: твой… весь… Только твой! Никого… ничего нет, кроме тебя…

«Твой! Мой господин, мое солнце… Без тебя — небо почернело, без тебя погасли звезды. Без тебя мир — пустыней… Мой господин! Благодатный дождь, прохлада на заре… Ты даешь мне жизнь, каждый раз!

Каждым движением рук. Каждым касанием губ. Ты со мной — и в ладонях моих полная чаша, ибо нечего желать больше…

Фах'рид, ссей'дин вахид!»

Все хорошо! Вот он, господин, да только проснувшись, тот обратил на своего раба не больше внимания, чем на грязное белье, по недомыслию забытое в комнатах, вспоминая о нем от случая к случаю. Растерянный Айсен проглотил недозволенную ему обиду и удвоил старания: по дому и когда ссейдин все же звал его к себе.

Только почему-то последнее стало случаться все реже, и в такие моменты юноша вдруг начал теряться. Он стеснялся, чувствуя, что мужчина не в духе, боялся, что сделает что-то, что разозлит господина.

Возможно, тот устал все время лишь заботиться о нуждах своего раба? Айсен изо всех сил сдерживал себя, не позволяя раствориться в наслаждении полностью, как раньше, — не надо ему всех этих ошеломляющих долгих ласк! Ему уже хорошо оттого, что фахрид с ним. Главное, — что господин хочет его, что он ему нужен. Все это время хозяин баловал его, и наверное теперь его очередь показать, как он может доставить удовольствие мужчине…

Айсен краснел, смущался, но пересиливал себя, стараясь отвечать господину более активно и припоминая самые утонченные ласки: он отдавал их без души другим, так разве посмеет теперь обделить своего единственного!

Заставляя себя оторваться от желанных губ, юноша спускался поцелуями до сосков, нежно трогал их, перекатывая языком затвердевшую ягоду, вычерчивал губами жаркие дорожки на животе, щекоча дыханием жесткие волоски, в то время как руки вторили свершаемому волшебству. Это было священнодействие, почти молитва, он не ласкал мужчину, он поклонялся ему, как богу и никакие слова не смогли бы выразить то, что он чувствовал, более полно… Да и не смог бы Айсен подобрать слов.

Он снова целовал сильные красивые пальцы, которые только что входили в него, заставляя сотрясаться всем телом от токов, прокатывающихся от сокровенного местечка внутри… И когда, погладив губу, один из пальцев скользнул в приоткрывшийся ротик, юноша принял это как намек. Язычок порхал и танцевал вокруг, а потом Айсен внезапно отстранился, передвинувшись ниже. Он помедлил лишь самую малость, ожидая привычного приступа отвращения, который приходилось незаметно душить в себе, но его не было: ничего… ничего в этом плохого нет! Это же не кто-нибудь, это он, его любимый господин, его единственный, дорогой мужчина… Упругие губки обхватили головку напряженного члена, и юркий язычок осторожно лизнул уздечку.

— Решил показать мне ваше знаменитое искусство? — с непонятной усмешкой поинтересовался Фейран, разбив наваждение.

Юноша вздрогнул и дернулся от неожиданности, но ладонь, тяжело опустившаяся на затылок, не позволила выпрямиться. Его держали не грубо, не зло, но похоже не оставляя иного выбора. Сделав над собой усилие, Айсен задавил непонятно отчего и откуда взявшуюся обиду на корню, — он ведь сам начал, — и вобрал в себя член целиком, послушно расслабляя горло. После нескольких движений снова вернулся к головке, играя и дразня, и вдруг, забывшись опять, впервые увлекся, забавляясь, как котенок с мотыльком: прикусывая, накрывая лапками, пробуя шершавым язычком и смешно морща носик, когда сглатывал терпкие солоноватые капли…

Господин Фейран поднялся, потрепал по волосам небрежно и отослал спать, забыв о своем рабе еще на несколько дней. Мальчик сдерживал слезы, молчаливой тенью дожидаясь обнадеживающего знака, и когда мужчина прямо в купальне потянул его ближе к себе с недвусмысленными намерениями — сердечко радостно дрогнуло: отошел, простил… Знать бы только в чем провинился ненароком, чтобы не ошибиться больше!

В этот раз не было поцелуев, господин развернул его спиной, вынуждая опереться на бортик, и сразу же вошел внутрь, лишь слегка смазав податливое колечко мышц. Айсен невольно ахнул.

— Тебе больно?

— Нет! — юноша торопливо затряс головой.

Мужчина взял его быстро и резко, но Айсен глушил стоны, кривя закушенные губки, когда движения становились особенно неосторожными. Излившись, господин заставил его обернуться, и приподнял подбородок, чтобы видеть выражение глаз.

— Ты солгал мне, — строго сказал Фейран.

Юноша испугано смотрел на господина.

— Ты не кончил. Тебе было больно.

Айсен с облегчением улыбнулся: ссейдин еще беспокоится о нем…

— Совсем чуть-чуть! — он поспешил заверить мужчину. — Я привык к боли, мой господин. А с вами даже боль мне в радость…

— Вот как? Все в радость… — тот отступил, убирая руку от паха мальчика, и предложил. — Тогда закончи начатое сам! Я хочу посмотреть.

Растерянный и смущенный Айсен мог только беспомощно хлопать ресницами.

— Или ты никогда не удовлетворял себя?

Юноша вспыхнул жаркой волной стыдливого румянца, а господин уже сам направил его руку, побуждая крепко обхватить полувозбужденный пенис ладошкой и двигая ею.

— Ну, нравится? — поинтересовался мужчина на ушко, придвигаясь обратно.

— Не знаю… — запинаясь пролепетал мальчик.

Тело-предатель остро реагировало даже не на действия с той его частью, благодаря которой он тоже относился к мужскому роду, сколько на тесную близость ссейдин, его дыхание над ухом, аромат его волос у щеки, жар его тела… ладошка стала влажной.

— Нравится, — заключил господин Фейран и отпустил его, позволив завершить омовение.

Больше он его не звал, а чуть позже, вовсе прогнал от себя, перестав обращать внимание совсем: не больше, чем на предмет обстановки.

У Айсена вся подушка от слез вымокла, просохнуть не успевала: за что, почему ссейдин сердится… Хоть бы сказал, что он не так сделал!

Да только где это видано, чтобы рабы у хозяев отчета требовали… Раб это вещь.

Хорошо, пусть вещь! Но ведь и вещь, может быть дорогой сердцу, любимой…

И даже самая любимая вещь не может быть нужной все время, но о ней потом все равно вспоминают! Обязательно вспоминают!! Пусть ударит, накажет, — вымаливать прощение будет счастьем… Только не прогоняет от себя! Юноша тихо глотал слезы, когда господин в очередной раз проходил мимо, не удостоив и взглядом мимоходом.

«Где взять сил, чтоб дождаться тебя?

Как могу не ждать!

Ты дыхание мое, кровь в моих жилах — без тебя сердце не бьется… Ты огонь, что дает мне жизнь, ты вода — без тебя я умру от жажды…

Единственный мой, неповторимый, — нет меня без тебя! Ты — господин, ты — хозяин, пощади! Смилуйся, не отсылай от себя…

Что тебе мои слезы — твои ноги я умою ими… Что тебе мое горе, — для тебя я стану воплощенным счастьем! Что тебе моя радость, когда радость моя это ты…»

Грустная мелодия медленно угасала, сливаясь с едва слышным журчанием фонтанчика. Пальчики замерли, обессилено опустившись на ореховый корпус…

— Айсен!

В единый миг юноша оказался на коленях перед господином, замерев в напряженном ожидании приговора.

— Я вернусь только вечером, — сухо сообщил хозяин, окидывая отстраненным далеким взглядом. — И у меня будет гость. Проследи, что бы было готово все необходимое и даже сверх того.

Айсен поклонился, чудом не растянувшись на узорчатой плитке, голова пьяно кружилась: вспомнил!! Впервые за столько долгих пустых дней и еще более долгих ночей обратился, назвал по имени… А важный гость — вот уж удача: само собой, что не старый Хамид, все еще тихо кипевший негодованием, будет прислуживать за столом.

Понятное дело, что на рабов особо не смотрят, но на него же смотрели! Тот же франк, который еще и полапать успел… юношу передернуло от неприятного воспоминания.

К тому же, на этот раз он сам постарается, чтобы на него смотрели, и впереди будет долгий вечер…

Целый вечер рядом с ним ! Часы неторопливой беседы, пока он сможет безнаказанно быть так близко, чтобы почувствовать тепло его тела, краем взгляда ловить его (!) профиль, быть может, коснуться рук, подавая после омовения полотенце или вручая чашу…

Воодушевленный представившейся возможностью снова заинтересовать собой господина, Айсен беспорядочно метался по дому, не в силах сосредоточиться на чем-то одном: ему все казалось, что что-то не так, не достаточно хорошо, не так, как нравится ссейдин! Когда в самом деле прибыл гость, юноша утратил уже всякое соображение, лишь каким-то самым недоступным краем сознания отмечая за собой новые прегрешения:

…не так! Поклон должен быть ниже и с прогибом…

Нельзя! Как бы не хотелось — нельзя! Смотреть в глаза это недозволенная дерзость… хозяин сам вспомнит, когда ему надо!

Ступать надо легче!

…Еще легче, как по облаку…

И внимательнее, — а то чуть о ковер не споткнулся!

Осторожнее! — чашечка с кофе возмутительно громко звякнула…

Увидел! Даже по руке погладил! Вахид'дин…

Как могу — так пою тебе, единственный мой! Скажи слово, дай знак — …

Верный саз лежал тут же, дожидаясь приказа.

«…А вдруг! Ну, вдруг…

Наскучит ученая беседа. Вдруг пожелают потешить себя музыкой. И…

Ведь нравились господину его напевы!..»

Айсену было все равно! Любого, самого незначительного жеста, — было достаточно для того, чтобы мальчик с готовностью выстелился к ногам господина, охотно воплощая собой самую непредсказуемую фантазию, самый малый его жест…

Юноша дождался.

Отвлекшись от обсуждения наиболее оптимального устройства перегонных кубов и полезных свойствах спирта, и провожая к тому, что могло подтвердить его выводы, — господин Фейран обернулся на пороге, прежде чем провести многоуважаемого коллегу в свою главную вотчину:

— Айсен!

Мальчик снова бросился к нему, разбив одну из чашек.

— Постели гостю, — последовало распоряжение, и господин снисходительно не указал на новое прегрешение.

Усмешка. После которой ссейдин произносит раздельно, — чтобы не осталось никаких сомнений:

— Почтенный Ахмади Низам — очень важный гость! Я уверен, что ты будешь приветливым с ним… Полагаю, что он не разочаруется и останется доволен твоей выучкой. Уж потрудись!

Больно… теперь всегда больно, но вдруг показалось, будто сердце из груди вынули. Ладошки встрепенулись двумя крыльями и — замерли обессилено… И господин и гость его уже давно ушли, а Айсен все никак не мог подняться с колен: наоборот, хотелось лечь, свернуться в комочек и заскулить тихонечко от рвущейся в груди боли — больнее еще не было!

За что, за что, за что… — белые губы тряслись, проговаривая одно только слово.

Плечи судорожно вздрагивали, юноша сухо всхлипывал, но слез не было. Вздохнуть не получалось, даже перед глазами все поплыло. На ноги его подняло бессознательное желание спрятаться, найти какой-нибудь укромный уголок, забиться в него и кричать, кричать, кричать… как он не кричал даже под Магнусом. Наступив на осколок, Айсен порезался, но не заметил, что кусочек стекла пропорол кожу и застрял в стопе, — этой боли он не ощущал все заглушала другая.

Он хмуро смотрел на кровавый след, пытаясь собрать разлетевшиеся на еще более острые осколки мысли и найти хоть какой-то смысл. Он же должен быть!

Конечно, для господина гость очень важен, а раб это всего лишь вещь. Даже самую любимую вещь могут отдать попользоваться… Что с ним, в самом деле! Подумаешь, еще один мужчина из многих…

Не надо многих!! Ну, пожалуйста, не надо! — Айсен едва не рухнул вслед за обороненной стопкой постельных принадлежностей, и вцепился в стену так, что сломал ногти. — Только один нужен, единственный… его единственный… теперь особенно!

Он представил, что через короткое время чужое тело опрокинет его на эти самые простыни, которые он стелит, чужие руки будут трогать его везде, что в него войдет кто-то, кто не будет его ссей'дин — захотелось умереть. Отчетливо и ясно, и мысль, что почтенный Ахмади наверняка не будет к нему жесток — лишь скользнула где-то на периферии помутненного сознания.

Даже если тот будет ласкать его всю ночь напролет — это гадко!!

Айсен беспомощно заметался, потом поник, съехав на пол: что делать, как спастись… В ноги бы ему броситься, как тогда, — так ведь сам отдал!

Отдал…

Просто отдал.

Юноша не услышал шагов, только ощутил, что его поднимают.

— Что же ты у порога сидишь? — тон был теплым, но мальчик задрожал от ужаса.

Придерживая за плечи, мужчина подвел его к кровати и усадил на краю. У Айсена вырвался какой-то невнятный придушенный звук, голова откинулась, если бы его не держали, он упал бы обратно.

— Что с тобой, дитя? — почтенный Ахмади убрал с личика перепутанные растрепавшиеся волосы и развернул его. — Почему ты так боишься?

Проницательный взгляд с интересом встретился с глазами юноши: черными из-за жутко расширенных зрачков, — изучая некоторое время увиденное.

— Тише… тише, дитя, — тонкие пальцы осторожно коснулись висков, массируя их, — успокойся, я не обижу тебя, и не стану ни к чему понуждать!

Пожилой врач говорил с убедительной силой, чувствуя, как хрупкое тело рядом колотит в жесточайшем ознобе. Судя по всему, мальчик находился в шаге от помешательства, и мужчина не мог не задуматься, что так потрясло его рассудок.

— Ты с господином Фейраном? — объяснений могло быть несколько, но вряд ли подобное поручение было бы высказано нетронутому девственнику. К тому же, мужчина льстил себе, что отнюдь не похож на безжалостного насильника, способного жестоко надругаться над безропотным существом.

Имя хозяина пробилось сквозь шок. Не в силах выговорить ни слова, Айсен кивнул, беспомощно глядя на него потерянными глазами.

— Вот оно что! — задумчиво заметил почтенный Ахмади, осмысливая увиденное в распахнутой страданием синеве. — Твой господин чересчур щедр! Раздает редчайший жемчуг, как стеклянные бусы. Что ж, иногда даже самый зоркий человек бывает слеп. Даже мудрецы ошибаются.

Отеческим жестом мужчина погладил юного раба по голове.

— Иди, дитя, я был бы хуже последнего вора, если бы принял подобный дар.

Все еще не веря в свершившееся чудо, что его не тронут, и страшного испытания не будет, Айсен неловко качнулся, поднимаясь, не в состоянии даже благодарить. Нахмурившийся врач был вынужден его поддержать, всерьез опасаясь, что мальчик свалится где-нибудь по дороге, но все, что он мог сделать для него — это отпустить. Ему оставалось только сочувствовать юноше: что значит любовь раба, если господин равнодушен? А был бы не равнодушен — не отдал бы даже самому дорогому гостю…

Нет худшей участи для раба, чем любовь к господину!

* * *

Свет одинокой лампы в лаборатории трепетал и мерцал, предупреждая что она вот-вот погаснет, но ее не замечали. Прислонившись затылком к стене, мужчина слушал царившую за ней тишину. Ну что, убедился? Проверил? Где сейчас твой маленький игривый котенок?

Послушный котенок… Хозяин сказал трахнуться с первым встречным, он и трахается. Старательно трахается, — уж насколько он может быть старательным, наложник продемонстрировал своему господину более чем! Как только Айсен перестал бояться грубости и боли, то показал в постели знания просто обширней некуда, смелея раз от разу…

Собственно, ничего в этом удивительного не было, но как-то не ожидал Фейран в мальчишке подобной прыти, раз раньше тот не испытывал настоящего возбуждения. Вот уж действительно талант, иначе не скажешь! Самородок просто… Ему и нужно-то оказывается не так много — едва не кончил без всяких рук, пока член сосал.

И похоже, не понимает почему от таких услуг его господина с души воротит. Котенок сыто урчит, вполне довольный жизнью, жмурит синие глазки, разве что не облизывается… А вся разница только в том, что этот хозяин трахает его нежно.

Да уж, что лучше — распущенность или безразличие? Юноша, похоже, абсолютно естественно воспринимает, что его имеют все без разбора. Возможно, отошли он его к кому-то вроде настойчивого Грие, Айсен и прибежал бы за защитой снова, но благородный пожилой ученый совсем иное дело, и вместо возражений мальчик сейчас с готовностью подставляет попку или ротик. Как готов был подставить ему самому еще до того, как открыл для себя, что такое полноценный оргазм.

Сейчас даже злости не было, — не получалось на него злиться. Зато хотелось явиться в школу, выдрессировавшую из чистого ангела, каким по сути является любой ребенок, подстилку, искреннею в своем бесстыдстве, — и подсыпать владельцам какого-нибудь особо медленного и мучительного яда!

За то, что его счастье оказалось отравленным. Чувство вины, владевшее им после того, как они с Айсеном оказались в одной постели, за то, что и он недалеко ушел от тех, кто пользовался юным рабом, ушло довольно быстро: как только он окончательно убедился, что все происходящее парнишке в радость и удовольствие.

Еще быстрее появилось отвращение: опять таки даже не столько к Айсену, — юноша провоцировал желание одним своим существованием, — сколько к себе, почему он не может прекратить овладевшее им вдруг безумие…

Вероятно, именно потому и не может! Мальчик был так невинен в своем желании услужить хозяину любым способом, синие бездонные глазищи смотрели с таким безграничным обожанием и почтительной любовью, явно не усматривая ничего порочного и постыдного в своем желании принадлежать кому-то, что хотелось ударить наотмашь и бить пока эта собачья преданность не сменится на что-то более осмысленное… Тошно. Противно.

Только помани пальцем и распрыгался котенок, любой приказ хозяина закон. Наверное, прикажи он обслужить себя немедленно прямо перед гостем, — выполнил бы… Выполнил же Айсен его последнее распоряжение!

Губы мужчины сами собой скривились от отвращения. Когда в полной тишине раздались осторожные неуверенные шажки, зашелестела материя, пока мальчик укладывался, — едва удержался, чтобы не встать, выйти, увидеть на чистых щечках прозрачный неуверенный румянец, который всегда появлялся у юноши во время занятий любовью… Удивляясь, насколько совершенная форма противоречит содержанию. Айсен ведь даже не честная шлюха, не блудливая блядь, он хуже.

Просто раб и больше ничего.

Что ж, исследования проведены, анализ закончен, выводы сделаны и можно ставить точку.

Радужные сны кончились, отрезвление наступило быстро, и пробуждение было безрадостным.

Айсен был благодарен уважаемому гостю хозяина, впервые столкнувшись по отношению к себе с такой безграничной и действительно абсолютно бескорыстной добротой. Услужить ему было не в тягость, тем более что пожилой мужчина лишь однажды попросил (!) его о чем-то сверх обычных повседневных нужд. Знание, что массаж не направлен на возбуждение и продолжения не последует, успокаивало, а искренняя похвала заставила вспомнить об улыбке. Доброе слово и кошке приятно.

Зато вот уж кто-кто его больше не баловал, так это господин: ни добрыми, ни просто словами, ничем, — по всему, вовсе вычеркнув его из списка людей. Только однажды, когда еще гость был в доме, вскользь безразлично бросил:

— Вижу почтенный Ахмади тобой доволен…

Потом не стало и этого, господин был чем-то озабочен и почти постоянно раздражен. Как-то войдя в купальню, и застав там Айсена, раскладывающего полотенца, вспыхнул гневом почти так же, как при недоразумении между ними во время лечения.

— Ты что здесь делаешь? — вымыться он был вполне способен и сам, и прямо запретил мальчишке лезть к нему, тем более что обстановка была более чем интимной. Настырный, — его в дверь, а он в окошко!..

— Ничего… — еле слышно пролепетал юноша, еще ниже опуская голову, тонкие руки замерли над узорчатой вышитой тканью.

— Брысь! И не попадайся на глаза, пока не позову, иначе я все-таки продам тебя при первой же оказии!

Побелевший как полотно, которое держал, Айсен опрометью вылетел вон. Сердце зашлось, — колотилось, как безумное, но ни слез, ни обид не было больше: кончились слезы, и какие обиды могут быть у раба!

Глупо. Смешно: напридумывал, навоображал себе глупый раб чего-то, а секрет оказался прост — не в тебе дело, просто этому его господину нравилось, когда игрушка под ним кричит от страсти, а не от боли. Добрый господин, ласковый… Вот и все.

А теперь поиграл и хватит. Котенок… Забавный котенок, — юноша задержал противень с докипавшим маслом, не чувствуя, что пальцы жжет сквозь тряпицу. Вспомнилось: красивый…

Плеснуть бы себе этим маслом в лицо! Тогда он никогда не будет больше красивым, и играть с ним станет неинтересно, и не будет смысла ни отдавать кому-то, ни продавать… Что с того, что в этот раз почтенный Ахмади его не тронул, всегда найдется кто-нибудь менее щепетильный.

Или менее брезгливый, которому плевать на шрамы была бы дырка, — но какая в сущности разница! Когда ломают тело, не так больно, чем когда выбрасывают душу, как грязную салфетку. За ненадобностью.

«Господин, единственный мой!

Сердце мое у ног твоих, — ступай твердо…»

А вдруг все-таки вспомнит еще, позовет разочек! Руки бы его коснуться…

Жестокая пощечина заставила его очнуться, противень отлетел в сторону, расплескивая горячее масло — к счастью мимо. Хамид с минуту смотрел на мальчика, равнодушно стоявшего в ожидании следующей оплеухи, и с коротким хриплым звуком, как будто у него тоже дышать не получалось, прижал Айсена к себе. Старик гладил его по волосам, по плечам, напряженной спине, но юноша молчал. Он не плакал, не вздрагивал, не делал попыток отстраниться, словно одеревенев целиком, и Хамид был вынужден отпустить его.

Старый раб обработал мальчику обожженную руку и усадил в уголке, подальше от всего, чем тот мог себе навредить. Айсен так и остался сидеть в неловкой позе, опустив поврежденную кисть на колени и уткнувшись в пол потухшими глазами, пока его не окликнули снова.

Что рука! Рука заживет, и следа не останется, а сердце… Поздно. Все поздно, замкнулся парнишка.

Погасил господин огонек и не задумался.

* * *

Не то что бы Фесс был по пути, или корабли нуждались в заходе в гавань, да и положение Филиппа Кера было таковым, что он давно мог не отлучаться из конторы, пересчитывая с компаньонами барыши, положившись на помощников и приказчиков. Особенно после того, как недавно с выгодой приобрел перспективные серебряные рудники. Поездка целиком была не столько необходимостью, сколько данью некоторому духу авантюризма, а заход в Фесс служил благой цели наладить с найденным братом хотя бы какие-то отношения.

Фейран вначале казался искренне обрадованным, расспрашивал о семье, предлагал задержаться у себя, — с чего бы беду заподозрить. Беседа была долгой, как водится, перешла на политику, войны, не могла не зайти и о вопросах веры, однако шла на удивление мирно и без серьезных споров. Неожиданный визит прервал их.

— Если ты не торопишься, — радушно обратился к брату Фейран, поднимаясь, — дождись меня. Это не займет много времени… Айсен!

Окрик прозвучал диссонансом. Доселе невидный и неслышимый раб возник рядом.

— Развлеки пока гостя…

Мальчик у его ног заметно вздрогнул.

— Ты хорошо играешь, — закончил хозяин, даже не взглянув в его сторону, и вышел.

Филипп в самом деле никуда не торопился, с удовольствием слушая нежные переливы саза: мальчик действительно играл хорошо, ни разу не ошибся. Мелодия оборвалась внезапно и резко — жалобным всхлипом, с которым лопнуло сразу несколько самых тонких струн.

— Простите господин, — тихо проговорил юноша, — я не смогу исправить сейчас… Новых струн нет.

— Ничего страшного, — мягко заметил Филипп. — Налей мне немного вина: кофе у тебя получается замечательный, но я его не очень люблю.

— Простите, господин, — мальчик послушно исполнил сказанное.

— За что? — невольно изумился мужчина. — За то, что я не люблю кофе?

Ненаблюдательный торговец быстро вылетает в трубу, мужчина повнимательнее присмотрелся к юному рабу своего брата и ужаснулся. Перемена, произошедшая за довольно короткий промежуток времени, была разительной: от колдовского видения, поразившего Грие, осталась бледная тень, мальчик совершенно зачах. Он не мог видеть выражение глаз, поскольку головы раб ни разу не поднял, но юноша выглядел так, как будто страдал от тяжкого недуга, и в довершении всего его морят голодом. Мысль о том, что делает на досуге с этим мальчиком его брат, пользуясь его бесправным положением, — сама по себе была неприятна, а весь облик юноши представлял собой воплощенную муку.

Филипп хмурился. Тристан всегда был не из тех людей, которые спокойно проходят мимо чужой боли. Отчасти именно поэтому он наперекор всем предпочел семейному делу свое непростое призвание, и не отказался от него даже под угрозой смерти, решившись изменить другие обстоятельства. Однако сейчас Кер был вынужден спросить себя, так ли уж хорошо он знает своего брата, и насколько тот мог измениться за прошедшие года. Тристан не терпел несправедливости. А сейчас ведет себя как настоящий рабовладелец, распоряжаясь другим человеком, явно страдающим и измученным, как вещью. Конечно, мальчик раб, но это же не преступление и не его вина! Вообще не та вина, за которую стоит наказывать.

Острый придирчивый взгляд отмечал все новые и новые детали: как сковано он держится, как тяжело и ломко, как будто через силу, двигаются хрупкие руки, как мальчик замирает забытой куклой стоит только отослать его… Это был человек на краю гибели — без всякого преувеличения!

— Айсен, — Филипп сжал его запястье, когда маленький раб поставил перед ним вазочку с фруктами. — Господин Фейран… жесток с тобой?

На губах юноши мелькнула слабая печальная улыбка.

— Господин очень добр… — все так же безжизненно прошелестел голосок.

Господин вернулся, и мужчина упустил возможность выспросить, какое горе надломило его душу. Дела не звали купца, но он засобирался: не получалось вести беседу в прежнем непринужденном ключе. Филипп дождался пока мальчик зачем-то вышел и обратился с настойчивой просьбой к его хозяину:

— Фейран, — почему-то это имя казалось теперь более уместным. — Прошу тебя! Уступи мне сейчас! Назначь любую цену, какую пожелаешь — только продай мне Айсена!

Светлые ореховые глаза сначала взглянули на него с удивлением от неожиданного пожелания, а потом вдруг вспыхнули зелеными гневными искрами.

— Продать?!

Фейран порывисто поднялся и, подойдя к порогу, остановил входившего юношу, грубо сжав его подбородок и заставляя запрокинуть голову. Что бы он не пытался увидеть сквозь полуопущенные ресницы, видимо это ему не удалось.

— Зачем же! — медленно протянул он с кривой усмешкой. — Даром забирай, раз так понравился! Он мне больше не нужен!

Он почти швырнул мальчика в сторону старшего брата, и как когда-то Айсен споткнулся, пошатнулся и оказался в удержавших его от падения руках Филиппа.

— Извини, что не провожаю, — Фейран вышел широким шагом.

Брат однозначно в ярости, но главное, что отдал раба. Кер медлил, не зная, что сказать.

— Айсен, — наконец осторожно окликнул он. Наверняка мальчик сильно испуган.

Ресницы юноши дрогнули, и Филипп впервые увидел его глаза — огромные, черные от расширенных зрачков… и абсолютно пустые. Мертвые.

* * *

В очередной раз возвращаясь нисчем, Кер поднялся по сходням и прямиком направился в небольшую каютку, отведенную выкупленному мальчику.

— Все так же? — поинтересовался он у сидевшего на канатах помощника, заботам которого поручил ребенка.

Луи только кивнул. «Все так же» означало, что Айсен, как и все три дня у нового хозяина, не отвечал, не реагировал ни на что, лежал на койке, глядя в стену остановившимися глазами, пустыми, как заколоченные окна в заброшенном доме. Если его окликали, вставал, делал, что говорили, когда оставляли — снова ложился. Складывалось впечатление, что начни его на самом деле насиловать, — да хоть на кусочки резать — он этого вообще не заметит!

Филипп распорядился присматривать за ним тщательнее, опасаясь, что мальчик может что-нибудь сделать с собой, но в том и не было нужды — Айсен просто перестал есть. Причем, было ясно, что это не осознанное волевое решение, юноша элементарно не хотел жить.

— Узнали что-нибудь? — весельчак Луи многое повидал в жизни, но проняло даже его. Он был уверен, что парнишка натерпелся в рабстве неведомо каких ужасов, поэтому не в себе настолько.

В каком-то смысле он был прав.

— Нет.

Филипп уверился уже, что брат его избегает — неужели стыдно стало? Вряд ли. Тем не менее, каждый раз как он заходил, намереваясь прояснить ситуацию с юным рабом, Фейрана неизменно не оказывалось дома. Старый домашний раб, может, и рад был бы что-нибудь сказать, да много ли у немого узнаешь: тот ведь даже грамоте обучен не был, чтобы написать.

Мужчина недолго раздумывал, глядя на воду за бортом, а потом решительно направился в каюту: состояние мальчика уже хуже некуда, и больше так продолжаться не может!

Войдя, он осторожно присел рядом со свернувшимся в маленький комочек юношей.

— Айсен, — мягко обратился Кер к нему, погладив острое плечико, — Айсен, ответь пожалуйста. Я хочу поговорить с тобой.

Молчание. Но когда мужчина потянул его за руку, мальчик покорно сел, уставившись вниз на покрывало.

— Айсен. Не нужно больше бояться! Ни меня, ни кого бы то ни было, — ласково убеждал его Кер. — Здесь никто не обидит тебя и не тронет, клянусь!

Молчание. Складывалось впечатление, что все ему уже безразлично.

— Айсен, можно тебя спросить?

На миг в синих глазах мелькнуло что-то живое — вялое подобие удивления: у него вдруг спрашивают разрешения?

— Можно? — Филипп терпеливо ждал и был вознагражден едва заметным неуверенным кивком.

— Не хочешь — не отвечай, если это тяжело для тебя. Понимаешь?

Еще один робкий растерянный кивок, но, кажется, юноша понемногу начинал втягиваться в общение.

— Скажи, ты ведь… был с моим братом?

О! а вот это уже настоящее удивление! И проблеск какой-то непонятной мысли… Хорошо!

— Ну… ты делил с ним постель?

— Да… — тихий шелест. Филипп едва удержался от вздоха облегчения: это было первое услышанное им от Айсена слово после «господин очень добр» еще в доме Фейрана.

— Он… принудил тебя? — спросил он, как не горько было предполагать подобное. — Делал тебе больно?

Такая же призрачная улыбка. И ответ знакомый:

— Господин очень добр.

Мужчина все-таки вздохнул и попробовал зайти с другой стороны.

— Айсен, расскажи, пожалуйста, как ты попал к господину Фейрану. Он купил тебя, выбрал в школе?

— Нет. Я умирал, — спокойно объяснил мальчик, глядя куда-то в сторону. — Наверное, ему стало интересно…

Филипп еле сдержался, чтобы не поежится от этого ровного голоса.

— Умирал? Ты болел, и он лечил тебя? — мужчина ободряюще сжал тонкие руки, но мальчик внезапно вздрогнул и побледнел. Синие глаза снова почернели, его затрясло.

— Мой… — Айсен даже заикаться начал, — мой первый хозяин любил боль… Он… он всегда бил меня и…

Ладошка сжимала ошейник с такой силой, что побелели костяшки.

— И… тут, — вторая рука легла на живот у паха, — внутри все порвал…

У Кера перехватило дыхание от этой безыскусной повести и страшного ее смысла. Перед глазами стояли полоски рубцов на спине ребенка, виденные когда его бесстыдно тискал Ожье: он представлял как это могло быть, когда раны были свежими.

— Твои шрамы… — проговорил он севшим голосом.

Айсен лишь закусил дрожавшие губы.

— Не бойся, дитя, — потрясенный Филипп снова погладил его по напряженному плечу. — Ничего подобного с тобой точно больше не случится! Обещаю!

Одно хорошо — от жутких воспоминаний мальчик, кажется, очнулся немного и оживился.

— И Фейран тебя выкупил, — Кер вернулся к нынешней истории, которую прошлое насилие все же не объясняло до конца.

— Я не помню как, — так же просто ответил Айсен. — Мне было совсем плохо, и господин Фейран меня еще долго лечил.

— И что же, он сразу стал спать с тобой? — в голове не укладывалось, что его брат мог спокойно сношать едва поправившегося после зверских надругательств мальчишку.

Что-то он, наверное, и впрямь не понимает в жизни!

— Нет, — Айсен простодушно отмел его опасения, что бы тут же добавить новых. — Я сам к нему пришел. Очень испугался вашего…

Юноша слегка покраснел, и эта естественная реакция от души порадовала его собеседника, продемонстрировав, что он все больше выбирается из бездны беспамятства.

— …товарища, и ссейдин Фейран сам меня взял… ну то есть сначала… и я… но потом… — Айсен окончательно запутался, смутился и умолк.

Филипп молчал, не сразу решившись продолжить расспросы: не то страшно, что перепуганный мальчишка предлагает себя хозяину, чтобы избежать более жестокого насилия, а то страшно, что хозяин этим пользуется! Им — пользуется…

— А потом?

— А потом я ему надоел, — Айсен опять угас, возвращаясь в прежнее отсутствующее состояние, — и господин отдал меня сначала уважаемому Ахмади Низаму, когда он гостил у господина, а теперь вам…

— ЧТО?! Что значит отдал гостю?! — Филипп подскочил.

Он наивно предполагал, что после всего услышанного потрясти его уже невозможно, а зря!

— То есть… Тристан… Господин Фейран приказал тебе отдаться другому мужчине?

— Да… — тускло прошептал Айсен, зябко обнимая себя руками и опуская голову. — Хотя почтенный Ахмади не захотел меня.

Действительно, почтенный! Кер мысленно поблагодарил бога, что этому ребенку, — а ведь он еще ребенок! — встретился хотя бы один нормальный приличный человек. Он задушил приступ негодования, опасаясь испугать своим гневом сжавшегося мальчика.

— Как я понимаю, Фейран даже не спросил, согласен ли ты отдаться ему или кому-то еще, — мягко заметил мужчина, и Айсен удивленно взглянул на него.

— Рабов не спрашивают… — озвучил он очевидное.

— Но ты ведь не хотел, — настаивал Кер.

Юноша смотрел на него, ошеломленно хлопая ресницами, а потом вдруг отчаянно замотал головой. Филипп устало потер лоб: поступки брата, безусловно, шокировали. Оправдать их ничем не получалось… да и не очень хотелось!

— Айсен, поверь, больше никто не будет принуждать тебя! Вот это, — он подцепил пальцем ошейник, — еще не дает право забывать, что ты человек! С такой же кровью… сердцем и душой! «Раб это вещь» — не более чем удобное оправдание для собственных грехов!

Кер видел, что юноша не очень понимает его и не верит, но это только начало. Нужно же хоть кому-то показать ему, что то, как с ним обходились все это время — отнюдь не в порядке вещей! Мужчина мерил шагами клетушку каюты, чтобы как-нибудь выплеснуть раздражение.

— Работа это одно, и в любом занятии нет ничего дурного или постыдного. Но твое тело должно принадлежать только тебе и только ты сам вправе решать как им распорядится и в чью постель придти…

Он обернулся, чтобы заметить, как по ввалившимся бледным щекам градом катятся слезы.

— Но ссейдин… — мучительно выдохнул Айсен, — я хотел… я хотел с ним! Почему тогда он… он…

Юноша зашелся слезами, спрятав лицо в ладонях и слушая эти горестные безысходные рыдания, мужчина под влиянием вырвавшегося признания потихоньку начал проникаться новой, не менее шокирующей, чем все остальное, мыслью. Он снова сел рядом, дождался, пока мальчик немного успокоится, поглаживая по плечам и проговаривая что-то теплое и утешающее, и с улыбкой поинтересовался:

— Значит, тебе было так хорошо с ним?

Вспыхнувший густой румянец, и стыдливо опущенные ресницы говорили яснее слов.

— Скажи, а господин был доволен твоим послушанием, когда ты пошел к его гостю?

— Не знаю, — признал задумавшийся Айсен. — Он прогнал меня от себя и сказал, что продаст… А теперь вот отдал вам.

Губы у него снова дрогнули.

— Надо же! — заметил себе Филипп, начиная понемногу смотреть на ситуацию в несколько ином ключе, чем прежде. — Скажи-ка, а ты хотел бы к нему вернуться?

Вот это глаза!! Так смотрят малыши на явившуюся к ним настоящую сказочную фею.

Однако постепенно взгляд неотвратимо потух.

— Я ему больше не нужен, — твердо сказал Айсен, отворачиваясь, и ничего детского не осталось в скорбном изгибе губ.

Припомнив, как взбесился Фейран на его требование продать мальчика, Филипп улыбнулся еще шире.

— Ну и что же мне с вами делать, — непонятно протянул мужчина. Вот уж в самом деле, наворотили так, что теперь сами точно не разберутся. И ладно один еще неопытный ребенок, — с поломанной судьбой, искалеченной израненной душой… А этот горе-умник?!

— Знаешь, мне почему-то кажется, что все совсем наоборот, и господин Фейран привязан к тебе гораздо больше, чем он показывает! И куда больше, чем ему самому нравится.

Юноша напряженно смотрел на него, хмурясь от непонимания.

— Но ведь он меня отдал!

В яблочко. И вот как прикажешь объяснять необъяснимое? Влюбленные, они ведь хуже безумцев… Да, Тристан, твой долг определенно растет: не перед ним, перед этим несчастным мальчиком!

— Понимаешь, — Филипп вступил на очень зыбкую почву, пробираясь почти ощупью. — Он у тебя не первый…

Хотя какая к черту разница первый или нет! Тем более в отношении Айсена.

— Возможно, когда он посылал тебя к другому, то надеялся, что ты покажешь как-нибудь… что никому, кроме него, не позволишь себя коснуться? Я знаю, что это звучит странно и нелогично, но… любовь, ревность вообще не поддаются логике! Ты любишь Фейрана?

— Не знаю… — беспомощно пролепетал Айсен: похоже, подобным вопросом он не задавался сам.

Он сидел, раздавленный кошмарным пониманием: наверное, господин по правде испытывал к нему влечение… Никто никогда не был и никто не смог бы быть более нежным, ласковым, заботливым, чем его ссейдин! Его единственный хотел испытать его, хотел, чтобы он доказал свою… любовь(?), доказал, что он не подстилка, которая спит с ним только потому, что он — хозяин… а он не выдержал этого испытания! Он сам виноват во всем, он не верил… в любимого и сам все испортил! Какая разница, что почтенный Ахмади не взял его, — он показал, что любимому нельзя верить ему! О Создатель, что же теперь делать?!

Но помощь пришла снова и из того же неожиданного источника.

— Я могу поговорить с ним, попробовать объясниться, — предложил Филипп.

У Айсена даже слов не осталось. Этот человек будто снова дал ему жизнь всего лишь несколькими простыми словами.

Нет! Не заново, а новую жизнь! Жизнь, в которой есть смысл, есть любимый!

— Если ты хочешь, конечно! — Филипп не мог не заметить резкую перемену в юноше, и она ему не очень нравилась, кажется, заведя совсем не туда, куда он надеялся. — Смотри, я повторяю — в моем доме тебя никто не будет домогаться. Пожил бы спокойно, попривык, освоился бы, а там — глядишь, я бы тебе и вольную дал…

Если раньше смотревшие на него синие глазищи были полны беспредельного изумления, то то, что в них отражалось сейчас — вообще не имело названия!

— В-вольную… — как-то задушено, запинаясь, выдавил мальчик.

— Вольную-вольную, — невозмутимо подтвердил мужчина. — Станешь свободным человеком. Избавишься от этого сомнительного украшения…

Он опять ткнул пальцем в ошейник.

— Так что подумай хорошенько! — завершил он долгий разговор, поднимаясь. — И скажи мне, что решишь. А пока советую поесть!

Часть третья

Говорят, клин клином вышибают. В определенном смысле это так и есть! Череда новых потрясений — одно за одним — пробилась сквозь шок и охватившую юношу апатию, в которых единственной реальностью оставались два коротких слова, перечеркнувших все, что он собой представлял и гудящих в ушах корабельным колоколом в тумане.

Айсен колыхался в этом промозглом мареве безвольной щепкой, застряв где-то между пропастью и бездной на тонкой пленочке бескрайних равнодушных волн существующей действительности, не имея вокруг малейшего ориентира. Шанса за что-нибудь уцепиться.

Какая-то незначительная, еще неуверенно тлеющая часть его сознавала, что это «плавание» не может продолжаться долго, и жалкий, оставшийся от забавной игрушки обломок — вот-вот затянет в глубину, откуда уже не возвращаются.

Где-то в то же время пришло отстраненное созерцательное понимание, что боль на самом деле это и есть жизнь. Боль — это счастье… а не то, во что играет глупый котенок. Котенок глупый, — он не понимал такой очевидной вещи, пока не стало ни того, ни другого, ни третьего.

Айсену уже действительно было все равно — не осмысленно все равно, когда человек что-то прикидывает, рассчитывает, делает какие-то выводы… Нет, не задумываясь, до самого нутра все равно что с ним будет теперь.

Что будет делать с ним новый хозяин? Юноше было это безразлично. Совсем. Абсолютно. Вряд ли что-то новое… Изобьет, поимеет, продаст, — да хоть всей команде разом кинет!

Тем лучше… Может быть игрушка окончательно доломается, и обломки все-таки можно будет выбросить… Ничего не имело значения больше.

Кроме одного. Одного, которому он больше не нужен. Тоже совсем…

Очередной хозяин своими расспросами лишь еще больше разбередил упрямую память о времени, когда котенок еще не знал, что он глупый, а игрушка с увлечением играла в господские игры. Но внезапно, — точно холодной отточенной сталью пронзило пустоту на месте сердца и оно снова зашлось: одновременно от ужаса и радости… Речи нового господина с трудом, но пробились сквозь беззвездную тьму сознания и огнем обожгли душу: господин… ссей'дин — любил его?

Если бы не любил — разве стал бы его испытывать? От рабов не требуют доказательств — к чему что-то требовать от вещи, у которой нет своей воли?

Опомнись, дурная забава, — рабов не любят!

Впрочем, рабы тоже. Вот так — чтобы без него мир замирал, и даже уже на спасительный шнурок не поднималась рука!

Но ведь и господин Филипп говорил с ним не как с рабом и вещью. Он спрашивал о согласии, утешал, объяснял, а под конец и вовсе предложил такое, о чем Айсен и не мог помыслить!

Стать свободным…

Значит — стать равным светилу на твоем небосклоне… Ведомо ли подобное! — Айсен был сокрушен. — Да и не надо ему ничего такого, одной улыбки ссей'дин хватит, чтобы умереть у его ног, когда сердце разорвется от восторга…

И все же! Быть свободным это значит, что его больше не станут продавать и покупать, передавать из рук в руки. Что никто и впрямь не посмеет посягнуть на него. Айсен чувствовал себя заново родившимся или вернее, очнувшимся от летаргического сна, — иногда сладкого, иногда оборачивающегося беспробудным кошмаром… Теперь, все вокруг казалось немного иным, не таким как прежде: вроде бы все тоже самое, но как-то иначе видится — словно луна в трубу на крыше у господина.

Может быть потому, что сейчас он сам должен был сделать выбор, решить чего хочет он и что ему нужно?

Не что, а кто!

Ему нужен один. Его единственный, его ссей'дин…

Ему нужно исправить свою ошибку.

Когда Айсен озвучил господину Филиппу свое решение, голос его звучал как никогда твердо.

— Я хочу вернуться, — ясно и четко повторил стоявший в дверях юноша.

Не то чтобы это было неожиданно, но признаться, Филипп был разочарован.

— Уверен?

Айсен заметил неодобрительно сошедшиеся брови и поспешил объяснить:

— Да! Ведь… господин Фейран сам может освободить меня.

Этот вывод тоже не был неожиданным, но заставил удивленного мужчину взглянуть на юного раба как-то по-новому. Айсен был прав, а мысль, что его брату в свою очередь предстоит в некотором роде испытание, пришлась по душе. В самом деле, чего уж проще: если не нравится, что мальчик ведет себя как раб и сомневаешься в его искренности — отпусти его. Сделай свободным и убедись, какой выбор он сделает.

Айсен был прав и в другом: он стремился теперь доказать свою любовь, а какое доказательство было бы более весомым, чем отказ принять свободу из других рук.

Однако ситуация все равно не нравилась. Вопрос был в том, оправдает ли Фейран подобное доверие или предпочтет опять не заметить, истолковав превратно и усмотрев в желании быть рядом с любимым нечто порочное и испорченное.

А возможно просто не захочет рисковать разлукой снова, не оставляя мальчишке шанса куда-нибудь деться от него, — все могло быть. Конечно, в последнем случае Айсен будет счастлив рядом с дорогим человеком, но зато безнадежно упустит возможность когда-нибудь подняться выше статуса пусть любимого, но раба. Рано или поздно ни к чему хорошему это не приведет, и сумеет ли мальчик справиться с новым разочарованием!

Хотя уже не мальчик. Кер совсем недолго знал Айсена, однако и взгляд и улыбка, с которой тот упомянул о возможности освобождения, сказали ему о серьезной внутренней перемене. Перед ним больше не было сломленное забитое существо, но дело заключалось даже не в том, что юноша воспрянул духом и собрался. Ушла невинная открытость сердца, которую каким-то чудом ему удавалось сохранить, несмотря на страшные, а порой омерзительные условия его совсем еще короткой жизни. Нет, каким бы ни было его детство, оно закончилось — в тот момент, когда любовник… любимый швырнул его другому мужчине и ушел, не поинтересовавшись, что с ним сталось.

Айсен еще способен любить и верить, и держится этой надеждой, однако что будет с ним, если она окажется растоптанной? Тогда уже не останется ничего, что могло бы помочь ему оправиться после очередного удара.

Тем не менее, сейчас никак нельзя умалять значение его первого, по-настоящему самостоятельного выбора и пускаться в рассуждения и отговорки, которые парень скорее всего пока просто не поймет. Поэтому Филипп лишь спокойно и веско сказал:

— Что ж, это твое решение! — он одобрительно сжал плечо юноши.

И тут же почувствовал, как парнишка слегка расслабился. Мужчина сделал вид, что не заметил, насколько он был напряжен в ожидании ответа: мало у кого может быть больше причин для недоверия к людям. Скорее стоит удивляться, что это Тристана приходится убеждать и уговаривать!

— Я навещу его завтра, и лучше мне сначала пойти одному, — говорил Кер, не отпуская плечо, пока не ощутил, что оно расслабилось совершенно.

Одновременно он провожал Айсена по палубе, чтобы продемонстрировать всем окружающим свое особое внимание к юному рабу, — во избежание всяческих возможных недоразумений.

— Чем бы тебя занять, чтобы не скучалось… Сходите с Луи на рынок, по лавкам, купите тебе чего-нибудь…

Ясно, что нечто подобное мальчику тоже в новинку, но приходилось быть чрезвычайно осторожным. Филипп нашелся, как не свести великодушное предложение к отмашке либо сюсюканию:

— Струны новые тебе наверняка понадобятся… Или лучше сразу целый саз?

Айсен застенчиво улыбнулся, польщенный, что мужчина помнит о такой мелочи.

Наблюдавший за ними Луи Клеман, не первый год знавший торговца и сработавшийся с патроном на бессознательном инстинктивном уровне, как всегда подскочил раньше, чем Кер успел дать ему незаметный знак, и сразу же вступая в игру. Филипп тоже уже улыбался и отпустил парня с ним с легким сердцем.

Если бы он знал, чем обернется эта вольность, — запер бы Айсена в каюте на амбарный засов, сдав только на руки Фейрану! И то после клятвы на Коране и Евангелии сразу, что с головы юноши не упадет и волоса…

Наверное, часа еще не прошло, как помощник возник перед ним, — всклоченный, взъерошенный, утирая кровь с лица и сплевывая сквозь свежие дыры на месте зубов.

— Где? — короткий вопрос.

— Забрали, — так же кратко отозвался Клеман, снова подвигал челюстью, словно проверяя на месте ли она, и объяснил уже подробнее. — Какая-то храмовная сволочь уволокла. Заявил, что он тут главный, а пацан его беглый…

Филиппа точно подбросило:

— Я в управу, — уже почти на бегу и сзывая людей. — Гони рысью на Разбойничью. Приведи лекаря Фейрана любым способом! Хоть в ковре притащи!!

* * *

Если судьба вдруг стала к вам необыкновенно щедра — берегитесь! Еще не значит, что одарив одной рукой, она потом не отберет уже обоими. Судьба — капризна и переменчива, как и всякая женщина, а главное, — уверена, что уж она-то всегда права! Айсен очень сомневался в данном постулате, но, увы: возразить при всем желании — было нечем.

Судьбе вообще не возражают — себе дороже! Самое малое мгновение назад его охватывало предчувствие чего-то необыкновенного впереди: чего-то безумно неожиданного и восхитительно желанного! Образ ссейдин застилал все остальное…

Мечты оборвал внезапный рывок за ошейник и чересчур узнаваемый, основательно забытый голос:

— Ах ты, блядь!! Сюрприз на Рождество!

Еще один рывок: растерянный оцепеневший Айсен едва успевает выставить руки, чтобы ему не сломало нос об оштукатуренную стену лавки, куда его просто впечатало жестоким броском. Железная хватка знакомо сомкнулась на горле, следом раздался треск рвущейся на спине рубахи:

— Что б тебя вместо райских гурий перли, причем все сразу! — жесткая ладонь, словно пересчитывая, отмечает каждый, самый незначительный след прежних истязаний на хрупком распластанном в захвате теле.

Удовлетворенный возглас:

— Надо же! Точно, блядь! Срань господня, до чего живучий тваренок! — ткань штанов тоже трескается под нажимом…

Айсен с коротким всхлипом выгнулся, невольно приподнимаясь на цыпочки, когда в его судорожно сжимаемый анус попробовали всунуться сразу три пальца унизанных перстнями.

— Ха! Я смотрю, ты соскучился по хорошему траху…

Ноги юноши уже были небрежно раздвинуты, жадная лапища, просунувшись меж ними, стиснула гениталии до звездчатых искр из глаз, одновременно приподнимая его так, что ступни почти оторвались от земли.

— Эй сударь! Вам бы не мешало быть поаккуратнее с чужим имуществом! — негодующий возглас заставил слегка разжаться цепкую хватку, и Айсен бездумно рванулся в сторону своего заступника.

— Какого?!! — развернулся мгновенно вскипевший Магнус, не торопясь выпускать свою трепещущую всем телом жертву.

— Сударь, уберите руки! — твердо потребовал возникший рядом Клеман. Конечно, перед ним был рыцарь и явно не простой, но Луи был не в силах оторваться от распахнутых от ужаса, отчаянных глаз юноши. — Парень собственность моего господина!

Меткий удар. Отработанный, не менее меткий, пинок под ребра упавшего.

— Передай хозяину, что тоже самое получит и он, если будет укрывать беглых! За эту хорошенькую скотинку я заплатил золотом — круглым и полновесным! Так что намерен и дальше пользоваться им по назначению! — мужчина с ухмылкой оскалился. — Само собой после того, как он понесет достойное наказание… Или я не Магнус Фонтейн!

На сим дискуссия и закончилась. Храмовник волок за собой едва прикрытого обрывками одежды мальчишку за ошейник, — как нашкодившую шавку. Айсен не просто не поспевал за ним — бился, из последних сил пытаясь высвободиться. Изловчившись, ухватил зубами жилистое запястье так, что прокусил до крови, за что его немедленно приложили головой о ближайшую подходящую поверхность, стряхивая с себя и выключая сознание напрочь.

Юноша очнулся уже в подвешенном состоянии между столбов. Голова раскалывалась и кружилась, перед глазами плыло, а во рту стоял забытый вкус — собственной крови из разбитых губ. Судорога сводила привязанные руки от кончиков пальцев до самых плеч, никакой одежды, кроме проклятого ошейника ему не оставили. Колодки на щиколотках удерживали ноги широко расставленными, так что любая часть его тела оказывалась полностью открытой и доступной…

Едва осознав это, Айсен снова рванулся — бессознательно, бездумно, и совершенно бесполезно. Сердце бешено колотилось в груди, но когти ужаса впились в него глубоко и держали крепче колодок, заставляя исходить холодными липкими струями страха… Беспомощность и бессилие. Абсолютные.

Как когда-то… но даже хуже скорого повторения однажды пережитого кошмара, было осознание того, что все случилось когда до счастья оставался один шаг. Одного слова, одного взгляда не хватило, чтобы сейчас он не висел распластанной беспомощной тушкой, а нежился в объятиях своего единственного божества!

Ссей'дин… Нет и не будет у него другого господина!

И не было!

Только он, один… Фах'рид!

По грязным щекам пробежали дорожки слез: любимый… Пожалуйста, вспомни! Все вытерплю! Столько сколько потребуется, только найди меня… не оставляй, любимый, не оставляй… Пожалей хотя бы! Плечи содрогались уже в сухих спазмах рыданий, кровь из содранных запястий сползала сытой довольной змеей…

Бесполезно. Нет ничего бесполезнее слез!

Время тянулось долго. Обнаженная кожа успела обгореть под равнодушными жалящими лучами светила почти до волдырей, прежде чем раздались возбужденные голоса и приближающиеся торопливые шаги, вызвав еще один неконтролируемый рывок: потому что сейчас может случиться нечто гораздо более худшее, чем просто пытка!

И невозможно ни отстраниться, ни закрыться, не говоря уж о том, чтобы сопротивляться, — только кричать. Кричать так, что горло тоже начинает кровоточить… Айсен обреченно зажмурился.

Но внезапно сильная рука обхватила его поперек груди, осторожно поддерживая, пока удерживающие его веревки лопались под острым лезвием. Кто-то в тот же момент освободил ноги, и одним бережным движением юношу подняли на руки, закутав во что-то мягкое. У растрескавшихся губ оказалось горлышко фляжки.

— Айсен! Айсен, ответь пожалуйста… Скажи что-нибудь! — настойчиво окликал встревоженный голос.

— Кажется, ничего такого… побили только, и обгорел.

— Держись, мальчик! Все уже хорошо! — его куда-то спешно несли, переложив на носилки.

Юноша не различал ничего, кроме плавающих перед глазами разноцветных пятен, однако чтобы уловить и понять главное — зрение было не нужно: единственного, кого он ждал, среди его спасителей не было.

Глупо, а почему-то казалось, что придет именно он…

Новая мысль обернулась горьким стоном: любимый, но я же не виноват!!

— Ну конечно не виноват! Ты ни в чем не виноват!! — потемнев лицом, Кер отозвался на прерывающийся шепот разбитых в кровь губ даже резче чем хотелось бы: по опасной дорожке направился мальчишка, совсем не ему оправдываться и что-либо доказывать надо!

Что за рыцарь мог вот так, в наглую, утащить Айсена, подправив физиономию Луи — долго гадать не приходилось, и понимание, что абсолютно беззащитный, полностью бесправный юноша оказался в руках ненормального морального урода, который уже однажды едва не уходил его насмерть, подстегивало похлеще любого кнута.

По счастью, деньги — не всегда безусловное зло! И чем больше деньги, — тем лучше, тем основательнее они могут стереть все предрассудки, условности и различия.

Еще одним удачным стечением обстоятельств было то, что Фесс, всегда бывший на стыке политических интересов, сейчас переживал период усиления влияния своих исконных обитателей, а не пришлых грабителей, гордо именовавших себя христовыми воинами. Магнус Фонтейн и иже с ним представляли безусловное меньшинство, как бы не пыжились. Самоубийц среди них тоже не наблюдалось, и идти из-за пустой прихоти одного, даже начальника, на верное самоубийство, выказывая неуважение местной власти и ввязываясь в открыто провоцируемый конфликт — никто желанием не горел. Начальники меняются, и кто знает, возможно, если факты будут поданы вкусно, им станешь именно ты!

Или приятель. Или покровитель…

Третьей, заинтересованной лишь самую малость, стороне по-своему было приятно поучаствовать в склоке неверных, позорящих себя ею, и свара собрала множество зрителей помимо основных участников.

Горячих зрителей! Готовых в любой момент перейти в непосредственно действующих лиц…

Мнение же воистину самого скромного представителя властей, усугублялось еще и тем, что формально от него не требовалось ничего выдающегося — засвидетельствовать право собственности субъекта на объект данного права.

Римская ли, любая иная — Фемида остается слепа, невзирая на столетия, пространства и нормы: вопрос в том, что такого может истец опустить на весы, что перетянет все остальное!

Конечно, Филипп Кер не был настолько наивен, дабы обратиться к аудитории со слезной речью о мытарствах несчастного ребенка: рачительность купца, с еврейской дотошностью истребующего назад свое имущество, — вот что могло вызвать глубокое уважение и сочувствие.

Однако предосудительно и глупо требовать от неверных священных клятв в знак их искренности. Само собой, что люди одного и другого спорщика будут говорить в пользу господина, — в судейском деле мало знать законы, порой житейская мудрость бывает куда полезнее! Кер уже тянул время из последних сил, злобно подсчитывая, куда и почему мог деться брат и чем еще, кроме свидетельства уважаемого Фейрана аб эль Рахмана он может подтвердить акт дарения: сейчас новое имя и положение известного врача были как нельзя кстати!

Утешало одно: беснующийся Магнус Фонтейн находился на глазах и так близко, что иногда приходилось отстраняться от летящей в лицо слюны: это значило, что мальчишку по крайней мере не истязают и не насилуют в этот момент.

Не говоря уж о том, что статус «беглый» — означало как минимум клеймо на лбу. Возможно, отрубание рук и ног, разнообразнейшие казни, — в зависимости от бережливости либо изощренной фантазии владельца…

Когда вперед протолкался одинокий Клеман — Филипп едва не заскрежетал зубами: сколько еще разыгрывать это представление! Однако верный помощник внезапно выдвинул перед собой новое действующее лицо: бойкий вертлявый парень, ни мало не смущаясь подтвердил, что действительно продал имущество своего благороднейшего господина за одну золотую монету многоуважаемому Фейрану, лекарю с Разбойничьей, но только после того, как доблестный рыцарь сам распорядился выкинуть падаль на помойку. Кто ж знал, что раб окажется настолько живучим, а еще вернее, — что искусство досточтимого Фейрана аб эль Рахмана настолько чудодейственным! Ибо раб на самом деле не имел шанса выжить.

Кер отбросил от себя подробности, с простодушной беспечностью выбалтываемые пройдохой Жако, и усилил натиск: в самом деле, что тут может быть проще!

Раб это вещь. Вещь всегда принадлежит хозяину, который имеет на нее все права владения, пользования и распоряжения. Хозяин распорядился данной принадлежавшей ему вещью, выбросив в мусор. Соответственно, ненужная вещь стала бесхозяйной, и любой мог распорядиться ею по своему усмотрению. Ежели некто прибрал негодную вещь, и произвел улучшения, способствующие возвращению ее качеств либо приобретению новых…

А ведомо ли было кому-либо, что сей раб превосходно играет на сазе!! Он, Филипп Кер, иногда подвержен столь неожиданным капризам, полнее всего соответствующим его положению (да и в грязь лицом перед бывающими у него уважаемыми компаньонами из почтенных детей святого Пророка ударить не можно!)…

Тогда этот некто и становится новым хозяином бесхозной вещи. Мудрейший Фейран аб эль Рахман, увы ныне отсутствующий, — несомненно в связи со своим священным долгом целителя, которого любой будет рад видеть у своей постели (не приведи Иисус и Мухаммад вместе взятые!), — явился добросовестным приобретателем спорного имущества!

И уже будучи полностью в своем праве, он подарил раба своему случайному гостю, прельстившемуся нежной песней саза под тонкими проворными пальчиками…

Еще один весомый кошель подкрепил аргументы, лишний раз подтверждая закрепление своего права вторичным честным переходом имущества по сделке.

Кер не дал противнику ни малейшего шанса, едва ли не полноценным штурмом взяв двор бастиона ордена иоаннитов, чуть-чуть не опередив окончательное неторопливое решение по «делу». И внезапно, глядя на беспамятное тельце в своих руках, против всего, что он составлял собой, — обычное сострадание и естественное желание помочь брату в его заботах и тревогах, сменилось совсем другим чувством. Сердце его проснулось новой любовью: к этому безвестному юноше… Невинному, несмотря на все обстоятельства его жизни!

В чем-то еще ребенку, который знал только унижение, боль и страх, и все же — верил… любил — вопреки всему, наперекор, даже не замечая того… Не понимая своей силы.

Садясь рядом на койке, мужчина сжимал бледные руки с перебинтованными запястьями, с которых уже никогда не сойдут обширные шрамы.

— Айсен, ответь!

Юноша долго не выходил из бредового забытья: новые побои, две ушибленные раны на голове… Солнечные ожоги оставались всего досадной неприятностью, не дававшей больному устроиться удобно.

— Айсен! Знай, ты в безопасности теперь, сер Магнус никогда не сможет посягнуть на тебя! А все мои слова — остаются в силе!!

Филипп просто выкинул из памяти отвратительный оскал и обещание: «Еще встретимся, купец! Я еще получу свое…» — что оставалось монструму, лишившемуся желанной жертвы, как не истекать слюной попусту!

Айсен молчал, прислушиваясь к тому, как волны скребут и колышут борта судна.

— Айсен, вторая новость не так хороша…

Филипп вспоминал, как сам едва не вытряс душу из верного Клемана, разговорившего Жако и повернувшего дело в их пользу богатой мздой.

— Нет его!! Уехал!! Черт ведает куда… — Тристан в самом деле уехал за день до того.

С одной стороны, Филипп улыбался: уж если братом вновь овладела страсть к перемене мест, — значит, маленький раб надеется не зря!

Однако задерживаться в городе было чревато: не было нужды сомневаться, что Магнус скоро опомнится и попробует им досадить. Самая последняя лодченка Филиппа Кера и его товарищей — снялись с якорей, едва сам купец переступил сходни.

— Айсен, так будет лучше! Этот… человек… не остановится ни перед чем! А Фейрану я напишу… Вы еще увидитесь: клянусь!

* * *

На ноги юношу подняло именно осознание того, что все сравнительно недолгое время его терзаний у бывшего хозяина и мучителя, тем не менее, показавшееся вечностью, о нем кто-то думал и беспокоился.

О нем, — будем честными: не более чем основательно потасканной и выброшенной в конце концов вещи…

И то, что даже после избавления за него продолжали волноваться! Айсен мог понять, что господин Филипп старается ради брата, — и подобная убежденность мужчины в чувствах Фейрана к какому-то рабу тоже грела сердце, придавая сил для нового вздоха, — но ведь были еще и остальные! Команда, приветствовавшая его добродушными шуточками, Клеман например…

Голова болела и кружилась, однако юноша не мог больше оставаться в тесноте каюты наедине со своими сомнениями и страхами. Увидев его осторожно выбирающегося на палубу, Луи расцвел улыбкой и поспешил подставить руку, поддержать.

— Поднялся? Получше тебе?

Айсен несмело кивнул, растерявшись от такого внимания.

— Вот и отлично! — с энтузиазмом откликнулся парень, искренне радуясь за мальчишку. Посмурнев, внезапно неуклюже уточнил все-таки. — Этот ублюдок… он тебе… точно ничего сделать не успел?

В подробности истории Клеман посвящен не был, и открытие что на самом деле довелось испытать этому тихому застенчивому юноше, его просто оглушило. Это ж какой тварью надо быть, чтобы поднять на него руку или еще чего похуже!

Айсен побледнел, потом вспыхнул, вздрагивая и сжимаясь.

— Ты не бойся! — торопливо затараторил тоже смутившийся Луи: впредь он бы себе скорее язык откусил, чем еще раз затронул бы больную тему. — Больше тебя в обиду не дадут! Если кто на тебя хоть взглянет как-то не так, скажи мне сразу!

Синие глаза распахнулись от удивления:

— Но ведь… мой господин — господин Филипп…

— И что? Разве это должно помещать мне тебя защитить? — в свою очередь удивился мужчина.

Юноша с сомнением покачал головой: предложение было невероятным! Ему… сочувствовали, желали защищать без всяких дополнительных поводов? Эти люди ведь даже перед Магнусом не отступили, и ни за что не осуждали его… Однако Айсен уже слишком хорошо выучил, что его любимому не нравится внимание к нему других мужчин независимо от причин, и рисковать снова не хотелось.

— Господин Филипп будет только рад! Да и уверен, он недолго будет тебе господином и отпустит! — Луи ободряюще улыбался, но Айсен потеряно прикусил губу и не ответил: слишком много всего и сразу для одного маленького раба!

Наблюдавший за этой сценой, Кер подозвал его, отвел к себе, усадил и рассматривал так долго, что юноша испугался.

— Не передумал? — наконец сурово поинтересовался Филипп. Пояснений, о чем он спрашивал, не требовалось.

Айсен молчал, теребя ошейник. Многое изменилось бы, если бы на нем его не было? Почему-то казалось, что Магнусу плевать на такую деталь в принципе, и он все равно оказался бы в колодках как беглый. Наоборот: господину Филиппу было бы труднее отстоять его, доказывая к тому же, когда и как он дал рабу вольную, а отрубленная за побег стопа и кисть за снятый самовольно ошейник — обратно не прирастают!

И трахать не мешают.

А возможно, всего этого вообще не случилось бы, потому что вместо того, чтобы раздумывать и трястись, попусту затягивая время, — он мог бы пробежать по сплетению улочек… Отдышавшись, войти в дом своего любимого свободным человеком и сказать то, о чем почему-то молчал!

Почему? Потому с рабами не говорят о любви? Ну и что! С ним уже произошло многое из того, что обычно не случается с рабами!

Он мог бы попросить прощения, что невольно разочаровал своего ссейдин. Спросить: единственный мой, я не нужен тебе таким, лишь скажи, — и я стану тем, кем ты хочешь видеть меня! Только не отвергай… Не отталкивай!

Но эту возможность он уже упустил! Сейчас именно неволя оставалась его шансом соединиться с возлюбленным и обелить себя в дорогих глазах.

— Что… если нет?.. — запнувшись выдавил Айсен.

— Что? — с неудовольствием переспросил Филипп, все более проникаясь тяжестью взваленной на себя ноши. — Да пожалуй, что ничего! Побудешь у меня, пока я спишусь с Фейраном. Потом — при следующей оказии в Фесс, возьму тебя с собой. А то еще, Фейран имел неосторожность пообещать мне заглянуть в гости… Посмотрим, как получится.

Мужчина пожал плечами.

— Ничего не бывает сразу!

— Я подожду… — негромко вставил Айсен, вызвав еще один сокрушенный вздох.

— Айсен, послушай меня! Своего слова я назад никогда не беру! Ты вправе полностью решать за себя сам.

От слов, что и у него есть какое-то нерушимое право, юноша вытаращился на господина, забыв о должном почтении.

— Хочешь вернуться к Фейрану — я помогу вам встретиться. Но знай, — Кер остановился напротив, — что другое мое предложение тоже в силе. Ты вправе в любой момент сказать, что изменил свое мнение: тогда я не только сниму с тебя ошейник, но помогу освоиться в новой жизни. Я клянусь, что тебе нечего бояться!

Сказано это было спокойно и обстоятельно, тоном, которому невозможно было не верить.

— Господин!! — одним движением потрясенный до глубины души Айсен оказался на коленях, благодарно прижался лбом к ладони, поцеловал: слов не было.

— Будет! — господин Филипп немедля поднял его, ласково пожурил. — Отвыкай! Мне достаточно обычного спасибо.

Что в том такого? Он либо немного поможет брату в его запутанной ситуации, либо: римские патриции веками держались на верных и предприимчивых вольноотпущенниках. Ежели Айсен не оправдает одних его надежд, то уж пристроить его к делу можно будет всегда!

— Спасибо, господин! — лилейные до того щеки распустились розовыми бутонами румянца, опять не к месту разбудив в мужчине почти отцовскую нежность.

Почему почти? Алан всего на два года младше этого мальчика. А Фей даже старше и уж гораздо жестче.

— И господином не зови. Я для тебя, как и для всех своих людей, метр Филипп.

— Да, метр, — Айсен из-под ресниц бросал на него обожающие взгляды.

Не все сразу! — в который раз напомнил себе купец.

В делах торговых, во всяком случае, эта заповедь оправдывалась сполна. Так не в том ли беда, что один из двоих не сознает, а второй не понимает, не ценит преимуществ, которые дает самый могущественный лекарь — время?

Что ж, порою там, где спит провидение, именно воля человеческая должна определить развитие событий…

Пусть будет так! Ради справедливости Божией и всех нас.

* * *

Растянувшееся из-за капризов погоды плавание, пошло Айсену на пользу. И дело было даже не в том, что юноша очень быстро поправился, совсем не страдая от качки: мальчик буквально преобразился!

Даже Филипп не уставал удивляться столь значительным переменам в юноше за короткое время, хотя и понимал их причину: Айсен словно губка впитывал в себя отношение окружающих, — оно было неизменно ровным и теплым, и исстрадавшееся сердечко наконец успокоилось, поверив, что здесь его не предадут.

Мужчина держал его при себе, стараясь дать почувствовать, что мир отнюдь не ограничивается четырьмя стенами и хозяйской кроватью. В конце концов, от обилия впечатлений Айсен терялся, обо всем забывал, вбирая в себя широко распахнутыми глазами окружающее разнообразие людей и событий: оказывается, мир действительно куда как неплох, если знать, что ты не один в нем!

Постепенно, юноша перестал прятаться от людей, заливаясь ярким румянцем от любого обращенного к нему слова. Особенно после того, как убедился, что даже несмотря на ошейник, по-прежнему «украшавший» его горло, никто не торопится исподтишка поглумиться над ним, обозвать чем-нибудь нелицеприятным, — раз уж не может попользоваться, по меткому выражению Магнуса, «по назначению», — а все взгляды, направленные на него были исключительно доброжелательными.

Наоборот. Странно, но вплоть до самого последнего прощелыги, с которым в кости играть никто не садился, вечная головная боль в портовых кабаках, — команда сообща взяла парнишку под негласное покровительство. Возможно потому, что инстинктивно они чувствовали его уязвимость: казалось, тронь мальчишку неосторожно и сломаешь. А от окриков, громогласных и крепких словечек парень первое время бледнел и шарахался, обмирая.

Можно было бы посмеяться над подобной скромностью и пугливостью, да только все видели и в каком состоянии паренек попал к купцу впервые, и каким его забрали от рыцаря, который к тому же едва не своротил челюсть Луи, — а Луи был свой! Так что непонятным образом и незаметно для себя, Айсен тоже оказался в кругу всеобщей поруки.

Неявные и скупые знаки внимания этой просоленной братии, не бросались в глаза, однако оказывали не менее исцеляющее действие, чем ежевечерние беседы с самим арматором, изъявившим желание обучать юного раба искусству шахматных сражений — несомненно, только с той целью, чтобы скрасить себе однообразие морского путешествия… Игра способствовала развитию мышления, а заодно давала возможность ненавязчиво учить юношу языку, который ему предстояло слышать в новом доме.

В последнем помогал еще и Клеман, с молчаливого одобрения Кера ставший Айсену почти постоянным опекуном. Саза в их распоряжении не было, его заменила гитара, под сопровождение которой Луи с азартом выдавал фривольные песенки и едкие куплеты. Филипп смотрел на это хулиганство сквозь пальцы, изредка несерьезно хмуря брови. Пусть! Шалость — шалостью, главное, что он при этом тормошил юношу, не позволяя сосредотачиваться на страхах, отвлекая от беспокойства о том, как его примет семейство купца, и исподволь приучая держать себя свободнее, смелее, не боясь отвечать на разговор чем-нибудь кроме «да, господин» и «простите, господин».

Или хотя бы заставляя поднять взгляд от пола и улыбнуться.

А улыбка у него была просто замечательная! Немного робкая, правда, и от того, еще больше напоминающая проглядывающий сквозь серую хмарь солнечный лучик.

Безошибочным чутьем молодой человек уловил еще один способ продемонстрировать Айсену перемены в его жизни. Он первым позаботился переодеть юношу в новое, европейское платье, заодно постаравшись, чтобы в его распоряжении оказались не только единственные штаны и рубаха с чужого плеча. Покрой куртки прикрывал ошейник, так чтобы приниженное положение мальчика не слишком привлекало к себе внимание.

Разумеется, речь не шла о роскошном обширном гардеробе, к тому же Айсен привык держать себя в чистоте и опрятности и принял изменения естественно, испытывая неудобства лишь от непривычной обуви.

Еще неизвестно, узнает ли Фейран вообще своего котенка, когда увидит! — усмехался про себя Филипп. Он сам не узнавал в стройном, скромно одетом, стеснительном и молчаливом синеглазом юноше забитое, замученное существо, которое не так давно отвоевал у всяческих «хозяев».

Конечно, внешние перемены это только начало, но и они уже обнадеживали!

Важнее же всего было то, что юноша все-таки сохранил способность открыто тянуться в ответ на доброту и смотреть вокруг с надеждой. Этот бледный росток, упорно пробивавшийся сквозь толстую корку грязи, сколько бы его не топтали, сейчас напоминал хрупкий молодой побег: чего проще, неловкого движения хватит, чтобы обломить. Но дай ему опору, чтобы стебель окреп, — и деревце вытянется, подымется, распустится нежным вишневым цветом…

Что ж, за опорой дело не станет, а вот с цветами пока придется подождать! Известие догнало Кера едва ли не на пороге родного дома и удивило так, как наверное еще ничего в жизни не удивляло.

— Он что, совсем с ума сошел?!

Тристан никогда не давал повода уличить его даже в призраке истовой религиозности, — иначе он бы наверняка не сменил веру так безболезненно для своей совести, — а вот поди ж ты! Предположить, что вернувшийся из короткой отлучки, доставившей им столько хлопот во время разбирательства с Фонтейном, брат отправится в путь снова, причем не куда-нибудь, а в святой хадж… Нет, на это не хватало ни воображения, ни логики!

Видно, в самом деле крепко зацепил его маленький синеглазый раб! С этой своей «недостойной» любовью брат борется отчаянно и жестоко, и чем это обернется — бог ведает, к добру ли, к худу так все сложилось…

Но только, хадж — это не в соседнюю деревню к приятелю заглянуть! Путешествие было опасным, не говоря уж о том, что могло занять не один год. Об Айсене, само собой, Кер позаботится, однако как сказать этому мальчику, только-только начавшему проникаться мыслью, что он такой же человек как остальные, и может заслуживать большего, чем быть постельной игрушкой, — что столь желанная встреча с любимым откладывается на неопределенный срок? Или возможно не состоится вовсе? Он ведь только на ней и держится.

Раздумья мужчины не могли быть более тяжкими, но по крайней мере честности юноша заслуживал точно.

Айсен принял новость внешне спокойно, и долго молчал, не поднимая головы, прежде чем повторить свое решение снова:

— Я подожду.

Вопрос в том, чего именно он может дождаться! — с горечью признал про себя Филипп Кер.

* * *

Даже ранняя весна на юге, само собой, не отличается особой суровостью, но и она может показаться слишком резкой тому, кто родился и всю жизнь прожил там, где не знают, что такое зима и холода. Погода, ясная и солнечная, еще не радовала настоящим теплом, случались и заморозки.

Айсен сполна прочувствовал, что новая добротная одежда не прихоть необычайно щедрого господина, а насущная необходимость. Попав по дороге под дождь, затянувшийся противной мелкой моросью, он весь вечер не мог отогреться, стуча зубами и не отходя от очага на постоялом дворе.

В конце концов озабоченный Клеман не на шутку встревожился. Юноша был безжалостно растерт неупотребленным покамест коньяком, в нужной пропорции чудодейственное средство залито внутрь, после чего несчастная жертва лечения на некоторое время потеряла способность дышать и видеть из-за хлынувших из глаз слез. Молодой человек еще немного посидел рядом с моментально уснувшим после экзекуции, закутанным в одеяло пареньком, качая головой: может, кому Айсен и покажется хрупким недоразумением, но на самом деле силы ему не занимать, — видно, что вынести парнишке пришлось немало, а все-таки он не сломался, не оскотинился. Иные свободные скатывались гораздо ниже!

По счастью, Айсен оказался крепче, чем выглядел не только духом, но и телом, и никого не задержал внезапной болезнью, так что можно было спокойно продолжить путь. Он с интересом наблюдал за жизнью в чужой далекой стране, которая отличалась от всего, что он знал до сих пор, — иные лица, одежда, нравы. Юноше нравились основательные жилища северян, завораживала мрачная эстетика храмов их веры, потрясало изобилие вод и деревьев… Более же всего, хотя он и не признавался себе в этом, его трогало то, что ни разу, с тех пор как они покинули портовый Перпиньян — он не видел, ошейников, подобных тому, который охватывал его собственное горло. Айсен разволновался: как отнесутся к нему люди, с которыми ему придется жить?! В свое новое обиталище он вступал не без внутреннего трепета, настороженный и испуганный.

Жилище купца его даже несколько разочаровало: Кер был богат, но деньги предпочитал тратить на дело, а не на пустую похвальбу. Двухэтажный дом, вполне обычный по убранству для этих мест, — и только, а краски в большинстве своем казались немного приглушенными, как бы обесцвеченными для привыкшего к восточной яркости. Бурная встреча, устроенная его главному покровителю домашними едва последние посторонние были отосланы, отвлекла от стороннего созерцания.

Высокая, вся спело-округлая женщина не первой молодости, но все еще цветущая, в необыкновенно шедшем ей чепце с кокетливо загнутыми кончиками и выбивающимися из-под них крутыми каштановыми кудрями волос — стремительно и величаво плыла навстречу мужу, как груженый венецианский неф по безбрежной морской глади. Ей досталось короткое, но крепкое объятие. Порывистая девушка не старше шестнадцати, в броском котарди из алого аравийского муслина с буйными смоляными змеями рассыпавшихся кос — просто повисла на шее у отца. Коренастый, но отнюдь не приземистый, вполне развитый мальчик лет четырнадцати подошел следом, солидно пожав протянутую руку… И тут же засыпав кучей самых разнообразных вопросов: о торговых делах, о перипетиях путешествия, о чудесах, наверняка увиденных в дальних странах. Маленький бесенок восьми-семи лет с проказливыми зеленоватыми глазищами уже давно не отлипал от ноги вернувшегося папы, зато четырехлетний ангел с сомнением наблюдал с рук няньки за еще более усиливаемой снующими слугами суетой (в предвкушении щедрот хозяина после твердой ручки его супруги) и основательно подзабытым мужчиной…

Бог миловал Филиппа Кера не только в торговых делах! Из пяти детей умерла лишь одна девочка, да и то во время эпидемии, скосившей весь край.

Позабытый Айсен замер у порога, жадно наблюдая за семейной идиллией и не решаясь войти следом. Не то чтобы зависть подняла в нем голову от подобной сцены, но он впервые в жизни задумался, — и пожалел, что не может вспомнить ничего такого о себе.

Юноша тихо отступил, стараясь не потревожить никого, и отошел к небольшому оконцу в коридоре, бездумно глядя сквозь частые решетки рамы.

— Айсен, что же ты?! — широкие ладони ободряюще легли на плечи.

Наверное, именно так обнимают сыновей… Юноша сморгнул неведомо когда и отчего успевшие выступить слезы, и подчинился развернувшим его рукам, подталкивавшим к с любопытством разглядывающим его людям. Он едва не отшатнулся, но чувствовал за спиной надежную поддержку го… метра Филиппа.

— Это Айсен, — просто представил его хозяин дома. — Он будет жить с нами, и я надеюсь, что вы поможете ему освоиться.

Последнее было обращено к детям. Первым — отреагировал Алан в своей основательной манере: представился сам, представил сестер и братишку, пока родители были заняты тихой беседой. Так же уверенно и естественно, как его отец менял жизнь ничем не примечательного в сущности раба, мальчик в несколько слов выразил доверие к воле отца положенным гостеприимством: осведомившись у неожиданного гостя не слишком ли тот устал, не голоден ли, и предложив показать дом… Пока не привыкший не то что к светским любезностям, но даже к свободному разговору на равных, Айсен беспомощно молчал, что наконец привлекло внимание госпожи.

Если Мадлена ле Кер и была удивлена возвращению мужа в обществе незнакомого парня, то уж во всяком случае, вида она не подала: в конце концов, не молоденькую же красотку приволок метр Кер! Конечно, волне могло оказаться, что сей Айсен — плод какого-нибудь синеокого увлечения молодости, однако: Филипп не такой человек, чтобы, не моргнув глазом, приводить прижитого на стороне пащенка-ублюдка под опеку законной жены, и если уж — не приведи Господь — было что-то подобное, без самой крайней нужды не позволил бы себе!

…Да, мадам Мадлена была очень и очень ревнива! Хотя и обходилась без скандалов и ругани, считая это несолидным.

— Айсен? — она окинула растерянного юношу придирчивым взглядом, в первую очередь, пытаясь оценить сходство, полное отсутствие которого настроило ее на практически благодушный лад.

Внезапно, цепкий женский глаз вычленил небольшую, но очень значительную деталь в облике паренька, в корне менявшую ситуацию — недвусмысленно видневшийся в вороте край ошейника… Мадлена величаво выпрямилась.

Сомнительно, что юноша носит его ради удовольствия!

На что направлено внимание хозяйки, Айсен понял мгновенно и сжался от неосознанного страха, прокатившегося вдоль неоднократно поротой спины липким холодком. Ладошка метнулась верх: толи прикрыть, толи уцепиться, как за единственный пока незыблемый ориентир, — узкую полоску металла, непроницаемым барьером отгораживающую его от мира обычных людей… Свободных!

И замерла на полпути…

Оказывается, в тесном мирке корабельной команды, под ненавязчивой, но от этого не менее крепкой опекой всеобщего приятеля Луи, он на самом деле расслабился, умудрился забыть о своем положении вещи… Что ж, к хорошему привыкаешь быстро!

И возвращение к реальности было далеко не самым приятным чувством!

Господин это одно, госпожа — совсем другое! Как солнцу и луне — свое время, так и каждому из них — так же свое место, и нельзя сказать, что кто-то важнее! Господин — правит миром, госпожа — правит домом господина…

И для таких, как он, — лучше не попадаться лишний раз на глаза!

Речь даже не о каких-то издевках, — хотя и такое бывало, уж если хозяин заиграется наложниками и выкажет пренебрежение… Просто: госпожа иногда говорит с рабами — озвучивая свою волю либо расположение. Иногда из няньки делая наперсницу и поверенную, а из любимой служанки, зачесывавшую волосы как нравится, кладезь сердечных тайн и салфетку для слез… Но ему-то расположения госпожи ждать не от чего!

И каким бы добрым не был хозяин, — на его госпожу, в случае чего, не жалуются!!

Губы беззвучно дрогнули в приветствии, но вовремя прозвучала подсказка:

— Мадам.

— Мадам… — покорно пролепетал Айсен.

Очевидная растерянность и страх в синих глазах юноши неприятно царапнули женщину по сердцу и заставили ее нахмуриться.

Растерянность немедленно переросла в панику. Парнишку разве что не затрясло: у него на лице было выражение кролика, которого уже начал заглатывать и переваривать удав!

Извечная женская жалостливость, многократно усиленная мощным материнским инстинктом, моментально взяла верх над всеми иными соображениями, да и муж представил юного раба совсем не как домашнюю утварь.

— Айсен, да? — она подошла ближе, доброжелательно улыбаясь и отложив разъяснение обстоятельств до более удобного случая: не грудью же вставать, прямо на пороге требуя объяснений что да как и почему, выясняя отношения на глазах прислуги и детей!

— Ты знаешь наш язык? Это хорошо, тогда тебе будет совсем нетрудно… Меня можешь звать мадам Мадлена, ну а с Фей и Аланом вы уж сами как-нибудь разберетесь.

Мадлена не удержалась и все-таки обняла оцепеневшего паренька, не отводившего от нее завороженного жалкого взгляда, сразу же ощутив, насколько он напряжен: плечи под ее ладонями слегка подрагивали, как перетянутая струна, которая готова вот-вот лопнуть.

— Ты наверняка устал с дороги и проголодался, — мягкие теплые руки успокаивающе поглаживали, в то время как юношу уже уверенно увлекали в сторону кухни, не обращая внимания на робкий лепет, что язык он знает немножко еще, ничуть не устал и совсем-совсем не голоден.

— Идем, Берта найдет тебе что-нибудь вкусненькое, а то ведь ужин еще нескоро! Потом я покажу тебе, где ты будешь жить, — устроишься как тебе нравится…

Прежде чем выйти, Мадлена обернулась на мужа, сумев коротким взглядом выразить множество возникших у нее вопросов, требующих подробных ответов, и получив в ответ столь же краткий кивок, одновременно выражающий согласие вместе с одобрением ее действий в отношении Айсена.

Молчаливый диалог родителей не прошел мимо Алана, очень его обрадовав: ошейник он не заметил, а новый знакомый ему понравился сам по себе, будучи к тому же иноземцем, а значит, давая возможность повыспрашивать о заморских диковинах в свое удовольствие. Мать же могла стать серьезным препятствием для всего этого. Алан не помнил, чтобы она открыто и яростно шла против воли отца, но Мадлена Кер, несмотря на внешнюю мягкость, на самом деле обладала характером железным, и игнорировать ее мнение не рисковал никто, в том числе и супруг. Она была из тех людей, которые обладают способностью единственным словом ли взглядом расставить все по надлежащим местам, определяя, что «годится», а что «не годится». К последнему могло быть отнесено что угодно: от недостаточно свежей выпечки и чересчур костлявой рыбы на обед, выреза платья и необоснованно переплаченного за него портному денье, до недобросовестности кого-либо из мужниных приказчиков и жирной рожи отца Конана, вместо службы шарившего поблескивающими глазками по всему, что двигалось и носило юбку. Имевший несчастье утратить ее расположение очень скоро начинал об этом жалеть, ибо вернуть ее доверие было потруднее, чем попасть на прием к Папе Римскому, а поставить на место Мадлена тоже могла не утруждая себя. Айсен само собой подобных подробностей не знал, но неожиданная доброжелательность хозяйки ошеломила его и без того.

Еще одним человеком, кто взирал на происходящее с глубочайшим недоумением, оставалась Фей — с братом-то все ясно, но с чего бы такое внимание старших к непонятному приблуде?! Ясно, что первое ее мнение о «госте» оказалось отнюдь невысоким, если не сказать пренебрежительным: моль в обмороке… хотя смазлив, конечно, не отнимешь!

В шестнадцать лет (почти семнадцать!) — простительно путать характер с апломбом и напускной самоуверенностью.

* * *

Айсен проснулся резко и сразу, как от удара, вскинувшись на постели, хотя прикосновение ко лбу было очень легким, почти невесомым.

— Тише-тише! Не пугайся… — Мадлена придержала его, присаживаясь рядом на краешек высокой узкой постели так близко, что юноша невольно едва не шарахнулся в сторону. — Ты так долго и крепко спал, что я подумала: не заболел ли…

Страшно смутившись от искреннего участия в тоне, Айсен бросил быстрый взгляд в сторону окна: ставни были распахнуты и становилось ясно, что сейчас никак не меньше полудня, а то и далеко за!

— Ох!! — глядя на госпожу несчастными глазами, юноша неловко промямлил. — Простите…

С чего это вдруг он так разоспался?!

Что сама госпожа пришла его будить!! Стыдно-то как! Не успел порог переступить, а уже нахальничает!

Но женщина только благодушно рассмеялась и опять, как бесчисленное число раз вчера, — погладила по плечу, механически расправила воротничок ночной сорочки Алана, пожертвованной ему давеча вечером, убрала со лба встрепанные волосы…

— Что ты! Что такого? Значит, тебе и нужно было отдохнуть хорошенько! Выспался? — Мадлена была даже довольна: видимо, мальчик действительно наконец расслабился совсем и почувствовал себя в безопасности!

После откровенного разговора с мужем, который без утайки поведал все известные ему обстоятельства из жизни юного раба, — суровая госпожа проплакала полночи, одновременно негодуя на Бога за крайнюю несправедливость и благодаря Его, что ее дети растут в достатке и довольстве. Уснуть она все равно бы не смогла при всем желании и оставшиеся пол ночи, приводя себя в порядок, чтобы на утро можно было без опаски показываться людям, — в нарушении Евангельской заповеди она поклялась себе, твердо определив, что сделает для этого загубленного ребенка все, что в ее силах.

И даже больше! По здравому рассуждению, Айсен не может отвечать за буквально вбитые в него пристрастия и склонности. И уж всяко лучше любовь, пусть даже к мужчине (вон, трубадуры нынче — о чем только не поют!!), чем тот блуд, который осознанно творят святые отцы прямо в церквах!

Мадлена знала о чем говорила ибо однажды стала невольным свидетелем греха, свершаемого прямиком за кафедрой — без малейшего стыда либо опасения!

К тому же, она рассудила, что по всему — мальчик просто потянулся к кому-то, кто отнесся к нему не как собака к куску сырого мяса! И понадеялась, что тот сможет перерасти свою привязанность, в которой обостренная чувствительность первой влюбленности усугублялась впечатлениями от пережитого…

В этом споре — Мадлена Кер была отнюдь не на стороне деверя!

Хотя когда-то сама упрекала мужа в небрежении чаяниями родного брата, сейчас она была далека от оправданий, и счастье, что Тристан не перевиделся с ней немедленно! Единственное, о чем жалела сейчас Мадлена, — это то, что Филиппу не удалось выкупить мальчика сразу же, а то и все девять лет назад, пока юноша еще не попал в «школу».

Жаль, но в целом мир, как и прошлое, изменить нельзя, и само собой, что Айсен не единственный в нем страдалец… Однако — это не причина, чтобы оставлять на гибель того, с кем судьба столкнула вплотную!

Утром, на посвежевшую голову, все вышеперечисленные аргументы, дополнились новыми: в муже она не сомневалась, а в этом случае идти против него вообще не хотелось. Ясно, что Айсен останется в доме! Что касается предпочтений парня в постели — то тут они ей были только на руку, избавляя от опасности для добродетели излишне активной и уже вполне созревшей Фей.

Так что, на робкий кивок женщина ответила со всей сердечностью, на какую была способна:

— Не нервничай, никто тебя не торопит! Так что одевайся спокойно… И поесть не стесняйся! Берта только рада будет: ты такой худенький!! И бледный совсем! — Мадлена сокрушенно коснулась щеки юноши.

Это было верно: на два года младший Алан был почти одинакового с ним роста, и гораздо шире в плечах! Айсен скромно промолчал.

— Будешь сегодня у меня на подхвате?

— Да!! — синие глазищи засияли при мысли, что он может быть чем-то полезен такой потрясающей, изумительной, невероятной женщине, как мадам Мадлена.

— Тогда иди завтракать, а я буду ждать тебя, — она направилась к двери.

Его будут ждать?!!! Не говоря уж о том, что этот вневременной завтрак сильно смахивал на ужин — метр Кер пришел часом позже, чем спустился Айсен.

Мадам была так добра, так внимательна к мелочам, о которых сам он и не вспомнил бы! Одновременно страшило и умиляло, когда она говорила:

— Обживись пока, а потом уж найдем, чем тебя занять…

Это обнадеживало, означая, что у него будет некое дело, а не только участь игрушки-украшения.

— Спасибо, Мадам… — именно так: с большой буквы!

— Спасибо, Метр! — Филипп тоже о нем не забывал.

— Благослови тебя Бог, дитя!

Говорить этим людям спасибо Айсен не уставал никогда, лишь сейчас осознав, чего он оказывается был лишен всю свою жизнь. Чем теперь с ним запросто поделились.

Думал ли он, мечтал ли, что его однажды просто полюбят? Ни за что, ничего не требуя и не отбирая взамен — бескорыстно! Что можно обнимать не только без похоти, но и без страсти — а чтобы лишь успокоить, утешить… Что кого-то будет искренне тревожить, что у него на душе, волноваться о его здоровье — ни почему, просто потому, что он есть. Впервые он в полной мере прочувствовал, что значит относиться по-доброму!

Он не сразу вообще смог придти в себя — уж слишком отличалась действительность от того, что он мог ожидать… К тому же, в первый день он был слишком напуган, что бы понять, а после уже не сразу нашел в себе силы поверить!

Метр Кер для юноши давно был сравним разве что со святым пророком… Пожалуй даже более значим, потому что в пророка должно было только верить, причем вера эта не несла в себе ничего кроме очередных разочарований, зато Филиппа можно было почитать здесь и сейчас! Да, он все еще оставался рабом, однако изо дня в день поступки купца исподволь, незаметно, но последовательно, меняли не только какие-то обстоятельства в его жизни, но и переворачивали душу: жизнь его, его сердце отныне принадлежали тому, кто дал ему почувствовать хотя бы на миг достоинство свободного человека, продемонстрировав, насколько верит в него и его волю. Верит, что он сможет стать кем-то большим, чем домашняя зверушка…

Это была не та любовь, которая заполняла его сердце к бывшему господину, но чувство от этого не становилось менее сильным или менее важным.

И Айсен скорее был готов умереть, чем позволить мужчине разочароваться в себе.

Впрочем, в этом доме еще никто не дал юноше почувствовать себя вещью! И то, как Айсен вошел в него — обернулось едва ли не большим потрясением, чем понимание и участие, так неожиданно и внезапно проявленное к нему очередным хозяином в час, когда уже, казалось, ничего не могло тронуть.

Хозяйка дома невозмутимо и величественно сразу же продемонстрировала его место, и с этого мгновения такая деталь как ошейник была словно вычеркнута раз и навсегда, — такова была ее непререкаемая власть. Айсен не сразу сумел понять, чем именно он ей обязан, хотя отношения со слугами страшило его не в последнюю очередь: они слуги, но они свободные… Он не представлял как вести себя, и ошейник буквально душил его под любопытными взглядами искоса.

Вполне возможно, не возьми мадам Мадлена юного раба под свое покровительство настолько явно, кто-нибудь из прислуги не преминул бы задеть его, выказать пренебрежение — повод найти всегда можно. Само собой, что останься он с ними один на один, Айсену бы пришлось куда труднее: защищать себя он не умел, а пожаловаться вряд ли хватило бы духу. Однако благодаря благожелательности хозяйки у него появилось время, чтобы показать себя, так что привыкание и притирка к новому образу жизни прошла так безболезненно, как только можно. Кто-то был доволен, что парень, несмотря на горячее расположение господ, помнит свое место и не задирается, кто-то умилялся природной скромностью, если не робостью юноши: по началу он и слова в ответ сказать не смел, лишь благодарил к месту и не к месту — из-за чего скоро даже до самого тупого дошло, что, судя по всему, парнишка хорошего в жизни видел — кот наплакал, раз так радуется каждому пустяку. Берта, к которой он сбегал, прячась от необходимости садиться за общий стол, и вовсе записала его в любимчики в первый же вечер.

— Что ж ты не попробовал даже? — сокрушалась радующая глаз своей дородностью опрятная кухарка, настойчиво пододвигая припрятанные специально для него вафли ближе.

Айсен неловко улыбнулся ей: он был тронут, и расстраивать добрую женщину не хотелось, но его мутило от одного вида, и справиться с собой было не просто.

— Я… спасибо, я не люблю такое, — все-таки решился юноша.

— Правда? — всплеснула руками Берта, но не отступилась, самодовольно добавив. — Да ты попробуй кусочек! У вас такого точно нет!

Айсен открыл было рот, чтобы повторить отказ, но промолчал, вдруг цепенея от нового страха… Нового ли? Разве не это стало препятствием для его счастья, разве не это заставило любимого не верить ему?! Как объяснить, что для него это не десерт, который любой ребенок уплетает за обе щеки — это плата…

Плата за боль в растянутом вторжением анусе, переполненном липким семенем. Знак, что почтенный Бабудай-ага, имеющий пристрастие не только к только что купленным девственникам, но и предпочитающий лично проверять выучку — доволен старательностью раба. Память о том, когда удовлетворенный гость милостиво треплет за щеку и прикармливает с руки, прежде чем продолжить. Способ перебить во рту вкус спермы, от чего становится еще отвратительнее… Как можно объяснить ЭТО?!

— Айсен, — его обеспокоенно окликнули. — Тебе плохо? Приболел? С непривычки, наверное… Ты прости дуру старую, перестаралась!

Юноша ответил кухарке еще одной вымученной улыбкой. Разошедшаяся Берта тут же отловила кого-то из слуг, поручив отвести парнишку до кровати.

— Я пока травки заварю, на случай если тебя тошнить будет…

Айсен ощутил себя совсем скверно от подобной заботы. Все эти люди добры к нему сверх всякой меры, но ведь они не знают, что именно он за раб… Получается, что он обманом пользуется их доверием, ведь они не имеют никакого представления о нем!

Слуги Магнуса ясно давали ему почувствовать себя грязью, даже раб Хамид относился к нему хорошо лишь до тех пор, пока он не стал снова спать с мужчиной. Господин Филипп прямо сказал, что считает это постыдным и мерзким (с чем Айсен был полностью согласен), хотя и готов дать ему шанс. Господин Фейран счел его недостойным. Да даже жалевший его Клеман не знал всех подробностей… Что будет если все узнают? Как же рано он успокоился!

Но ведь все равно все станет известно, когда вернется господин Фейран! Юноша сидел, потеряно уставившись на сумерки за окном: оказывается, что выбор перед ним стоял куда серьезнее — либо любимый либо весь мир…

Хорошо, на такой обмен он согласен! Он стерпит и эту боль, но что если любимый не примет его?! Или забудет о нем… От острой безысходной тоски, сжавшей сердце, хотелось плакать, но слезы почему-то не шли.

Когда раздались уверенные шаги мадам Мадлены и она вошла, Айсен не вздрогнул. Притворяться спящим было поздно, да и к чему? И глаз не поднял, не повернулся, — иногда кажется, что уж лучше вовсе не знать, чем потом ощущать утрату в сто раз острее…

Женщина зажгла свечи, некоторое время внимательно разглядывала юношу, а потом села рядом ласково обняв за плечи и притянув к себе:

— Айсен, тебя обидел кто-нибудь?

Молодой человек мотнул головой: горло сдавило.

— Ты скажи, не бойся!

— Нет, никто… — прошептал юноша, сжимаясь еще сильнее.

Мадлена еще подробнее всмотрелась в него: нет, парнишка все-таки не был болен, то что грызло его не поддалось бы знаниям медиков.

— Ну что мне с тобой делать… — она вздохнула. — Не хочешь — не говори. Но поверь, ты всегда можешь придти ко мне и рассказать, что тебя беспокоит. Нельзя все держать в себе, Айсен! То, что раньше тебе не с кем было поделиться, не значит, что так и должно быть. Я буду всегда рада тебе помочь, ты мне веришь?

— Да…

— Обещаешь, что не будешь больше прятаться в одиночку? А то ведь и правда заболеешь!

— Да… — Айсен поднял на нее совершенно несчастные глаза: рассказать? Мадам? Об ЭТОМ?!

Мадлена едва сдержала еще один вздох, — было очевидно, что юноше не дает покоя нечто, что не так-то просто поведать, и это нечто скорее всего из прошлого, а не из настоящего. Ей даже страшно стало от мысли, что еще она может услышать об этом хрупком забитом мальчике, а перед глазами на минуту возникла жуткая картина — обнаженный юноша, распластанный под бездушно и безжалостно вколачивающимся в него самцом, покорно отдающий себя на поругание под страхом мучительной кары… Ей самой стало трудно дышать.

Женщина тряхнула головой, из-за чего концы чепца взмахнулись двумя крыльями.

— Ладно, ложись-ка ты и правда! А то совсем я тебя загоняла, а завтра метр Филипп собирался взять тебя с собой на склады, — самым естественным на свете жестом, Мадлена поднимаясь поцеловала юношу в лоб. — Не переживай, все образуется!

Айсену показалось, что в него попала молния! Мгновение назад он был уверен, что госпожа обо всем догадалась, и вдруг…

— Спокойной ночи, — женщина обернулась на пороге, и увидела, что щеки юноши мокры от внезапных слез.

У него в глазах был край пропасти, к которому очень не хотелось подходить! Однако она пересилила себя и вернулась на прежнее место, промедлив самую малость, и прижав парнишку к себе еще крепче, чем прежде, гладя и укачивая, как маленького.

— Бедный, бедный мой мальчик…

После этого нежного шепота Айсена словно прорвало! Он рыдал, вцепившись пальцами в пышные рукава так, что плотная ткань едва не трескалась. А потом заговорил, — глухо, прерываясь на новые приступы плача, путаясь, перескакивая с одного обрывка кошмара на другой, — обо всем… Даже о том, о чем не спрашивал метр Кер.

Уж лучше так, самому, чем постоянно ожидать огласки и позора, или как с Фейраном — прикипеть всем сердцем, чтобы потом это сердце оказалось разбито!

Надо же, и у рабов есть сердце! Наверное, нужно, что бы оно болело, чтобы помнить об этом…

Когда уже ни слов, ни слез не осталось, юноша еще некоторое время тихо вздрагивал в так и не разжавшемся кольце теплых рук. Обессиленный своей внезапной вспышкой, Айсен не сразу осознал, что его все еще гладят, шепча на ухо, что-то успокоительно ласковое, что он понимал только наполовину.

— Ничего, ничего… все уже позади! Успокойся, не надо так… Все позади, ни одна скотина не посмеет больше тебя тронуть!! Это главное… Ты не один больше, и мы со всем справимся…

Обессиленный юноша позволил уложить себя на постель. Мадам Мадлена куда-то исчезла, — Айсен не понял куда. Его начало трясти в ознобе, а голова была невероятно тяжелой… И пустой: он чувствовал, как будто внутри не осталось ничего, кроме вязкого бултыхающегося тумана…

Мадам вернулась, заставила его сесть.

— Пей, а то голова болеть будет.

Дождавшись, пока юноша выцедит все подогретое вино с какими-то горьковатыми травами, женщина обтерла ему все еще мокрое от слез лицо смоченным в холодной воде платком.

— Вот так! Успокоился? — карие глаза смотрели на него довольно сурово, но без гнева и презрения. Мадлена тоже была бледна, и улыбалась несколько принужденно. — Ничего… ты сильный, раз ты все это пережил, и еще способен кого-то любить, радоваться новому дню! Прошлое уже не изменишь, а будущее — можно. Думай лучше, что у тебя еще все впереди!

Мягкая ладонь скользнула по волосам и щеке.

— Вы знали, — севшим от плача голосом произнес Айсен, впервые глядя кому-то в глаза прямо и пристально. Он не спрашивал.

— Конечно, — подтвердила госпожа Мадлена. — Как же иначе! Я же должна знать, что за человек входит в мой дом.

— Почему? — Айсен спрашивал уже о другом, но его поняли.

Женщина бережно взяла его лицо в свои ладони.

— Господи, да кем бы я была, если бы отказала в помощи после всего того, что с тобой сотворили!!

Юноша немного растерялся от подобного бурного негодования, но на сердце отчего-то потеплело еще больше.

— И еще, — Мадлена вновь вернулась к своему решительному тону. — У тебя на лице написано, о чем ты сейчас думаешь, но я скажу, что никому кроме нас с метром Филиппом о твоем прошлом знать не следует! Никого ты этим не обманываешь! Это твоя тайна и ты имеешь полное право ее не выдавать. Никому до этого дела быть не должно — нечего языками попусту чесать! И потом, попробуй хотя бы единственный первый раз в жизни подумать о себе. Скоро ли вернется Фейран и вернется ли — мы не знаем…

От одного из предположений Айсен непроизвольно вздрогнул: он как-то старался не думать о такой возможности, убедив себя, что если он будет верить, что с возлюбленным все хорошо, то с ним действительно ничего не случится.

— Задумайся! — Мадлена между тем продолжала пытаться до него достучаться. — Очень может быть, что к тому моменту, когда вы встретитесь снова, ты сам не захочешь к нему возвращаться. Не отрезай себе сразу все возможности. И это никакое не предательство, не надо так на меня смотреть! Это жизнь. ТВОЯ жизнь! Не совершай ошибки, отталкивая себя в клоаку, куда тебя уже однажды втоптали против воли — отмыться будет куда труднее!

Женщина совсем разошлась и надеялась, что ее наставления не пройдут даром: вроде бы юноша все же задумался.

— Будь моя воля, — закончила она, тыча в пресловутый ошейник. — Я бы и эту мерзость с тебя сняла! Но раз уж вы так решили…

— Нет, — твердо отозвался Айсен, дотрагиваясь до вещественного свидетельства его рабства, которое по иронии судьбы оставалось единственным напоминанием о том, кто впервые дал ему ощутить себя человеком. Пусть лишь на мгновения, зато дорогие.

— Тебе будет очень трудно, — честно предупредила Мадлена. — Чем дальше, тем труднее.

— Я выдержу.

— Не сомневаюсь, — с долей грусти улыбнулась женщина. — Сомневаюсь, будет ли оно того стоить!

Последнее слово осталось за ней, и растерявшийся Айсен не нашелся с ответом. В самом деле, его жизнь меняется так быстро и так непредсказуемо, что загадывать что-либо было бессмысленно!

* * *

Разговор с мадам Мадленой словно наконец расставил все по местам, четко и ясно высветил уже произошедшие перемены и путь, который ему еще предстояло пройти.

В любом случае, у него уже есть очень и очень многое! По крайней мере, он может больше не бояться, что через пару лет закончит свои дни в «морилке» как Юса… У него даже есть шанс стать свободным и у него есть шанс стать любимым — и то и другое зависит только от него.

Странное чувство: пугающее и завораживающее одновременно!

А еще Айсен понял, что бояться ему надоело до смерти!

Мадам Мадлена права, по сравнению с тем, что с ним уже случилось — трудно придумать, что-то страшнее. Она права и в другом: школа, торги — это гадко и омерзительно, здесь не может быть ничего нормального, и хватит того, что он пережил это один раз, чтобы потом всю жизнь носить в себе!

И он не станет чувствовать себя за это виноватым! За что? За то, что не задавился все-таки? Не вскрыл себе вены, как Шамиль, или не превратился в кошачий обед после очередного побега, как несравненно более ценный, но чересчур необузданный огненноволосый мальчишка из еще более северных неведомых земель… Хватит! Он выдержал, пережил, переступил один раз — он сможет жить дальше!

Юноше было стыдно за учиненную на пустом месте истерику, но одобрительный взгляд госпожи Кер на утро придал ему сил, лишний раз подтвердив, что он на правильной дороге. Айсен собрался настолько, что у него даже хватило сил первому начать давно назревший разговор с метром Кером.

Вопрос стоял не праздный! Первое время Мадлена и Филипп старались держать его при себе: одна в качестве подручного при домашних хлопотах — там подать, то поднести, сбегать передать что-нибудь, другой — беря с собой в контору или на склады, где Айсен мог встретить знакомые лица, хотя бы того же Луи. Оба одновременно предоставляя парню возможность в полной мере узнать новый мир вокруг, и опекая его по-первости. Так что общение с детьми четы Кер пока было коротким и ограничивалось подколками и остротами Фей, на которые Айсен обычно отмалчивался, и расспросами Алана, на которые ему по счастью пока хватало познаний в музыке, стихах и этикете. Айсен больше общался с зеленоглазым бестией Готье, чем с теми, кто был ближе ему по возрасту, — за что правда заслужил вечную признательность няньки Франсин, у которой уже не хватало рук на двоих бесенят… Но естественно, что всегда так продолжаться не могло, и на горизонте замаячила первая трудность, прозорливо предсказанная Мадлен.

Филипп с задумчивым интересом выслушал немного сбивчивые соображения и доводы юноши, получая искреннее удовольствие и чувствуя себя в этот момент разве что не Пигмалионом. Полгода не прошло, а парень так сильно изменился, пусть и сам этого пока не замечает! Пройдет еще немного времени и Фейран своего «котеночка» не узнает абсолютно.

И черт бы его побрал, но он хочет на это посмотреть! Может быть, хоть кто-то заставит брата задуматься и увидеть вокруг кого-то еще, кроме себя любимого.

— Да, ты прав, — обратился крайне довольный Филипп к юноше, и удовлетворенно отметил после этих слов в синих глазах какую-то искорку.

Вряд ли Айсен сам понял, что ощутил от этого охотного согласия, но уж слишком оно напоминало обиду!

— Хорошо, что ты решил поговорить со мной, — поспешил объяснить Филипп. — Это значит, что ты переживаешь за них, не хочешь причинить вред даже неосторожно, по незнанию, случайной обмолвкой…

Рассуждая формально, общество бывшего раба для удовольствий не подходящая компания для невинной девушки и подростка!

Однако дело было в том, что как раз в таких вопросах мужчина доверял Айсену полностью. И то, что юноша заговорил об этом сам — только усугубляло впечатление.

Право! Спокойная рассудительность Алана, ни чуть не противоречившая его любознательности, не оставляла места для беспокойства, а бойкость Фей вполне возможно окажется заразительной и пойдет юноше на пользу.

Метр Кер озвучил свое решение за семейным ужином: Айсен умеет читать и писать, хорошо воспринимает язык, благодаря музыкальному слуху, но кому-то необходимо помочь ему освоить латинский алфавит и цифры. Возможно и не только.

Постановление отца было воспринято старшими детьми в диаметрально противоположном ключе.

Алан определил поручение, как знак доверия: ему поручают ответственное дело, ведь для Айсена он будет почти наставником. Статус юноши его ни коим образом не смущал, поскольку с этой стороной жизни он был знаком только по строчкам Святого Писания вроде: «не возжелай ни раба его, ни вола его» и тому подобное, в довершении ко всему, как обычно и случается, не имея ни малейшей склонности раздумывать над тем, что требовалось зазубрить.

Алан наоборот обрадовался возможности сблизиться с парнем, разговорив его куда больше, чем Айсен отвечал обычно. Застенчивость юноши и явная неуверенность то и дело сквозившая в его манере держать себя, вызывала в подростке некое бессознательное покровительственное стремление. Что-то похожее он испытывал к младшим брату и сестренке, с той разницей, что по возрасту у них пока было немного общих интересов и увлечений. Айсен же совсем другое дело!

Энтузиазм подростка был искренним и ненаигранным. Знание, что родители, которых он безмерно уважал как образец всего, чем он хотел бы стать и что хотел бы встретить, — успешный преуспевающий уважаемый мужчина, глава семьи, заботливый отец, любящая мать, достойная жена, хозяйка с большой буквы, которые тем не менее никогда не злоупотребляли своим авторитетом и властью, — всецело одобрят его выбор приятеля, придавало уверенности в своих действиях.

Лучшего товарища для Айсена трудно было представить, и Филипп это знал. Разница в возрасте была совсем незначительной, и мальчики могли легко сблизиться. Алан иногда был способен продемонстрировать рассудительность не по годам, рано проникнувшись своим положением старшего сына и наследника отцовского дела. С другой стороны, страдания тоже делают человека старше и мудрее, и мужчина был уверен, что Айсен не допустит никаких недоразумений настолько, насколько это будет в его силах.

А вот Фей вызывала серьезное беспокойство! Вздорная девчонка как раз вошла в тот возраст, когда пора идти к алтарю, и Филипп уже знал за женой особенный задумчивый взгляд, оценивающий того или иного молодого человека, переступающего порог, на предмет подходящей пары для заневестившейся дочери. И хотя сам кляня свою слабость, он понимал, что в чем-то Мадлена права, но не хотел торопить дочь, давая ей возможность сделать выбор сердцем, а не умом, и оставляя себе возможность еще побаловать свою девочку…

Фей давным давно почувствовала свою безнаказанность, в том числе в некоторых щепетильных вопросах. Можно сказать, что ей не хватало именно того, что у Алана наличествовало в избытке — ответственности. Характер у нее безусловно был, как впрочем и у каждого представителя этой семьи, но к сожалению пока не находил себе применения, выражаясь временами где не надо и не к месту.

От известия, что она вдруг, ни с того ни с сего, должна взвалить на себя роль няньки-наседки, девушка скривилась так, как будто ее заставили натощак проглотить сырое яйцо, да к тому же несвежее.

Нет, было бы к кому! А то — тоже, велика персона… Нет, ну было бы в этом Айсене хоть что-то интересное, кроме его хорошенькой морденции! Двух слов связать не может, жмется хуже монашки в солдатском обозе!

Последнее замечание может и было верной по смыслу метафорой, зато абсолютно не соответствовало обстановке и тону разговора. Не говоря уж о том, что совершенно не подходило приличной девице, о чем тяжело сообщила Мадлена, смерив провинившуюся многозначительным взглядом из самого своего усиленного арсенала. Филипп, так же неприятно впечатленный несдержанностью и лексиконом дочери, кратко заметил:

— Я вижу, что твоя мать была права, и мне следует быть гораздо строже! А так же вплотную заняться поисками мужа для тебя. И раз уж ты так широко осведомлена, я надеюсь, что ты сможешь, — последнее слово прозвучало с особенным ударением, — пересилить себя и проявить участие к тому, кто в жизни не был столь щедро одарен божьими милостями!

Фей прекрасно понимала, что ляпнула лишнее, но в ответ молча скривила очаровательные губки.

К этому времени весна уже давно перешла в лето, а к осени Фей в корне изменила свое мнение, хотя не спешила в этом признаваться даже себе. На подколки и придирки Айсен реагировал с воистину безграничным терпением, хотя с таким-то прошлым в этом не было ничего удивительного — у него было даже более чем достаточно возможностей потренироваться в данной похвальной добродетели. Девушка не могла не понимать, что порой переходит границы дозволенного и элементарной вежливости, но в конце концов — парень сам напрашивался на подобное, безропотно снося ее выходки. Да и необходимость таскать за собой еще и братца, когда привыкла к полной свободе, не добавляла благодушия. Хотя опять-таки, Фей знала, что и без Айсена родительский контроль за ее поведением непременно ужесточился бы: одно дело ребенок, другое девица на выданье.

В целом, дело обстояло не так уж плохо: Алан все больше времени проводил с отцом, начиная вникать в дела, Айсен тоже частенько просиживал за гроссбухами с другом на пару, сообща продираясь сквозь хитросплетение цифр. И Фей определила, что потерпеть немного, разбирая с ним несколько страниц из книги не так уж сложно. Зато Айсена можно было без проблем брать с собой в качестве положенного сопровождающего, который тем не менее ни в чем не возражает. К тому же, она получила практически личного музыканта, чем никто из ее друзей похвастаться не мог, да еще такого, что обзавидуешься!

С рабами не ведут изысканных разговоров и уж конечно их мнения никто не спрашивает. Вполне понятно, что Айсен не блистал в непринужденных беседах, но не имея склонности к словесным играм, юноша с лихвой компенсировал ее иным, еще более редким дарованием, вкладывая, как и прежде, все свои мысли и чувства в музыку.

Гитара не стала полноценной заменой верному сазу, но и в ней было свое очарование, открытое ему Луи. Тот был истым сыном страны трубадуров, и мог изобразить не только скабрезные песенки.

— Не тоскуй, — смеялся собираясь в очередную деловую поездку Клеман делавшему успехи в игре юноше. — Привезу тебе саз! Самый лучший! Сколько струн?

— Десять, — выбрал Айсен, вспомнив свой старенький инструмент, оставшийся в доме Фейрана.

— Хоть двадцать! — подмигивал Клеман.

— Двадцать — не бывает, — рассмеялся юноша.

— Я — найду! Хоть тридцать! Не веришь?

— Верю! — отмахнулся Айсен с улыбкой. — Только у меня пальцев не хватит!

Фей ревниво наблюдала за этой сценой, скривив губки в своей особой гримаске. Луи ей не нравился, но девушка знала, что Мадлена на полном серьезе рассматривает его в качестве будущего зятя (Клеман был сиротой, сыном одного из разорившихся компаньонов Филиппа, заработав свое место правой руки торговца потом, а то и кровью. Он стал бы и Алану неплохим подспорьем, а не возможным соперником, так что при таком раскладе и овцы оказывались целы и волки, точнее волчата — сыты).

У возможной невесты все эти соображения, как и всякое ограничение, вызывали бурю протеста, мешая даже мельком разглядеть за какими-либо условиями самого человека. Что однако не помешало чувствовать себя оскорбленной и обойденной: и с чего это претендент на ее женихи обещает подарки не ей, а какому-то мальчишке?! Вот пусть и не надеется на ее приданое!

Что с того, что парень хорошо играет? Подумаешь, вон на площади дрессированная обезьянка фокусы показывает — тоже не каждый повторит! Решительно ничего выдающегося!

Получается, что не «подумаешь», и получается, что нечто особенное все же было. Фей еще не успела отойти от праведного негодования в компании своих друзей-приятелей: неразлучной парочки Мари и Антуана, ее брата Анри, двоих закадычных врагов Илье и Дамиана (один другого хлеще), — как новое происшествие окончательно выбило почву из-под ног самоуверенной особы.

Пока девушки возмущались по поводу полного отсутствия куртуазности, Илье и Дамиан устроили очередное состязание в остроумии, изредка отвлекаясь на «умудренные» комментарии по поводу женщин. Естественно никто из этих блестящих отпрысков благополучных и уважаемых семейств не обращал особого внимания на «довесок», негромкий голос струн звучал приятным сопровождением.

Айсен опустил гитару на колени, задумавшись о чем-то своем и явно не очень веселом, когда раздался неожиданный оклик:

— Эй, парень, подойди-ка на минутку!

Тут уж замолкли и обернулись все: на стоявшего у входа в кабачок мужчину, небрежно привалившегося плечом к косяку. У незнакомца были яркие живые серые глаза и длинные русые кудри до плеч, в которых уже местами проглядывала седина. Из-за плеча виднелся гриф инструмента в потертом чехле.

— Вы меня? — удивленно переспросил Айсен.

— Тебя-тебя!

Юноша поднялся, отложив гитару, и приблизился. За его спиной кто-то сдавленно ахнул:

— Кантор! Сам Ле Флев!

— Золотая струна…

Ставший уже легендарным трубадур, не обращая больше ни на кого внимания, запросто взял парня за руки и развернул их ладонями вверх.

— Такие руки сделают честь любому из нашего брата! — вынес он свой вердикт после паузы, цепко осматривая юношу перед ним. — На чем еще играешь?

— На сазе, и таре немного… — Айсен не мог знать, кто перед ним, но потому как все вокруг затаили дыхание, понял, что происходит нечто необыкновенное.

— Тогда понятно, откуда такая манера, — хмыкнул мужчина, продолжая исследовать тонкие руки. — Пальцы ломал?

— Да.

— Поэтому перебор у тебя идет неровный, резкий, — заметил Кантор ле Флев.

Сильные и чуткие пальцы поднялись чуть выше и остановились на запястьях. Когда паренек поспешно опустил ресницы и дернулся, взгляд мужчины уже без всякого сомнения уперся в ворот.

— Она твоя хозяйка? — совсем тихо спросил он, кивая в сторону Фей, взиравшей на них как и вся компания выпученными от изумления глазами.

Айсен покачал головой.

— Эх, парень, жаль, что я сейчас не при деньгах совсем! — искреннее бросил Кантор. — Взял бы тебя с собой! Ничего, даст Бог, еще свидимся, я тебя не забуду…

Часть четвертая

— Неужели не хочется?.. — поинтересовался Филипп, наблюдая, как юноша неторопливо собирает расписки, которые они с Аланом должны будут просмотреть и проверить.

Разумеется, Фей уже успела поведать всем и вся об ошеломительной встрече с легендой, так что все разговоры уже не один день так или иначе касались мнения самого Кантора о способностях Айсена, и лишний раз пояснять вопрос не требовалось.

В этот раз Айсен как и всегда промолчал, и мужчина усмехнулся про себя: юноша не из тех, кого в восхвалении называют борцами, но вот так без единого слова давать отпор ему все-таки пришлось научиться! Все же не все люди ангелы и порой даже самые достойные из них скатывались на уничижительно пренебрежительный тон, едва видели на горле парня ошейник.

Особенно заметно это было, если знак рабства замечали не сразу. Контраст между подобным отношением, и тем, к которому он незаметно для себя привык в доме купца — был разительным, и должен был язвить все сильнее.

Раньше бы мальчишка вовсе ничего не заметил, но спустя почти год почти вольной жизни Айсен, начинал воспринимать свое положение все более и более остро. Юноша держался стоически, однако от внимательного взгляда Мадлены и Филиппа перемены не ускользнули. Айсен стал выбирать одежду плотно закрывающую шею чуть ли не целиком, хотя ошейник по-прежнему был ему свободен и достаточно было небольшого воротника чтобы его закрыть. Он снова начал прятаться в тени, стараясь как можно меньше обращать на себя внимания… И молчал.

Что ж, Кер определенно понимал трубадура, который не смог пройти мимо: вместо убогого языка, за парнишку говорила сама душа, рвущаяся из плена, — тела ли, условий и обстоятельств, — аккордами и созвучиями.

Однако сейчас мужчина был не намерен продолжать эту игру в молчанку! Он отобрал у юноши бумаги и усадил в кресло напротив.

— Ты ведь не счетовод, это видно сразу… Да и счетовода я всегда найду! — Филипп зашел издалека.

Айсен нахмурился: значит ли это, что он плохо справляется?

— Был бы у тебя наставник — всем учителям учитель! Его короли наперебой зазывают, а он не идет, — продолжал искушать мужчина.

— И вы отпустили бы?.. — вырвалось у юноши, хотя он продолжал упрямо смотреть в окно куда-то за спиной собеседника.

Кер тяжело вздохнул:

— Я своих слов назад не беру, ты знаешь, — утвердил он с нажимом.

— Знаю… — тихо подтвердил Айсен.

— И? — ненастойчивый торговец — готовый преемник для нищего на соборной паперти. — Совсем не хочется?

— Хочется!! — юноша вдруг резко махнул в его сторону ресницами, синие искры сверкнули сквозь занавес. — То есть, не королевских приглашений, а…

Он в самом деле просто не мог объяснить. Айсен уже успел наслушаться, кто именно его подозвал, и что подобное — с неба не падает! То, что ТАКОЙ человек обратил внимание даже не на песню, а на бездумный наигрыш — вышибало дух почище памятного коньяка Клемана! Вбитым в него чутьем неоднократно ученного раба — он не ощущал здесь угрозы и верил, что музыканта заинтересовала именно игра, а не что-то другое… И даже ошейник его не смутил!

…понимание последнего кануло еще одним драгоценным талантом в копилку…

Сделать еще один шаг к воле, найти свое призвание… Призвание, которое воистину воплощало собой квинтесенцию свободы!

— Но… — Айсен запнулся, пытаясь подобрать слова. — Я не могу! Так и не встретившись, не поговорив с ним…

У него не получилось объяснить толком, но Филипп понял.

Теперь уже молчание затягивал он. Прежде, чем бросить через весь стол потрепанный свиток:

— Тогда читай! — он не пытался скрыть неудовольствия.

Айсен протянул руку неловко, цепенея от понимания, что это может быть…

Что? Да всего лишь письмо!

Краткое и сухое, даже доставленное со значительным опозданием, оно ничего нового в себе не несло: Фейран не считал нужным хотя бы немного объяснить мотивы своих поступков. Извещал о решении. Вежливо интересовался делами брата и его семьей…

Об Айсене не было сказано ни слова.

Юноша молчал, не поднимая глаз от строчек: в конце концов, Кантор ле Флев отметил его лишь мимоходом, между своими делами…

А любимый жив! Здоров… И ничуть не изменился!

* * *

Возможно, встреча с Кантором ле Флев не стала судьбоносной, но кое-что она все же изменила. Признание со стороны такого известного и выдающегося человека заставило компанию приятелей Фей все же заметить навязанного им юношу и обратить на него внимание чуть больше, чем обычно — как на дополнение к инструменту. Их любопытство бывало бесцеремонным, вопросы порой вызывали неловкость у юноши, а в обращении сквозила снисходительность, но все же это было лучше, чем игнорирование. Тем более что хотя Айсен конечно был в чем-то наивен, но не глуп, и видел, что похожее отношение распространялось на всех, кто был ниже по положению этих самоуверенных юнцов, убежденных, что весь мир принадлежит им.

В каком-то смысле это было именно так! Никто из них не сталкивался с нуждой, и уж тем более, на свое счастье, не знали, что значит быть бесправной жертвой чужой прихоти, не смея ни защитить, ни даже выдать себя, чтобы не навлечь еще худших последствий. Что общего могло у них быть? Юноше не трудно было играть для них, но от так называемых развлечений он уставал куда больше, чем если бы все это время работал, не разгибая спины.

Теперь уже он старательно избегал необходимости участвовать в увеселениях, предпочитая помогать Алану, который держался с ним естественно, выполнять поручения в конторе, либо читать какую-нибудь книгу. Однако на пути к уединению оказалось одно непреодолимое препятствие — Фей.

Женщина, пусть даже совсем юная — удивительное и странное создание! Порой достаточно одной случайной мелочи, чтобы тронуть ее сердце или же навсегда лишиться такой возможности. Ей самой казалось, что у нее вдруг открылись глаза: образ прекрасного (а то, что Айсен хорош собой, пусть и несколько в другом плане, чем требуется: не являясь златокудрым херувимом с томной бледностию, зато с положенной печалью во взоре — она заметила сразу), талантливого юноши, обреченного на рабскую участь — словно вышел из баллад. Дальше оставалось только расписать роли!

Отцу и матери отводилось амплуа тиранов, которые несомненно сменят свою милость на образ домашнего дракона едва заметят признаки сердечной склонности, и возможно обрушат на голову ее объекта какую-нибудь страшную кару по примеру Потифара, отправившего Иосифа в темницу. Себе Фей, само собой, оставляла место прекрасной девы.

Пусть она была всего лишь дочерью купца, и менестрели не выстраивались в очередь под ее окнами, толпа рыцарей не таскалась за ней в тщетном ожидании единого благосклонного взгляда, но это не значит, что не хотелось! И теперь у нее была своя, собственная история!

Свой семнадцатый День рождения Айсен встретил в постели, сильно застудившись на Рождество: служба в насквозь продуваемом соборе, которую пришлось выстоять со всей семьей, праздничные хлопоты, из-за которых уже не обращаешь ни на что внимание, сами гуляния… То, что он давно хлюпает носом, не в состоянии нормально глотать и вообще как-то неприятно себя чувствует, юноша заметил лишь тогда, когда суета уже схлынула, а он в одно отнюдь не прекрасное утро не смог встать с постели дальше, чем требуется, чтобы оправиться.

Ко всеобщему удивлению, Фей, обычно избегавшая всяческих неприятных обязанностей, внезапно стала верной помощницей хлопотавшей матери, обнаружив в себе талант сиделки. Нет, не надо думать, что доброта и участие совсем были чужды девочке, но для их проявления требовался мощный стимул!

Вот только Айсен, утонувший во взбитых подушках, завернутый в теплое одеяло по самый кончик носа, пока грудь и горло пекло от припарок, был не в состоянии оценить ее старания. К тому же, ничего подобного ему и в голову не могло придти по целому ряду причин. Юноша просто порадовался, что и старшая дочь метра Кера, как видно, полностью приняла его.

Филипп и Мадлена вели себя с ним не то что не как с рабом, а скорее как с принятым в семью воспитанником. Айсен сам не мог определить и озвучить тот отзыв, в глубине его существа, который вызывала их забота, но знал одно — еще никогда нигде ему не было так спокойно!

Значит ли это, что у него появился дом, — место, где ему всегда рады и его всегда примут?

Пришла весна, а вслед за ней пришло новое письмо. Не то чтобы Айсен думал, что оно для него, хотя говорят, что надежда умирает последней, но все возможные разочарования меркли перед возможностью узнать, убедиться, что любимый жив, благополучен, что он где-то есть и ему светит тоже солнце…

Юноша не сердился, что метр Кер не торопится показывать ему послание, догадываясь о причине, и грустно улыбался себе: о чем он может мечтать? Даже случись с ним внезапное потемнение рассудка от страсти, Фейран не такой человек, чтобы даже теряя себя от влечения, забрасывать пылкими посланиями! Такое случается только в слезливых сонетах и балладах, которыми в последнее время замучила его Фей.

Собравшись духом, Айсен все же решился спросить своего покровителя о письме, но видимо судьба определила, что уже достаточно явила ему свою милость. Юноша вошел как раз в тот момент, когда Мадлена приглашала гостя задержаться и пообедать с ними, естественно получив полное его согласие.

— Ты что-то хотел? — обратился к нему Филипп, и если сначала Айсен промедлил, не желая отвлекать мужчину от его дел по пустяку, то потом — попросту застыл, узнав в его собеседнике не кого иного, как Ожье ле Грие…

А что в том странного? Такой же купец, один из компаньонов Кера… Странно, что они не встретились раньше!

Может и стоило сказать тому спасибо, за то, что когда-то он невольно столкнул раба и господина, но сейчас юноше было не до благодарностей! Конечно, теперь не приходилось опасаться, что его продадут, бросят на потеху, но все же мало приятного в том, чтобы лицом к лицу столкнуться с прошлым, которое он так старательно изживал в себе!

Обернувшийся торговец тоже узнал юношу, пусть и не сразу, — скорее по распахнутым неповторимо синим глазам, чем по общему облику, и был, похоже, изумлен не меньше.

— Вот это встреча! — он двинулся к предмету своего интереса.

Айсен невольно отступил, и эта реакция окончательно убедила мужчину, что он не ошибся и еще не страдает видениями.

— Ну и ну! — Грие потряс головой, подробно и придирчиво рассматривая молодого человека перед ним, задерживаясь на самой мелкой и незначительной детали в его внешности, пока наконец не озвучил свою мысль. — Твой хозяин ослеп, заразился половым бессилием и сошел с ума одновременно, что решился расстаться с таким чудом?!

Юноша молчал, не представляя, что он вообще может ответить и стоит ли. Как всегда на помощь пришел Филипп, сухо разъяснив ситуацию:

— Айсен в этом доме не раб, а сын!

После такого заявления, да еще подобным тоном, охоту к расспросам могло отбить у кого угодно, к тому же хозяин дома надеялся, что вертящиеся около взрослых Фей и Алан не успели уловить смысла фразы визитера, не обременяющего себя излишним тактом.

— Садись! — это было обращено уже к Айсену, и юноше затем пришлось вытерпеть всю продолжительность званого обеда сполна.

Обычно ему прощалась склонность избегать настолько щепетильных моментов, — Айсен научился виртуозно от них увиливать, совершенно расслабляясь лишь в отсутствии посторонних. Однажды вмененная обязанность садиться за господский стол, — была для него не честью, а тяжким испытанием! Присутствие Грие, чей интерес никак не скрасил его, только добавляло нервозности: юноше кусок не лез в горло под изучающим взглядом напротив.

Казалось, Мадлена тоже пришла на помощь, отослав его по мелочам, но столкнувшись в узком коридорчике с воплощением вновь оживших страхов, Айсен не смог ничего, кроме как беспомощно втянуть в себя воздух…

— А ты похорошел, котенок! — раздался над ухом вкрадчивый баритон на родном языке.

Крепкая рука бесцеремонно сгребла его за ягодицы, притискивая юношу вплотную к себе.

— Отпустите! — синие глаза потемнели почти до черноты, изо всех сил Айсен упирался в грудь надвинувшегося на него мужчины.

— И посмелел, — довольно отметил Грие, поглаживая второй рукой стройное бедро.

Айсен рванулся, но добился только того, что его развернуло, и теперь он оказался к мужчине спиной. Его по-прежнему крепко держали за бедра, и чувство было такое, как будто на плоти сомкнулись тиски. Уклоняясь, чтобы избежать контакта, юноше пришлось немного нагнуться, вцепившись в подоконник, чтобы не упасть, чем тут же не преминул воспользоваться Ожье, почти ложась на него. Мощная эрекция ощущалась даже сквозь плотную одежду, вжимаясь в словно нарочно выставленные ягодицы.

— Так значит, мой добрый товарищ взял тебя под крыло?

Сейчас было достаточно просто завернуть полы сугутена и сорочку, немного приспустить брэ, чтобы беспрепятственно войти в отчаянно извивающееся тело.

— Я буду кричать!!

— Как соблазнительно! — губы касаются ушка, чужое дыхание кажется оглушающим. — Зная Кера, твоя попка наверное уже забыла, что такое мужчина! Узенькая-узенькая… как у девственника…

Айсен снова рванулся, безнадежно пытаясь отодрать от себя жадные руки, оказавшиеся вдруг крепче железа.

— Отпустите!! — голос сорвался, хотя не столько от страха, сколько от отвращения.

Выворачиваясь он довольно удачно попал локтем и по ноге, и хватка наконец немного разжалась.

Его опять повернули, и Грие заставил юношу откинуть голову, чтобы видеть выражение лица: сквозь растрепанное облако волос на него сверкнули совершенно безумные синие глаза.

— Ты что, впрямь испугался? — поинтересовался мужчина, кажется со вполне искренним удивлением и весельем. Тыльная сторона его ладони и запястье было располосовано ногтями до крови.

А вот того, что произойдет дальше Айсен не смог бы предположить никогда! Ожье с совершенно беззлобной ухмылкой потрепал его по волосам, уже поддерживая, чтобы пошатнувшийся юноша не упал случайно.

— Будто я тебя насиловать собираюсь!

Это грубоватое подобие ласки добило юношу больше, чем все предшествующее! Айсен тихо вздрагивал, бессознательно пытаясь отодвинуться подальше. А что, нет? — вертелось на языке.

— Ну-ну, — фыркнул мужчина, с усмешкой смерив его взглядом и промокая царапины. — Скромник! Коготки отрастил, как у настоящего котяры… Я скажу, целомудрие, оно штука скучная. Когда надоест воздержание, загляни! На меня в постели еще не жаловались.

Посмеивающийся Грие удалился, а оцепеневший, застывший Айсен так и остался стоять, слепо глядя перед собой, не сразу придя в сознание от оклика мадам, за которой маячила Фей с каким-то странным выражением лица. Чудом, юноше удалось не выдать себя, вернувшись к Филиппу за письмом, однако вряд ли бы ему могло стать хуже, даже если бы Ожье на самом деле его изнасиловал!

Понимание оказалось сокрушительным. Значит, вот как это все-таки выглядит со стороны! Филипп и Мадлена скорее исключение, а правило таково, что те, кто знает правду о его прошлом, видят в нем доступную подстилку, постельную забаву… Порядком попользованную, страх и стыд которой вызывают только недоумение. Вот откуда это желание любимого испытать его!

Действительно! Странно было бы плакать от умиления по поводу того, что подстилка с радостью раздвигает ноги!

Любимый, но ведь у меня больше ничего нет, кроме меня самого! Что еще я могу отдать тебе?! В чем я виноват перед тобой…

Только в том, что люблю. А ты?..

Есть ли будущее у его надежды? Его вера истекает кровью, хватаясь за нее из последних сил. Он так устал от этой боли, которая только и осталась ему от любви, но в любви ли вообще дело? Ведь если в нем видели лишь ЭТО, то как можно такое любить?!

Хотя бы один знак, самый маленький, самый незначительный, просто слово… полуслово, намек — что любимый еще помнит, что он есть на свете! Пожалуйста, — безмолвно умоляло измученное сомнениями сердце. — Мне этого хватит!

Но строчки были пусты и ровны… Ничего.

* * *

Нет ничего страшнее неизвестности и сомнений! — Айсен отнял от лица ладони и откинулся к стволу старой липы. — Банальная истина. Как и всякая истина…

Из-за зарослей до него доносились смех и очередная перепалка записных острословов Илье и Дамиана, изредка осаживаемых Роже: по случаю солнечных теплых деньков компания выбралась на приволье и сейчас развлекалась кто во что горазд. Молодой человек улизнул от них при первой возможности, даже несмотря на то, что Алан и его новая подруга тоже участвовали в прогулке. Уж кто-кто, а Айсен прекрасно мог понять, как иногда хочется побыть наедине с любимым человеком, и даже самый лучший друг в такие моменты лишний. Тем более, что он сам стремился к уединению не меньше: чтобы спокойно разобраться в себе и своих мыслях.

Его никто не стал задерживать и искать, чему юноша был только рад. Ничего общего между ними не было, кроме причуд Фей, а девушка с памятного столкновения с Грие снова стала держать себя с ним холодно, тем не менее следя едва ли не за каждым его шагом и придираясь к каждому пустяку. Внезапно став рьяной ревнительницей этикета и правил поведения, Фей частенько даже одергивала брата, упрекая, что он слишком вольно держит себя с тем, кто определенно ниже его по положению.

По счастью, быстро созревшего солидного и уверенного в себе юношу этим было не смутить, хотя однажды Фей все-таки вывела его из себя, и парень едко отрезал сестре, что он — не девица на выданье и не обязан печься о своей нравственности до такой степени рьяно!

И Айсен, в присутствии которого высказывалась нотация о нормах приличия, и сама Фей одинаково вздрогнули. Но если молодой человек лишь слегка побледнел, то девушка жарко покраснела, задохнулась от возмущения и бросилась вон, явно стараясь спрятать слезы.

Алан лишь пожал плечами на очередную блажь и истерику «сестренки», и поспешил поделиться самым главным — Амелия Кассель ответила ему сегодня в церкви! Он должен ей что-то послать в подарок, и легче было посоветоваться с Айсеном, чем с отцом, или Луи, бывшим тоже на добрый десяток лет его старше.

Друг не подвел, и первой любви юноши был отправлен ридикюль с изумительной изысканной вышивкой, какой есть не у каждой знатной дамы. Алан был счастлив, предвкушая ответ, а Айсен же думал о том, что по всему, Фей видела гораздо больше, чем просто обмен фразами с уходившим Грие, к чьим, — выражаясь языком торговым, — офертам он уже привык и устал отказывать в акцепте…

Он долго гадал и мучил себя предположениями, сколько она могла увидеть и какой вывод сделать. К тому же, Фей не могла понять смысла фраз на неизученном языке, а в помещении было мало света… Айсен понимал, что цепляется за отговорки, но терять всегда больно!

Однако не Фей с ее разочарованием оставалась главной проблемой!

На исходе мая пришло еще одно письмо, уже без опозданий. Фейран возвращался домой, пространно повествовал о новых исследованиях, которыми намерен заняться… Айсен уже даже не ждал ничего!

Метр Кер не торопил его, но тянуть время было глупо. Молодой человек знал, что от него ждут решения, и если он не начнет разговор сам, то метр Филипп его все равно спросит.

Решение… Это звучит так просто!

Как будто дело в словах! Он опять должен решить: ждать ли когда метр Кер снова соберется в плавание по экзотическим землям.

Или ждать пока письмо о нем дойдет к любимому и обратно…

Выбор осужденного между веревкой и топором!

Юноша поднялся и, скинув с себя одежду, вошел в заводь безымянного притока Гароны… Такого же безымянного, как и маленький забавный синеглазый раб, случайно подвернувшийся под скальпель уважаемого врача!

Вода была еще холодна… В самый раз, чтобы остудить гудящую голову и усмирить разбушевавшееся сердце.

Айсен плавал плохо, но оттолкнулся от дна, полностью и окончательно вручая себя стихии. Он перевернулся на спину, позволив себе понежиться несколько мгновений, устремившись взглядом и душой в бездонную синь над ним… Юноша чувствовал, как его немного сносит течением, но не противился.

И только потом, после того как ощутил хоть какое-то подобие умиротворения, опрокинулся в зеленоватую глубину.

Небольшое купание помогло успокоить нервы и придти в некое подобие равновесия, которое к сожалению не продлилось долго.

Вынырнув и ступив на мелководье, Айсен замер, забыв даже стряхнуть с себя воду, увидев на берегу поджидающий его сюрприз в лице юных буржуа. Молодой человек невольно отступил в воду, с изумлением глядя на Фей, небрежно помахивающей его сорочкой. Остальная одежда юноши лежала у ее ног, а самая пикантная деталь, необходимая, чтобы прикрыть срам, персонально прижималась к траве кончиком туфельки.

Айсен постарался сдержать растерянность, больше напоминающую панику: была бы здесь одна Фей, все еще можно было бы легко обратить в шутку. Не было бы здесь девушек, он бы просто вышел и оделся, наплевав на зубоскальство ошалевших от скуки хлыщей, хотя выставляться перед ними голым хотелось меньше всего.

— Фей, — юноша поздравил себя с тем, что его голос прозвучал спокойно и выдержано, а не жалким лепетом, как вполне могло быть.

Он вовсе не ощущал себя уверенно, но прежде чем судить, попробуйте сами!

— Мне нужно выйти.

— Выходи, кто тебя держит!

— Фей, это неприлично, — молодой человек попробовал воззвать к доводам рассудка.

Тщетно.

— Надо же, он заговорил о приличиях! — фыркнул Дамиан, вольготно опиравшийся на ту самую липу. Ответом стали по крайней мере три смешка.

— Вернее было бы сказать «она», друг мой, — лениво бросил Илье с противоположной стороны, покусывая травинку.

— Прости, в таких делах я не настолько сведущ! — и тут не смог спустить сопернику Дамиан. — Однако скоро будет впору говорить «оно», ибо «она» явно решила изобразить из себя русалку…

Юношу потряхивало и явно не от холода, хотя впечатление было обманчивым. Обнаженные плечи и грудь уже покрывали мурашки: как бывает всегда, вода сейчас казалась куда теплее воздуха, что не соответствовало действительности. Сомнений, чем вызвана эта «шалость» не осталось, но в последней надежде взгляд оббежал участвующих…

Чтобы убедиться, что поддержки ему ждать неоткуда. Заводила Илье Кассель, как и его закадычный недруг, и верный товарищ в пакостях Дамиан Туше, взирали на происходящее с одинаковыми азартными ухмылочками. Роже, который всегда относился к юноше терпимее и внимательнее всех прочих, сейчас хмурился, но тоже молчал. Мари и Анн держались в стороне, — чего и следовало ожидать, — безразличные ко всему, кроме друг друга и напоминая зрителей в балагане. Две подружки-хохотушки, прихваченные Дамианом — для симметрии, — перехихикивающиеся между собой Катриона и Жюстина вовсе не были в курсе вопроса, но по всей видимости, не находили ничего постыдного в том, чтобы унизить человека, выставить его нагим на всеобщее посмешище.

Даже Алан был тут: стоял в сторонке со своей Амелией, глупо хлопавшей длиннющими угольными ресницами…

— Фей! — сомневаться, кто мог быть инициатором, тоже не приходилось. — Пожалуйста, мне надо выйти и одеться.

— Так выходи! — девчонка не собиралась уступать. — Или ты понимаешь только приказы?

— Фей!!

— Для тебя госпожа Фей! Или ты забыл? — вполне очаровательные глазки зло сверкнули на ошейник, губки искривила презрительная гримаса.

— Фей, мадам и метр Кер рассердятся, когда узнают… — Айсен цеплялся уже за последние соломинки.

— Смотри-ка, он и дуэнью изобразить может, — протянул Илье.

— Что с того, любезный друг? — делано изумился Дамиан. — Раз нижнее его отверстие используется… эээ… разносторонне, то почему бы и верхнему не быть столь же развитым?

— Ты полагаешь?

— А ты хочешь убедиться? — парировал повеса, и намекнул, понизив голос. — Все же, прежде чем сыграть в «ромашку» с русалочкой следовало бы увести наших дам…

Истинно рыцарская галантность! Илье кивнул, недовольный тем, что предложение на этот раз исходило не от него.

Чтобы не задумывали парни дальше, но главная возмутительница спокойствия спутала им карты:

— Фей, отдай! — Айсен протянул руку, приглашая бросить ему сорочку: уже куда ни шло, и черт с ней, что она намокнет!

— Забери сам!! Чего мнешься?.. Тебе же не впервой выставляться! — девчонка почти выплюнула фразу, свысока глядя на продрогшего юношу.

— Ну зачем ему? — тут же пожал плечами Илье. — Конечно, на его месте мужчина и мог бы застудить самое дорогое…

— Но нашей лазурноокой русалочке беспокоиться не о чем! — мгновенно подхватил его мысль Дамиан.

Айсен снова сделал шаг назад, погружаясь в стынущие с каждым словом воды по самую грудь…

Жизнь свободного человека состоит из выбора. Даже если мы подчас предпочитаем этого не замечать или стенать, заламывая руки, что оного выбора лишены… Выбор есть всегда! Просто не все и не всегда это сознают, не говоря уж о том, чтобы подумать о последствиях.

К добру ли к худу, Айсен свой выбор сознавал даже чересчур четко.

Выбор? Сбиться на мольбы, дать им забаву, которую они предвкушают с низшим по отношению к себе… Это он изучил сполна!!! Гораздо глубже и подробнее, чем эти недоросли могут представить! И было ли когда-нибудь такое, что его просьбы и слезы смягчали «хозяев»?

Еще один путь: отступить в сероватые от поднятого песка, пахнущие тиной, воды… Не для того, чтобы покончить с собой!

…хотя, кто заплачет о тебе искренне, кроме двух святых людей? Радуйся — и того не знал до поры!

Нет, — отплыть, выбраться в прибрежные заросли и… Сидеть в кустах? Добираться до города без штанов, не говоря уж о том, что с этих станется устроить облаву! Чтобы потом вечно шарахаться от них по углам от неизбежных насмешек и гадостей?

Просидеть в реке до посинения, пока этим прискучит оскорблять и изощряться в остроумии за его счет? Какой смысл? Если сейчас он уступит так или иначе, то потом останется только запереться в комнате, потому что в покое его не оставят все равно…

Айсен медленно обвел глазами всех участников сцены еще раз, немного задержав взгляд на Алане, — выражение лица у юноши было каким-то ошеломленно растерянным. Это недоумение в его глазах тоже было горьким, но по крайней мере пока не отдавало презрением и злобой с предвкушением травли, — похожее впечатление он помнил слишком хорошо. И помнил, что слабость в таких случаях лишь провоцирует на еще большую жестокость.

Да и к чему скрывать то, о чем и так уже знают, отнекиваться от того, что рано или поздно станет известно наверняка, после того, как так долго приучал себя верить, что это не его позор, не его вина! Просто он наивно надеялся, что в этот момент будет не один, что рядом будет тот, кто захочет облегчить его ношу…

Однако в том, что судьба снова не пожелала дать ему поблажки, не было ничего странного, и ни чего нового — давно стоило бы привыкнуть. Так нужно ли растягивать это сомнительное удовольствие!

Больше Айсен не смотрел ни на кого, ничего не сказал, задавив импульсивное желание втянуть голову в плечи, сжаться, пытаясь прикрыть себя хоть немного: это тоже не его позор. Он выдерживал и худшее!

Правда, убедить себя в этом становилось труднее с каждым шагом к берегу. Тем не менее, он вышел: быстро, но не бегом и не с испуганной торопливостью, задержавшись лишь для того, чтобы поднять выпавшую из рук остолбеневшей Фей сорочку и выдернуть из-под ее туфельки другие вещи. Девушка отшатнулась, едва не растянувшись на земле, глядя на наклонившегося перед ней молодого человека все более округляющимися глазами: кажется, она уже не находила свою «шутку» такой уж забавной… Забрав одежду и так и не произнеся больше ни слова, Айсен развернулся спиной к компании, направившись к пышным кустам акации: хватит с них развлечений, изображать из себя паяца, прыгая на одной ноге и кое-как натягивая на себя белье, он не собирался.

Вдруг позади кто-то из девушек во весь голос охнул. Даже у двоих нахалов хватило совести промолчать, обойдясь без очередного комментария, зато Алан наконец отмер и сорвался с места:

— Айсен! Подожди… Подожди, пожалуйста!

Молодой человек действительно остановился, но только почувствовав, что ему набросили плащ. Алан забежал вперед, удерживая за плечи, ищуще заглянул в лицо:

— Прости! Пожалуйста, прости! Айсен…

И тоже отступил: такого… заледеневшего выражения в синих, всегда мягко мерцающих нежной, чуть грустной улыбкой глазах он еще не видел и не мог представить.

— За что? — негромко и как-то слишком спокойно спросил молодой человек, но в стоявшей тишине его отчетливо слышали все. И объяснил. — Раб — это вещь. Вещь нельзя оскорбить. Нельзя унизить… И какая гордость может быть у игрушки.

Он аккуратно высвободился, и наконец скрылся от бесцеремонных взглядов, предварительно вернув плащ владельцу. Алан остался стоять, глядя себе под ноги, яростно кусая губы, и механически расправляя пресловутый кусок ткани, опоздавший буквально на пару мгновений, тем не менее обошедшихся очень дорого человеку, который ничего дурного никому из них, да и вообще никому не сделал.

Встретившись глазами с Фей, он прямо поинтересовался внезапно севшим голосом:

— Довольна собой?

— А ты? — девчонка все еще пыталась хорохориться, хотя вызов в тоне вышел надутым и фальшивым.

— Нет, — согласился юноша. Криво усмехнулся, и круто развернувшись, направился туда, где скрылся Айсен.

Пауза повисшая после его ухода была еще более продолжительной. Первым ее нарушил вполне опомнившийся Илье:

— Твой братец тоже любитель восточной экзотики, а? — бросил он Фей.

— Замолчи! — девушка моментально вспыхнула от гнева.

— Тю! — присвистнул второй подпевала, заметив на щеках две предательские прозрачные дорожки.

Приятели-соперники многозначительно переглянулись.

— Глаза, вот это вам расплата, за то, что изливали свет, на недостойный вас предмет! — с издевательским пафосом процитировал Илье.

— Идиот! Ненавижу! — в бешенстве притопнув ножкой, Фей разразилась слезами уже вовсю, и бросилась с поля боя.

— Дура! — фыркнул ей в след Дамиан, и пожав плечами пригласил Катриону выпить вина, чтобы успокоить волнение, которое ей очень шло, заставляя цвести прелестным румянцем и прочее, прочее, прочее.

* * *

К тому времени как Алан его нашел, Айсен уже был полностью одет, и даже наглухо застегнут, лишь волосы еще не просохли до конца. Молодой человек сидел на выступающем древесном корне, глядя куда-то в никуда и на шаги не обернулся.

Алан подошел ближе, чувствуя, что сказать что-то надо, но не представляя что. В голову не лезло ничего, кроме бесполезного и жалкого «прости», и как он не пытался что-то придумать — получалось еще хуже: что можно сказать человеку после такого… Рыцари вон, и за меньшее убивают, а если попроще — сам бы сейчас себе физиономию набил!

— Айсен… — неловко проговорил юноша, не выдержав этого присутствующего отсутствия.

И знать, где Айсен сейчас — не хотелось вовсе!

— Пойдем домой… — он не нашел ничего лучше.

Молодой человек медленно повернулся и взглянул на мнущегося рядом мальчика непривычно глубоким взглядом: словно взгляд этот, обычно распахнутый навстречу миру, со всем добором и злом, что в том есть, — опрокинулся внутрь себя и теперь отражался со дна бездонного колодца.

Алан невольно содрогнулся, проникаясь мыслью, что кажется, совсем не знал своего тихого и скромного товарища. Но не ушел. Айсен вздохнул, уголки губ дрогнули в намеке на острую горечь улыбки:

— Пойдем, — он поднялся с гибкостью лозы, которая выпрямляется после ливня. — Домой…

Возвращаться в город приходилось пешком: ни один не горел желанием присоединяться к компании. Отойдя немного от места пикника, и поняв, что Алан намерен его провожать, нахмурился слегка, напомнив:

— Твоя девушка обидится.

Юноша запнулся, придержав шаг. Потом тряхнул некуртуазно коротко остриженными кудрями:

— Роже догадается проводить.

Айсен кивнул: Роже добровольно возложил на себя обязанность присматривать за всей этой братией, раз уж его сестра выбрала одного из них, и он действительно не забудет проводить Амелию. Но речь была о другом.

— Она поймет… — сказал Алан, прежде чем молодой человек уточнил свою мысль. — А если не поймет… Ну ее! Мне и сестренкиных выкидонов хватит!

Его спутника передернуло.

— Айсен… — внезапно для себя решился спросить Алан, чтобы прояснить мучивший его вопрос. — То, что сказала Фей о тебе, и наболтал Дамиан об… особых рабах, «школах»… правда?

Юноша покраснел до свекольного цвета, усиленно отгоняя от себя память об увиденном: о каком-то знаке, блеснувшем в самом средоточии мужского естества, выходящего из реки парня… Господи, его в самом деле трогали там !

И Бог весть где еще и как!!

— Да, — с тем же отрешенным спокойствием подтвердил Айсен, глядя на дорогу перед собой.

Алан резко выдохнул, пробуя осознать, что стоит за этим коротким словом. Не получилось… Некоторое время шли молча.

— А здесь ты…? — юноша осекся от короткого взгляда с долей удивления, и прошептал поспешно. — Прости! Я не должен…

— Нет, — по-прежнему кратко ответил Айсен, отворачиваясь.

И все-таки улыбнулся: у юноши перехватило дыхание, — такой пронзительной была эта улыбка, что казалось, в груди резануло до крови! Новый вопрос он решился задать только у самых стен:

— А… метр Грие?

— Он бы не отказался, — почти равнодушно отозвался молодой человек, все еще целиком погруженный в свои мысли.

— Почему? — вырвалось у юноши. — Если тебе нравятся мужчины…

После этого сумбурного вопроса с предельно ясным подтекстом Айсен все-таки остановился.

— По-твоему, это значит, что мне должны нравиться ВСЕ мужчины? — ровно уточнил он. — И я должен спать со всеми, кому приспичит?

— Айсен, я не это… я не имел виду… — Алан вновь стал густо багрового цвета, глядя на него несчастными глазами, и чувствуя себя едва ли не большим мерзавцем, чем все хозяева Айсена вместе взятые.

— Не ты один так думаешь, — устало сообщил молодой человек.

После недолгой заминки, Алан все же догнал его и пошел вровень.

— Я не думаю о тебе дурно! — тихо, но твердо сказал он.

— Спасибо, — благодарность прозвучала с тоскливой усмешкой.

Само собой, что миновать недреманное око мадам Кер, можно было даже не пытаться! Как и сделать вид, что ничего не случилось. Юноша открыл рот, собираясь духом и не представляя как объяснить их раннее появление да еще без сестры, но Айсен его опередил, ответив на вопросительно приподнятые брови мадам Мадлены:

— Мне стало нехорошо, и Алан меня проводил, — в принципе, он не соврал ни в едином слове!

— Надеюсь, ничего серьезного? — только и спросила женщина.

И тон, и взгляд ясно сказали, что обмануть ее не удалось, — во всяком случае, тому, к кому она обращалась прямо.

— Нет. Наверное, в воде слишком долго пробыл, — улыбка у Айсена вышла немного вымученной, но в целом вполне естественной.

— Конечно, — покачала головой Мадлена, не сводя с него изучающего пристального взгляда. — Иди отдохни…

Молодой человек стал медленно подниматься по лестнице, задерживаясь на каждой ступеньке, но женщина обернулась к сыну не раньше, чем раздался звук, закрывающейся за ним двери.

— Матушка, простите, я объясню, но только когда вернется отец! — почти твердо сказал Алан.

Необыкновенно взволнованный и растерянный вид сына встревожил Мадлену еще больше, единственное, что успокаивало, что если бы случилось, что-то страшное, ни Алан, ни Айсен не стали бы отговариваться, сразу же рассказав старшим.

К счастью, долго ждать и изнывать в неизвестности не пришлось, а вернувшийся Филипп тоже встревожился, уловив серьезную, если не отчаянную решимость сына. Правда, когда дошло до дела, юноша смешался совершенно, не зная с чего начать: с провокационных расспросов Фей о возможности связи между мужчинами…

Интимной связи, — в который уже раз густо покраснев, уточнил Алан, и сразу же понял, что отцу его известно куда больше, чем он предполагал. Но заставил себя продолжить, потому что речь шла совсем не о нем, и замолчать эту «шуточку» было бы пожалуй не меньшей подлостью, что и учинить.

Собственно, начало истории он пропустил, хотя и понял по подначкам Илье, что Фей не впервые подводила разговор к чересчур горячо интересующей ее теме.

(Мадлена нахмурилась и обменялась с мужем быстрыми взглядами).

Все те гнусности, которые с аппетитом выложил Дамиан, исчерпывающе просвещенный по данному вопросу старшим братом, Алан выдал торопливой скороговоркой. Зато, то, что последовало потом…

Направленный на него взгляд отца тяжелел с каждым словом, и это было хуже всего. На мать он даже не смотрел, понимая, что родительское проклятие и изгнание из дома будет еще самой слабой карой за участие в содеянном! И все же он договорил…

Айсену наверняка было куда больнее! — Алан застыл в ожидании должного вердикта, едва способный нормально дышать.

Филипп заговорил не сразу, смерив сына каким-то особенно медленным, подробным, оценивающим взглядом, более глубоким, чем когда бы то ни было…

— Хорошо хоть тебе достало понимания извиниться!

Алан вспыхнул уже от непереносимого стыда.

— Надеюсь, ты уже извлек все необходимые уроки. Ступай! — мужчина поднялся, отворачиваясь. — И знай, что разговор еще не окончен.

— Да, отец, — Алан даже мог поздравить себя с тем, что его голос звучал почти уверенно.

Однако спокойствия не было и в помине! Прометавшись под дверями полчаса, показавшиеся бесконечными, юноша уже не знал, куда себя потерять. Торчать у замочной скважины было низко, но и без того, становилось слышно, когда родители переходили на повышенные тона!

Мать и отец в его представлении всегда составляли один монолитный, неразъединимый тандем, в то время как был кто-то, кто сейчас оставался один… Алан птицей взлетел к спальням, и замер — порыв сорвался в неуверенный робкий стук.

Айсен устало потер виски: голова разболелась на самом деле, уже без обмана. Видеть кого бы то ни было сейчас не хотелось, но мальчик и без того был очень расстроен, не выгонять же его…

Айсен посмеялся над собой. По зрелому размышлению, ситуация определенно отдавала абсурдом: молодой хозяин чувствует себя виноватым перед рабом, за то что не вмешался, когда его знакомые выставили того голым, а раб раздумывает не захлопнуть ли дверь в его же доме перед его носом, потому что нет настроения, видите ли! Толи мир окончательно встал с ног на голову, толи в нем самом за этот год все же что-то перевернулось… Что дальше?

Алан что-то говорил забравшись рядом на подоконник, — молодой человек не вникал в смысл, думая о другом: как ни пытается он жить, смотря в будущее, от прошлого не избавиться никогда. На какой-то миг он даже позволил себе упрекнуть своего благодетеля: пусть подобие свободы — оно пока тоже не принесло ему ничего, кроме боли. К тому же, вот именно, что подобие: еще неизвестно, сможет ли он стать свободным по-настоящему, зато раб из него уже никудышный. Ни то, ни се…

— Айсен, а ты родился рабом?

— Не знаю. Не помню…

Алан опять сконфузился, чувствуя себя после этого безразличного ответа еще хуже, хотя казалось бы хуже некуда. Айсен взглянул на него, и юноша с облегчением снова увидел в синих глазах мягкую улыбку с толикой грустинки.

— Алан, вот уж это имеет самое последнее значение! Представь даже, что ты узнал, будто в этих жилах течет самая чистая и благородная кровь, — он вытянул руку, демонстрируя запястье с белесыми черточками шрамов, — я же все равно останусь собой. Вряд ли это изменит будущее, а уж прошлое тем более!

Алан кивнул, давая знак, что понял. В самом деле, кем бы ни родился Айсен, хоть заморским принцем, — сейчас он раб. Ни от ошейника, ни от помоста, ни от тех мужчин, которые пользовались им по своему желанию, — никакая кровь его не избавила, не в ней дело…

Сердце юноши вдруг вспыхнуло яростной гневной горечью: раб… И что, из-за какого-то куска металла его можно унижать, истязать, насиловать?! Вот уж верно: без вины виноватый… Алан был не настолько наивен либо неискушен, чтобы не знать, что существует великое множество способов добиться от человека покорности и подчинения. Окажись он сам в таких же условиях, один, не имея возможности опереться даже на память о близких, — как долго смог бы не сломаться?

Нет, можно было бы принять разглагольствования Дамиана на веру и усомниться. Если бы речь шла о ком-то другом, а не об Айсене! Да он в жизни не встречал и представить себе не может человека чище душой! Ангел, — пришло на ум.

К тому же, он уже достаточно насомневался на бережке в компании других сладких змеенышей!

И вспомнил тело, которое увидел обнаженным: оскверненный ангел… От понимания этого стало больно почти до слез.

Но прекрасный, неожиданно для себя признал Алан, и испугался — своих мыслей и несомненного отклика на них!

Само собой, что женское тело волновало его весьма и весьма, тут он ничем не отличался от любого пятнадцатилетнего юнца, но как-то до сих пор ему не приходило в голову оценивать с точки зрения привлекательности тело мужское. И не только оценивать!

Боже, выходит он точно так же испорчен, как и прежние хозяева Айсена!

Юноша резко соскочил с подоконника, глядя на удивленного внезапной сменой его настроения парня почти с испугом и медленно отступая к двери.

— Алан? — встревоженный Айсен слегка нахмурился, и тоже поднялся. — Что с тобой?

Юноша беспомощно отступил, не сводя с него завороженных глаз: а ведь он правда красивый! Очень… Не как девушка — ничего женского ни в лице, пусть гладком и нежном (господигосподигосподи… Про что это он!!), ни в фигуре, пусть тонкой и изящной, — не было. Даже волосы острижены аккуратным каре: трубадуры длиннее носят… Он — не девушка! НЕ девушка! Да и ты тоже!

Тогда каким образом он смог задаться вопросом о поцелуе?!

— Я… я… — Алан так и не договорил, отворачиваясь, и зная, что Айсен все понял по тому, как он задержал взгляд на его губах.

Да что такое! Почему все это! Чувство было как будто он стоял на виселице, а из-под ног медленно и верно выбивали опору. Юноша и сам себя не понимал, поэтому то, что его понял Айсен — оказалось ошеломляющим.

Он не сердился, не упрекал, наоборот: Айсен мягко обнял мальчика за плечи и наклонил голову, заглядывая в глаза, хотя они оставались одного роста.

— Не нужно! — тихо, почти шепотом, но с неожиданной с его стороны силой, проговорил молодой человек. — Мы ведь друзья?

Он безошибочно нашел верный тон, несмотря на то, что чувствовал себя отвратительнее некуда: метр Филипп и мадам Мадлена были правы, когда предупреждали его, — сам того не желая, одним своим существованием он все же принес разлад в этот дом, нарушил его спокойствие, смутил невинные души… Самое малое, что он обязан теперь, это объясниться!

Объясниться? Ох! Не так все просто! Не думал Айсен, что когда-нибудь испытает даже тень желания к кому-то, кто не будет его ссейдин!

Однако, объективно, юноша перед ним был маняще, искушающе хорош собой. Он находился в той самой поре, когда хрупкое очарование детства органически сочетается с теми качествами, которые в полной мере проявит и подчеркнет зрелость, составляя собой убойную по степени воздействия смесь. Дьявольский коктейль, разящий в самое сердце, независимо от пола объекта желания и того, в ком оно пробудилось! Верно говорят об этой мимолетной весне: beaute du diable — красота дьявола.

Каштановые кудри, в которых, казалось, запуталось солнце. Такие похожие, на те, родные, — зеленоватые блики в глазах, только куда мягче — как искорки в очаге твоего дома… Твердая линия скул и подбородка. Еще по-мальчишески угловатое сложение, но ширина плеч и манера держать их говорят, что со временем юноша несомненно расправится мужественной и грозной красотой, заставляющей женщин искать опору для ослабевших ног и мечтать о сильных, тех самых — мужских — объятьях…

Коснуться этих немного обветренных губ с первым неуверенным пушком вверху, вкусить его дыхание с примесью терпкого аромата местного вина — впервые не отдавая себя, не отвечая, а целуя самому… Ощутить ладонями тепло загорелой кожи, снова всем телом почувствовать чью-то близость!

И стать для него даже не равным партнером, а учителем и наставником!

А ведь к тому же они отнюдь не чужие! В какой-то степени они уже близки… Но помимо того, что перед ним был сын людей, сделавших ему столько добра, что не расплатиться за всю жизнь, оставалось еще достаточно весомых «но», чтобы позволить себе сейчас просто забыться! Распахнутые навстречу глаза, оставались пока еще глазами ребенка, и это отрезвляло лучше всего.

Айсен дождался очередного кивка.

— Вот видишь! Нет ничего дурного в том, чтобы желать кого-то. Но не стоит переходить к большему из любопытства или прихоти, под влиянием минуты…

Или от одиночества, усталости, отчаяния и тоски, — добавил он про себя.

— Только с тем, кого ты любишь! И если любишь, пол уже не важен, как и все остальное, — закончил молодой человек с улыбкой на устах и неизбывной печалью в глубине потемневших синих глаз.

Алан безошибочно угадал, что в его словах, заключен куда больший смысл, чем даже хотел показать сам Айсен, и мгновенно отправил все свои вопросы и ни с того ни с сего обрушившиеся фантазии куда подальше. Лишь обнял его, испытывая неведомую раньше легкость и огромную признательность к другу: семья — семьей, но хорошо когда есть человек, с которым действительно можно поделиться всем, даже таким!

* * *

— Метр Филипп зовет… — в дверь просунулась вихрастая голова, с любопытством хлопнула глазами на двоих обнимающихся парней и исчезла.

Айсен мысленно застонал: еще и это! Разговора с метром Филиппом все равно было не избежать, да он и не страшил, а вот как отнесутся к нему остальные домочадцы после того, как все открылось? Рассчитывать на то, что сегодняшнее «приключение», как и его причина, останется в тайне — не приходилось, как не приходилось сомневаться и в том, что история его по мере многократного переложения обрастет множеством самых причудливых и невероятных подробностей.

— Айсен, я все рассказал отцу… — Алан смотрел на друга в замешательстве, обеспокоенный, не обернется ли эта откровенность, вызванная стремлением к покаянию, еще большими испытаниями для него, не надо ли было вначале поговорить с самим Айсеном.

— Все хорошо, ты поступил верно, — молодой человек пожал плечами и направился к двери.

Дом затих, как пред грозой. Не успели юноши спуститься, как вернулась Фей, отсиживавшаяся у подружки, и за ней пришлось посылать.

— Доносчик! — прошипела она брату, стараясь не смотреть в сторону раба, ошейник на открытом горле которого, сейчас почему-то бросался в глаза даже резче, чем на берегу.

Больше она сказать ничего не успела, потому что из кабинета быстрым шагом вышел Филипп. Отметив мимоходом, как Айсен ободряюще сжал плечо сына, он приблизился к дочери, тут же попытавшейся изобразить свою неподражаемую капризную гримаску — «а что такого-то», и без единого слова отвесил ей тяжелую пощечину.

Алан тихо ахнул: на его памяти это был первый раз, когда отец поднял руку на кого-то, тем более из семьи.

Фей отшатнулась, прижав ладонь к запылавшей щеке, но потрясение быстро сменилось возмущением, что ее посмели ударить. И кто! Отец, который всегда лелеял ее пуще принцесс из волшебных сказок!

— Ты… Из-за него?! Из-за какого-то… — угрызения совести по поводу содеянного оказались мгновенно забыты. — Приживалы! Безродного поскребыша… Раба!

Это стало последней ошибкой. Девушка осеклась почти сразу, но все же недостаточно быстро, зато Алан понял, что зря переживал по поводу того, как отец смотрел на него во время разговора в кабинете! Если бы ему достался подобный взгляд, он бы умер на месте от разрыва сердца или же пошел и попросту повесился.

От второй пощечины Филипп удержался, с горечью смотря на дочь и спрашивая, что упустил в ней, чего не додал, что в любом случае все, о чем она способна думать, это о себе…

— Вон с глаз моих!! — тон оставался сдержанным, но чувствовалось, что самообладание это подобно тонкой пленочке остывшей лавы над кипящим жерлом вулкана.

Однако Фей отказывалась слышать что-либо, кроме голоса своей огромной и несомненно незаслуженной обиды.

— Мама! — она уже готова была разразиться потоками горьких слез.

— Отец, как всегда, излишне мягок с тобой! — ровно сообщила остававшаяся на пороге Мадлена. — По моему разумению, тебя давно следует хорошенько выпороть, но эта выходка уже перешла всякие границы!

— Мама!! — Фей ошеломленно и недоверчиво воззрилась уже на мать. — Ты… ты тоже! Ты все знала про… него?!

— Разумеется. У твоего отца нет от меня секретов, — как само собой разумеющееся сообщила мадам Кер.

Она тоже говорила, не повышая голоса, от чего становилось еще больше не по себе.

— С этого дня, Фиона, забудь о развлечениях, тем более о своих приятелях, которые ведут себя настолько недостойно. Вышивание, домашние хлопоты — ты же будущая хозяйка, — и церковь по воскресеньям. Господи, я надеялась, что в этом году увижу тебя под венцом, но мне же стыдно перед будущим зятем, кто бы он ни был!

Последнее восклицание, как и то, что она назвала дочь полным именем, выдало, насколько женщина была выбита из колеи.

— Ну так отправьте меня в монастырь! Если раб вам дороже! — Фей все-таки расплакалась: не желая настоять на своем, а вполне искренне.

— Я подумаю об этом, — сухо сообщил Филипп, и развернулся, давая понять, что разговор окончен.

Подчиняясь его знаку, Айсен скользнул мимо Мадлены в кабинет, и дверь захлопнулась с оглушающим стуком.

— Зачем вы так… Почему… — как ни странно первым заговорил Айсен, не в силах сдерживаться дольше. — Не стоило, право! Не случилось же ничего, зачем вы так!!!

— Не случилось? — уточнил, не глядя на него Филипп. — В самом деле, ничего?!

Растерявшийся от бурной реакции всегда сдержанного и выдержанного мужчины, молодой человек промолчал.

— То-то! — горько усмехнулся Филипп, жестом распоряжаясь Айсену сесть. — С тобой все ясно, песня не меняется… А вот дети… лиха беда началом!!

Айсен не поднимал глаз: то, что для его негаданного покровителя и благодетеля семья это святыня, главная ценность и самое дорогое сокровище — он отчетливо понял едва ли не с первого дня в этом доме! И, наверное, если бы это было иначе, метр Кер никогда не отнесся бы к нему с таким сочувствием, не принял бы, заполняя пустоту, которую он даже не осознавал и не понимал до той поры, пока любимый не отдал его брату, и он не увидел воочию, как это может быть…

И после всего, именно он стал причиной разочарования человека, на которого будет молиться до конца своих дней!

— Это не так! Вы судите поспешно, а это всего лишь недоразумение! Фей…

— Фей это Фей! Зато с Аланом вы, кажется, нашли общий язык… — несколько отвлеченно заметил Филипп.

Кровь бросилась в лицо…

— Айсен! — Обернувшись вовремя, мужчина напомнил себе, что как бы не преобразился Айсен, все таки стоит быть осторожнее с ним в словах и поступках. — Я ни в чем не упрекаю и не подозреваю тебя… Радует, уже то, что хотя бы кто-то из моих детей способен осознать свое поведение!

Юноша вновь вернулся к реальности, решительно оттолкнувшись от вечно голодной трясины укоренившихся страхов, и поспешно продолжил со всем возможным убеждением, однако сбившись в конце. Так и не найдя сил назвать то, кем он был в глазах других, даже наедине с метром:

— Фей тоже не замысливала ничего дурного! Они же никогда не видели даже… откуда бы им понять… так, запросто… почему вы помогаете… — пауза.

Но он все же закончил, пусть и не тем словом, что напрашивалось на язык:

— …мне.

Филипп улыбнулся на эту горячую защиту с той подсердечной грустью, которая будет понятна, думается, любому родителю.

— Ты полагаешь, что меня должно утешить, если Фиона действовала не по злобе, а по скудомыслию? По скудости сердца, так будет вернее… — мужчина надолго тяжело задумался, процитировав. — «О если бы ты был холоден или горяч! Но как ты не горяч, ни холоден…»

И тоже оборвал себя.

— Оставим! Я звал тебя не за этим.

Судя по виду, Айсен был готов уже практически ко всему!

— Айсен, — метр Филипп говорил уже в своей обычной манере, медленно и вдумчиво, и тем труднее было игнорировать то, что он пытался донести до молодого человека. — Я могу понять многое, я говорил, что всегда поддержу тебя… Но не пора ли прекратить издеваться над собой?!

Юноша непонимающе взмахнул густыми ресницами, из-за которых глаза его порой казались гораздо темнее, чем есть, без всяких иных причин. Кер так же одним взглядом указал на ошейник в расстегнутом вороте его белоснежной сорочки:

— По крайней мере, не провоцировать «чад господних» на проявление самых скверных из их качеств!

— А вы думаете, что отсутствие оного, — музыкальные пальцы многозначительно скользнули по металлу ошейника, — остановило бы кого-то из них? После того, что они узнали.

Айсен прямо взглянул в глаза мужчины.

— Возможно, заставило бы задуматься, — серьезно подтвердил тот. — Я понимаю твои мотивы, твое стремление. Надежду, что Тристан поймет и оценит твой дар… Но по-моему ты сейчас уже хватаешься за призрак: а ничем хорошим это не оборачивается ни в легендах, ни наяву! Не довольно ли позволять вытирать об себя ноги?!

Молодой человек отвернулся.

— В ваших книгах сказано, что свобода это осознанная необходимость, — наконец произнес он. — Что ж, значит мне это необходимо!

Он понял, о чем не было сказано прямо: вести пришли снова, но и они были не для него! Все накопившееся напряжение дня сказалось разом. Айсен спрятал лицо в ладонях, и уронил голову на колени: любимый…

«Сколько еще я должен вынести?! Я согласился превратить каждый свой день в пытку, как если бы ходил босым по лезвию ножей… Каждый шаг мой — как будто заводит глубже в средоточие костра. Я пью свободу, как яд, и он неотвратимо разъедает меня изнутри… Я умираю, я гибну — каждый миг без тебя… Вечность.

Вечность боли… Почему? Почему я умираю, не видя тебя?! Почему эта отрава — не из твоих рук…

Любимый… я ведь отдал все, что у меня есть… Все, чем я дышу — это ты…

Почему же этого тебе мало?!!»

Юноша порывисто выпрямился после приступа давно недозволенной слабости.

— Да! Я могу отказаться! Жить в свое удовольствие, как разумеется. А для чего?… — тихо спросил он. — Чтобы бросить однажды обратно пренебрежение и неверие?! Зачем? К чему вообще нужна гордость? Она — как шов на ране: полезна определенное время, но не более… Ноет, тянет, даже если его удалить… И настолько же безобразна! Потешить себялюбие и возвратить удар? В любой боли нет ничего сладкого! Тем более, в боли любимого…

Он отвернулся, пряча взгляд.

— Ты забываешь об одном! Ты уверен, что Тристан вообще еще помнит о тебе? — это было жестоко, но это необходимо было сказать. — Год — это долгий срок, а ведь увидитесь вы еще тоже не завтра… Одумайся пока не поздно, Айсен!

— Тогда… — голос юноши совершенно не дрогнул, синие глаза снова обратились внутрь. — Я должен убедиться.

* * *

Против всех возможных опасений, происшествие во время прогулки не повлекло настолько тяжких последствий, как могло бы. Приятели Фей, в отличие от Алана, не горели желанием делиться с кем-то своими подвигами, а слуги, впечатленные семейным скандалом, почли на благо не навлекать грозу еще и на себя.

О, слуги это особая разновидность человеческих особей! Непонятно откуда, но они всегда все знают, причем гораздо лучше хозяев! Подноготная истории Айсена никого особо не удивила, да по правде, — чем это принципиально отличалось от их жизни? Допустим, метр Кер с сыном на пару не тискают служанок по углам, так ведь не в каждом доме такая благодать! Благородный не благородный — попробуй, поспорь потом! Только и остается, что помолиться, чтоб не пришлось прижитый плод в ведре топить, как кутенка от блудливой суки.

Одно право первой ночи чего стоит. Уж какой бы благонравной разумницей не была невеста, каким бы ревнивцем будущий муж не оказался, а поневоле задумаешься — стоит восхваленная и взлелеянная невинность того, чтоб достаться пусть не твоему личному хозяину, а господину всей жизни, который и имени твоего не спросит, а если спросит, — так через четверть часа забудет…

Иначе что? На улицу с волчьим билетом. Либо навлечь гнев сильных мира сего на себя, семью… В селе еще хуже: опрокинул мессир лучину в солому, потравил птицу, скотинку со двора не забрал даже, а так… рубанул — и осталась твоя стыдливость голодной, холодной и без крыши над головой! Неизвестно кому тогда в ножки кланяться придется!

Если есть ум и стыд, еще и Богу спасибо скажешь, что нос кривой, вместо груди святые мощи или наоборот свиной окорок! С мужем оно и сладится, и слюбится, — а от беды убережет. Вот уж правда, рабу позавидуешь!

В общем, женская половина единодушно и бессловно встала на защиту: Айсена они видели изо дня в день и никаких шалостей за ним не водилось. К тому же, не зная о том, молодой человек обрел негаданного защитника, с которым спорить — себе дороже. Застукав очередные сплетни на зажеванную до оскомины тему, Берта вышла из себя.

— Да как у вас, охальников, только совести хватает! — кухарка гневно потрясала черпаком посреди своего царства, и о том, что она может и крепкой ручкой приголубить так, что мало не покажется, все знали. — Бог ведает, к чему дите понуждали: так разве то его грех?! Парень наконец честную жизнь начал, а вам лишь бы языки почесать! Он и без того судьбой обижен, узнаю, что еще и вы руку приложили — до конца жизни дальше двух шагов от отхожего места не отойдете!

Угроза была более чем реальна, и рисковать ради сиюминутного пустяка охотников не нашлось. А затем и вовсе ажиотаж сошел на нет, затмившись другими событиями и новостями, тем более что, чтобы там парень не предпочитал, но жил он скромнее монашки в пост. Даже белье, сдаваемое прачкам, оставалось в этом смысле прямо таки девственно чистым, как будто мальчишка даже в темноте ночи, наедине с собой, за запертой дверью под одеялом — рукам и то не давал воли. Вот уж истинно, богат мир чудесами!

Айсен уже и сам забылся совсем, успокоился. Мысли его занимал куда более важный вопрос: метр Кер не стал от него ничего утаивать и прямо сообщил, что смысла отправляться сейчас в Фесс он не видит. Во-первых, по письму не ясно было вернулся ли уже на данный момент Фейран в свой дом, а ситуация обострилась настолько, что вот-вот очередной виток извечного противостояния грозил разразиться настоящей войной, и город оказался бы в осаде либо под прямой угрозой штурма. Война…

Страшное слово! Оно давило на сердце тяжелее могильной плиты и заставляло его сбиваться на странный прерывистый ритм, а воздух в легких застывать осколками льда. Что это такое, Айсену объяснять не требовалось — бой и бойня на улицах захваченного города стали первым его воспоминанием, которое затмило собой все предыдущие, в десятки раз превосходило все последующие кошмары, и наверное уже никогда не изгладится из памяти.

…Что за город это был, что за улица, что за дом горел у него на глазах? Был ли то его дом, а крики гибнущих людей — криками его родных? Или дом очередных хозяев, а может просто незнакомых и чужих, но ни в чем не виновных людей… Кто скажет, кто ведает, кроме Аллаха, которому владетелю служил солдат, бросивший ему кусок хлеба, чтобы потом надеть ошейник? Как звали хозяев караванов и какими путями они шли, на чей корабль он поднялся, подгоняемый сапогом перекупщика…

Однако дело было не в том, что известие вдруг разбудило память о давно прошедших днях. Ничего необычного, в сущности, не происходило. Восток и его неизменный оппонент — представляли собой вечно кипящий котел, с которого то и дело срывало крышку: уж если они в кои-то веки переставали сражаться между собой, то эстафета переносилась во внутренние дрязги. С десяток мирных спокойных лет? Помилуйте, какая роскошь!

Но ведь сейчас в этот бурлящий на вулкане котел мог попасть самый дорогой его человек! Окажется ли он за прочными стенами, или поперек пути какого-либо отряда… Не говоря уж о бандах всяческого отребья, всегда шныряющего поблизости. И что из всего этого лучше?! А Фейран не такой человек, чтобы отсиживаться в подвале, — долг превыше всего!

Долг лекаря, призвание которого облегчать страдания. Что значит: как бы оно все не сложилось, любимый неизменно окажется в самом средоточии опасности.

Все его существо сейчас рвалось прочь из благополучной Тулузы, чьи покой и довольствие покамест не нарушало ничто. Айсен с принужденным смешком признал, что то, что происходит с ним — ни как иначе, чем сумасшествием не назовешь: раб намеревается сбежать от привольной жизни к прежнему хозяину, да еще в самое пекло!

Он так задумался, идя проулком между складами, что буквально натолкнулся на какого-то парня, который в ответ пихнул его от себя.

— Вот так встреча! — с фальшивой радостью протянул Илье. — А мы тебя уже заждались!

Айсен отступил, чтобы сохранить равновесие, и, определенно, удивленный не столько встречей, сколько приветствием.

И тем, что юный буржуа был не один: само собой, дополняя композицию, у противоположной стены пристроился Дамиан…

И не только он.

Молодой человек был не настолько наивен, чтобы ожидать от них сочувствия и поддержки, и надеялся, что приятели Фей просто забудут о его существовании, сочтя недостойным внимания предметом. Да по правде сказать, его и не тянуло нисколько рыдать в жилетки каждому встречному, снова и снова оживляя в памяти всю грязь и боль, которые он так упорно старался переступить, безвозвратно оставить в прошлом за накрепко запертой дверью.

— Для чего? — Айсен спросил это пытаясь сохранить спокойствие по крайней мере внешне, хотя поводов для того было немного: за спиной пустынный проулок перегораживали трое не в меру ретивых слуг, а в глазах обоих парней горел нехороший тревожащий огонек азарта.

Ответом стал удар, — короткий и резкий, он пришелся в живот, и оказался неожиданно сильным даже для самого Илье. Задохнувшись, Айсен почти отлетел к стене склада, распахнув глаза от боли и изумления, в довершении довольно ощутимо приложившись плечом, но на ногах удержался. Илье, видимо все же не привыкший к участию в подобных развлечениях, замешкался, растерявшись, и следующий удар пришелся от его товарища, сбив юношу в пыль.

От пинка, направленного в солнечное сплетение, Айсену удалось увернуться, но пока он пытался подняться, молодые господа уступили место слугам, скорее всего решив, что самим марать руки о постельного раба, подстилку — не достойно их положения. Его уже крепко держали, следующие несколько ударов, нанесенные куда более опытной и твердой рукой едва не погасили сознание. Тогда господа вмешались, поскольку попросту забить раба не входило в планы.

Айсен не кричал: звать на помощь было некого, унижаться и провоцировать юнцов, ошалевших от безнаказанности, окупавшейся весом кошельков их отцов, на еще большее глумление он не хотел, а говорить что-то было бессмысленно. Они определенно намеревались сполна расквитаться с нахалом, посмевшим заставить видеть в себе человека, пусть на краткий миг устыдиться своей спесивой высокомерной бездушности. Посмел не только забыть свое место, — в канаве, дерьме под сапогами, — но и претендовать на невыразимо большее. Это ли не преступление?!

Само собой, что физической силой Айсен не отличался, и уж тем более не был Голиафом, чтобы раскидать троих крепких мужчин, но природная ловкость и гибкость позволяли хотя бы уходить от некоторых ударов, не давая скрутить себя окончательно и не теряя надежды вырваться. Один из слуг попробовал схватить его за ошейник, но со вскриком отдернул руку, куда немедленно впились зубы. Со следующим ударом Айсен чуть-чуть их не лишился.

— Ничего, — протянул Дамиан, — сосать будет удобнее!

— Откуда бы такие познания? — Айсен не сразу понял, что это сказал он сам.

К демонам! Он пережил такое, на что у этих сопляков фантазии не хватит, так что стелиться под них не будет ни в прямом, ни в переносном смысле!

Записной острослов внезапно растерял все свои остроты. Дамиан вздрогнул и выпрямился, разом теряя свой небрежный скучающий вид.

— Пожалеешь, мразь! — прошипел молодой человек, глаза сузились в приступе бесконтрольной ярости от оскорбительного и дерзкого намека. — Держите его крепче и снимите лишнее!

Кивок недвусмысленно указывал какой именно предмет одежды будет таковым.

— Уж извини, что не сами, но здесь на мужские задницы ни у кого не встает. Арно!

Подручный исполнитель вначале тоже не понял, что от него требуется, и хозяин буквально сунул ему в руки небольшую дубинку, сорвав ее с пояса слуги.

— Вам не сойдет это так просто! — почувствовав, что штаны с него почти уже стянуты, Айсен начал вырываться с удвоенной силой, отчетливо понимая, что ему предстоит в противном случае, и стараясь достучаться хотя бы до кого-нибудь.

— Значит, заплатим штраф за порчу чужого имущества, — хладнокровно сообщил Илье. Он слегка побледнел, но останавливать и успокаивать товарища не намеревался.

Айсен выгнулся в последнем отчаянном рывке, когда его попробовали прижать к земле, за что получил жестокий удар в пах ногой, от которого под веками поплыла звездная радуга. Юноша горько пожалел, что ему не было дано потерять сознание раньше и попытался подготовится к страшному хоть немного, тихонько моля господа дать ему сил выдержать еще и это!

Все участники экзекуции были настолько увлечены процессом, что опомнились лишь тогда, когда почти над самым ухом с веселой злостью прозвучало:

— Развлекаемся, ребятки?

От неожиданности захват разжался, и воспользовавшись возможностью, Айсен торопливо отполз в сторону, безнадежно поправляя одежду трясущимися руками.

— Вам какое дело? — по-прежнему спокойный Илье.

— Самое прямое! А грубить старшим нехорошо. Закон Божий не велит.

— Гляди какой праведник выискался! — все еще беснующийся Дамиан.

— Праведник не праведник, а вас вполне поучу! Так что может, добром отправитесь к папе-маме?

Дамиан шипел и плевался, вырываясь от более благоразумного Илье, но нечаянная подмога явилась не в одном лице, и перевес был явно не на их стороне.

— Пойдем, пойдем же! Мы еще успеем… — юноша удерживал приятеля, в то время как троица слуг уже давно оказалась на безопасном расстоянии.

— Я б не советовал, — прервал его мужчина. — Думаю, ваш почтенный батюшка чрезвычайно интересуется вопросом, как его единственный отпрыск мужеского полу проводит время и на что тратит его денежки. Я в свою очередь, буду счастлив его просветить.

— Вы… да вы… Я… Я еще… — Дамиан даже заикаться начал от бешенства, подлетая вплотную.

— Щенок, у тебя еще зубки не выросли, чтоб со мной тягаться, — фыркнул его противник, и крикнул. — Эй вы, уймите господинчика! Нервный он у вас, покалечится еще…

Не дожидаясь, пока горе борцы за чистоту нравов скроются из виду, наклонился над вздрагивающим молодым человеком, который в течение всего разговора бессильно скреб ногтями доски, постоянно срываясь снова.

— Встать сможешь?

Айсен поднял голову, взглянув на своего избавителя сквозь спутанные волосы и кровь, сочившуюся из рассеченной брови, и смог только кивнуть, — удивляться чему-либо он уже был не способен.

* * *

Как известно, судьба вообще любит пошутить! Чувство юмора у нее довольно специфическое и весьма экстравагантное… Меньше всего юноша мог предположить и желать видеть в роли своего спасителя этого человека!

Протягивая руку, над ним стоял Ожье ле Грие.

Айсен замешкался, и мужчина без долгих церемоний подхватил его под мышки и поставил на ноги сам, прислонив для верности к стене склада. Оглядел и скривился:

— Пойдем, умоешься хотя бы.

Айсен снова лишь кивнул, отлепляясь от досок. Ожье тяжело вздохнул и ухватил его за плечо, ведя за собой.

У бочки с водой юноша долго пытался привести себя в порядок, смывая кровь и грязь и очищая одежду, но исправить общую плачевную картину это помогло не слишком. В целом, дело обстояло не так уж плохо, если двигаться осторожно, но остальное скрыть не получилось бы при всем желании: рассеченная бровь, разбитая губа, щека уже начинала заплывать густой синевой от скулы до самого подбородка… При мысли о неизбежном объяснении с метром Филиппом и без того гудевшая голова взрывалась слепящей болью.

Оперевшись на край бочки и с трудом выпрямившись, Айсен вздрогнул, осознав, что пока он умывался, Грие безотрывно наблюдал за ним, стоя в дверном проеме. При виде того, как юноша прикрывается полотенцем и с какой скоростью натягивает на себя рубашку, мужчина беззлобно ухмыльнулся: влажная ткань тут же облепила гибкое легкое тело, но парень почему-то считал, что так он выглядит менее искушающе. Пугливая девственница, да и только!

— Заходи, передохнешь, соберешься, — Ожье кивнул себе за плечо, — ты сейчас все равно до дома не дойдешь.

Айсен был вынужден признать его правоту, и поплелся вслед за мужчиной в контору, располагавшуюся на втором этаже обширного помещения, из окон которого по иронии судьбы превосходно просматривался проулок, выбранный молодыми буржуа для своего карательного мероприятия. Конечно, расположение предприятий Грие, как компаньона метра Кера, не было для него секретом, но мысли его были не за одну сотню лье от Тулузы, а сориентироваться он не успел. Юноша содрогнулся, представив на мгновение, что с ним могло сейчас быть, если бы торговец вовремя не выглянул в это самое окно…

— Что они с тобой не поделили? — поинтересовался Грие.

Айсен криво улыбнулся, почти падая в предложенное кресло.

— Понятно! — хмыкнул Ожье. — Ты бы поостерегся! Детишки те еще, и смотрю, совсем страх потеряли. Я его папеньку хорошо знаю, и само собой подкину добрый совет пороть чадо почаще, но боюсь, что после еще одного подобного приключения тебя оно слабо утешит…

Грие подошел совсем близко с полной чашей в руке. Взгляд мужчины с удовольствием проследил линию вытянутых длинных ног и стройного бедра юноши, немного задержавшись на месте срытого одеждой средоточия мужественности.

Айсену опять не оставалось ничего иного, как молча согласиться с верностью его выводов, но заметив лениво скользивший по его телу взгляд, молодой человек сразу же подобрался от пронзившего его насквозь ощущения тревоги. С чего это он вдруг так расслабился, как будто этот самый человек уже не покушался на него дважды, открытым текстом заявив, чего ему нужно!

Взгляд в панике метнулся к двери, смутно припоминая, что кажется, он довольно отчетливо слышал звук проворачиваемого ключа! Здесь они одни, но мужчина, пожалуй, справился бы и с теми тремя, не отвлекаясь от легкого завтрака: Ожье только внешне производил впечатление грузной неповоротливой глыбы. На самом деле, тело его было крепким и отнюдь не заплывшим жиром: это юноша оценил, увидев его на улице тоже в одной распахнутой рубахе, без громоздкого душного бархатного кота, а еще — по хватке на своем плече, от которой наверняка останутся синяки, хотя Ожье и не хотел причинять ему вреда… В довершении ко всему, внизу полно преданных Грие людей, так что в этот раз рассчитывать на чудесное спасение не приходится!

А случись что, купец в самом деле отделается необременительным для него штрафом за порчу чужой собственности, — слабоватое утешение… Впервые Айсен действительно, до самой глубины своего существа пожалел, что так и не принял предложения Кера и не снял ошейник!

Самого-то ничего не смущает? Хозяин ему раз за разом вольную на золотом блюдечке, а раб все коленца выбрасывает! Бред!

И потом, метр Филипп конечно, расторгнет с Грие дела и так далее и тому подобное… И все это из-за одного идиота, который отчего-то забыл подумать мозгами, как будто жизнь его мало учила!

Айсен сжался в кресле пружиной, готовой в любой момент распрямиться во всю силу, что отведена.

— Деточка, — становясь прямо над ним, вкрадчиво и внушительно начал Ожье, — хотел бы я тебя трахнуть без затей…

Айсен вздрогнул, бледнея так, что запекшаяся на ссадинах кровь казалась глянцево черной.

— …подловил бы, как эти умники, — серьезно продолжал мужчина. — Только тогда, ты бы и мяу сказать не успел, как оказался бы в каком-нибудь милом, а главное, тайном гнездышке. Так что ни одна собака не пронюхала бы, куда ж ты делся. И любил бы я тебя в свое удовольствие, пока не залюбил бы!

Юношу уже колотило всем телом.

— А когда надоел бы, отправил по течению Гаронны с камушком потяжелее.

Айсенн в изнеможении прикрыл ресницы: что помешает торговцу поступить так и сейчас? Илье и Дамиан точно не станут болтать о своих подвигах и стычке с купцом на каждом углу, да и отговориться Грие будет проще простого!

— Как все запущено!! — признал Ожье, правильно охарактеризовав состояние юноши, и в тоне мужчины вдруг проскользнули суровые тяжелые металлические нотки.

Глядя на молодого человека, вжавшегося в несчастное кресло, вполне можно было ожидать, что в следующий миг он либо потеряет сознание, либо забьется в безумном припадке, отбиваясь от своего очередного обидчика зубами и ногтями.

— Малыш, — мужчина опустился рядом на колено, отставляя кубок на пол и осторожно беря его ладони в свои. — Мне тебе на Библии поклясться, что силой я никого не брал?

Айсен вскинулся, недоверчиво всматриваясь в яркие серые глаза… И поверил почему-то! Его трясло уже не в ожидании ужаса, а от неохотно отпускавшего напряжения. Он опять себе все напридумывал?!

У страха — глаза велики!

— Вот уж верно, обжегшись на молоке, дуют на воду, — грустно усмехнулся Ожье. — Знать бы, кто тебя так обидел!

Он легко, самыми подушечками пальцев, погладил влажные немного волосы юноши, и тот не отшатнулся, не огрызнулся никак.

— Ты теперь всю жизнь о каждой тени шарахаться будешь?

— От такой как ваша, — сам бог велел! — выдавил из себя смущенный и растерянный всеми поворотами сюжета Айсен.

Ожье рассмеялся и поднялся, хлопнув его по колену.

— Молодец, так держать! — поднял чашу и протянул юноше. — Пей.

Молодой человек качнул головой в отказе, но от Грие избавиться было далеко не просто:

— Пей! Тебе это сейчас нужно! — он едва ли не влил в паренька первые несколько глотков.

Айсен смирился, и мужчина тут же отошел от него на вполне приемлемое расстояние, следя как тот мелкими глоточками цедит разбавленное вино, в основном виде бывшее для него чересчур крепким.

Затянувшееся молчание было долгим, но действовало успокаивающе, можно даже сказать, исцеляющее. Ожье пристально наблюдал за юношей, довольный, что на здоровую щеку постепенно возвращаются нормальные краски, а поза становится свободнее.

— Значит, не нравлюсь я тебе совсем… — вырвалось у него.

Мгновенье слабости того стоило: взмах пушистых ресниц, густой румянец на фарфоровом личике… Даже челюсть свело, — так сцепил зубы!

— А если подумать? Я тебя не обижу, ни в чем не обделю!

— Нет, — настолько твердого тона от мальчишки еще слышать не приходилось!

Хотя Айсен немедленно потупился, с этим своим неподражаемым «простите», заставляя сердце предательски екнуть.

— Эх! — натянуто усмехнулся Грие. — Провел бы ты меня по вашей школе! Показал бы, откуда такое чудо берется!

Уже достаточно успокоившийся юноша от эдакого пожелания едва не поперхнулся следующим глотком: предложить ему вернуться в школу? Пусть на вечер, пусть гостем?

Тем более, — гостем!!

Ожье есть Ожье, — поймал он себя на мысли, и сделав над собой усилие попробовал взглянуть на него по-другому. Мужчина был определенно нестар, — пожалуй, не больше, чем на год или два старше Фейрана… Ну, могучие телеса большинству даже нравятся, хотя лично ему они напоминали только об одном, что он всей душой надеялся однажды утром больше не вспомнить! Льняные густые пряди и серые светлые глаза, непонятно откуда взявшиеся в Лангедоке, — только выгодно обращали на себя внимание. Рубленые черты лица, жесткая линия подбородка, характерный прищур — писаным красавцем Грие назвать трудно, но в лице его тоже нет ничего отталкивающего и уродливого.

Касательно того, что он за человек, — стоило привыкнуть к его манере обращения, и она переставала пугать. Каким любовником мог быть Ожье, Айсен не знал и проверять не испытывал ни малейшей склонности, но неожиданно подумал, что хозяином он точно был бы хорошим!

Молодой человек вдруг задумался: не случись в его жизни Магнуса Фонтейна, и последующей встречи с Фейраном, купи его на аукционе Грие, — он ведь сейчас был бы вполне доволен и счастлив! Знать бы ничего не знал и не мучился бы никакими мыслями… Ожье мог быть грубым, но вряд ли стал бы причинять боль намеренно, а скорее всего просто поиграл бы с забавным котенком на свой вкус. Возможно, что котенок набрался бы смелости показывать время от времени коготки и зубки, тем более что это по нраву хозяину, а бояться ему было бы нечего: Грие не обременяет себя излишней щепетильностью, но некоторые правила у него определенно есть и он им следует. Так что он не производит впечатление человека, способного попользоваться невольником и вышвырнуть его в полное распоряжение слуг. Судя по всему, он был из тех, кто со своими любовницами и любовниками расстается достойно. Разумеется сомнительно, что между ними возникла бы безумная любовь, но предполагать привязанность было реально, связь, как и ее прекращение не стали бы тяжким испытанием…

Можно ли сказать, что то, что его жизнь сложилась так, а не иначе — это хорошо? Что у него есть сейчас, кроме эфемерной надежды…

Однако подобное полуживотное существование, пусть даже сытое и благополучное, которое когда-то было пределом его мечтаний, теперь мягко скажем, не привлекало!

Тем не менее, это не значит, что для кого-то оно не могло стать спасением, а для него удачной возможностью!

— Я не против! — улыбнулся Айсен. — Если вы отвезете меня в Фесс.

Мужчина вначале рассмеялся, как удачному ответу на шутку, но потом нахмурился и даже поднялся:

— Боже, ты ведь серьезно! — кажется, он был потрясен.

— Да, — подтвердил Айсен.

Ожье ошеломленно потряс головой.

— Сбежать решил?

— Не совсем, — юноша отвел взгляд. — Это долгая история.

— Нет, я понимаю, Филипп человек солидный и так, — мужчина прищелкнул пальцами, — с бухты-барахты тебя никуда не повезет и не отпустит… Оставим то, что я не настолько обделен в постели, чтобы мчаться в поисках любовника за тридевять земель… Но ты! Ты с ума сошел? Ты хоть знаешь, что там сейчас творится?!

— Именно поэтому!

— Нет!! — категорично бросил Грие, отворачиваясь и меряя комнату размашистыми шагами.

— Тогда до Уджды или Омана. Дальше я доберусь сам.

— Далеко же ты уйдешь с таким-то знаком! — Ожье кивнул на ошейник.

— Я сниму.

Мужчина замер, словно наткнувшись на нечто невидимое.

— А кожу ты тоже снимешь? Да твоя шкурка, как летопись завоевания!

— Я же не буду разгуливать голышом!

— А это? — Ожье резко вывернул руку юноши, обнажая запястье. — Одного случайного взгляда хватит!

— Мало ли откуда, — Айсен прямо смотрел ему в глаза. — Был в плену, в тюрьме… Никто не докажет, что я беглый.

— А никто и не будет! Отрубят какую-нибудь выступающую часть тела, во избежание… И дальше уже все равно!

— Вы можете написать мне бумагу, заверить ее в порту.

Мужчина выдохнул, раздраженный и восхищенный одновременно его упрямством.

— А деньги? — своим особым вкрадчивым тоном поинтересовался он.

Айсен поник: этот вопрос оказывался самой слабой частью плана. Но нашелся:

— Я буду играть.

— Думаешь, тебе заплатят?

— Сам Кантор Золотая струна сказал, что у меня хорошо выходит! Так что на пару лепешек и ночлег заработаю.

Ожье замолчал, долго и придирчиво разглядывая, сидевшего перед ним юношу, весь вид которого говорил о несгибаемой решимости.

— Хм… — протянул он наконец. — Допустим, я уже рассматриваю твое предложение…

Айсен подался вперед, синие глаза заблестели.

— Но я купец, а предприятие должно быть выгодным. Я соглашусь доставить тебя прямиком в Фесс, все проблемы возьму на себя… С одним условием.

— Каким?! — нетерпеливо вырвалось у юноши.

— Понимаешь, дорога неблизкая, женщина на корабле вообще дурная примета! — неторопливо развивал свою мысль Грие. — Как там оно вообще получится неизвестно. И кого ты мне в школе подберешь — тоже еще на двое гадать остается…

Айсен слегка хмурился, не понимая, к чему клонит мужчина.

— Ничего особенного, совместное времяпрепровождение к обоюдному удовольствию. Я клянусь, доставлю тебя в наилучшем виде! Если все время пути в моей постели будешь ты!

Молодой человек отшатнулся, недоверчиво глядя на Ожье: опять?

— Ну? С меня провоз, с тебя оплата, — деловито закончил мужчина.

Юноша обессилено опустил голову, разом возвращаясь с небес на бренную землю: ничего особенного… Глупо! Не он ли только что рассуждал, что Грие не так уж плох? Да и предложение его вполне в рамках, торговец же не тащит его на ближайшую горизонтальную поверхность, бессовестно пользуясь возможностью! У него есть пресловутый выбор, и не поздновато ли начинать беречь себя теперь, после всех… Что ему уже не в первый раз наглядно доказали не так давно!

Выбор?! Телом расплачиваются только шлюхи.

Да, цена за возможность встречи с любимым не такая уж большая: не жизнь же, в самом деле! Но если он пойдет на нечто подобное, то сама встреча становится бессмысленной. Быть может, провидение в кои-то веки смилостивится, и любимый останется в неведении, но сам Айсен будет знать!

— Нет…

— Наше дело предложить, ваше дело отказаться! — Ожье хлопнул по столешнице. — Уверен?

Молодой человек кивнул уже тверже: что с того, просто придется пробираться самому, без всяческих удобств. Он сможет!

— Нет!

В серых глазах мужчины промелькнуло какое-то странное выражение: не пренебрежение и не участие, не влечение или заинтересованность, а что-то очень похожее на уважение…

Наверное, впервые в жизни в нем действительно увидели равного!

И наверняка, оно того стоило, но Айсен был уже не в состоянии это осмыслить. Очередной резкий переход ударил по нервам неловкой рукой актерки-неоучки:

— Не желаешь хотя бы объяснить, зачем тебе это так надо?

Юноша встрепенулся: после всех киданий из пламени в ледяную воду и обратно, это был тот тон, который он уже узнавал, даже если сам Ожье не отдавал себе отчета.

Однако отвел взгляд не ответив. Полчаса назад вопрос вообще не мог бы быть задан между ними. Десять минут назад, он объяснил бы честно. Сейчас — молчал.

Как многое может изменить в человеке минута и вложенные в нее несколько слов! Как многое может прояснить тишина…

— Ясно! — кратко заключил мужчина. — Дай, попробую угадать, кто это может быть!

Айсен молчал, не выдав себя даже отблеском краски на щеках, однако подсказок не требовалось. Грие не обманул и не задержался с правильной догадкой:

— Ничего себе! Я-то думал, такое только в романах встречается! — произнес мужчина, поднимаясь и снова подходя к юноше, заодно забирая опустошенный бокал. — Маленький, а ты уверен, что он стоит…

И закончил уж совсем неожиданно:

— … тебя?

Молчание. Ожье встал и направился к двери…

— Вы меня отвезете?

— Нет, малыш! Я не насильник и не убийца.

— Спасибо… Не говорите метру.

— Не совестно?

Судорожный всхлип.

— Я… Я им сообщу…

— Ох, и дурак ты, парень!

Айсен тоже поднялся, направляясь к отпертым дверям, но задержался на пороге и задумчиво произнес скорее для себя, чем в ответ на что-либо:

— Если любовь это глупость, то лучше быть дураком, чем… — он запнулся, — чем никем.

Интересно, какое слово он пропустил? — заинтересовался Ожье. — Развлечение. Забава. Игрушка. Вещь. Подстилка. Шлюха. Блядь. Дырка… Сколько еще «лестных» эпитетов можно придумать? Куда ниже? И хорошо еще, если он имел в виду что-то из начала ряда!

— Сильно сказано! — хмыкнул мужчина, следя, как молодой человек аккуратно и осторожно спускается по лестнице. — Сразу видно, тонкая творческая натура!

Он догнал Айсена, и, хваткой за второе плечо, невольно оставляя симметричную россыпь синяков, помог переступить последние ступеньки.

А на самой последней — вдруг развернул юношу и впился в полуоткрытые на вздохе губы! Айсен дернулся, уходя от прикосновений, изворачиваясь из рук, — железные пальцы на плечах разжались сразу.

— Не обижайся, малыш! — усмехнулся Ожье с толикой снисходительной грусти, касаясь пальцами изуродованной метким ударом щеки. — Не переживай…

Сноп возмущенных синих звезд в ответ на пожелание!

— …один поцелуй — еще не измена! А мне от тебя и этого хватит.

Глаза в глаза. Серая хмарь против морской зыби с высоты полета…

И Айсен подается навстречу, приникает всем телом, опуская взлетевшие ладони, обвивая могучий разворот плеч и — сам ласкает чужие губы: как знает, как умеет, как хочет… как может.

Чего-то важного все-равно не хватает.

В этот раз и мужчина отталкивает его сам. Не сразу… Но юноша понял, что не ошибся, как прежде: сейчас он не вещь, не шлюха! Он человек, достойный уважения, за которым оставляют настоящий выбор, и решения которого ждут.

— Маленький, что же ты со мной делаешь!! — Грие погружает лицо в темные волны волос, прижавшегося к нему юноши, и легонько подталкивает к выходу. — Иди, пока я тебя прямо на полу не разложил…

Прежде, чем последовать совету и уйти совсем, Айсен оборачивается с загадочной, немного шальной улыбкой:

— Спасибо. За все. Но… — молодой человек опускает ресницы. — Не нужно мне больше ничего предлагать!

Он удалился вверх по улице свободной и легкой походкой.

* * *

При виде разукрашенной физиономии мадам Мадлена только выразительно приподняла бровь.

— Небольшое недоразумение, — беспечно пожал плечами Айсен под ее удивленным взглядом, вызванным подобным не свойственным ему легкомыслием.

Поцелуй с Ожье не зажег его страстью, не задел никакой струны в сердце, но опьянил ошеломительным изумительным ощущением: как будто в один момент с плеч исчез неизмеримо тяжкий груз, не замечаемый им до поры, но мешавший распрямить спину, словно рассыпались в пыль привычные, сковывавшие его все время кандалы, не позволяющие подняться с колен. Значит, вот как это бывает у свободных людей и как должно быть!

Грие конечно, пытался заполучить его всеми способами, иногда пугая почти до истерики, но надо признать, что мужчина никогда не переходил определенных границ. И так же приходилось признать, что юноше было невероятно приятно почувствовать себя тем, кого добиваются, — долго, настойчиво и упорно. А не бесцеремонно пользуются или берут мимоходом между более важными заботами, потрепав по холке как любимую животинку… Тем, от чьего согласия и воли зависит главное.

Как вообще, по-разному может выглядеть прелюдия к акту соития! Насколько по-разному она может быть оценена сторонними, и в большинстве случаев непрошенными, наблюдателями. И как разительно меняться в зависимости от пустячного казалось бы знака либо слова… Несмотря на все свои недостатки (а у кого их нет!), Ожье ле Грие умудрился сделать ему бесценнейший подарок: дать ощутить и понять, что значит действительно идти по жизни с поднятой головой!

И почему бы и нет? Почему бы ему в самом деле не смотреть в будущее прямо? Он молод, привлекателен, в чем-то обладает недурными способностями, он может быть любимым и может быть желанным… Имеет на это право, как любое божье чадо! Страх есть страх, и наверное, избавиться от него совершенно — не возможно. Однако давать ему воли дальше — точно также уже невозможно! По выбранной однажды дороге он прошел уже так далеко, что было бы непростительно останавливаться, когда позади большая и самая трудная ее часть!

В этом окрыленном состоянии, в котором пребывал Айсен, даже разговор с метром Филиппом не выглядел непреодолимым препятствием. Он обязан был отдать должное человеку, спасавшему его не только в трудных ситуациях, но и от самого себя, помогая крепко встать на ноги. Грие был прав, сбежать в ночь, как вор, как раб — было бы черной неблагодарностью! И хотя разговор предстоял нелегкий, молодой человек был уверен в верности обоих своих решений.

Разговор вышел не просто нелегким, а очень нелегким! Филипп испробовал возможные и невозможные доводы, чтобы доказать юноше всю безрассудность его намерений.

— Боже! Ты еще упрямее, чем Тристан! — в сердцах воскликнул мужчина, когда все аргументы были испробованы уже по второму или третьему кругу.

— Хорошо, — невольно улыбнулся Айсен. — Значит, мы с ним отлично подходим друг другу.

— Айсен, подумай сам! Фейран лекарь и лекарь хороший, такие нужны при любых правителях и при любых богах. Он сильный человек, который умеет справляться с трудностями, но твое возвращение, каким бы не вышло ваше объяснение, только обернется для него новыми заботами и тревогами. А бродя дорогами военного края, отправляясь на первом попавшимся судне, — ты подвергаешь себя куда большей опасности, чем Фейран при штурме! У тебя нет ни имени, ни денег, ни преимуществ, которые они дают. Ты говорил о бумаге, — да кто ее читать будет! Всегда найдется тот, кто будет рад поглумиться над более слабым!

Айсен согласно склонил голову: все это заслуживало внимания, но не могло изменить его решение, и Кер это понял.

— Вот уж в самом деле, когда господь хочет кого-нибудь покарать, он лишает его разума! А любовь — худшее из безумий! — Филипп все же потерял терпение. — Не запирать же мне тебя в подвале!!

Он взглянул в синие глаза, чью непреклонную твердость слегка оттенял бархат ресниц, и усмехнулся.

— Да и к чему… Сбежишь ведь!

— Простите, что разочаровал… — негромко произнес Айсен, отворачиваясь и не отрицая предположения.

— Почему же, — тяжело вздохнул мужчина с теплой улыбкой. — В определенном смысле порадовал! Я даже могу гордиться…

— Спасибо, — Айсен благодарно склонил голову: они оба поняли, что имелось в виду.

— Но это не значит, что я одобряю самоубийство!! — сурово закончил Кер, — раз тебя не отговорить, я прошу тебя!

Молодой человек напрягся в ожидании.

— Айсен, обещай, что подождешь хотя бы до осени! Я клянусь, если первого числа никаких сведений о Фейране не будет, я сам соберу тебя!

Юноша вскинул голову:

— Вы меня отпустите?

— Да! Я же обещал.

— Спасибо. Я обещаю! — скрепя сердце согласился юноша.

* * *

Филипп Кер не собирался нарушать слова, и смелость, решительность, твердость юноши действительно пришлись ему по сердцу. Айсен все дальше уходил от забитого и запуганного существа, единственной реакцией которого на удары судьбы — было лечь и тихо умереть. Конечно, мальчика вряд ли когда-нибудь назовут несгибаемым борцом, но пламени необязательно полыхать до небес. Такое ровное горение может согревать дольше и куда больших, и загасить его труднее. Какой-нибудь маленький упорный уголек все равно будет тлеть под пеплом, чтобы при первой же возможности снова разгореться, расцвести яркими живыми язычками…

Однако все подобные соображения не значили, что мужчина поддерживает намерение очертя голову ринуться навстречу сонму возможных опасностей, имея за спиной только музыкальный инструмент! Там, где уговоры не подействовали, а принуждение применить нельзя, остается разнообразие окружных путей.

Невольно подсказанная ядовитыми замечаниями затаившей обиду Фей, идея была очевидна. Филиппу не составило труда выяснить, что знаменитый Кантор вот-вот должен вернуться в Тулузу. Более верного способа для искушения — невозможно представить! Юноша был впечатлен мимолетной встречей, а ведь он тогда еще не слышал игры Кантора… В общем, идеальная возможность отвлечь его и заставить задуматься о чем-то кроме разворачивавшегося на Востоке конфликта.

И о своей судьбе в особенности!

Кроме того, очевидно, что Айсен вполне созрел, и больше нет необходимости опекать каждый его шаг. Юноше просто необходимо было уже в новом качестве увидеть что-то кроме круга дом — конторы — компания молокососов из свиты Фионы (последнее тем более!). И потом, грех зарывать талант в землю! Музыка и Айсен были не отделимы друг от друга, но даже самый изумительный алмаз нуждается в огранке, вот только мастер тоже должен быть превосходным. Никого лучше Флева для всех этих благих целей — нет!

Оставалось и еще одно тревожащее обстоятельство. Айсен не счел необходимым объяснить происхождение своих синяков, отговорившись, что инцидент уже исчерпан. Настаивать было безнадежно — в турнире красноречия юноша не соперник, но молчать может похлеще каменной стенки!

Припомнив реакцию Айсена на выходку «детишек», становилось ясно, что добиваться от него чего-либо, тем более бесполезно! Однако ж, каким-то образом, к происшествию был причастен Грие, — и это Филиппу совсем не нравилось! В ответ на прямое требование, Ожье в свою очередь лишь усмехнулся:

— Так малыш тебе ничего не сказал?

Кера покоробило и обращение, и улыбка. Он слишком хорошо помнил, как Грие щупал безответного, дрожавшего от ужаса невольника брата за голые ягодицы, или раздевал глазами в его же доме.

— Тогда и я не буду! — фыркнул Ожье.

— Отстань от него! Когда я говорил, что Айсен мне как сын, это была не шутка! — внушительно произнес Филипп.

— Успокойся! — Грие тоже отбросил фривольности. — Мы с ним уже все выяснили между собой.

Сомнительное заявление.

— Я надеюсь! — последнее слово Кер оставил за собой.

Нет, Айсена нужно было чем-нибудь срочно занять, желательно вне Тулузы и так, чтобы юноша все же хотя бы номинально не остался без защиты! Дело оставалось за малым: найти каким образом напомнить трубадуру о случайно виденном юноше. Тут уж Филипп, как процветающий делец, понимающий, чего стоит специалист в своем деле, был вынужден обратиться к изобретательности женского ума, благо более верного и надежного союзника, чем жена у него не было.

Однако ж и Мадлена терялась в предположениях. Слухи — само собой, никто не прятал Айсена, да и проклятый ошейник видели многие, так что то, что купец Кер привез себе раба, не являлось секретом. Но за прошедшее время к юноше уже привыкли, и его появление никак не могло вызвать сенсации. К тому же, Кантор ле Флев человек своеобразный, но сомнительно, что даже пожелай он разыскать встреченного полугодом раньше юношу с гитарой, кинется ради того проверять всех рабов в радиусе десятка лье! Каким образом напомнить ему о заинтересовавшем его маленьком музыканте?

Да уж, может, на обед пригласить или сразу самой к герцогине на прием заявиться?! Она, говорят, строптивца очень жалует, несмотря на непредсказуемый нрав… Как же, такого человека запросто на улице не окликнешь: «А не желаете ли вы, любезный, дать парочку частных уроков кой-кому…».

Мудро рассудив, что спешка никогда не бывает полезна, а честность — лучшая политика, Мадлена определила взяться пока за того, кто всегда находился под рукой.

— Значит, неплохо получается? — задумчиво уточнила она.

Айсен не удивился неожиданному вопросу: не трудно было догадаться, что мадам будет знать о содержании их разговора с метром Филиппом до последнего слова. Да он и не просил хранить его в тайне… И тем более, в заботе ничего постыдного и досадного быть не может!

Особенно для того, кто не так давно узнал, что это вообще значит.

— Раз ты так думаешь, хватит заниматься ерундой, с которой справится любой обалдуй приказчик!

От такого заявления непререкаемым тоном, Айсен на миг ощутил легкий укол обиды: обалдуй? Ничего легкого в учете нет, не говоря уж о том, что чуть больше года назад он ни букв, ни цифр здешних не знал, ни самого языка, о прочем и упоминать не стоит. Разве был у него хоть час в безделье для пустых мечтаний?

Разве что когда таскался за Фей со товарищами и о нем забывали, к великому облегчению оставляя в покое. Либо в тишине ночи, когда никакие хлопоты дня больше не могли отгородить от сомнений и тоскливой боли, застрявшей в груди извечной занозой…

Айсен был благодарен за то, что женщина, хотя явно его не одобряла, все же никак не стала комментировать его намерение отправиться к Фейрану и отговаривать, и покорился необходимости, тем более что спорить с ней бесполезно, а соблазн был немал.

— Делом надо заниматься серьезно, либо не заниматься вовсе! — постановила Мадлена, и для начала протащила его буквально по всем существующим в городе мастерам и лавкам.

Айсен смеялся над подобным энтузиазмом, но под конец «крестового похода» вымотался даже он. Как всегда, когда она за что-то бралась, мадам Кер была неподражаема и неутомима. Глубокими познаниями в музыке она не обладала, зато превосходно разбиралась в людях, чтобы оценить действительно ли стоит то, что ей предлагают и впечатление, которое производил ее подопечный по одному изгибу губ и движению бровей.

Юноша в ошейнике сочувствующе улыбался и пожимал плечами, покидая очередного несчастного вслед за дотошной и придирчивой покупательницей. Результатом стало то, что Айсен оказался обладателем новой, безусловно великолепной, гитары и всего, что только может к ней прилагаться, а кроме того был заказан новый чехол для саза, подаренного Клеманом, а вот запасной комплект струн, само собой, найти для него оказалось невозможно. Кроме того, мадам Мадлена везде, где только можно осведомлялась, кто мог бы стать учителем для молодого таланта, каждый раз вгоняя этот самый талант в краску.

После такой эпопеи он даже не удивился, однажды услышав имя визитера метра Филиппа. Не удивлялся он уже и энтузиазму с которым взялись за его образование: шитый белыми нитками план буквально лежал на поверхности. Разумеется, упрекать людей, которые старались ради него, желая лишь добра, юноше не пришло бы в голову, а иметь в наставниках подобного выдающегося человека было бы счастьем, за которое кто другой душу продал… Но! Спустись к нему сам Пророк и пообещай обучить райскому пению, ответ был бы один, если это подразумевало отказ от любимого.

Да, он хотел, он мечтал обрести свое место в жизни, которого можно было не стыдиться, но не был готов платить самым дорогим своим сокровищем. Такой цены не стоит ничто!

Айсен решил прояснить все сразу, пока дело не зашло чересчур далеко. В конце концов, речь шла о нем, и вполне логично, если он будет при этом хотя бы присутствовать! Однако уже опустив ладонь на ручку двери, молодой человек замер, как от пощечины, услышав резко брошенные слова, в единое мгновение вернувшие его с небес на землю.

— Я не занимаюсь дрессировкой домашних животных!

Вот так! Не рановато ли ты загордился, слишком ли замечтался! Горько…

— Хм! — Филипп постучал пальцами сложенных домиком рук друг о друга. — Но ведь вы сами в нем заинтересованы, иначе вас бы здесь не было.

— Вот именно! Либо вы продаете мне мальчика сейчас за ту сумму, которую я имею, либо позже, когда я соберу назначенную.

— А если я скажу, что мальчик не продается?

— Бросьте! Люди вашего пошиба способны продать все, было бы выгодно.

— Лестно! — Кер пожал плечами. — И само собой, вы дадите ему свободу?

— Само собой!

— Зачем?

— Вы не поймете.

— Может быть, — без тени раздражения согласился Филипп, где-то даже забавляясь ситуацией. — Но боюсь, что это вы многое не поймете.

— ? — кажется, ему удалось удивить собеседника. Не слишком.

— Похоже, что снять с Айсена этот ошейник способен только один человек. И к сожалению, это не вы и не я.

— И где же этот человек? — Кантор скептически выгнул брови.

— Далеко, — кивнул Филипп. — Единственная цель Айсена — соединиться с ним. И вам ли не знать, чем способны пожертвовать ослепленные чувством люди!

— Ну просто сказочка о зачарованной принцессе, — ядовито заметил трубадур. — Только вместо принцессы почему-то невольник, а вместо чар обычный кусок меди.

Оба обернулись на звук открывшейся двери.

— Отлично, — Кер поднялся. — Полагаю, Айсен сам объяснит то, что сочтет нужным.

Он усмехнулся в ответ на ставший растерянным взгляд молодого человека и вышел, подтолкнув его навстречу музыканту. В замешательстве Айсен, не задумываясь, сделал шаг, удерживаясь, чтобы не поежиться под направленным на него пронизывающим до самого нутра взглядом кристально чистых глаз. Казалось, что они видят даже невидимое, тщательно сокрытое, неявное… И гость определенно не торопился задавать вопросы первым.

— Вам… не стоило так говорить с метром Кером, — тихо произнес юноша, подходя к окну. — Я обязан ему больше чем жизнью…

Кантор молчал, ожидая продолжения: маленький раб с гитарой оказывался занятной шкатулочкой с очень непростым секретом!

— Вы хотели выкупить меня? — Айсен не выдержал первым.

Мужчина повел плечом не отрицая очевидного.

— Почему?

— У тебя хорошие задатки, — спокойно и просто сообщил Кантор. — Я бы сказал талант, но в подобных словах слишком много пафоса. Тем не менее, оставить прозябать твои способности и загубить их тем самым — преступление против Создателя, который их дал. Надо быть, не без причины!

Айсен нервно улыбнулся.

— Да, это милость! — согласился он. — Но тоже самое я могу сказать и о другом…

— Другом? — многозначительный тон и вопрос в нем вернул его к реальности.

— Вам противно? — улыбка стала понимающей.

— Мне? — немного удивился мужчина, наблюдая за переливами эмоций на тонком одухотворенном лице, и в дышащих своей, потаенной глубокой жизнью густо-синих глазищах, которые только сказочным эльфам впору… — Мне все равно. Я вот думаю, что за человек, ради которого, тебе приходится носить ЭТО!

Последнее слово прозвучало с непередаваемой брезгливостью.

Айсен очнулся от грез.

— Ради него я сниму это! Но… я хочу, сделать это ради него!!

Кантор молчал долго, массируя пальцы и щелкая костяшками.

— Мальчик, человек, который умеет только требовать, не оценит твоего подвига и твоей жертвы, даже если ты отдашь за него жизнь!

— Но я не хочу отдавать жизнь! Я хочу жить: с ним, ради него, вместе…

Трубадур смотрел на него уже с жалостью.

— Мальчик, умирать куда проще! Поверь, я пробовал и то и другое в твое время.

— Вас это остановило? — задал Айсен самый верный вопрос.

— Нет, конечно!! — Кантор раскатисто рассмеялся.

— Тогда зачем вы спрашиваете?

— Что ж! — подвел итог трубадур, поднимаясь. — Пока я в городе, жду тебя каждый день. Не с утра!!! Лучше к обеду, рано я вставать не люблю… Я за тебя возьмусь!!!

— Почему… — почти беззвучно окликнул его смущенный и взволнованный донельзя Айсен.

— Не скажу! — фыркнул мужчина, удаляясь.

Не так-то часто встретишь легенду, оборачивающуюся былью! Он, конечно, желал этому невинному мальчику счастья, но… не хотел видеть то, чем мечта оборачивается наяву!

* * *

Кантор ле Флев словно принял от семейства Керов эстафету, точнее они удачно дополняли друг друга, каждый по-своему оберегая и пестуя те задатки, которые жизнь еще не успела загубить в юноше, и награждая каждый по-своему.

Музыкант с энтузиазмом взялся за свалившийся на него самородок, неожиданно для себя получая безмерное удовольствие от процесса обучения. Не в последний момент от того, что его уроки идут впрок: искренняя увлеченность предметом, бывшим когда-то способом ускользнуть от печальной реальности, свободой души, если не тела, — не могла не придтись по нраву фанатику своего дела. Хоть он и не признавался себе в том, но Айсен прочно обосновался в его сердце. Правда, выражалось это несколько странным способом.

— Ну что за элементарные ошибки?! У тебя пальцы были сломаны или голова! Неужели трудно записать правильно простейший аккорд! Ты же воспроизводишь его идеально, но по этой хрени ничего невозможно понять! — лист с нотами отправлялся в камин.

— Боже! Кто тебя учил до этого?! А… Ну тогда все понятно! Что еще можно ожидать от язычников!

У Айсена только глаза темнели, как штормовое море, и то, что наставник отвергал он представлял ему позже, когда не оставлял никакой лазейки для ошибок. На следующий день мужчина пренебрежительно фыркал и обрушивался на ученика с новой критикой, сопровождая ее ядовитым:

— Привыкай, полезно от излишней гордости!

Кого люблю — того и бью! Не надо думать, будто Кантор шпынял юношу исключительно ради садистского удовольствия. Айсену требовалось препятствие, преодоление — в том числе и себя, требовалось научиться отстаивать не только право на ошейник и не только тогда, когда его совсем припирали к стенке.

Кстати об ошейнике, — трубадур не упускал случая пройтись по этой своеобразной детали облика молодого человека.

— У, опять эту дрянь в мой дом притащил! — подобное гадливое восклицание было еще самым скромным и вполне обычным приветствием. — Убери с глаз моих! У меня желудок слабый, может и стошнить ненароком!

— Ага, слабый, — скорбно соглашался Айсен, измеряя взглядом батарею из бутылок.

— Как тебе известно, водица у нас отнюдь не с Альпийских ледников. Ты же не хочешь, чтобы я отравился и умер во цвете лет, так и не открыв тебе всех секретов нашего искусства, которые еще не успел забыть?

— Что вы наставник! — Айсен смиренно склонял голову, пряча смешинки в глазах. — Я ежедневно молю Пророка, чтобы своим долголетием вы посрамили самого Мафусаила!

— Чертенок! — довольно усмехался мужчина, отвешивая парню несильный подзатыльник, от которого тот без труда уворачивался.

— И почили в бозе в окружении безутешных внуков и правнуков, унаследовавших нежные зеленые очи госпожи Элизы… — мстительно заканчивал Айсен, поминая надоедливую поклонницу.

Менестрель притворно хмурил грозные брови:

— Ты пришел заниматься или языком чесать, как кумушка у колодца?

А наследующий день Кантор опять вспоминал излюбленную тему:

— Слушай, может тебе еще кандалы нацепить для полного комплекта? Правда, греметь цепями будешь как призрак любимого дедушки… Хотя для кого как, тоже своего рода музыка.

— Когда у тебя День рождения? Я у юродивого Базиля по такому случаю его вериги выкуплю, тебе понравится…

— Вряд ли, — скептически пожимал плечами Айсен. — Вашими стараниями я скоро превращусь в полноценную нечисть!

— Мальчик, любовь, даже самая великая, вовсе не означает, что все свое время ты обязан обливать слезами драгоценный образ! Тем более что уныние есть смертный грех…

Характер у знаменитости действительно был несносный, прямо скажем кошмарный. Непонятно было, когда он говорит серьезно, а когда шутит в своей своеобразной манере, но по отношению к Айсену в его подколках и придирках не было ничего злого, и молодой человек даже начал находить удовольствие в их пикировках. Он точно знал, что этот человек никогда не унизит его и никогда не ударит словом по-настоящему больно, а то, что слова либо их отсутствие бьет куда больнее, чем кулак и плеть, он выучил крепко.

Айсен возвращался от него если не счастливым, то во всяком случае радостным и, как ни странно, умиротворенным. Возможно, что боль его никуда не делась, лишь отступив вглубь, но улыбка стала появляться на лице куда чаще!

Как раз к осени Кантор начал брать его с собой, когда решил, что юноша сможет перенести такое испытание для психики, как высший свет и знать без последствий.

В первый раз Айсен волновался настолько, пытаясь удержать в памяти хоть что-то из обширного свода правил западного этикета, в котором его наставник неожиданно тоже оказался знатоком, что едва не свалился в обморок, с трудом вспоминая, что людям полагается еще дышать. Однако в целом вечер у недавно овдовевшей баронессочки прошел тихо и мирно, хозяйка дома была полностью поглощена своим старым добрым другом, а немногочисленные гости — перемыванием им костей. От Айсена не требовалось почти ничего, и ему даже досталось небрежное замечание: «Какой миленький мальчик!».

И на том спасибо: Айсен испытал лишь облегчение, что не ударил в грязь лицом и справился. Никакого триумфа он не ощутил, только громадную усталость, как только отпустило напряжение.

Естественно, что дело не ограничилось единственной успешной вылазкой, и она повлекла за собой другие. Постепенно Айсен привык, наблюдая из тени громкого имени своего наставника за этой странной, непохожей ни на что жизнью, в которой романтические фантазии, набившие оскомину еще стараниями Фей, превосходно сочетались с изощренной ядовитой циничностью, дополняя друг друга. Интриги и первая дуэль на его глазах в сиянии шелка, и невинный флирт и почти ничем не прикрытые измены… Есть ли во всем этом что-то настоящее?

— Есть, мальчик, — заметил Кантор, глядя, как герой нынешнего турнира недовольно стряхивает с клинка густые тягучие темные капли. — Смерть — она всегда настоящая… Но вопрос ты задал хороший!

Он непривычно тепло улыбнулся ученику. Главным оружием трубадура против тех, кто превосходил его в родовитости, но не в уме, оставались дерзость и насмешки. Оружием, с которым не сравниться иной шпаге, хотя и клинок не выглядел в его руках неуместным. Кантор даже попробовал добиться чего-нибудь от Айсена и на этом поприще, но тут уже потерпел полное фиаско.

— Господи, да что ж ты ее боишься! Она не кусается! Во всяком случае, с той стороны… Обязательно запомни, что ты сейчас сделал! Может быть, тебе повезет, и твой противник умрет от смеха. Как ты собрался мчаться куда-то на край света, если и кухонный ножик в руках едва удерживаешь?!

— Я не собираюсь ни с кем драться! — протестовал молодой человек.

Кантор был не совсем прав. Гибкое, развитое давнишними занятиями танцем тело легко вспомнило ловкость, забытую из-за всех болезней и лавиной следовавших в его жизни перемен, из-за которых тренировки были заброшены. Так что проблема заключалась несколько в другом.

— Да? А грабителю на дороге ты тоже песенку споешь? — ехидно интересовался мужчина. — Слово, знаешь ли, иногда нуждается в подкреплении более весомыми аргументами. Точно блаженный!

Однако неизбежное все-таки случилось, причем как всегда в максимально неудачный момент. Обычно чертов ошейник оставался тщательно скрытым одеждой, но день был душным и очень жарким, и Айсен немного ослабил ворот, чтобы освежиться, будучи уверенным, что его никто не видит.

Волнение не помешало ему отыграть так, что Ее Светлость, на приглашение которой Кантор рискнул притащить своего ученика, осталась довольна и улыбалась юноше в высшей степени доброжелательно.

— Что ж, вижу, слухи нас не обманули, и ученик достоин учителя! Однако что с вами, мой друг? — все еще придерживая подле себя Айсена, обратилась Элеонора к трубадуру, едва успевшему в тайне вздохнуть с облегчением. — Вы не заболели, что решили вдруг стать рабовладельцем?

Серые, мгновенно сузившиеся, глаза мужчины встретились с потемневшими глазами юноши.

— Упаси меня Боже! — небрежно дернул плечом Кантор. — Я всего лишь взял его в аренду.

— Какое пятно на вашей репутации! — протянула Элеонора.

— Моя репутация настолько блистательна, что ее давно пора было слегка подпортить, — фыркнул Флев. — Неудобно, право, быть совершенством в нашем несовершенном мире.

Кантор привычно отшучивался, а заледеневший, бледный как полотно, Айсен стоял под перекрестьем взглядов, думая даже не о неизбежном ливне презрения на свою голову, а о напутствии наставника, судя по всему тоже изрядно нервничающего перед их общим выходом в столь блестящий круг.

— Опозоришь меня — шею сверну! — ласково пообещал менестрель.

Как он может допустить хотя бы тень подозрения в благородстве своего учителя! Ни чьей вины, кроме его в скандале нет…

— Ваша Светлость, — севшим голосом выдавил Айсен, запнувшись под обратившимся на него холодным взглядом герцогини. — Это… не знак унижения, а знак ожидания! Когда оно закончится, я сниму его.

Элеонору, кажется, позабавило его неловкое вмешательство, а вспыхнувший на щеках лихорадочный румянец умилил, и благоволение высокой особы было получено.

По глазам было видно, что Кантор желал бы высказать много «нежных» слов своему ученичку по возвращении домой, но вместо того произнес только:

— Поздравляю… — мужчина устало потер виски. — Сегодня ты приобрел удачное романтическое амплуа!

— Простите…

— Да мне-то что сделается! А вот как бы ты потом не пожалел о своем упорстве!

Айсен промолчал.

И все же даже Кантор был вынужден сдаться, едва ли не скрипев зубами, когда молодой человек засобирался в дальний путь. Так бездарно загубить все усилия, рисковать сложить голову каждый день ради чьей-то постели! Святому Якову, что ли, помолиться, чтобы излечил мальчишку от безумия!

Правда, основываясь на собственном богатом опыте, он мог сказать, что в подобных запущенных случаях не помогут ни самые горячие молитвы, ни разумные увещевания…

— Придется тебя провожать! — заключил менестрель, прежде чем некуртуазно надраться в одиночестве от внезапной тоски.

По счастью, известия пришли раньше, чем Айсен успел совершить фатальную ошибку. Во-первых, осада Фесса была снята, окончившись ничем, а после боя в районе Уджды и позорного поражения, рыцари — иоаниты и вовсе были вынуждены убраться в Валетту зализывать раны. Христово воинство все больше теряло влияние на Востоке, а о Фейране пришло короткое скупое известие: его видели и видели живым в Уджде.

Теперь Филипп, радовавшийся происходящему благодаря трубадуру перелому в судьбе юноши, оказался непреклонен, и взятый тиски между Керами и Кантором, Айсен был вынужден согласиться дождаться ответа на посланное Фейрану уже в Фесс письмо. Когда же он все-таки пришел, Филиппу оставалось лишь пожать плечами, сказав себе, что он сделал все, что в его силах, чтобы предотвратить трагедию:

— Признаться, я не ожидал, что он согласится! — заметил мужчина, зло отбрасывая от себя ни в чем не повинный лист.

Ослепший из-за вдруг выступивших от слез, Айсен отвернулся к окну, обессилено оперевшись на подоконник. Его шатало и кружило от нахлынувшего избытка чувств: он приедет!!! Любимый приедет сюда… и испытание закончится! Совсем скоро.

— Не так уж скоро! — бросил Кер, кажется, последние слова юноша произнес вслух.

— Я ждал почти два года, подожду и пару месяцев!

Мысленно Айсен был не здесь и не один. Страшно подумать, они могли разминуться с любимым в дороге!

— Ты так любишь его? — тихо спросил Филипп, подходя и опуская руки ему на плечи.

— Да.

— Жаль… — вырвалось у мужчины.

— Мне — нет!

Айсен обернулся, и Филипп осекся: такого света в глазах Кер не видел ни у кого и никогда!

Часть пятая

Узнавал ли он свой родной город? И да и нет. Даже за пятнадцать лет мало что меняется: все так же бурлит жизнь на улочках, кто-то грустит, кто-то смеется, торговки в рядах все так же выясняют отношения и обсуждают последние сплетни, все так же шныряют проворные воришки, на паперти пилигримы зазывно трясут ракушками, обещая мощи всех святых рая… А детали наверное просто стерлись из памяти.

«Даже помоев на улицах не убавилось и не прибавилось!» — неодобрительно поморщился мужчина, переступая лужу.

Это было похоже на встречу двух незнакомцев. Он бродил по городу своего детства и юности, как иностранец, хотя во избежание всяческих недоразумений сменил ставшую привычной одежду на темный уперлянд, а тюрбан на простое боннэ, пытаясь стать похожим на того, кем по сути и являлся — обычным представителем среднего городского сословия. Аптекарем ли, стряпчим… По зрелому размышлению, у него был выбор либо явиться так, как сейчас, пропавшим братом метра Кера, либо самим собой нынешним, но скрыв их родство, чтобы не доставлять тому неприятности с церковниками.

Да, здесь вряд ли кто-нибудь станет кланяться при виде уважаемого хаджи!

В одежде ли дело! Город, похоже, тоже уже не признавал его за своего, он просто его не замечал. Его гость не торопился никуда, бродя по городу, из которого ушел однажды, все больше понимая, что, наверное, эта прогулка ему была нужна. Она наконец позволила закрыть и запечатать двери в свою старую, полузабытую жизнь. Он убедился, что то прошлое действительно больше не имеет над ним власти и он свободен от призраков всех возможных обид, как и говорил. Все-таки это было хорошее чувство, пусть что-то и заставляло беспокоиться!

Мужчина никогда не считал себя сентиментальным либо суеверным, но на сердце словно повис какой-то груз. Тянул, мешал сделал вздох полной грудью, как будто случилось что-то непоправимое и в глубине души ты знаешь об этом, но не хочешь понимать.

Тристан медленно шел по улочке, уже видя издалека дом, в котором вырос, и остановился на углу, отмечая перемены и с удовольствием ловя детали, оставшиеся прежними.

Все же, это был уже не его дом, и давно.

Он не собирался подходить ближе. К тому же, в прямо дверях за разговором стояли двое: высокий русоволосый мужчина, небрежность во всем облике которого за версту выдавала музыканта яснее, чем чехол с инструментом за спиной, и черноволосый парень в ярко-голубом пурпуэне, тоже с гитарой под мышкой. Мужчина что-то сказал, небрежно придерживая его за плечо, и раздался звонкий смех, после чего паренек, не прощаясь, скрылся в темневшем проеме полностью, а его собеседник направился своей дорогой.

Подумав еще немного, Тристан рассудил, что не стоит объявляться прямо сейчас, запросто врываясь в дом без всякого предупреждения, пусть даже это и дом родного брата. Он двинулся мимо, любуясь на чем-то расстроенную и недовольную, но все-таки невероятно хорошенькую девушку в окне. Судя по отделке платья, она не могла быть никем, кроме его племянницы. Что ж, он лишний раз убедился, что Филипп на самом деле вполне благополучен во всех отношениях!

На подобной радостной ноте Тристан уже почти свернул на улочку, ведущую к его гостинице, когда одно случайно услышанное имя заставило его споткнуться и застыть на месте, не обращая внимания на брань какой-то матроны, которую он едва не сбил с ног.

— Фей, это Кантор только что был? Айсен дома? Метр Филипп его ищет.

Тристан обернулся как раз чтобы увидеть, как девушка вскочила, гневно тряхнув косами.

— Я не обязана следить за всеми приятелями папочкиного любимца! Тебе надо — ты и ищи! — выкрикнула она долговязому парню, даже ставней хлопнув в сердцах.

Молодой человек пожал плечами, точно ничего иного и не ожидал, и передал просьбу с кем-то из слуг, открывших дверь на стук.

Незамеченный ими мужчина так и остался стоять на углу, как будто утратив на некоторое время возможность двигаться. Но видимо, совладав с собой, решительно развернулся и скрылся за поворотом, не дожидаясь, пока названный выйдет на улочку.

Айсен…

Что, имя знакомое?..

И что в том странного? Не о нем ли и надеялся узнать, когда сюда ехал… В глубине души. Где-то очень глубоко.

Ведь отдал мальчика не кому-то с улицы, кто мог бы его обидеть, а родному брату, который голос не повысит, пока его совсем из терпения не выведешь! Филипп — человек долга, он о мальчике позаботится, чтобы там ни было…

Наутешался? Только к чему себя обманывать? Вот уж не повод, чтобы гордиться!

Айсен! Его синеглазое проклятие… Наваждение, не иначе! Болезнь, которую не лечит ни время, ни расстояние, и разумная логика отступает, разводя руками.

Сколько раз отсылал его, занимая себя работой, делами, — чем угодно, только бы не видеть! Отвыкнуть, как пьяница отвыкает от бутылки…

И ненавидел за то, что стоило поднять голову от записей или реактивов, видел его в уголке… Если не у самых ног в ожидании единого твоего жеста! Стоило переступить порог, слышал пение саза…

И сдавался, снова звал, говоря себе, что лучший способ борьбы с искушением — поддаться ему. Насытиться так, чтобы тошно стало! Чтобы не захотелось никогда больше…

Тошно — было! Видеть, как стелется под него мальчишка, послушный каждому жесту, ласкается к хозяину прикормленной бездомной кошкой, трется щечкой о руку… Все равно к кому, лишь бы кормила и не била.

Было, было! Тошно знать, что все равно тебе нужно видеть, осязать, ощущать его подле себя…

Айсен! Его бессонные ночи, когда даже после Ахмади Низама, к которому отправил в приступе отчаяния и злобы на себя, лежал без сна, едва удерживаясь, чтобы не подняться и выкрикнуть в темноту имя…

Эй, ты, там… К ноге, лежать, отдаться!

Спуститься самому. Взять, осушить прозрачные слезки, — хозяин добрый, хозяин доволен… Хозяин тебя трахает.

Нравится?

Невыносимо!

Что искал и что увидел в его глазищах перед тем, как отослать навсегда?

Безразличие. Равнодушие. Пустота… Какая-то искра дернулась, — но ее было мало и она угасла, не встретив поддержки.

Так тому и быть! Хватит… Когда бутылка рядом, пьяница не удержится, а наркоман — тем более!

Он — врач. Диагноз он выставил им обоим.

А что толку?

Первые дни он не был дома не потому, что избегал нового счастливого владельца своего котенка (что тому еще надо было?!). Просто не мог находиться там, где его больше не было!

А это чувствовалось сразу. Нет… Ни в одной комнате. Ни за этой стеной, ни за следующей. И никуда его никто не посылал, и твоя беда не вернется через четверть часа, чтобы спросить, что было угодно господину… Вообще не вернется. Постель, на которой он спал, убрана, комнатка, где его невольник жил — пуста, ни одной вещи не осталось, ни запаха, ни звука… словно его и не было.

Не было… Слава небесам, привиделось в угаре!

Благородный лекарь впервые наорал на прибравшегося старика-раба, который достался ему еще от учителя вместе с домом: ни за что, за какую-то мелочь… Едва не убил, если по-честному.

Это была ломка, хуже, чем отвыкание от черного опиума тяжелого больного, разве что он не ползал на четвереньках, не пускал слюни и не выл в потолок! Потом Фейран успокоился, поздравил себя с железной твердостью выдержки, и, вернувшись в Фесс из последней отлучки, первым делом отправился выяснять, не перепродал ли Филипп кому-нибудь мальчишку.

Ненадолго этой выдержки хватило!

И не перепродал. Зато описание тяжбы между купцом Кером и командором дес Фонтейн оказалось весьма познавательным! Настолько, что Фейрану еще долго снились кошмары с участием Айсена и его первого хозяина.

О чем он думал весь долгий путь по святым местам? Уж не о святом Пророке и сурах Корана! Кому признаться, кто поймет, как запрещал себе искать между строк в письмах брата упоминание о своем «подарке»… И тем более, какими потугами мучился, чтобы не выдать своего недуга! Уже поздно было сознаваться, что его преследовали эти глаза: ясные, чистые… то темнеющие, как сапфиры, то становившиеся прозрачней небесной выси в полдень. Глубокие, как сам океан…

Он видел их везде, узнавал своего раба в каждом похожем и непохожем мальчишке… Фейран даже попробовал научиться смирению: к чему возроптал против посланного Создателем?! Жил бы сейчас маленький игривый котенок в его доме, а уж узнал бы он другого мужчину или нет — это от его хозяина зависит! Был бы всем доволен, счастлив по-своему…

А теперь только и остается, что утешать себя, что брат его человек достойный и не бросит мальчишку ни в какой ситуации.

Время шло, Фейран не только примирился с мыслью, что он равно способен испытывать влечение как к противоположному полу, так и к своему собственному. Он титаническими усилиями убедил себя, что суть именно в этом, а синеглазый миловидный мальчик просто первым пробудил в нем подобные наклонности своими особенностями.

Ведь, верно: встреться он с Айсеном иначе, будь мальчик сыном кого-нибудь из его знакомых, соседей, просто юношей, которого он увидел на улице, разве взбрело бы ему в голову представлять с его участием подобные сцены? А и взбрело бы — посмел бы хоть пальцем тронуть? Верно?

Однако вновь обретенное подобие душевного равновесия не помешали хаджи, забыть о милосердии и заповедях Пророка и выполнить ампутацию руки, затягивавшей петлю на горле насилуемого ребенка, в день, когда по стечению обстоятельств на его столе в полевом лазарете под Удждой оказался сэр Магнус.

Угрызения совести хаджи эль Рахмана не посещали по сей день. Рука и без того была повреждена серьезно, возиться с нею — времени не доставало. Желания — тем более… Само собой, что рыцари выкупили своих, но командору дес Фоентейн тогда уже нечем было держать меч. Как впрочем, и удавку…

Это трудно было назвать местью, пусть достойный лекарь и пожалел, что в бою рыцарю не повредили еще одну часть тела, и он не может ампутировать и ее: случай, достойный стать примером божьего провидения.

Что касается обнаруженных у себя склонностей, как исследователь и натуралист, Фейран ставил эксперименты и, сделав над собой очередное усилие, даже посетил в Фессе ту самую школу, из стен которой когда-то вышел Айсен, выбрав мальчика примерно одного с ним возраста. Черты лица тоже были схожи, хотя не отличались такой же прозрачной тонкостью, движения не наполняла плавная легкая грация, и глаза были карими, а не синими…

Хотя возможно, проблема заключалась в том, что он просто не был Айсеном. Не желая мучить его дальше и насиловать собственную взбунтовавшуюся натуру, Фейран ушел, когда у мальчишки уже подводка потекла от слез, что он не может угодить господину.

Зато, это посещение вернуло мужчину к тому, с чего он начал.

Айсен… Нежный мальчик с ошейником на горле.

* * *

Айсен знал, что ожидание его закончилось, и до встречи осталось даже не несколько дней, а несколько часов или меньше, но радостный и возбужденный гомон внизу застал его врасплох и заставил вздрогнуть. Еще пуще забегали хлопотавшие слуги, звонкий голосок Анжелики требовательно интересовался на счет подарков… Скорее всего вот-вот появится Алан либо кто-нибудь еще, вовлекая и его во всеобщую суету.

Айсен поднялся со вздохом и направился к двери, но замер, так и не решившись ее открыть, а потом потеряно заметался по своей комнате. Это случилось… любимый здесь, и это не мечта, а реальность! Нужно просто выйти, сделать пару шагов и он его увидит…

Но что он увидит? Почему-то казалось, что хватит одного первого взгляда, чтобы понять любим ли он и есть ли у него вообще надежда или же все это время он жил самообманом! Страшно.

Простил ли его любимый за то, что он уже никак не может изменить? Юноша обнаружил, что его трясет. Страшнее всего было бы увидеть в его глазах спокойное безразличие. Два года долгий срок, даже если и было со стороны Фейрана какое-то чувство, оно вполне могло угаснуть!

Помнил ли любимый о нем? Или забыл сразу же, как только отдал брату, ведь ни в одном из писем, он даже не поинтересовался понравился ли тому его «подарок» — просто так, хотя бы из обычной вежливости. Не напрасным ли было ожидание…

Сердце стучало где-то в висках. Страшно, до колотья в груди страшно! Быть может, ему стоит подождать, пока его не позовут, пока метр Филипп не поговорит с братом… Айсен нервно посмеялся над собой, и заставил взять себя в руки: не станет же Филипп прямо на пороге увещевать Фейрана относительно его бывшего раба! И к чему было терпеть разлуку и ждать, если сейчас он станет прятаться?

Юноша все-таки спустился, но вначале уверенный, шаг его все больше замедлялся, и он остановился у порога, так не выйдя во дворик, где знакомился с племянниками Тристан.

Улыбается… — Айсен был вынужден опереться плечом о притолоку, потому что ноги его почти не держали. Мужчина стоял в пол оборота к нему и о чем-то спрашивал Алана, в ореховых глазах мерцали теплые искорки. Странно было видеть его в европейском платье, но Айсен узнал бы его в любой одежде, в любой толпе… С закрытыми глазами узнал бы только по негромкому звуку шагов, по одному прикосновению!

…Волосы отросли немного длиннее и кажутся темнее, чем он помнил. На лбу появилась морщинка и у губ тоже… Лицо осунулось. Юноша дрогнул, разглядев еще не успевший совсем побелеть шрамчик нал скуле. Любимый…

Глаза видели, а сердце боялось поверить. Айсен в изнеможении прикрыл веки, пытаясь хотя бы выровнять дыхание и выпрямиться, Фейран обернулся…

Фейран обернулся вслед вихрем умчавшейся Фей, которой срочно потребовалось что-то ему показать, и улыбка медленно стала блекнуть, застыв плоской приклеенной картинкой: на пороге, слегка в тени стоял молодой человек…

Черные волны волос кажутся немного растрепанными, в свободном развороте плеч угадывается напряжение, а тонкие нервные пальцы вцепились в косяк…

Среднего роста, худощавый, модные чулки подчеркивают стройность ног, голубой пурпуэн облегает изящную, но развитую фигуру, узкую талию украшает дорогой работы поясок, высокий чистый лоб охватывает шапель с прихотливым узором — несомненно, это его он видел, смеющимся с музыкантом. Мельком, не полностью, со спины.

А сейчас может разглядеть его лицо до последней черточки! Как и пронзительно синие глаза, которые одновременно молился забыть и увидеть снова…

Голос Алана, пролетевшая обратно Фей — разбили наваждение, и сознание расчетливо отметило сразу несколько обстоятельств. Первое, что Мадлена чересчур пристально и крайне неодобрительно за ним наблюдает. Второе, что, несмотря на отчетливо видный в распахнутом вороте ошейник, Айсен не двинулся, чтобы поклониться дочери хозяина или их гостю.

Папочкин любимец? Кажется, так.

И в «поклонниках» у такого тоже не должно быть отбоя! Раньше — не было, а уж теперь…

Фейран приподнял брови, с облегчением скрыв за отстраненным удивлением и полную растерянность, и необъяснимую злость, и что-то очень похожее на боль и горечь.

— О! Вижу мой «подарок» тебе понравился, раз ты его сохранил, — бросил он Филиппу.

— Даже приумножил, — сухо отрезал взбешенный Кер, взглянув на смертельно побледневшего юношу. — Идем же в дом!

Айсен отшатнулся с их дороги, словно его могло обжечь, но недостаточно быстро, чтобы не услышать предназначавшуюся Филиппу тихую фразу, небрежным прохладным тоном:

— Прости, просто не ожидал, что Мадлена потерпит в своем доме… мм… постельную принадлежность.

* * *

— О чем ты хотел поговорить со мной? — поинтересовался Фейран, когда все домашние были разосланы по своим делам, и они с братом остались наедине в его кабинете.

— Не о чем, а о ком! — резко одернул его Филипп. — Об Айсене.

Он не собирался заводить этот разговор так сразу, но судя по тому, чему только что стал свидетелем, откладывать его тоже было нельзя.

Фейран молча ожидал продолжения, не выдав себя даже движением пальцев, державших бокал. Лишь слегка дернул губами, давая понять, что удивлен предметом обсуждения между ними.

Этого оказалось достаточно, чтобы Кер-старший вышел из себя совершенно:

— Как бы между вами не сложилось, и что бы не произошло раньше, — процедил он, тяжело глядя на брата, — я попросил бы тебя быть более сдержанным! Оскорблений Айсен заслуживает меньше кого бы то ни было! Тем более от тебя!

— Какого горячего защитника он нашел в твоем лице, — протянул Тристан, увлеченно рассматривая содержимое своей чаши.

— К счастью, да! Но тебе без сомнения было бы приятнее узнать, что мальчишку замучил очередной насильник!

Против воли Фейран вздрогнул, прикрыв глаза. Филипп зло усмехнулся: щадить его тонкую душевную организацию он не собирался!

— Давай оставим громкие фразы, — досадуя на себя за непроизвольную слабость, заговорил Фейран. — Разумеется, как хозяин этого дома, ты вправе просить меня о чем угодно. Но я не совсем понимаю, какое отношение ко мне имеет твое имущество…

— Айсен — не имущество!! — загремел Филипп. Успокоившись с видимым усилием, мужчина продолжил. — Он стойкий отважный мальчик с чистым любящим сердцем, которое дано немногим!

Фейран едва не до хруста сжал челюсти: если сейчас брат углубится в перечисление всех достоинств юноши, как существующих, так и мнимых, — он не выдержит и сорвется тоже…

— Поздравляю, — саркастически бросил мужчина. — Однако меня это давно не касается!

— Видит Бог, я был бы только рад, если бы так и было! — с чувством парировал Филипп. — Здесь у него есть будущее, есть жизнь… И отнюдь не «постельной принадлежности», как ты «остроумно» заметил! Айсен талантливый мальчик, он упорно занимается музыкой, он развивается… Сама герцогиня Элеонора слышала, как он играет, и хвалила его!

— Вот как? — заметил Фейран, изобразив деланную улыбку.

Филипп сел на свое обычное место, вглядываясь в него настолько пристально, что становилось не по себе.

— Интересуешься? — вдруг совершенно спокойно спросил он.

— Интересуюсь, зачем ты рассказываешь обо всем этом мне, — дернул плечом Фейран.

— Затем, что именно к тебе Айсен хочет вернуться, — сообщил Кер.

Если он хотел потрясти своего собеседника, то ему это удалось сполна! Некоторое время Фейран смотрел на него в немом изумлении, не находя слов. Только сердце в груди как-то странно дергалось невпопад… А потом он опомнился.

— И давно? — ядовито вопросил Фейран.

— Года два, — в том же тоне отозвался Филипп.

— Не очень удачная шутка.

— Какие уж тут шутки! — мрачно согласился Кер. — Я обещал ему, что помогу вам встретиться и поговорю с тобой. Сейчас — я это обещание исполняю. Он очень ждал тебя, он любит тебя… Не понимаю за что, но любит! Если ты не испытываешь к нему того же, будь добр хотя бы объясниться. И объясниться в нормальном тоне! Не смешивая с грязью!

Пока он говорил, напускная язвительность и небрежность сползли с еще молодого лица мужчины, оставляя после себя лишь тоскливую усталость.

— Любовь… — словно бы себе сказал он, — любовь слишком громкое слово, им обычно называют все, что угодно. Я охотно верю, что тогда он испугался и просил его вернуть… Что Айсена ко мне влечет. Это нормально, в определенном смысле первым у него был я и…

— И последним тоже, — оборвал его Филипп, уже с жалостью наблюдая, как брат пытается себя убедить и перебороть. — Если вопросы верности, все что тебя беспокоит, я клянусь, что после тебя у Айсена никого не было, и нет!

Фейран вскинул на него глаза и тут же отвернулся.

— Даже твой Ахмади его не тронул.

— Это тебе Айсен рассказал? — криво усмехнулся мужчина.

— Представь себе, в отличие от тебя, я с ним разговаривал, а не трахался! — бросил Филипп, раздраженный тем, что брат похоже опять съезжает на привычную удобную дорожку.

— Ты меня осуждаешь, — Фейран не спрашивал.

— Осуждаю, — честно признался Кер. — И прошу как человека, не ломай Айсену жизнь. Не калечь ему душу еще больше!

Фейран молчал, глядя куда-то в пространство с болезненной усмешкой. Филипп смотрел на него с горьким недоумением: ведь видно, что мальчишка сидит у него занозой в сердце! Любит… Так почему не верит, зачем мучает и его и себя?

Что ж, остается надеяться, что веры Айсена хватит на двоих.

Рассудок гас и отказывался верить в услышанное, а сердце… Что сердце! Айсен не был уверен, что оно еще бьется… Что оно еще вообще есть! Там — застряло что-то тонкое, острое и холодное, как клинок в ране. Но он боялся, что если вынуть его, то просто изойдет болью, как истекают остывающей кровью в несколько минут…

Любимый, за что?! В чем я виноват перед тобой, что ты так суров? И неужели моя вина так тяжела…

Айсен пробирался обратно к себе почти ощупью. Он предпочел бы совсем ослепнуть, чем еще раз увидеть на лице любимого убийственную смесь равнодушия и презрения… Но ведь все еще впереди! А значит, надо дойти, побыть одному, успокоиться и попытаться научиться жить без цели и смысла.

Нет!! Не верю! Не хочу верить…

— Айсен?

Молодой человек ощутил некоторое подобие досады, когда не удалось миновать хлопотавшую по поводу обеда Мадлену: сочувствие в ее глазах убивало последние жалкие крохи надежды.

— Я… голова немного заболела… — с усилием выдавил юноша, лихорадочно ища какой-нибудь приемлемый предлог. — Я полежу чуть-чуть и… поем, наверное, тоже потом…

— Конечно, иди, — женщина понимающе погладила его по руке. — Я скажу, чтобы тебя никто не беспокоил. Если что-то понадобится, позови.

— Спасибо, — Айсен вымученно улыбнулся.

Он все-таки дошел до своей комнаты и уже там рухнул, как подкошенный. Голова разболелась уже не придумано, кровь стучала в висках кузнечным молотом. Не осталось ни мыслей, ни чувств, только вялой насмешкой где-то в глубине шевельнулась одна, когда он вспомнил, как совсем недавно метался здесь, замирая в счастливом предвкушении встречи, — о том, как много могут изменить всего пара мгновений!

Айсен снова и снова перебирал их в памяти, и никак не мог остановиться, пока они не закрутились безумной каруселью. Он видел, что Фейран не узнал его вначале… Да, наверное за два года он сильно изменился.

Хотя бы потому, что люди в таком возрасте меняются быстрее. Взять Алана: серьезный мальчик превратился в видного юношу… Айсен намеренно старался думать о чем угодно, лишь бы не о встрече с Фейраном и ее грядущих последствиях.

Не получалось! Маленький постельный раб тоже вырос во всех смыслах, поэтому теперь особенно горько. Маленький глупый котенок мог плакать в подушку от обиды, мог лечь и умереть от тоски, а ты знаешь, что тебе придется жить как бы не обернулось дальше.

С пониманием, что тот, кого ты упорно называешь любимым, на самом деле тобой только пользовался, как и все остальные до него, видя лишь забаву… Просто обращался хозяин с имуществом нежно и бережно. Такой уж человек!

Либо примириться с мыслью, что его долгое ожидание было напрасным, потому что любовь попросту оказалась смертной, как и все в этом мире.

И даже если оскорбления окажутся недоразумением, и после разговора с метром Филиппом, его единственный изменит свое мнение и примет его (Айсен поймал себя на том, что прислушивается. Глупое, глупое сердце…)… Жить, видя вечное отражение своего позора в его глазах? Кантор прав, умирать гораздо проще, юноша тоже знал, о чем говорил!

Единственный… Полжизни бы отдал, чтобы это было именно так! Чтобы его любимый был действительно первым, подарить ему не только душу, но и тело нетронутым…

Что уж теперь мечтать попусту! — Айсен с горечью посмеялся над собой и наивными фантазиями: уж давно пора от них отучиться. Все его предупреждали. Даже Грие, тот еще шутник… И не топиться же в колодце, как монашке после отряда кнехтов, выражаясь языком Фей!

Если его выбор — выбор осужденного между костром, веревкой и топором: остается его только принять!

За столом Алан с жизнерадостным простодушием поинтересовался:

— А Айсен где?

Гость слегка приподнял бровь, выражая свое удивление: разговоры это одно, какой бы горячий панегирик не посвятил Филипп юноше, а невольник да еще подобной категории за семейным столом — это совсем другое!

— Как удобно, — невозмутимо заметил хозяин дома, так чтобы его не слышали дети. — Ты бы наверное побрезговал сидеть с ним рядом. Пообедать вместе это же не в одной кровати кувыркаться!

У Фейрана глаза сверкнули знакомыми зелеными искрами, но он смолчал, возразить действительно было нечего. Он с удовольствием спал с юношей в одной постели, одновременно досадуя, что тот ведет себя как раб, и при этом совершенно естественно воспринимая, что мальчик ему прислуживает — он же раб… Нелепо было ожидать, что в таких условиях Айсен тоже сможет увидеть в нем кого-то, кроме господина!

Последняя мысль отозвалась в душе привычной сосущей горечью, истинную причину которой он старательно от себя отгонял.

Может, стоило не усердствовать, а попытаться взглянуть правде в глаза, почему это его так раздражает? Все равно, что купировать один симптом и уповать, что от этого болезнь пройдет полностью.

— Так где Айсен? — тем временем вернулся к поднятой теме Филипп.

— Он плохо себя чувствует, — тону Мадлены мог позавидовать айсберг, а направленный на деверя взгляд был еще менее доброжелательным, чем во дворике, ясно указывая на причину внезапного недомогания.

Алан дернулся, уже собираясь вскочить:

— А что с ним? Я узнаю?

Фей закатила глаза, а Мадлена одернула сына:

— Сиди. Каждому человеку иногда необходимо побыть одному.

Ого! Фейран с еще большим изумлением отметил, что синеглазый раб приобрел далеко не одного ярого защитника. И прочно вошел в круг семьи.

Он сам не понял, что испытал от этого знака, но к тому же ощутил нечто похожее на угрызения совести: наверняка Айсен слышал сказанные со зла слова, и его отсутствие объясняется именно ими. Проклятье, ведь сам же убеждал себя, что мальчишка ни в чем не виноват, независимо от того было ли его поведение безупречным или нет… Знал, что его увидит рано или поздно, и полагал, что вполне готов к встрече.

Как оказалось, не совсем. А если юноша в самом деле испытывает к нему хотя бы капельку чувства, иначе, чем подлостью его поступок не назовешь. Подло оправдывать свои слабости чужими грехами!

Под предлогом необходимости написать несколько писем и внести поправки в свои записи, которые со временем должны были стать книгой, Фейран уединился в той самой комнате, в окне которой видел Фей. В конце концов, она была самой светлой.

Однако размышления его были далеки от медицины, и веселого в них было мало, а точнее не присутствовало вовсе.

Айсен… Радоваться бы должен, что не ошибся, и юноше живется здесь совсем неплохо! Рад? Рад, что ему ничего не угрожает, что о нем заботятся. Он ведь нежный, хрупкий, — как цветок, выросший без солнца…

И вместе с тем откуда-то всплывало гаденькое желание увидеть, что ему больно, что он мучается без тебя… А если нет, — наказать за это! Именно за это, а не за все мнимые измены. Ну и кто ты после этого? Нелегко расставаться с иллюзией о своем благородстве! Мужчина совсем уже не понимал себя и тем более не представлял, что ему делать.

Айсен. Неужели правда ждал? Два года, не имея ничего, что могло бы дать надежду…

Устало потерев лицо ладонями, Фейран обернулся на неясный звук и резко выпрямился со смутным чувством «дежавю»: ну вот, как всегда — стоит о нем подумать и он тут как тут! Как будто чувствует…

Айсен.

* * *

— Извините. Не хотел мешать, гитару здесь оставил… — юноша старательно избегал встречаться с гостем глазами.

Инструмент, не чета памятному задрипаному сазу, действительно лежал в уголке на сундуке: вряд ли Айсен оставил его специально, чтобы спровоцировать встречу наедине.

— Подарок?

Само вырвалось! Фейран проклял свой язык, заметив, как немедленно напрягся мальчишка.

Впрочем, уже совсем не мальчишка! (Эй, совесть, можешь быть спокойна на счет того, что он вожделеет ребенка!) Черты лица, фигура полностью оформились, ни в одном из движений не осталось незавершенности — это был взрослый красивый молодой человек, несущий себя расковано, но не развязано.

— Да, — спокойно подтвердил Айсен последнее заключение. — Мадам помогла мне выбрать.

Он уже стоял у порога.

— Метр Филипп сказал, что ты серьезно занимаешься музыкой.

Это тоже вырвалось непроизвольно: что угодно, лишь бы задержать его еще хоть на мгновение! Фейран сам удивился этой вспышке отчаяния.

— Вы же сами говорили, что я хорошо играю, — Айсен все-таки развернулся. В синих глазах билось странное напряжение с толикой недоверия.

Мужчина поднялся, искренне пораженный даже не столько ответом, сколько тоном, каким он был произнесен, легким оттенком вызова.

— Ты помнишь все, что я говорил? — тщательно скрытое за язвительностью смятение.

— Все, — на этот раз вызов не почудился точно!

А еще присутствовала там целая гамма самых разных эмоций: грусть, сожаление, капля насмешки над собой, укор… И под ясным взглядом чистых глаз Фейран вдруг услышал в себе какое-то пронзительное неловкое чувство: неужели стыд, милосердное небо?!

И то верно, он своего наложника разговорами не баловал. Еще обещал, что никому не отдаст! А то, что утром сказал — даже за два года не забудешь, так и тех не прошло… Больно? За него больно? Так ведь сам же виноват!

Фейран подошел ближе, и юноша замер в болезненном оцепенении, как птица перед змеей.

— Я тебя обидел сегодня, — со внезапной нежностью тихо проговорил мужчина. — Прости!

Айсен судорожно перевел дыхание, — это был почти всхлип, стон: зачем? Зачем ты убиваешь меня этой случайной лаской?! Когда только боль — лучше, лучше, когда не знаешь, что может быть иначе… Не ждешь, и нет повода для упрямой надежды!

— За что же! На правду грех обижаться! — ресницы вздрогнули знакомым ломким жестом, но глаз он не отвел, и слез в них не было.

Фейран уже ничем не мог скрыть растерянности и потрясения, абсолютно не узнавая своего «котенка»: Айсен ли перед ним!

И давно уже не своего, не стоит забывать…

— Вот как…

Нервный смешок, с болью пополам, которую у юноши тоже уже нет сил прятать:

— Ну восемь лет из жизни запросто не вычеркнешь! Даже если попробуешь — напомнят. Мир не без добрых людей!

Айсен говорил это все намеренно, глядя в упор, — желая чтобы Фейран пришел в ярость, и он смог бы прервать пытку и уйти. В противном случае, юноша подозревал, что с ним вот-вот начнется истерика.

— Ты изменился, — всматриваясь в него, признал очевидное мужчина: выстрел пришелся в самое сердце.

— Это хорошо или плохо? К счастью, мы не в Фессе, и потерять язык за дерзость мне не грозит!

Фейран уже откровенно хмурился, все больше убеждаясь, что какую бы железную уверенность в себе Айсен не приобрел, и как бы точно в цель не ложились его упреки, то, что происходит с ним сейчас — далеко от определения «нормально». Не думая, не гадая что им движет, он решительно шагнул вперед и, прежде чем юноша успел отступить или сделать что-то еще, с силой обнял его, прижимая к себе.

— Ш-ш, успокойся… успокойся, родной мой… — слова приходили тоже сами собой, без участия сознания.

Айсен рванулся, словно его собирались убить! Еще раз и еще, но Фейран держал его крепко, осторожно поглаживая по волосам и плечам, пока юноша не сдался и не перестал вырываться, обессилено опустив голову ему на плечо.

Он чувствовал, что тело под его руками медленно, понемногу расслабляется. Айсена начало трясти, и Фейран не отпускал его до тех пор, пока дрожь не прекратилась и даже дыхание выровнялось.

…Кажется, он чувствовал тепло приникшего к нему тела даже сквозь одежду. Каждой клеточкой, как будто все нервы были оголены, и, не замечая того, водил щекой, ощущая кожей, губами мягкий шелк темных волос, вдыхал их аромат… Неожиданно руки юноши дрогнули, уже не отбиваясь, ладони легли на грудь — так неуверенно и робко, точно за это движение его могла поразить кара господня. Пальцы мелко подрагивали. Айсен просто стоял, уткнувшись лицом в шею мужчины и позволяя держать себя. Признание без слов…

Шаги в коридоре. Голоса. Очнувшись, Фейран едва не выругался вслух, но решил, что в целом оно к лучшему, что им помешали: есть время собраться с мыслями и попытаться понять, что между ними только что произошло.

Непростая задача, учитывая, что он и о прошлом не мог сказать определенно!

— Жду тебя после того, как все лягут, — мужчина отстранился и вышел, не задерживаясь.

Не заметив, как потеряно распахнулись чернотой глаза шатнувшегося от неожиданности юноши.

Любимый… Так близко, что слышишь стук его сердца — неровный, сбивчивый… Его дыхание колеблет волосы у щеки. Его руки, сильные поддерживающие объятия, ласковый шепот… Время остановилось, и мир перестал существовать.

Айсен боялся даже пошевелиться, открыть глаза, вздохнуть не в такт, спугнув тем самым драгоценное мгновение близости. Страшась поверить, что никаких преград между ними нет…

А может, и не было, не было ничего, кроме надуманных условностей, которые не могут иметь ровным счетом никакого значения, когда любишь! Юноша был бы рад, если бы можно было стоять так вечность!

Единственный мой, счастье мое, я все-таки важен для тебя, я тебе нужен… Жизнь моя, только не отпускай меня больше, только не размыкай рук!

Небрежная фраза хлестнула плетью по распахнутой навстречу душе. Айсен остался стоять, глядя перед собой невидящими глазами. Он был бы не против, если бы подступавшая истерика вернулась, но она ушла, схлынула, как вода в раскаленный песок, заодно прихватив с собою и остальные чувства. Мысли текли вяло и неохотно, как будто интересуясь с ехидцей, когда же он угомонится и перестанет их тормошить по одному и тому же поводу.

Айсен все же сел — на то же самое место, откуда встал Фейран, и прижался затылком к прохладной стене. Значит, вот что с ним будет… Быть вдвоем и все время ждать милости, гадая что именно последует — удар или ласка. Без конца отбывать наказание за то, что с ним делали силой, безжалостно пресекая даже тень неповиновения, и благодарить, что любимый им не побрезговал после этого, отзываясь на каждый щелчок его пальцев…

Тогда зачем все было? К чему были эти два года… Он не знал и не мог хотеть иной любви, чем та, которой оделял его господин по мере своего желания. Фейран сам захотел увидеть в нем большее… Так почему теперь, когда он безвозвратно изменил себя, любимый по-прежнему не видит в нем ничего, кроме игрушки на ночь?!

Любимой игрушки. Достойное утешение? Ведь хотелось же быть с ним любой ценой…

Айсен вскинул голову и поднялся, больше не сомневаясь в решении.

Сказать, что Филипп беспокоился за юношу, значит ничего не сказать. Поэтому увидев его в своем кабинете, испытал одновременно облегчение и тревогу, но Айсен выглядел спокойным и собранным. Молодой человек отвернулся от окна и без слов положил на стол половинки разомкнутого ошейника. И только после этого поднял взгляд на своего покровителя.

Тот, тоже молча, смотрел на куски металла, за которые мальчик так упорно держался, понимая, что Айсен переступил еще какой-то очень важный порог и… дело даже не в ошейнике!

— Я хочу уйти, — высказал свое намерение Айсен.

Филипп согласно покачал головой, — а что он мог сказать?!

Поэтому просто спросил:

— Куда?

Молодой человек улыбнулся слегка, благодарный за все то, что стояло за кратким вопросом.

— Сначала к Кантору: он не откажет. А там видно будет… Он говорил, что скоро собирается уехать в Париж или Брюгге. Может быть, поеду с ним, может, останусь… Не знаю, пока рано судить!

Филипп снова кивнул.

— Когда ты уходишь?

Айсен немного замялся.

— Надеюсь, ты не собираешься уйти только в том, что на тебе есть? — уже резче бросил мужчина. — Ладно, оставим! Тем более, вещи прислать всегда можно.

Юноша искренне засмеялся:

— Зная мадам Мадлену, уверен, что она в любом случае пришлет мне половину дома!

— Что есть, то есть, — с добродушной усмешкой согласился Филипп и резко сменил тон. — Значит, прямо сейчас?

— Так будет лучше! — Айсен опустил взгляд. — Я скажу всем, но на ночь уже не останусь.

— Хорошо! — согласился метр Кер и, подойдя к нему, опустил руки на плечи. — Но знай, что у тебя есть дом, в котором тебя ждут, в котором тебе всегда рады! Я ни разу не пожалел, что ты переступил его порог. Я горжусь тобой и был бы рад, если бы ты был моим сыном по крови, хотя она — последнее, что имеет значение!

У Айсена перехватило дыхание. На минуту он ощутил, как сжались вокруг надежным кольцом руки того, кого он действительно мог назвать приемным отцом, не иначе, и смог ответить лишь таким же коротким объятием.

— Удачи тебе, мальчик! Ты нашел себя, теперь сумей сохранить! И… дай Бог тебе счастья когда-нибудь!

* * *

Атмосфера, царившая в доме на следующий день, была бы уместнее на похоронах. Даже Фей выглядела подавленной. Айсен, как и обещал, попрощался со всеми, в том числе с ней, в очередной раз пытаясь помириться, и разговор вышел не простым.

— Что, больше нечего взять? Конечно, Кантор проведет тебя в любой дворец, а там и знатный покровитель найдется! Спасибо этому дому, пойду к другому, — издевалась девушка.

— Ты ошибаешься! Вы для меня семья.

— Да по какому праву! — эдакое признание молодого человека разозлило ее еще больше. — Кто ты есть!

Трудно говорить с тем, кому, похоже, просто важно оставить за собой главное слово.

— Никто пока, — согласился Айсен. — Вот видишь, это тебе важны титулы!

— Вовсе нет! — обиженная Фиона притопнула ножкой, но с боевого настроя уже сбилась.

— Фей, как бы хорошо не относились ко мне твои родители, я тебе не соперник. Если бы не они, меня скорее всего на свете бы уже не было… Тебе нечему завидовать!

Девушка молчала: она понимала, что неправа, что давно и за многое стоит извиниться, но делать этого не умела — она и не должна извиняться, она же барышня…

— Тогда почему ты уходишь? — увернулась Фей от более неприятной темы.

— Есть причина, почему я не могу оставаться здесь сейчас. — Айсен отвел взгляд.

— И причина эта появилась буквально сегодня! — съязвила она.

Фиона, конечно, была непоследовательной, вздорной, дерзкой, упрямой, но отнюдь не глупой. Едва уловимого знака, почти не ощутимой тени в глазах оказалось достаточно, чтобы она поняла, что попала в точку.

— Это из-за дяди? — она удивилась, а потом догадалась. — Он был твоим хозяином!

— Да, — отрицать что-либо было бессмысленно.

Нахмуренная девушка долго мялась, ощущая какое-то неловкое чувство, очень похожее на то, которое возникло у нее на пляже.

— Это… это он тебя так… бил? — наконец Фей подняла на стоявшего перед ней юношу круглые испуганные глаза.

Айсен вначале не понял о чем она, а когда понял, улыбнулся: просить прощения у него Фиона не станет, — да и не нужно ему это, — но ссора определенно осталась в прошлом.

— Нет, — он покачал головой, — он меня лечил.

— Но ты уходишь из-за него, — утвердительно сказала Фей, дернула плечом. — Ладно! Мы же не навсегда прощаемся, и ты будешь заходить к нам.

Она тряхнула косами, великодушно известив:

— Я на тебя не обижаюсь.

Айсен рассмеялся, и расстались молодые люди на вполне дружеской ноте.

Фиона сама не знала рада ли она тому, что Айсен будет жить в другом месте, а значит, видеть его она будет реже. Ее отец достаточно богат, чтобы она была не обязана выходить замуж за состояние. Она вообще не хотела выходить замуж: брак подразумевал множество обязанностей, а то самое, стыдное, слаще чего, говорят, в жизни нет, влекло за собой рождение детей. Этого Фей почему-то боялась до ужаса, да и нянчиться с младенцами — терпеть не могла. Просто… просто нравился ей Айсен и все тут! Только препятствия между ними были не в пример всяческим балладам.

После того, что выяснилось о юноше, она тем более не могла понять, что именно чувствует к нему: привязанность, симпатия смешивались то с брезгливой жалостью, то с негодованием на него же. Фей исподтишка поглядывала на своего обретенного дядюшку, оказавшегося интересным мужчиной в расцвете сил, далеким от образа горгульи в окружении реторт, и гадала — неужели он и Айсен…

Кошмар какой!!! Понятно, почему Айсен ушел. А может это его отец отослал, вон до чего сердитый…

— Где Айсен? — не выдержал не менее мрачный «дядюшка».

— Вопрос уже становится застольной традицией! — темперамент Фионы и тут не дал смолчать.

Как ни странно никто из родителей ее не одернул, а брат и вовсе послал понимающий взгляд. Фей вытаращилась на него, едва не разинув рот. Алан многозначительно дернул губами и уткнулся в тарелку. Девушка закашлялась, поперхнувшись глотком обычной воды, и впервые почла за благо последовать его примеру.

— Переехал, — ровно сообщил Филипп, успешно делая вид, что его интересует исключительно еда, а не направленный на него раздраженный взгляд Тристана.

Звякнула вилка. Пауза.

— Куда? — голос звучит как-то немного глухо.

— Не вижу причин, по которым это должно тебя волновать, — сказал, как отрезал.

— Вот как?! — у Фейрана глаза заискрили пуще фейерверка.

— Когда я ем, я глух и нем! — в свою очередь припечатала Мадлена, прекращая неуместное выяснение отношений.

А уже по окончании очередной совместной трапезы, остановив его в коридоре, добила деверя окончательно:

— Видит Бог, я сама упрекала мужа, что он поступил с братом недостойно. Всегда говорила, что этот дом и твой тоже, и мы будем счастливы тебя принять. Но если это подразумевает, что из него уйдет Айсен — было бы лучше, чтобы ты навсегда остался в Фессе!!

— Что это все значит? — Фейран буквально влетел вслед за братом, и дверь за его спиной оглушительно хлопнула.

— Вот что! — Филипп развернулся и просто швырнул по столу в его сторону обломки ошейника.

Некоторое время Фейран смотрел на ошейник, как будто пытался понять, что он означает и что требуется от него.

— Ты дал ему свободу? — наконец спросил он.

— Я дал бы ему свободу еще два года назад!! — рявкнул взбешенный Кер.

Фейран в невольном изумлении поднял на него взгляд, оторвавшись от двух кусков металла: он никогда не помнил брата в таком гневе.

— Я предлагал ему свободу едва привел из твоего дома. Я предлагал ему свободу как только Айсен пришел в себя после нового столкновения с Фонтейном, но он отказался. Он отказался даже после того, как над ним поглумилась орава сопливых мерзавцев, которые почему-то считаются друзьями моей дочери. Он не снял его перед Ее Светлостью и двором! Потому что мечтал, что это сделаешь ты!!

По мере того, как он говорил, Фейран все больше бледнел.

— Ничего, я даже рад, что так вышло! — усмехнулся Филипп. — Айсен сильный мальчик, он справится с разочарованием. Зато теперь знает, что любовь без уважения убога, и никогда не окажется на положении раба независимо от того есть на нем ошейник или нет! Не этого ли ты хотел?

Фейран не ответил, бездумно вертя в руках половинки пресловутого ошейника. В голове стучала одна мысль: любовь без уважения… Можно ли любить того, кого не уважаешь? И можно ли любить того, кого оказывается, совсем не знаешь…

— Значит, он ушел сам?..

— Сам! — жестко подтвердил Кер. — Ради Бога, скажи, что еще ты ему сделал?

— Да ничего! — бросил Фейран, раздраженный обвиняющим тоном брата. — Мы даже не поговорили толком, и я попросил придти…

Голос его постепенно гас, пока не сделался совсем беззвучным, а лицо не покинули последние краски: попросил?! Теперь это так называется? Что было от просьбы в его словах, и КАК мог понять их юноша, что вообще сбежал из дома!

Он сжал кулак с такой силой, что на ладони остался глубокий отпечаток от врезавшегося в нее ошейника. Сам же презирал мальчишку за то, что Айсен бросается на каждый его жест…

— За что боролся, на то и напоролся! — не скрывая удовлетворения, сообщил Филипп, правильно прочитав его мысли. — Объясни мне! Я — не понимаю! Чего тебе было надо? Ведь получается, именно как раб тебя Айсен полностью устраивал! Когда ходил за тобой по пятам, заглядывал в рот, ловя каждое слово, млея от счастья, что ты его по имени назвал и разрешил поцеловать руку… Чего тебе не хватало? Трахал бы сейчас своего котенка в свое удовольствие, а он бы тебе благодарными слезами ноги умывал!

Он жестом пресек попытки Фейрана вставить хоть слово. Тот и не настаивал особо — от отвращения мутило: тогда было тошно, а со стороны, оказывается, это выглядит еще хуже…

— Извини, дорогой брат! Ты бы прежде сам определился, чего ты хочешь! Не тратил бы нервы всем остальным и не мучил бы попусту мальчишку, виноватого только в том, что он имел несчастье в тебя влюбиться!! Я, кстати, так и не понимаю почему. Почему именно ты?! Что в тебе такого особенного? Вот уж верно, любовь зла!

— Спасибо! — в мужчине снова проснулся инстинкт самозащиты. — А ты уверен, что он так уж меня любит?

Безусловно, Айсена он желал — до безумия, умопомрачение, с которым он уже смирился. Но любовь?!

— Пожалуйста! — Филипп опять стремительно утрачивал выдержку. — Ты можешь хотя бы попытаться увидеть кого-то, кроме тебя? Можешь понять, что эти два года Айсен жил мыслью о том, что встретится с тобой!! Менялся, ломал себя — чтобы стать достойным! Кого?!! Самодовольного самовлюбленного болвана, который не видит ничего, кроме себя!

— Ты хоть знаешь, что с ним было, после того как ты от него отказался? Айсен жить не хотел! Он не ел три дня! Он говорить начал только тогда, когда мне удалось его убедить, что он тебе интересен!

— Ты, достойнейший и мудрейший брат мой! Как тебе в голову могла придти идея, послать его к другому мужчине?!

— Это я еще могу напрячься и сообразить, чего ты хотел. Я — могу понять, что любой парень либо девка, у которой ноги по колено в навозе, тебе в физиономию даст за такое пожелание… Но это свободный!! А Айсен — раб! Всю жизнь был рабом! Для него реальность, что его могут убить, насиловать, истязать, подкладывать под кого угодно — совершенно безнаказанно!

— Ты хотел, чтобы он доказал, что он человек? Вместо этого, ты доказал ему, что он — вещь!

— Не знаю как тебе, а мне стыдно! За весь человеческий род!

Мечущийся по кабинету, Филипп даже не смотрел на брата, опустившего голову, чтобы скрыть лицо.

— Ты! Ты живешь на Востоке добрый десяток лет! В каком возрасте Айсен попал в школу — ТЫ знаешь? Вообще знаешь, в каком возрасте туда покупают рабов??

Фейран молчал. Негодующая тирада брата перебивалась в ушах звонким голосом: «восемь лет жизни…»

— По-твоему, семилетний мальчик… 10-летний — может получать от этого удовольствие?! Осознанно торговать собой?! ДА БЫЛ БЫ ЭТО ХОТЯ БЫ ТОРГ! Ты ведь понимаешь, — по глазам вижу, что понимаешь!

— Это все Айсен тебе рассказал?

— Не все! Слава Богу, что не все, я не каждую ночь вижу кошмары!

— Что ты от меня сейчас требуешь?!

— От тебя? — Филипп выглядел разочарованным. — Ничего!

* * *

Не замечать очевидного, отворачиваться от правды людям бывает удобно по разным причинам. Однако все просто: если что-то не нравится, неприятно либо не вписывается в понятия, которые привык считать единственно верными, — закрой глаза и убеди себя, что все совсем не так, как выглядит. Удобно — вот верное слово…

Удобно назвать мальчика испорченным и обвинить за собственные желания на его счет. Чего тут сложного, постельный раб и невинность — понятия взаимоисключающие.

Удобно оправдывать себя тем, что не делаешь с ним ничего, что не делали еще сотня другая мужчин, только ты, конечно же лучше, ведь ни разу не причинил ему боли когда брал. А когда от неумолимого чувства вины станет уж совсем невозможно отмахиваться, куда удобнее обвинить мальчика в неразборчивости и безразличии, да так, что сам безоговорочно в это поверил.

Но рано или поздно игнорировать реальность становится невозможно, и тогда столкновение оказывается еще более жестким, потому что приходится разбираться с последствиями того, что натворил в заблуждении.

То, что от правды, как и от себя, ему никуда больше не деться, — Фейран понял, едва увидел юношу. Понял, что бежать куда-либо уже бессмысленно, и два года, потраченные на бесполезную борьбу с собой, были потрачены зря: синеглазый раб ему был необходим. Даже не в каком-то сексуальном смысле… Необходимо не то что видеть Айсена, а просто знать, что он где-то рядом и это возможно.

Стало страшно. Страшно своей слабости. Он и забыл, что сердце не только мускульный орган для перекачивания крови и болеть может не по причине физического недуга! Не хотел вспоминать.

Любовь… Фейран отказывался упоминать это слово, как будто оно могло ободрать губы! Откуда ей взяться, с чего? Он ведь действительно не знает этого мальчика, чем он живет, чем дышит…

И никогда не пытался узнать, как бы подразумевая, что ничего стоящего внимания в невольнике, предназначенном для постельных утех, кроме симпатичной мордашки быть не может. Уговаривал и убеждал себя, чтобы не привязаться к нему еще сильнее, не оказаться еще более уязвимым перед неожиданным чувством к нему, с которым и без того не мог совладать.

И это тоже было удобно: уступить своему сумасшествию, пользоваться юношей, одновременно обвиняя его за то, что хочется большего, и делать вид, что с ним ничего не происходит.

Однако всегда наступает момент, когда даже себя обманывать уже не получается. Несколько мгновений, что он держал Айсена в объятьях, снесли последние остатки стен, которыми он отгораживался от своей нежеланной любви. Словно плотину прорвало, захлестывая его с головой! Фейран забыл обо всем окружающем мире, кроме прижавшегося к нему юноши. Не хотелось думать ни о каких проблемах и обязанностях, ни о каких последствиях, — лишь наслаждаться близостью. Святая уверенность, что все решится само собой.

Уже решилось! Фейран не нуждался в подсказках Филиппа, — у Айсена глаза говорили яснее любых возможных слов. Но за что — ему? Что было между ними такого, что стоило двух лет ожидания?

Так не бывает! Это слишком хорошо!

И все же мой… Он ждал, жадно ловя каждый шорох, кровь гулко стучала в висках. Хотелось похитить, спрятать его ото всех, как сказочному дракону свою добычу, упиваться юношей как дорвавшийся до сокровищницы скупердяй, любить его всего — руками, глазами, вдыхать аромат волос, ощутить сладковатую свежесть дыхания у губ и пряный запах желания, любоваться прозрачным румянцем, каждую черточку целовать, целовать ладони, с таким трепетом касавшиеся его груди… Хотелось обнять его снова и больше никогда не размыкать рук.

Сцепив зубы, Фейран всю ночь не сомкнул глаз, даже уже понимая, что Айсен не придет…

— От тебя? Да пожалуй, что ничего!

К демонам пылкую отповедь Филиппа! Брат только озвучил то, что он знал и сам, но упорно отказывался видеть, пока истина безжалостно не подступила лицом к лицу.

— Где он сейчас? — воспользовавшись паузой, Фейран спросил о главном, вместо того, чтобы вступать в пререкания, потакая своему норову. И без того уже наделал бед!

— Ты все-таки не успокоишься, пока окончательно не испортишь жизнь Айсену! — бросил Филипп с неприкрытым сожалением.

— Я не успокоюсь, пока не поговорю с ним хотя бы! — отрезал Фейран. — Ты скажешь, где он, или мне выяснять самому?

— Что ты, зачем же я буду так тебя утруждать! — едко усмехнулся Кер. — То, что Айсен у наставника — не секрет. Но я уже не уверен, что разговор между вами необходим! Когда сердце сплошная рана, любое небрежное прикосновение причиняет боль, а у Айсена и так было ее достаточно… Оставь его!

— По-твоему, я не способен принести Айсену ничего, кроме боли? — хмуро поинтересовался мужчина.

Филипп окинул его внимательным взглядом.

— Боюсь, что да, — вынес он категоричный вердикт. — Во всяком случае, не пытался до сих пор.

— Никогда не поздно попробовать! — Фейран решительно поднялся.

— Хорошо бы, — тихо согласился Филипп ему вслед, — хорошо бы, в самом деле, не поздно было…

* * *

— Айсен!

Юноша, неторопливо идущий по улице с корзинкой снеди, не обернулся на оклик — мало ли какие шутки способно сыграть с рассудком изъязвленное сердце!

Фейран опустил голову: не услышал или не захотел услышать?

Это сперва хотелось просто помчаться к нему, но мужчина взял себя в руки, заставляя себя в кои-то веки подумать умом, а не не в меру раздутым самолюбием. Он обидел мальчика, жестоко обидел, пусть и невольно на этот раз. И что, явиться теперь с заявлением «до меня наконец-таки дошло, что я тебя люблю, можешь быть счастлив»? Айсен, после всего, что пережил, заслуживает немного большего, чем снисходительное одолжение!

К добру ли, к худу, Фейран тогда никого не застал дома. Когда он с грехом пополам нашел требуемый адрес, бойкая девица, ничтоже сумняшеся, сообщила, что господа изволили отбыть развлекаться. Мужчина прождал до позднего вечера, потихоньку шалея от бешенства, чтобы увидеть, как тот самый пегий субъект с неизменной гитарой практически заносит юношу на себе.

Фейран не знал и не мог знать, что после изнурительной бессонной ночи бесед и увещеваний у Кантора элементарно сдали нервы. Чем смотреть на закаменевшее воплощение вселенской печали, ожидая еще пару лет пока она рассеется, трубадур потащил парня по всему, что способно отвлечь от переживаний и вернуть радость жизни: поздний завтрак в кабачке, череда лавок, балаганчик каких-то его темных бродячих приятелей и жонглирующая Коломбина в одном трико, посылающая воздушные поцелуи всем желающим и озорные подмигивания… Айсена тут же вовлекли в какую-то пьесу, Кантор, прихлебывая из горлышка объемной плетеной бутыли, выдавал комментарии по ходу репетиции. Под конец, на помосте творилось уже форменное безобразие, а наставник предпринял попытку затащить подопечного не куда-нибудь, а в веселый дом: как он может судить о чем-то, если не пробовал ничего другого? Если бы не кристально ясный, абсолютно трезвый и вдумчивый как всегда взгляд, — Айсен бы рассердился и обиделся.

Однако молодой человек все равно сопротивлялся предложению со стойкостью, достойной первохристианского мученика, поэтому чересчур долгий день закончился тем, что Кантор за спонтанным ужином едва ли не насильно напоил юношу вином — высшего сорта, чтобы бедняга хотя бы эту в ночь смог заснуть и не мучить себя.

Как он не возмущался про себя, что никогда не мечтал о роли няньки, сгрузив отключившегося после второго же стакана измученного Айсена на спешно раздобытую для него постель, трубадур присел рядом и в приступе непривычной нежности взъерошил и без того растрепанные пряди спящего ученика:

— Сссука… — в отличие от жеста, в голосе тепла не было ни грана. — Убить эту гниду что ли!

Возможность представилась гораздо быстрее, чем он мог предположить. Не трудно было догадаться, что за мрачный тип остановил его на следующее утро.

— Мон сир Кантор ле Флев? — вежливо осведомился мужчина.

И кажется именно его менестрель приметил предыдущим вечером, подпирающим стены, когда волок Айсена домой… Кантор ухмыльнулся про себя: О! Явление праведника! По всему, парнишка господинчику тоже не безразличен, но это вовсе не означает, что он, Кантор, приветливо распахнет двери и сломя голову бросится соединять руки и сердца. Староват уже для амурчика, да и проучить кое-кого не мешало бы!

— Он самый. Чем обязан? — трубадур изобразил самую обаятельную из своих улыбок.

— Мое имя Тристан ле Кер. Я знаю, что Айсен у вас, — прямо назвал свою цель Фейран. — Мне необходимо встретиться с ним.

— Никак не возможно! Юноша сейчас умирает от разбитого сердца, а сие процесс тонкий, хлопотный… Посторонних не терпит.

— Вы издеваетесь?!

Как он и предполагал, терпением и выдержкой горе-возлюбленный не отличался.

— Что вы! Издеваться это ваша прерогатива, а я всего лишь немного играю на нервах! — Кантор небрежно оперся на стену над плечом «гостя».

— Прекратите паясничать! — Фейран снова отступил, понимая, что его не стесняясь провоцируют на конфликт.

Однако ему и так понадобилось все его самообладание, чтобы придти сюда снова. Ведь не привиделось же, в конце концов! Отчаянная надежда в синих глазах и прерывистый от затаенной боли вздох, умиротворенно опустившаяся на плечо головка… Неужели все это смогла перечеркнуть небрежная оговорка?! Да так, что мальчишка вдруг пустился во все тяжкие…

О да, тебе куда приятнее было бы увидеть, что Айсен за эти сутки выплакал все глаза, сгрыз ногти до локтей и пробил голову о стену!

— Что за насмешки! — процедил Фейран.

— Упаси меня боже! — Кантор сделал круглые глаза, которые вначале наполнились безмерной печалью, чтобы затем полыхнуть злым огнем. — Смеяться? Какой кошмар, какая бестактность!

Он уже практически загнал собеседника в угол своим напором и даже приобнял его за плечи, отчего Фейрана передернуло.

— А хотя вы правы, я смеюсь, — резко сменил тон трубадур и внезапно, не выпуская жертву из цепких объятий, выдал звучным баритоном. — Смейся, паяц! Над разбитой любовью… Гениальная строчка, вы не согласны? Надо подсказать кому-нибудь!

— Прекратите! По какому праву вы смеете обращаться в подобном тоне! — тоже разозленный до предела Фейран буквально стряхнул его с себя. — Я вообще пришел не к вам!

— Ах вы пришли! Простите, что никто не рыдает от счастья! — в голосе Кантора уже не осталось ни следа насмешки. — Чтобы окунуть тебя в канаву за все твои подвиги, мне никаких особых прав не требуется!

Он наклонился вплотную, не давая возможности противнику вставить свое слово.

— Любишь хорошеньких мальчиков? Иди в бордель! Там тебе за отдельную плату на блюдечке подадут хоть девочку, хоть мальчика, хоть жареную рыбу. А к Айсену не смей приближаться ближе, чем на полет стрелы, пока он сам не захочет видеть тебя!

Кантор выпрямился с прежней, полной обаяния улыбкой.

— Простите, «вас», — и аккуратно расправил смятые его рукой складки, прежде чем в удовлетворении удалиться.

Фейран не стал ни догонять, ни возражать, — в противном случае дело точно окончилось бы дракой, а он и без того уже унизил себя дальше некуда.

— Айсен! — чего больше в голосе: раздражения или страха, постепенно перерастающего в нечто, очень напоминающее панику?

Все просто: Айсен не хочет его видеть, как без обиняков сообщил его своеобразный наставник, и трудно упрекать юношу в том, что он не желает знать человека, который последовательно, раз за разом унижает его и приносит одну только боль!

Что он вообще сделал для этого мальчика, чтобы требовать хотя бы элементарной привязанности, не говоря уже о взаимности, верности? Что вылечил — так это его обязанность, долг врачевателя, призвание если уж на то пошло… Что не отправил после этого на рынок, равнодушно вышвырнув обратно в мир, где его подкладывали под каждого встречного с этой… грушей в анальном проходе? О да, безусловно, есть чему гордиться! Да и думал-то, вовсе не о том, чтобы защитить ребенка от посягательств.

Что ласкал его в постели? Положим, не всегда, а долгие ласки превосходно помогали справиться с собственной неловкостью от ситуации. И к тому же, ведь самому нравилось, наслаждался зрелищем, как в его руке твердеет член юноши, как учащаются его вздохи и темнеют глаза, как Айсен прикусывает пухлые, выразительные губки, и все равно не может сдержать стон… Как он отзывается на малейшее прикосновение, выгибается следом за движением ладоней, неторопливо скользящих по его коже, и разморенный, сломленный истомой, мечется на простынях, потерявшись в нахлынувшем возбуждении, чтобы потом свернуться клубочком под боком — теплый, мягкий, сонный, — прижимаясь к мужчине всем телом, переплетая ноги, и доверчиво прильнув щекой к груди или плечу…

От подброшенных памятью картин, Фейран едва подавил рвущийся из горла вой. Идиот! Как он мог отказаться от всего этого! Как смог дожить до сегодняшнего дня и не сойти с ума без него?!

Как мог его отдать хоть кому, даже брату! А ведь Айсен действительно ему верил, даже после всего, что с ним делали в жизни. Для него их близость была близостью на самом деле, знаком безоговорочного доверия, единственным знаком любви, которому его научили…

А других знаков он мальчику и не показывал! С каким-то мерзким холодком, пробравшим сердце, Фейран честно признал, что ни разу доброго слова ему не сказал просто так, лишь какие-то глупости, которые все шепчут в постели…

Но даже преданный столько раз, Айсен все равно ждал, любил, верил. Чтобы в конце концов дождаться…

— Айсен! — юноша не смог бы его не заметить, он шел прямо навстречу.

Удрученным, сломленным или убитым событиями молодой человек не выглядел, скорее сосредоточенно задумчивым.

Однако пока Фейран заново перебирал сотню и один передуманные способы начать разговор, юношу остановил какой-то молодой мужчина.

— Луи! — Айсен оживился, с искренней радостью улыбнувшись ему. — Ты задержался, метр Кер ждал тебя еще день тому…

— Дожди какие! Там не дороги, а болота! — до отступившего Фейрана долетали обрывки оживленной беседы между знакомыми, которые дальше шли уже вместе.

Фейран отвернулся, чувствуя себя кем-то, вроде навязчивого воздыхателя. В приступе раздражения он решил не искать больше встречи, подождать, хотя сам не понимал чего он хочет дождаться…

Уязвленное самолюбие заткнулось уже к вечеру, еще один день Фейран продержался на силе воли, развлекая племянников, а когда в тишине ночи больше ничто не могло отвлечь, он понял, что эта вредная пакость, причинившая столько зла, издыхает в последних конвульсиях.

Что ж, мир не вертится вокруг него, и можно только порадоваться, что юноша обрел нормальную полноценную жизнь! Вопрос в том, есть ли еще в этой жизни место ему, или он разрушил все безвозвратно… Наверное, это было бы даже в чем-то справедливо, после того, как он с усилиями, достойными лучшего применения, выпихивал влюбленного в него мальчика из своей!

Самолюбие в последний раз щелкнуло клыками и испустило дух. На утро мужчина снова ждал, когда Айсен выйдет из дома и им представится возможность объясниться, не откладывая это еще на два года.

— Айсен! — голос предательски дрогнул.

Неужели судьба вдруг решила стать благосклонной?

Молодой человек запнулся на ровном месте. И обернулся.

* * *

За два года мальчик вырос, научился не вздрагивать и не опускать глаз, услышав свое имя. И то, что сейчас стояло в их глубине — вышибло воздух из легких, стерло из головы готовые стройные логичные фразы, а мгновение показалось бесконечно долгим от того, что Фейран там увидел…

Исступленная, отчаянная, горячечно-безумная, вынимающая душу смесь обреченности и надежды, от которой становится жутко.

Фейран не заметил как шаг его сам собою замер. Он просто стоял напротив не в силах подобрать ни одного слова, дыхание перехватило…

Айсен заговорил первым.

— Вы что-то хотели? — тихо проговорил юноша.

— Да…

Иногда самый глупый ответ — самый верный, потому что самый честный. Тебя, навсегда — вот что стало бы единственным правильным ответом, однако эти слова так и не прозвучали. Наверное, показались слишком нелепыми и вычурными немного опомнившемуся мужчине.

— Что же? — Айсен как-то неловко перевел дыхание: как человек, который понимает, что уже оступился в пропасть, но удержаться ему все равно не за что, а падение неминуемо.

— Ты не прогуляешься со мной? — неожиданно даже для себя услышал Фейран.

— Что?! — юноша ошеломленно заморгал, ожидая, скорее всего, чего угодно, кроме такого небрежного предложения. — Зачем…

В синих глазах отразились недоумение и растерянность.

— Нам с тобой о многом нужно поговорить, разве нет? — Фейран уже действительно взял себя в руки. — И довольно давно…

Поговорить… Это предложение было не совсем то, чего Айсен мог ожидать, и совсем не то, чего мог бы желать, но тоже имело право на существование. Юноша побледнел слегка, а упрямое сердце снова зашлось в рваном безумном ритме, в голос требуя быть рядом с любимым и не лишиться возможности на объяснение с ним.

— Хорошо… — юноша двинулся вниз по улице к реке.

— Айсен, я должен извиниться! — торопливой скороговоркой заговорил Фейран, спеша выплеснуть наболевшее за дни разлуки. — Я не имел права оскорблять тебя, не зная, как ты жил… И я не имел в виду ничего унизительного, только то, что мы могли бы побеседовать без помех!

— Хотя… — после паузы признался мужчина с принужденным смешком. — Наверное, имел! Если бы ты пришел ночью, сомневаюсь что я смог бы удержаться и ограничиться одними словами… Рядом с тобой я теряю рассудок!!

Айсен изумленно вскинул брови, не зная чувствовать ли себя польщенным или принять как новое обвинение.

— Спасибо! За честность…

Некоторое время они шли в тишине и, не сговариваясь, выбирая пустынные улочки и безлюдные места, пока не остановились в каком-то маленьком запущенном садике со сломанной оградой.

— Твой наставник тебя не хватится? — спросил мужчина, чтобы просто нарушить молчание.

— Кантор мой друг, а не хозяин, — совершенно спокойно пожал плечами Айсен, глядя куда-то в сторону. Прогулка помогла собраться с духом и ему.

— Да, хозяев у тебя теперь нет, — согласился Фейран, ощущая себя крайне неловко и неуютно оттого, что юноша защищается даже на самое невинное его замечание.

— Вам это не нравится? — поинтересовался вдруг Айсен и с интересом взглянул на него, склонив голову к плечу. В отличие от прошлой встречи, истерики не было и в помине.

— Отчего же! — Фейран не нашелся, что можно ответить на подобный вопрос.

— Наверное, нелегко увидеть равного в том, кого привык видеть у своих ног, — мягко заметил Айсен, улыбка горчила на губах. — Не терзайте себя, я понимаю! То, чем я был, любить трудно, а уважать и вовсе не за что. Но что же поделаешь… Жизнь переписать нельзя.

Молодой человек даже несколько виновато развел руками.

— Вы благородный человек, но не вините себя, — продолжил он отворачиваясь. — Вы мне ничем не обязаны. Я ни в чем никого не упрекаю и ни о чем не жалею. Чтобы между нами ни было дальше, вы уже дали мне очень и очень многое!

Фейран молчал, раздавленный его великодушием: это значит, что ты меня прощаешь? Эти слова — чтобы он не чувствовал себя таким виноватым? Но подобная благодарность ему не нужна!

Осталось ли еще что-то кроме…

— А ты в самом деле изменился…

— Вам это неприятно?

— Нет! Почему же… Я ведь и раньше совсем ничего о тебе не знал! — честно признался мужчина.

— Что же вам мешало?

Страшный вопрос, на который нет ответа.

— Я…

Неужели все… Неужели этот разговор — последнее прости?!

Фейран резко поднялся с основания ограды, на которое присел, и, протянув руку, отвел растрепанные ветром темные прядки, упавшие на лоб юноши — Айсен вздрогнул, как будто в него попала молния!

— Подари мне один день, пожалуйста! — вдруг безнадежно попросил мужчина. — Я обещаю сделать все, чтобы ты о нем не пожалел тоже…

* * *

Человек — странное, парадоксально неблагодарное существо! В большинстве своем, людям свойственно задуматься и оценить имевшееся, только тогда, когда они в лучшем случае встают перед непосредственной угрозой этого лишиться. Если не безнадежно позже.

Айсен, осыпающий мужчину фантастическими ласками и целующий руки господина лишь за то, что тот вспомнил его имя, когда позвал к себе — злил и раздражал. Зато сейчас, когда они просто шли рядом по улице, даже не касаясь друг друга и смотря в разные стороны, — у Фейрана голова кружилась от близости юноши, а сердце сжималось в груди и сбивалось с ритма, заставляя переводить вздох, как недорослю-подростку на первом свидании.

Свидание… Хотя смех далеко не самый веселый, над собой, великовозрастным закоренелым прагматиком, ни с того ни с сего без памяти влюбившимся в мальчишку, — посмеяться можно было бы! Как говориться, сам бог велел.

А вот для Айсена свидание или же просто прогулка с тем, кто его волнует — наверняка впервые!

Много это или мало — кто сможет измерить? Новая мысль ударила даже не изысканной светской пощечиной, а увесистой оплеухой базарной торговки: вот ты и первый для него… Все раздумывал, анализировал, копался в себе, чего-то хотел, требовал и бесился, запутавшись, а ответ на все вопросы, как это обычно и бывает, оказался прост и очевиден. Первый поцелуй, первая ласка, первое свидание… Он скомкал это, лишив юношу возможности испытать щемящее очарование первой любви.

Действительно первой, ставшей для него событием и откровением. Солнцем, под светом которого Айсен поднялся и расцвел.

«Вы уже дали мне очень многое…»

Но сколько же я у тебя отнял, малыш! — с горечью признал Фейран, и это преступление, пожалуй, превосходило тех, кто пользовался беспомощностью одинокого ребенка для удовлетворения похоти.

— Что-то не так? — тихо спросил Айсен, заметив, как мужчина нахмурился с тяжелым вздохом.

— Нет-нет, — очнулся Фейран, и, чтобы разбить неловкость между ними, предложил первое, что пришло в голову. — Не хочешь перекусить?

Удивленный Айсен неуверенно пожал плечами.

— Здесь недалеко «Сытый гусь», можно зайти туда…

— Не помню такого места, — невольно улыбнулся мужчина, когда они дошли до кабачка, и отмечая, как уверенно юноша держится. — А ты частенько здесь бываешь!

И тут же обругал себя, увидев, что Айсен напрягся.

— Приходилось, — с усмешкой ответил юноша. — С Фей спорить бесполезно.

Снова, хотя его слова не имели никакого оскорбительного подтекста и не несли в себе намека, Тристан ощутил стыд.

— Я рад, что тебя так хорошо приняли, — мягко сказал он. — Ты совсем освоился, даже говоришь чище, чем я теперь.

— Мне было кому помочь, — синие глаза затуманились от какого-то давнего воспоминания, — Метр Филипп и мадам Мадлена столько сделали для меня! Алан — мне друг, и Фей тоже хорошая… Когда не зацикливается на какой-нибудь рыцарской истории!

Тристан рассмеялся страдальческой гримасе юноши, и ледок отчужденности и недоверия был сломан.

— Кажется, моя племянница и ее компания не очень тебе нравятся! Филипп говорил, что… — потемневший взгляд Айсена насторожил мужчину, и он закончил осторожным вопросом, — вы не слишком поладили?

— У нас нет ничего общего, — спокойно объяснил юноша, опуская глаза. Возможно, когда-нибудь он расскажет об этом, но сейчас повесть, как на самом деле они «не поладили» с Илье и Дамианом выглядела бы так, словно не получив любви, он пытается играть на жалости.

Тристан сделал себе заметку на будущее: ясно, что Айсену пришлось нелегко, но не стал развивать неприятную тему, боясь нарушить хрупкую ниточку между ними. Он что-то спрашивал о пустяках, молодой человек отвечал — Тристан не смог бы сказать что, просто слушая голос, и не мог отвести глаз от сидевшего напротив юноши, тихо сиявшего румянцем, то и дело нисходящим до призрачной белизны под этим жадным пристальным взглядом.

Растерянный, смущенный, непонимающий совершенно, чего ему нужно ожидать, Айсен нервно улыбался, но сопротивляться собственной мечте трудно, почти невозможно. Он забывался, растворялся в любимом. Тристан коснулся его руки, и у юноши пресеклось дыхание. Сил на борьбу уже не осталось, то, что выглядело уверенностью — было спокойствием осужденного на эшафоте, который ждет знака о помиловании или сигнала к казни. Их встреча становилась одновременно счастьем и пыткой, но прервать ее Айсен не решился бы: пусть так! Что же поделаешь, если иначе не получается… Пусть. Хотя бы на один день поверить, что любовь возможна, что она не выдумка упрямого наивного мальчишки… что она может быть взаимной. А боль… Он же сам говорил, что с любимым и боль — это радость!

Пусть этот день будет твоим без остатка, как ты просишь! — мягко мерцали синие глаза, и Фейран терялся в их глубине, способной вместить в себя столько чувств:

— Ваше путешествие… — тревога.

— Жаль, что ты сейчас без инструмента, я бы очень хотел послушать, как ты играешь…

Всплеск горделивой радости:

— Мы можем зайти?…

— Нет уж! Твой наставник пообещал свернуть мне шею, если я к тебе подойду!

Смех, и мужчина вдруг понимает, что никогда его не слышал раньше.

— О! Кантор невероятный человек!

Беспощадно задушенная ревность! Обыденная беседа двух людей, ни чем не выделяющихся и не привлекавших к себе внимания окружающих, становилась таинством, связывавшим их теснее любых обрядов. Слова действительно не имели значения, единственное, что было важно — то, что самый дорогой человек рядом.

Они все-таки идут к дому. Айсен забегает только на минутку, пока любимый ждет его на улице, и, едва схватив дрожащими пальцами гриф, вылетает обратно, растерянно озираясь…

— Замерз? — прежде, чем юноша успевает запротестовать, ему на плечи опускается плотный уперлянд. — Вечер прохладный.

Руки — сильные, родные — на плечах, обнимая… Не выдерживая этой сладкой изощренной муки, Айсен разворачивается навстречу и прижимается к мужчине, утыкаясь лицом куда-то в район ключицы.

— Что вы…

— Не зови меня на «вы» больше! Пожалуйста…

— Хорошо, — юноша кивает, не поднимая головы. И отстраняется внезапно со смущенной улыбкой. — Только оденься. Мне не холодно.

— Ты же дрожишь весь!

Айсен не ответил, опуская ресницы, и у Тристана перехватило горло. Айсен… Хрупкое синеглазое чудо! Как можно было надругаться над ним, истязать или просто пользоваться им, как хозяйка пользуется полотенцем, вытирая руки! Все равно, что мочиться в сосуд, предназначенный для священнодействия! Его лелеять нужно, восхищаться, каждую черточку целовать…

Как он помнил, губы юноши сладкие, теплые, нежные — нежнее лепестков, а легкое касание их — пьянит крепче вина! Но почти сразу Фейран встревожено отстранился: напряженный Айсен осторожно высвободился и отвернулся, глядя в сторону потемневшими глазами.

— Прости… — мужчина тоже сделал шаг назад.

Проклятье! Трудно делать вид, будто не понимаешь причину подобной реакции, и никому кроме себя спасибо не скажешь, что теперь любое неосторожное слово или ласку Айсен воспринимает, как понуждение к сексу и бесцеремонность.

— Прости, — повторил Тристан с виноватой усмешкой. — Рядом с тобой я с ума схожу!

— Нет, ничего! — после недолгой паузы, юноша решительно тряхнул волосами, и попросил. — Погуляем еще?

— Как хочешь, — с облегчением согласился Тристан.

Некоторое время они шли в молчании. Айсен просто ждал, не решаясь назвать даже себе чего именно, чтобы не спугнуть ненароком привередливую птицу-счастье… А его горе-возлюбленный не заводил нового разговора из опасения снова расстроить юношу. Филипп прав, когда в сердце столько ран любое прикосновение может причинить боль: молодой человек слегка оживился и в полной мере вернулся к реальности только тогда, когда они оказались у городских ворот.

— Куда мы идем?

— Ты хорошо знаешь окрестности?

К удивлению Тристана, легкая тень, все еще сохранявшаяся в синих глазах, проступила сильнее: видно, все же не так сладко жилось Айсену эти два года и не все они были праздником… Мужчина ощутил укол совести: то, как он со зла швырнул невольника брату, точно приевшуюся безделушку, не выглядит преувеличением или недоразумением — он бросил мальчика, на самом деле бросил на произвол судьбы.

— Знаешь, — Тристан загадочно улыбнулся, не позволяя юноше сосредотачиваться на неприятном, — я хочу тебе кое-что показать…

Идея была сумасшедшей, но возможно, смогла бы отвлечь его от переживаний после поспешного поцелуя и преодолеть вернувшуюся неловкую натянутость.

— Что?

— Увидишь! — мужчина прислушался к доносившемуся поблизости монастырскому колоколу, отмечающему время. — Это далековато, но если поторопимся немного, то как раз успеем. Тебе понравится!

Заинтригованный, Айсен не протестовал, теряясь в догадках, лишь удивился еще больше от того, что его проводник свернул в поля. Идти действительно пришлось долго, особенно когда Тристан с несвойственной ему задорной усмешкой: «надо же, помню еще!» повернул на почти заросшую стежку, вероятно, когда-то все же бывшую дорогой. Крутой поворот вдоль пригорка, занятого арьергардом отступающей рощицы, и Айсен без подсказки догадался, куда его ведут — к видневшимся вдалеке развалинам.

Местечко и впрямь было живописными, но, подходя ближе, Тристан все больше выглядел разочарованным: само собой, что за пятнадцать лет предоставленные ветрам и дождям стены обветшали сильнее, чем он знал, а от башни осталось нечто, напоминающее гнилой старушечий зуб. Подниматься на это «великолепие» было попросту опасно для жизни. Мужчина обругал себя уже в который раз за день: романтика романтикой, но надо не забывать и головой думать!

— А что здесь было? — восхищенный вздох за спиной прервал поток самообличения.

— Замок. Небольшой, — улыбнулся Тристан, радуясь, что задумка удалась, и юноша забыл о чересчур поспешном поцелуе.

А главное, что здесь, вдали от всяческой суеты их только двое.

— Кто его разрушил? — Айсен гладил ладонью веточки ольховника, которым густо заросла восточная стена.

Мужчина пожал плечами. Вообще-то еще Луиза в свое время поведала ему историю о молодой паре, погибшей во время очередной драки за власть сильных мира сего, но ее подробности не задержались в памяти. К тому же, он привел сюда юношу не для того, чтобы пугать кровавыми историями о сожженном со всем обитателями доме, замученном хозяине и его жене, выбросившейся из окна.

— Пойдем, — Тристан протянул руку, помогая Айсену подняться по осыпавшейся кладке в наиболее удобном для этого месте, и развернул в сторону, противоположную той, откуда они зашли.

…Замок стоял на холме, на высоком берегу и внизу спокойно несла свои воды Гаронна. Река еще не прошла через город, и они были чистыми, почти до прозрачности, с зеленовато стальным отливом глубины. Низкий берег плавно переходил в заливной луг с разбросанными по нем островками деревьев, справа соединявшимися в настоящий лесок, постепенно теряющийся в голубоватой дымке. Погода стояла ясная, и слева можно было различить шпили и башни Тулузы, а над всем этим горел закат, окрашивая розовато-лиловые перья облаков в оттенок червонного золота…

Затаив дыхание, Айсен пил глазами раскинувшееся перед ним великолепие, совершенно особую, наполненную звуками жизни, тишину, простор, пронизанный лучами уходящего светила, в то время как Тристан любовался тонкими чертами самого захваченного зрелищем юноши. Сиянием распахнутых глаз в оправе бархатных черных ресниц, легким намеком на улыбку, тронувшем губы… его восторгом, его радостью, беззащитной открытостью миру — за одно такое мгновение не жалко отдать жизнь целиком, если она без него !

Так и не отпустив плечи, мужчина придвинулся к Айсену теснее, и тот обернулся, отвечая на улыбку:

— Ты привел меня сюда, чтобы показать солнце… — в невинной фразе почувствовался вдруг какой-то иной смысл.

Мое солнце это ты! Тристан канул в синеву предназначенного ему взгляда, в котором тоже плескались золотые лучики, и тихо попросил:

— Сыграй что-нибудь…

— Сейчас? Здесь?

— Самое время! — истово произнес мужчина. — Оглянись: на тебя смотрит сам Бог, и весь мир сейчас ждет!

Это было верно. Первые неуверенные аккорды прозвучали как ответ на тайну бытия. Набирая силу, мелодия вплелась в шепот волны, дыхание ветерка, скрыла очарованием волшебства горькую суть рассыпающихся руин, и перемешалась с алыми брызгами света, в которых солнце купало затихшую под ним землю. Она спрашивала, она звала, она была ослепительным небом в предчувствии грядущей ночи… Она была жизнью. Она — была! Музыка влекла за собой из переплетения звуков в смешение чувств. Она ничего не брала себе, она приглашала войти, вслушаться, и ждала ответа…

Струны умолкли, и поцелуй уже не выглядел неуместным или поспешным, словно став продолжением песни. Собственно, ею он и был!

Некоторое время они просто стояли, ловя губами дыхание друг друга, и Тристан с удивлением прислушивался к необыкновенному ощущению цельности в себе, завершенности, как будто обрел что-то предельно важное, отсутствие чего ухитрялся раньше не замечать.

* * *

Сумерки обрушились внезапно, возвращая парящие где-то в «нездесь» души на бренную землю.

— Мы не успеем… — шепнул Айсен, не отстраняясь.

Тристан вздрогнул: слова прозвучали, как ответ на еще не заданный вопрос. Однако заставил себя произнести почти небрежно:

— Не тревожься! — он обнял юношу крепче, чувствуя себя так, как будто ступает по тоненькой скользкой кромке на краю ледяного обрыва и может сорваться вниз в любой момент. — Нам никуда не нужно спешить…

И это тоже был своего рода ответ: зачем? К чему требовать еще чего-то, когда самое важное у них уже есть?…

Тристан боялся разомкнуть руки: прерывать миг абсолютного единения казалось святотатством, как будто уйти с этого места, оборвать звенящую на надрыве струну пронзительной нежности — явилось бы катастрофической, непоправимой ошибкой! Словно единственный шаг мог стать роковым, тем самым необратимым проступком, после которого безвозвратно меняется и человек, и его судьба, и смысл в ней уже перестает существовать…

Но вечно стоять так они, к сожалению, не могли. Забывшись, молодые люди уже пробыли на развалинах куда дольше, чем следовало, и теперь действительно вряд ли успели бы вернуться в город до закрытия ворот. К тому же, быстро темнело, и вскоре дорогу найти стало бы совсем затруднительно.

— В самом деле, уже поздно! — со вздохом сожаления улыбнулся Тристан, ловя себя на смутном, но тяжком ощущении, что он все же что-то упустил. — Пойдем?

Кивнув, Айсен сошел с обрушившейся кладки следом за мужчиной, успешно делая вид, что речь и правда идет не более чем о пристанище на ночь. Этот закат точно отравил его, разъедал душу ядовитой смесью надежды и самых сокровенных мечтаний, от которой не существует противоядия. Но юноша был спокоен, — как человек, который знает, что ему больше нечего терять и нечего бояться, потому что все страхи давно уже стали явью.

— Куда? — с какой-то странной улыбкой спросил молодой человек, но Тристан не смотрел на него в этот момент и не видел ее.

Мужчина медлил с ответом: ничего подобного он заранее не планировал, да и было нечто неправильное в том, чтобы вести Айсена туда, где он когда-то встречался с давней любовницей. Однако ни вопрос, ни ответ на него не имели для юноши ровно никакого значения — когда сердце заходится в агонии, какая разница здесь или там… Какая разница, где умирать.

И умирать теперь было не жалко. Любимый звал и просил, предлагая руку, чтобы помочь, и это было так болезненно-остро, как последний глоток воздуха перед стынущей глубиной дна. Как долго они шли на этот раз, и как называется постоялый двор в предместьях, на удивление приятный и уютный, куда привел его Тристан, молодой человек сказать не мог. И вряд ли бы нашел это заведение на следующий день, хотя местечко, как и его хозяева — несмотря на удар, гордо восседающий у стойки на пивной бочке старикан со щербатой кружкой, размером на добрую пинту, и его дочь, отличающаяся не менее могучим сложением, — были весьма колоритными.

Пусть так! Это было даже лучше — просто место. Просто один дивный день, который подходит к концу. Просто одна ночь… Огонек желания, никуда не исчезавший из светлых глаз мужчины, вспыхнул ярким откровенным пламенем, когда они оказались в снятой комнате. Он помнил этот огонь, ясно узнавал его в коротких взглядах Тристана…

Пусть! Пусть будет так, если нет ничего иного. Айсен потянулся к нему первым…

Поцелуй вышел резким и жадным. Юноша, знающий лишь как отдаваться, даривший себя любимому без остатка, всегда послушный, покорный чужим желаниям, — сейчас брал, требовал все, что ему только могли дать до капли! Тристан, раздумывавший о том, как выйти из щекотливой ситуации с одной кроватью, не нарушив хрупкой связи между ними и не настроив опять против себя стыдливость Айсена, оказался захвачен врасплох настолько, что даже не сразу ответил. А когда ответил…

Это не было почти случайностью, попыткой воссоединения, пробой пера; и не было трепещущим крещендо слияния двух душ на переломе судеб. Это была страсть — чистая, подлинная, — и огненное буйство в крови, заставляющее бренную плоть плавиться тягучей лавой…

Все было неправильно, все не так. Их первая настоящая ночь, ночь возлюбленных, а не раба и господина, должна была стать событием, знаком взаимности и примирения, символом того, что изменились оба. Она не должна была случиться в гостиничной комнатушке, все достоинство которой — постель со вроде бы свежим бельем.

Но изменить что-либо было уже невозможно. Они не смогли бы остановиться даже под угрозой немедленной казни. Тристан запустил руку в густые волосы юноши, слегка оттягивая их назад, вторая рука без участия сознания крепко прижимала к себе гибкое тело за талию, хотя Айсен и не думал отстраняться, позволяя убедиться в охватившем его желании. Это был поцелуй-сражение, в котором они перехватывали друг у друга судорожный вдох, чтобы в следующий момент слиться еще яростнее.

— Малыш… солнце мое синеглазое!

Губы мужчины спустились ниже, оставляя на горле пятна ожогов, и юноша откинулся, вцепившись пальцами ему в плечи и выгнувшись сильнее. Тристан поддерживал его одной ладонью у затылка, вторая уже ласкала конвульсивно сжимающиеся ягодицы. Плохо контролируя себя, Айсен приподнимался, потираясь пахом о напряженную плоть мужчины, чувствующуюся под одеждой. От близости его тела было жарко, юноша дрожал, как в лихорадке, и было бы бессмысленно отрицать, что он тоже хотел заняться любовью не меньше Тристана… Но почему тогда на душе так тяжело и больно?

Может быть, потому, что она уже не умеет ничего другого? Ничего, боль это жизнь, он помнит! — Айсен раздраженно дергал пояс, который никак не хотел сниматься, хотя куртка и рубашка были уже распахнуты.

— Не спеши… не торопись… — мужчина очень кстати подсадил его на стол, сдвинув остатки их ужина, потому что низкий шепот над ухом вызвал совершенно обратную реакцию: у юноши просто ноги подкосились.

Однако, воспользовавшись удобным положением, он плотно обхватил коленями бедра возлюбленного, не давая отстраниться даже на то время, чтобы расстегнуть наконец мешающий пояс, и одновременно, обрывая шнурки, стягивал с Тристана его одежду… И те же поцелуи — извержением вулкана!

Это было нереально выдержать и сохранить здравый рассудок. Резким рывком в несколько шагов, мужчина практически перебросил юношу на пресловутую постель, предварительно сдернув с него чулки. И на несколько мгновений, пока раздевался сам, вбирал в себя невиданное, потрясающее воображение зрелище. Его стыдливый мальчик даже не двинулся, чтобы прикрыться, раскинувшись на простынях — обнаженный, полностью открытый, до малейшего уголка немыслимо соблазнительного тела, в котором не осталось ничего мальчишеского или детского.

…Аккуратные ступни упираются в кровать, безупречная линия согнутых в колене ног, свободно раскинутых, — открывая взгляду промежность и полностью восставший среднего размера член, лишенный крайней плоти со знакомой золотой капелькой, вид которой свел Фейрана с ума окончательно и бесповоротно. Узкий таз с по-прежнему округло выступающими косточками, слегка впалый живот, гладкая кожа груди с горящими от жгучих ласк ягодами сосков… небрежно откинутая за голову кисть, тогда как музыкальные нервные пальцы бездумно гладят нежную внутреннюю кожу бедра. Пятна румянца на скулах, и распухшие от поцелуев губы густо-вишневого цвета, а глаза, потемнели от желания до синильной черноты — если бы он не знал точно, можно было бы подумать, что Айсен находится под действием вина или наркотика…

Все было абсолютно неправильно! Не так, как должно было быть, смутное ощущение катастрофы усиливалось все больше. Однако и Тристан был не в лучшем, чем юноша состоянии. Это трудно было назвать объятиями или прелюдией. Они словно стремились раствориться друг в друге, перестать существовать, прекратить это мучительное для обоих безумие. Такого Айсена, который не просил, не ждал безропотно, а брал все сам — Фейран не знал, и противопоставить ему было нечего. Айсен страстный и Айсен покорный — еще неизвестно, какое из этих зелий более опасно!

Мужчина покрыл жгущими жалящими поцелуями каждый миллиметр извивающегося под ним тела, чувствуя, что рот юноши оставляет на его коже свою летопись этой ночи. Это было колдовство, наваждение! Что осталось в этом брызжущем огнем страсти мороке от робкого, маленького раба, мечтавшего доставить удовольствие господину?!

— Стоило потерять два года, чтобы узнать тебя таким!!

Не раздумывая Тристан наклонился, впиваясь губами в розовый бутон головки, теребя языком золотой стерженек, спустился ниже, прихватывая тонкую кожицу мошонки, пока пальцы осторожно массировали кольцо ануса и вдвигались внутрь… Айсен закричал, оставляя ногтями на плечах мужчины глубокие борозды и орошая себе живот белыми терпкими каплями.

А в следующий момент юноша извернулся, оказываясь сверху.

— Подожди! Малыш, не торопись… — Тристан из последних сил соскребал остатки самоконтроля: у Айсена давно не было никого, вход в его тело показался совсем узеньким, так что юношу можно было принять за девственника. Немного семени и слюны — плохая замена смазке, особенно учитывая, что анус не был достаточно растянутым.

— Тебе же больно будет! Постой…

Вместо ответа, Айсен резко опустился вниз — всем телом — принимая в себя возбужденный мужской орган так глубоко, как возможно, и утыкаясь лбом в мокрую от пота грудь любимого, чтобы скрыть гримасу боли.

Больно? Это хорошо! Счастья без боли не бывает, это он уже тоже выучил!

Ему не понадобилось даже делать еще что-либо: оба были на пределе, ощущения жаркой тесноты, сокращения мышц, непроизвольно сопротивляющихся болезненному вторжению, — заставили Тристана сорваться в ошеломляющий водоворот оргазма.

Несколько отчаянных вдохов, позволивших юноше немного расслабиться, да и двигаться стало чуть легче, но он все никак не мог найти ритм — хотелось сразу все: целовать, трогать руками везде, вбирать и вбирать в себя пульсирующую от напряжения плоть любимого. Долго этой пытки мужчина не выдержал, возбуждение и не думало спадать, наоборот набирая предельную остроту. Тристан опрокинул Айсена навзничь, и, придерживая его за запястья, просто вколачивал себя в бьющееся юное тело, шепча какие-то глупости о том, какое чудо его мальчик… ненаглядный, единственный, только его! Что таких, как он, — больше нет на свете, и без него никакой свет не имеет смысла…

Юноша кончил снова, еще более бурно, а к тому времени, как мужчина вторично оказался близок к пику, у Айсена начали закатываться глаза. Юноша слабо всхлипывал, уже не пытаясь что-либо делать, по пылающим щекам текли слезы. Тристан бережно повернул его на бок, мягко лаская рукой.

— Потерпи немножко, родной… — он вычерчивал поцелуями узоры на шее и плечах любимого, гладил языком в ложбинке позвоночника. — Я сейчас…

Айсен втянул воздух, с силой подаваясь назад и вжимаясь ягодицами в пах мужчины. Не слыша, что выкрикивает его имя, мешая с признаниями в любви на родном языке. Любимый прав, стоило ждать два года, чтобы пережить этот день и испытать эту ночь! Он дрожал, истекая семенем снова, и после, и не мог остановиться…

— Тише, тише… Тише, счастье мое, радость моя, сокровище синеглазое! — Тристан гладил его везде, куда мог дотянуться, целовал висок, плечо, шею у ушка.

Айсен хотел бы видеть его глаза, но не повернулся: любимый все еще был в нем. Айсен ждал…

— … котенок…

Показалось, что сердце остановилось… Господи, как же больно!

Но он ведь знал! Знал, что так и будет. Знал, когда отдавался ему сегодня, знал раньше…

Больно? Это значит, что ты живешь! Зачем-то еще живешь…

Любимый! Пожалуйста! Одно только слово! Одно… То самое, главное!

Но его не было. Губы мужчины легко скользнули по виску, не чувствуя, как бьется в агонии сердце в теплом соблазнительном теле, покоящемся в обманчиво надежном кольце его объятий.

* * *

Все сказки когда-нибудь заканчиваются, даже сказки о любви. Или вернее сказать — особенно сказки о любви?

Сказка вышла горькой, любовь безответной, но разве это умаляет ее хоть чем-то… Так и не сомкнувший глаз, Айсен тихонько высвободился из крепко обнимавших его рук безмятежно спавшего любимого и стал одеваться, стараясь двигаться как можно бесшумнее.

Слабость? Трусость? Скорее, подсознательное желание избежать нового приступа боли любой ценой: так увечные берегут раненую руку или ногу.

Только вот душу уберечь куда труднее, если совсем невозможно…

Нет, до скончания дней он не пожалеет об этой ночи, как и обо всех предыдущих с ним! Но в единственное окно уже настырно лез ранний сероватый рассвет. День миновал, и ночь тоже кончилась… Не значит ли это, что пора заканчивать и историю целиком? Сколько еще подобных дней и ночей он сможет выдержать, не сойдя с ума от безысходности? Все равно, что посадить умирающего от голода человека за пышный праздничный стол связанным, и заставить наблюдать за пиршеством, дразня недосягаемым и недоступным.

Недозволенным.

Как ни странно, Айсен улыбался, когда собирая вещи, обнаруживал их в самых неожиданных местах: боль обладает странным свойством — достигая некоего предела, она уже как бы не ощущается, словно чувствительность даже не притупляется, а отключается вовсе. Погруженный в себя, молодой человек не уловил шороха и вздрогнул при звуках еще сонного хрипловатого голоса, не сразу найдя в себе силы обернуться:

— Куда ты собрался? — приподнявшись на локте, Тристан недоуменно смотрел на оцепеневшего юношу, хотя в глазах мужчины было все же больше непонимания, чем недовольства. — Еще рано, иди сюда…

Он улыбнулся… И глупое сердце снова зашлось в какой-то невообразимой судороге, соединившей невозможно упрямую веру и обреченное ожидание следующего неизбежного разочарования. До чего же ты жесток в свой честной доброте, мой самый благородный на свете любимый!

Отгоняя от себя сладкую отраву наваждения, Айсен резко вскинул голову, глядя прямо в глаза его единственному мужчине. По-прежнему, самому дорогому…

— Не надо! — сорвалось с губ само собой.

— В чем дело? — встревоженный надломом в его тоне, Тристан резко сел на постели. — О чем ты?

— Нет, — уже совсем твердо произнес Айсен, отворачиваясь к двери, ладонь ломко легла на ручку. — Ты… вы же получили, что хотели.

Тристана словно ударили по лицу, разом стряхнув блаженное умиротворенное состояние, накрывшее его после ночи любви и страсти. Он ошеломленно смотрел на юношу, недоумевая, что страшного могло стрястись за те несколько кратких часов, которые они проспали в одной постели, теперь сплошь сбитой и запятнанной спермой после происшедшего вчера «побоища».

— А разве ты не хотел? — Тристан нахмурился.

Однако едва эти слова были произнесены, против воли выдавая его растерянность, мужчина понял, что совершил еще одну ошибку, которую можно было бы назвать роковой без преувеличения: он никогда не видел такого лица у Айсена, и никогда больше не хотел бы увидеть! Несколько мгновений, побледневший до восковой смертельной синевы, юноша молчал, глядя на возлюбленного расширенными и какими-то… жутко выцветшими глазами.

И под этим взглядом Тристан не мог не то что пошевелиться или что-то сказать — все мысли застыли осколками льдинок на лету.

— Хотел, — ровно согласился Айсен, и чему-то сосредоточенно кивнул. — Но больше — не надо!!

Ему больно… Больно так, что он едва может дышать, не может даже плакать…

— Айсен! — Тристан вскочил, не озаботившись о собственной наготе.

Юноша, уже почти переступивший порог, обернулся на свое имя и тихо спросил:

— Разве любимых — перебирают, словно залежалый товар на лотке?…

Дверь захлопнулась, как крышка гроба, отсекая прошлое — счастливое ли, нет — к прошлому, и оставляя холодное серое настоящее, которое уже не с кем было разделить даже в мечтах.

А на пыльном полу валялась забытая смятая лента шапеля… Шелковым бутоном на могиле.

* * *

Иногда бывает достаточно одного не сказанного вовремя слова. Простой обыденной фразы, которую привычно бросаешь между делом, или наоборот, забываешь о ней, подразумевая, что все и без нее ясно. Одно слово — произнесенное либо нет — иногда может стать между людьми крепче, чем любые стены, уязвить вернее любого оскорбления и ранить надежнее самой острой стали.

Иногда одно только слово, озвученное либо сохраненное молчанием, но от этого не менее значимое, — может спасти. А может убить, как опасное снадобье, рассчитанное небрежным лекарем и данное больному в неверной пропорции в неурочное время…

Айсен шел, не видя дороги перед собой. Почему-то казалось, что любимый вот-вот догонит его, окликнет, остановит и скажет, что он снова ошибся, чего-то не понял и позволил страхам взять верх.

Скажет, что любит.

Или просто обнимет молча…

Обмани хотя бы!! Любимый…

Мне хватит, я же поверю… Всему поверю уже.

Легко обмануть того, кто хочет обмануться, и даже шлюхам врут о любви! К добру ли к худу, Тристан с ним безжалостно честен. Он способен ухаживать, беседовать, устроить восхитительную прогулку и подарить умопомрачительную ночь страсти, но в самом главном никогда не солжет. Просто тогда, три года назад, наивный мальчик впервые столкнулся с лаской и принял ее за нечто большее, а теперь все повторилось. Только рабу достаточно было щелкнуть пальцами, а свободных принято очаровывать…

«Рядом с тобой я схожу с ума…» — это можно назвать как угодно: влечением, наваждением, одержимостью, страстью… Но не любовью.

Что ж, когда разбиваются мечты, — это больно. Но когда уже не о чем мечтать и не во что верить, а слово «ждать» означает лишь следующий год в отмеренной череде — тогда понимаешь, что значит действительно умереть.

Любимый… Неужели я совсем ничего для тебя не значу?

Я отдал тебе всего себя, но тебе было этого мало!

Я ждал тебя столько дней, но тебя это не тронуло.

Я изменил себя ради того, чтобы быть вместе, — но ты не понял.

Я ничего не просил взамен, и ты не пожелал подарить даже иллюзии.

Ты смотрел со стороны, как я умираю без тебя, но не подошел, чтобы прекратить это. Ты пришел, когда хотел и снова взял то, что хотел, отбросив все остальное… За что?

Растоптанные осколки разбитого сердца медленно осыпались в пыль, под ноги безразличных прохожих. Айсен из последних сил пытался взять себя в руки, хотя бы внешне изобразить спокойствие, зная, что куда бы он не пошел, его не оставят самому себе, — а именно этого сейчас хотелось больше всего.

Нет, его не будут донимать расспросами, но взгляды, полные сочувствия, резали хуже ножа и вряд ли он смог бы это выдержать. С другой стороны, Кантор наверняка душу вынет! — Молодой человек остановился и, растирая ноющие виски, попытался определиться, куда же ему все-таки идти.

От нелегкого выбора его избавили самым неожиданным способом:

— Вот, кто нам нужен! — расплылась в довольной улыбке физиономия отца Конана, обнаружив искомого прямиком у порога храма Божьего. — Пришел ли ты покаяться в грехах?

— Нет… — растеряно выдал Айсен первое и самое правдивое, что пришло на ум.

Отец Конан вздохнул с притворным сожалением, определенно получая от происходящего огромное удовольствие, и снова расплылся в улыбке, благостно кивая своим спутникам.

Движимый простейшим инстинктом самосохранения, юноша метнулся в сторону, но его ждала очередная неудача… А он-то, наивный, думал, что хуже быть не может!!

Потерял… И только сейчас понял, что потерял.

Никогда уже не будет маленького котенка, трущегося о его руку, и лепетавшего «господин» так, как иным не дано признаваться в любви…

В этом ли дело? В этом ли причина выматывающей душу боли?

Или все-таки в том, что и этого, нового Айсена, он тоже потерял за какую-то пару дней?

Потерял то, что даже не успел узнать и понять! Айсен… Он не знал и не помнил юношу таким: интригующая помимо намерений, мягкая улыбка, золотые лучики света в глазах, голос струн, более красноречивый под тонкими проворными пальцами, чем любые слова… Мальчик не просто расцвел, распустился дождавшимся, наконец, дождя побегом на пустынном бархане, он на самом деле полностью изменил себя, каким-то образом ухитрившись оставить цельным единственно важное. Ранимая, остро чувствовавшая натура опиралась на стальной стержень, не сломавшийся во всех обстоятельствах жизни юноши, — порой неприятных, порой откровенно грязных, а порой по-настоящему страшных.

Хотелось кричать: я очнулся, одумался! Больше всего сейчас Тристан мечтал воздать его единственному сторицей все то, что когда-то отобрал у него, чтобы каждый миг для любимого стал сказкой…

Он ведь, слепой дурак, ни мало не смутившись, уже замахнулся на куда большее! Себя не переделаешь: прежде, чем начинать что-то, нужно знать, что именно ты начинаешь. Вот мужчина и задумался всерьез, что может предложить незнакомому Айсену стоящего, кроме себя ненаглядного и пустующего места любимого наложника, которое не устроит уже обоих. Хаджи Фейран даже задумался о предложении брата: с богом он как-нибудь договорится, практика образуется со временем, зато ломать юноше только-только устоявшуюся жизнь казалось кощунством.

Промолчал… не желая набрасываться сразу, пытаясь прежде вернуть им то, чего не было, и даже не понял, что опоздал.

Во всем опоздал! И потерял то единственное, что с пафосом можно было бы назвать смыслом жизни.

Потерял за несколько первых минут долгожданной встречи, лелея свою в который раз неизвестно чем уязвленную гордость. Пребывая в самодовольной эгоистичной самоуверенности, что уж он-то — столп праведности, образец благородства и опора нравственности, — никак не меньше! Куда уж там маленькому негоднику-невольнику, посмевшему смутить высокие помыслы своими синими прозрачными глазищами… Посмеялся бы над собой сейчас, если бы не было так горько и так страшно!

Айсен. Достойный и равный спутник. Приятный разносторонний собеседник. И, — да: изумительный любовник! Разницу между Айсеном, заботящимся о господине и получавшим собственное удовольствие необязательным подарком, и Айсеном, жаждущим заняться любовью до умопомрачения — Фейран прочувствовал вполне и теперь изумлялся собственной тупости!

Самостоятельный, развитый, умеющий вернуть удар… Своим уходом «мальчик» сполна расплатился за все им испытанное: что лучше — ожидание со слабенькой надеждой, или обреченное понимание конца?

Один день… Как же он не понял, что это было прощание?! Не почувствовал великодушно торжественные похороны чистой детской первой любви!

Фейран не стал догонять, не стал останавливать: все, что он мог, нужно было делать гораздо раньше! С самого начала в его силах было стать для мальчика опорой, наставлять его не только в постели… Быть может, демоны ревности исчезли бы, а двое, стремящихся к друг другу людей, достигли бы согласия — кто сейчас скажет? Аллах и тот не ведает!

Тем более, — не захотел. Сам.

«Боже правый! Ты отдал его два года назад! Бросил, отрекся. Айсен смог выжить, выстроить новую жизнь из ничего… Так не прав ли Филипп в том, что все бывшее раньше нужно оставить в прошлом?!

Тебя — оставить.

У Айсена началась своя жизнь, а ты… Ты врач, ты умеешь смотреть в глаза неизбежному! Живут же люди с непоправимыми увечьями до гробовой доски. Ты тоже сможешь…

А на „не хочется“ — есть слово „надо“!» Впервые не ради себя…

Что ж, решение было принято, и оставалось его исполнить, как не оттягивал Тристан этот момент, сидя в одиночестве над пустой кружкой. Идти «домой» не было никакого желания, даже мелькнуло примитивная мыслишка напиться и забыться хотя бы на время, но он брезгливо отверг подобный способ разрешения проблем. К тому же, откладывать неизбежное не имело смысла и следовало начать готовиться к отъезду, — дольше оставаться в Тулузе не было ни необходимости, ни сил…

Возможно, когда между ним и Айсеном снова пролягут пыльные мили и морские воды, станет легче. Он вернется к привычной жизни, оставив юноше его новую, не омраченную придирками привередливого любовника. Безумно хотелось еще раз встретиться с любимым, хотя бы для того, чтобы попросить прощения, только были ли нужны Айсену его извинения… Фейран с маниакальным упорством сосредоточился на организации отъезда и сборах, благо домочадцы Кера, где-то пропадали, не замечая, что уже который раз бессмысленно перебирает свои восточные одежды.

Именно за этим занятием и застал брата, ураганом ворвавшийся в собственный дом Филипп. Единым взглядом оценил ситуацию, бледный отсутствующий вид Фейрана, и нехорошо усмехнулся:

— Отбываешь, значит?

Фейран молча кивнул, не оборачиваясь.

— Вовремя! — такой ответ еще больше взбесил Кера, хотя, казалось, должен был только обрадовать. — А Айсен?

Фейран наконец поднял голову.

— Ты сам говорил, он сильный мальчик, — мужчина улыбнулся с отстраненной горечью, — он со всем справится.

У Филиппа побелели даже губы. Он сорвался, сгреб брата за ворот рубашки, не сдерживаясь, приложил его о стену. Больше изумленный, чем рассерженный, Фейран смотрел на него во все глаза, не понимая причину этого взрыва.

— По-твоему, — как-то задушено прошипел Филипп, который, судя по виду, пребывал в одном шаге от того, чтобы не придушить младшего брата собственными руками. — Айсен прекрасно справиться со Святым судилищем?!!

— Что?!!

— А то ты не знаешь!! Арестован Айсен, — Кер отпустил Фейрана и устало опустился на подвернувшийся стул. — Утром еще…

Часть шестая

О том, что за угроза нависла над Айсеном, Филипп Кер узнал непосредственно от тех, кто явились за юношей, в святой традиции всех служак подобного рода занятий, перебудив дом еще до рассвета. Увы, «сыщики» быстро убедились, что молодой человек уже не проживает в семействе Кер, а долгий обыск не принес ничего, что можно было бы истолковать в нужном ключе: ни тайников с запрещенными книгами, ни амулетов и хотя бы чего-то отдаленно напоминавшего снадобья, даже оплывшую свечку не получалось подогнать под колдовской артефакт.

Разумеется, если бы действия исходили от светских властей, до обыска не дошло бы вовсе: Филипп Кер был не последним человеком и по влиянию и по состоянию. Однако в данном случае, речь шла о Церкви и запущенной машине инквизиции, меж чьими жерновами сейчас оказался Айсен.

В Аквитании, еще помнившей религиозные войны и Крестовые походы, это означало все. Открыто противостоять Святому Трибуналу — было самоубийством, на это не решался даже епископ, безропотно подписывающий очередное разрешение на строгие допросы, сиречь пытку, опасаясь обвинения в излишней мягкости и попустительстве. Какое бы положение не занимал Кер, но и он мог отказаться под арестом, был бы повод. Не впервые использовался такой верный способ расправы с врагами или конкурентами, как донос в канцелярию Святого судилища, обвинявшего противника во всех смертных грехах и связи с врагом рода человеческого. А конфискация имущества осужденного служила мощным дополнительным стимулом для и без того полных религиозного рвения святых братьев.

Оставались только обходные пути. Под шумок Филипп отослал Алана предупредить Кантора и Айсена, озаботившись тем, как вывести из-под удара свою семью, но удача по-прежнему смотрела в другую сторону: ни того, ни другого дома не оказалось. Юноша метался, не представляя, что ему делать: бросаться разыскивать трубадура, бежать обратно либо ждать. Остановился он на последнем варианте, что оказалось весьма мудрым решением: торжествующий доминиканец радостно шуршал обнаруженными записями Фейрана, которые тот естественно вел на арабском…

Это был конец. Мадлена стояла с каменным лицом, даже Фей понимала, что это уже не шуточки и смотрела на ни в чем не повинные листы так, как будто это действительно было подробное руководство по вызову Дьявола, если не уже подписанный кровью контракт. Филипп спокойно, не теряя лица, честно сообщил, что видит сие впервые и вероятно бумаги принадлежат его брату, в комнате которого и были обнаружены.

После этого заявления инквизитор в доминиканской рясе просиял просто-таки неприличным счастьем, известив, что данное обстоятельство так же подлежит подробному расследованию. Доминиканец светился благостной безмятежностью, но не смог скрыть глубокого удовлетворения, и это говорило о многом: в частности, что под угрозой оказывался не только Айсен, но и Тристан. И еще до того, как были обнаружены черновики.

Пусть и небольшой, но это был шанс. Супруги обменялись взглядами, как всегда поняв друг друга без слов. Демонстрируя неподдельную озабоченность, Кер сам предложил пройти вместе с монахами, дабы дать подробнейшие объяснения.

Едва он переступил порог своего жилища, Мадлена отмерла и прошла по дому, сметая все на своем пути. Послав по записке Клеману и Кантору, она немедленно собралась и, взяв самое необходимое, отбыла с младшими детьми к сестре. Фей в сопровождении Луи все же пришлось отправиться в монастырь: небольшую обитель между Ошем и Тулузой, где предприимчивая кузина Мадлены сумела стать настоятельницей. С Тристаном они разминулись на полчаса, Айсен к этому времени был уже арестован.

Покинув «гостеприимную» резиденцию трибунала, Филипп занялся тем, что принялся укреплять прежде всего свои тылы: помимо ответственности перед семьей, чтобы вытащить Айсена из застенков, нужно чтобы его было кому вытаскивать. Примерно тем же занимался и предупрежденный Аланом Кантор — об аресте он еще не знал, но понимал, что в подобных случаях времени терять нельзя, и подготавливал почву для дальнейших действий.

Именно таким образом и обстояли дела, когда вернувшись в притихший дом, Филипп застал младшего брата, собирающим вещи дабы в очередной раз покинуть родину. Как крыса с тонущего корабля, что и не преминул высказать в лицо.

К тому времени, как появился Кантор, одного из них, приходилось удерживать от того, чтобы броситься разбирать тюрьму по камешку голыми руками, пока второй язвительно высказывался о предлагаемых планах спасения, дополняя усталыми комментариями о том, что именно он думает о своем младшем братишке, так и не удосужившимся повзрослеть и начать задумываться о последствиях своих поступков.

Все это и привело к существующему положению дел: трое мужчин на взводе, находились в пригороде в доме какого-то знакомого трубадура, увлеченного алхимией, ожидая Клемана. Пустив в ход немалые деньги, Филиппу удалось нащупать хотя бы источник информации, в конце концов, они даже не знали, чем обусловлен специфический интерес Святого судилища к Тристану и Айсену. Луи отправился на встречу и вот-вот должен был вернуться с известиями.

— Элеонора не станет вмешиваться, — мрачно сообщал свои новости Кантор. — Ей это без надобности. И… я погорячился немного, когда говорил с ней…

— Ты уж извини, братец, но я от тебя отрекусь, — ровно выдал Кер и уточнил, поморщившись. — Публично в том числе.

Фейран спокойно кивнул, соглашаясь: да все, что угодно! В Тулузе ему все-равно не жить, лишь бы Керов оставили в покое, ограничившись незначительным покаянием и каким-нибудь штрафом. Лишь бы осталась возможность спасти мальчика…

Иначе у Айсена нет никакой надежды сохранить жизнь. Даже без применения обширного арсенала всевозможных «методов убеждения», юноша не сможет убедительно солгать. Он даже Символа веры не прочитает, а иных доказательств, что он мерзкий язычник и сатанинский прихвостень — не требуется. Самое же страшное заключалось в том, что единственной возможностью что-либо предпринять, получить время, необходимое для организации побега, например, — становилось установление инквизиторов способствовать спасению души. То есть, прежде кары, любой ценой вырвать признание и раскаяние.

Да, именно любой. Да именно души, а не бренного тела. Вы все правильно поняли.

Клеман заявился только к ночи, вымотанный до предела и злой. Вести, которые он принес, оказались предельно скудными, и оценить их было затруднительно.

— Узнать, скажем прямо, удалось немного, — молодой человек устало рухнул на ближайшую подходящую поверхность. — Этот субъект всего лишь охранник. Но он может свести с братом Амброзием, одним из писарей. Как я понял, за определенную плату монаха возможно уговорить посмотреть материалы дела, а может кое-что самое важное и скопировать…

— Уже хорошо, — согласился Филипп.

— Да, интересно, откуда ноги растут у этой истории! — задумчиво поддержал его Кантор: чтобы обороняться, надо знать от чего.

— Как Айсен? — тихо спросил Фейран, ни на кого не глядя.

— Его держат в строгом заключении.

Музыкант высказался крепко, как и в портовых кабаках не всегда услышишь, у старшего Кера тяжело вспухли перекатывающиеся желваки. Его младший брат — лишь прикрыл веки, откидываясь к стене с такой силой, что затылок гулко впечатался в деревянную панель.

— Сегодня его не допрашивали, и в первый день тоже продержали не больше часа, — продолжал тем же, как будто пригашенным тоном Луи. — Значит, всерьез за него пока не взялись, и у нас будет хотя бы пара-другая дней…

Пара-другая! И спустя добрую неделю Фейран все так же бросался на стены своего убежища. Само собой, сумасшедшим он не был и прекрасно отдавал себе отчет, что деньги Филиппа и влияние ле Флева, связи обоих, — вот что способно дать хоть какой-то результат, в отличие от его бесполезных судорожных метаний. Что объявись он, и начни разбираться лично, скорее всего, добьется только того, что окажется в камере по соседству…

Но мужчине кусок не лез в горло от осознания, что пока он мается дурью, отсиживаясь в полузаброшенном поместье чокнутого алхимика, тем не менее каждую ночь ложась в нормальную постель, его любимый — брошен в каменную дыру, в которой даже окна скорее всего нет! В цепях, на хлебе и воде… Вот, что подразумевало под собой понятие «строгое заключение», durus carcer, — великолепное средство, чтобы сломить и самую стойкую волю.

О, инквизиторское воображение на тему, как сделать жизнь узника невыносимой, воистину не знало границ! Положение заключенного, полумертвого от голода и нехватки воздуха, скованного по рукам и ногам, в камере, где невозможно было даже вытянуться в полный рост — считалось вполне приемлемым. Каждый изощрялся в меру своей фантазии. В Севилье, Фейран слышал о камерах со сдвигающимися стенами, которые ежедневно сближались на вершок, в Париже ему рассказывали о камерах, которые постепенно заливала речная вода, венецианские пломбы под свинцовой крышей томили жаром… Что же могли выдумать здесь, в Лангедоке, преемники и соратники тех, кто напутствовал крестоносцев словами: «Убивайте всех, Господь узнает своих!»?

Даже намек на подобные мысли приносил с собой кошмары наяву, а не думать — не получалось!

И они могли держать узника в тюрьме годами, создавая впечатление, что он заживо погребен, так что то, что Айсена пока не допрашивали со всей тщательностью, ничего не значило, и являлось крайне слабым утешением.

Новые сведения, которые приносил Клеман, служили тому подтверждением: Тристана Кера разыскивали, Филиппу пока удавалось отговариваться, зато Айсен уже был в полном распоряжении инквизиторов, — куда торопиться!

— Что за обвинения? — Филипп хмурился, с некоторых пор лоб прочертила неразглаживающаяся складка.

— Связь с нечистым, колдовство, — Луи пожал плечами, как бы говоря, что ничего необычного, но тут же покраснел слегка и продолжил, — содомский грех.

Кантор фыркнул: а то за крепкими монастырскими стенами сей грех не процветает, служа пикантным развитием тесных отношений со своей правой рукой, с острой перчинкой флагеляции, которая выдается за умерщвление плоти!

— Плохо то, что доказательств более чем достаточно. Установить, что Айсен не крестился, не причащался — просто, — перечислял Клеман. — Парочка приятелей из компании Фей уже дала весьма обширные показания…

Филипп резко барабанил пальцами по столу: с одной стороны, такой оборот был ему даже на руку, позволяя обернуть все так, как если бы и его семья была жертвой, а не соучастниками.

Однако это имело свою, предельно ясную цену.

С другой стороны, участь Айсена, судя по всему, уже была решена, сразу же на первом допросе, когда на теле юноши было зафиксировано наличие сатанинских меток. Услышав об этом, Кантор выразительно вздернул бровь, покосившись на белого, как покойник горе-любовничка.

— Это то, что я думаю? — холодно поинтересовался у брата Кер.

Фейран криво усмехнулся, отворачиваясь: он сам без рубашки выглядел как жертва шабаша в Вальпургиеву ночь, а для инквизиторов, способных любую родинку представить за печать Дьявола, не меньше, россыпь царапин и засосов просто подарок, равнозначный автографам всех демонов Ада! Мужчина повернулся, намереваясь выдать что-нибудь резкое и хотя бы таким образом сорвать накопившееся напряжение, но наткнулся на мрачный взгляд их разведчика:

— Они ищут вас, — сообщил Клеман. — И допрашивают его именно о вас. И знают, что вы и Фейран из Фесса одно и тоже лицо.

Как ни странно, первым прояснить подоплеку свалившейся беды, удалось Кантору. Однажды явившись на ставшие уже печальной традицией «совещания», трубадур против обыкновения молчал, поинтересовавшись лишь под конец:

— Кому-нибудь из вас имя Магнус Фонтейн, сир Магнус дес Фонтейн, — уточнил он, — что-нибудь говорит?

Братья, не сговариваясь, переглянулись.

— Дьявольщина! Я ссылался на твое имя в процессе тяжбы, — процедил Филипп, обращаясь к Фейрану, — и посылал за тобой. Но не думал, что он запомнит такую мелочь, как лекаря!

— Думаю, ты бы тоже вспомнил имя человека, который отрезает тебе руку, — у мужчины вышла даже не усмешка, а жутковатый оскал, и Кантор взглянул на него со внезапной оценивающей заинтересованностью.

— И лицо не забыл бы, — хмуро подтвердил очевидное Филипп.

— Ты тогда снялся из Фесса очень быстро, значит, к его угрозам отнесся серьезно, — продолжил Фейран с замогильным спокойствием. — А сейчас ему было достаточно поинтересоваться, что за человека ты принимаешь в своем доме. Прости…

Мужчина опустил голову, но Филиппу было не до поисков крайнего.

— Два года… Проклятье, у этой паскуды других развлечений нет, как портить жизнь людям?! — похоже, нервы начинали потихоньку сдавать и у него, и сохранять выдержку становилось все труднее. Шла к концу третья неделя, а они ни на шаг не приблизились к освобождению Айсена.

— По крайней мере, развлечений поубавилось, — ядом в тоне Фейрана можно было снарядить стрелы для всей армии Пророка. — Одной рукой не так сподручно душить и издеваться над детьми!

Кантор наблюдал за диалогом, приподняв бровь в своей неподражаемой манере: кажется, в этом вопросе братья прекрасно понимали друг друга и пребывали в полном согласии. А еще, судя по намекам, история за этим именем стояла страшненькая, и напрямую касалась Айсена. Знакомиться с ее подробностями не хотелось, и ответный взгляд старшего Кера только подтвердил, что ничего хорошего он не услышал бы. Этого было достаточно.

— По миру пущу… — веско уронил Филипп.

Что-то было в его глазах такое, что трубадур просто кивнул, давая понять, что со своей стороны тоже постарается сделать так, чтобы даже самые последние шлюхи стыдились пустить рыцаря на порог их притона. Делец и певец поняли друг друга превосходно: когда калека, нищий и опозоренный, сир Магнус вдосталь помыкается, тогда уже можно будет переходить к отрезанию оставшихся конечностей и иных выступающих частей тела. В назидание.

— Да к бесам его! — раздраженно дернулся Фейран.

В самом деле, маховик запущен, и даже раздави они теперь гадину, — что принципиально меняло имя доносчика, когда сам донос рассматривался в инквизиционном процессе практически как акт высшего провидения, ведь разоблачение колдуна априори не могло исходить от Лукавого! Дни шли за днями, а жизни троих человек по-прежнему висели на волоске.

Как удавалось узнать, никаких усиленных мер воздействия к юноше следователи не применяли, видимо, покамест вполне удовлетворенные результатами дознания. Айсен не отрицал ни свое отмежевание от Церкви, ни свою связь с мужчиной, хотя упорно отказывался называть его имя. В целом, обвинения относительно него даже не нуждались в доказательствах.

Зато упорство Айсена в некоторых вопросах, позволяло вывернуться Филиппу. Он до сих пор умудрялся ходить в свидетелях, несмотря на то, что упоминался в доносе прямым фигурантом. Однако даже отец Конан подтверждал, что юноша приводился на мессы вместе со всем семейством, хотя и не причащался Святых даров и не участвовал в свершении таинств. На Кера давили, его запутывали, но тот еще держался на самой кромке острого лезвия, виртуозно лавируя.

А вот Фейран в тиши предоставленного убежища утратил даже свою примечательную вспыльчивость, впадая в состояние, близкое к летаргии если не телом, так душой.

Он был невероятно благодарен всем троим мужчинам, которые добровольно и бескорыстно делили с ним испытание ожиданием и мучительной надеждой… Иначе он наверняка повредился бы в уме уже на второй день, и точно сотворил бы что-нибудь непоправимое, не услышав, что Айсен хотя бы еще жив.

* * *

Независимо от возраста и пола, мечтать — свойственно всем влюбленным. Даже самый закоренелый циник, на то либо иное мгновение поддавался настроению, ловя себя на фантазиях, чем в этот миг занят его или ее любовь, о чем думает, о чем тревожится, — и незримая ниточка протягивалась сквозь расстояния и преграды от сердца к сердцу.

Конечно, все люди разного ума и склада: там, где кто-то вспомнит милые знакомые привычки, согревающие душу покоем и уютом, натура более романтичная с умилением утешит себя, что одно и тоже небо раскинулось над головами разлученных обстоятельствами возлюбленных и, кто знает, возможно, в этот самый момент они оба любуются на одну и ту же звезду…

Фейран был лишен и первого, и второго. Одна бессонная ночь сменялась следующей, а затем приходил пустой изматывающий день, и менялась лишь дата на календаре. Память словно решила заменить собою всех инквизиторов вместе взятых, чередуя моменты их последнего с Айсеном дня с видениями прошлого. Образ молодого свободного музыканта, гордого подлинной тонкой духовной гордостью, выстраданным достоинством, а не нелепой самодовольной гордыней, прикрывающей внутреннее убожество, мешался с воспоминаниями о хрупком мальчике-невольнике, солнечным лучиком упавшем в дом потихоньку все больше черствеющего в своем добровольном одиночестве сухаря-ученого и осветившем его судьбу так ярко, что рациональный медик не понял. Испугался и спрятался.

Айсен почти год прожил у лекаря Фейрана… А что тот помнит об этом утерянном навсегда мальчике? Может ли назвать, что ему нравилось, что неприятно, чего хотелось бы? Нет даже безделушки какой-нибудь, безделицы, пустячка, задаренного между делом, который сейчас можно было бы бережно хранить, лелеять в ладонях, если уж невозможно обнять его хозяина…

Хотя нет! Кое-что все же осталось. Мятая надорванная лента, забытая на пыльном полу постоялого двора — апофеозом всей этой истории.

Отражением того, что было между ними. Так, что в мозгу остались выжженными не те далекие дни, наполненные ликующим звучанием саза, и даже не этот, единственный, а последний краткий миг, который Айсен, перед тем, как закрыть за собой двери, смотрел в глаза раз за разом предававшего его возлюбленного… Символ утраты, символ боли, возмездия за ошибки — Фейран хранил обрывок шелка у сердца, как будто он был нерушимым залогом того, что жизнь юноши будет спасена.

Не стоит думать, будто мужчина погряз в бессмысленных и бесполезных сетованиях на судьбу. Он сразу же предложил брату обратить в деньги принадлежащее Фейрану аб эль Рахману имущество в Фессе, дабы использовать их на банальный подкуп. Предложение повторялось не раз, пока выведенный из себя Филипп не поинтересовался, подразумевает ли тем самым любезный брат, что он, Филипп Кер, пожалеет для вызволения Айсена хотя бы полушку. В отличие от того же брата или Кантора, Тристан не имел возможности обратиться к кому-нибудь еще за поддержкой и информацией, да и не намерен был рисковать зря…

Хотя без колебаний отдал бы оставшуюся часть жизни за возможность увидеть любимого в безопасности, здоровым, и тем более — расслабленным, спокойным, мирно спящим в одной с ним постели! Просто спящим… Одна ночь, в течение которой можно просто любоваться им, касаться, ловить ровное дыхание — да, за это не жалко уже ничего!

Чтобы не рехнуться от тоски, Фейран занимал себя тем, что составлял основы для снадобий, тщательно собирал и держал в готовности все препараты, которые только могут пригодиться для того, чтобы поставить на ноги измученного суровым заключением человека. Он работал, зная, что Айсену наверняка понадобится что-либо из этого арсенала, и когда у какого-то снадобья истекал срок, заменял на свежее.

Как будто юношу могли освободить в любой момент. В это было хорошо верить…

Ночь? Звезды? Какие к демонам звезды с их романтикой, когда мужчина точно знал, что любимый их НЕ видит!

И почему именно не видит, и что не увидит вовсе, если они ничего не сделают наконец-таки. Может ли Айсен вообще спать, или приходится постоянно разгонять наглых крыс? Или там сыро, или он задыхается от нехватки кислорода в тех миазмах, которые почему-то называются воздухом в камере… Или просто истерзан неизвестностью, бесконечными каверзными допросами, понемногу теряя веру в тех, кто остался на воле и обещал поддержку и помощь в любом горе?

Фейран настаивал на побеге, отводя глаза от мрачного брата: выручая Айсена, весь удар они подводили на Филиппа Кера, но тянуть время дальше было уже нельзя. Как и предполагалось, Филипп все же оказался перед прямым выбором: либо упорно защищать мальчика в процессе и все же пойти соучастником, либо присоединиться к уже нагроможденной ахинее, подробно изложив, каким образом юноша сбивал его семью с пути истинного, подкинув тем самым свою вязанку хвороста в костер. Пока образно…

О том, что времени не осталось вовсе, Фейран понял сразу, даже до того, как Клеман отчитался о новостях. Он, не отрываясь, смотрел на молодого человека до тех пор, пока Луи не запнулся, опуская голову под этим тяжелым немигающим взглядом. Казалось, в глазах мужчины не осталось ни одной живой искры, и они сами производили впечатление провалов в бездну безысходной изматывающей пустоты.

— Что? — коротко уронил Фейран.

Клеман стиснул челюсти и ответил, сглотнув:

— На дыбе висел…

Папа Инокентий предписал в свое булле «заставлять силой, не нанося членовредительства и не ставя под угрозу жизнь — какая забота о грешнике! — как губителей и убийц душ и воров священных таинств и христовой веры, с предельной ясностью сознаваться в своих ошибках и выдавать известных им других еретиков, неверующих и их защитников, так же, как воров и грабителей мирских вещей, заставляют раскрыть их соучастников и признаться в совершенных преступлениях».

Разумеется, существовал ряд лицемерных условий, необходимых для исполнения, дабы исключить сомнения невежд в гуманной цели всего процесса. Как то, например, получение разрешения епископа на пытку — как будто был когда-нибудь епископ, отказывавший инквизиторам! Показания, если они не бывали подтверждены через сутки «добровольно», не учитывались, а пытка могла быть применена лишь единожды…

Удивлены? Все просто: если обвиняемый упорствовал, предыдущий допрос объявлялся прерванным, и все продолжалось столько, сколько нужно следователю, без лишней возни с новыми разрешениями.

А это значило, что если Айсен не оговорит себя, своего возлюбленного и приемного отца, то каждый его допрос отныне будет сопровождаться применением подобных «средств убеждения».

И средства эти были весьма и весьма разнообразны. Конечно, напомним, что пытка не должна была ставить под угрозу жизнь грешника, должна была быть умеренной, однако последнее понятие в действительности означало, что обвиняемого правомочно пытать до тех пор, пока не будут получены необходимые показания. И только после этого пытка становилась неоправданной жестокостью, ибо истязание бренного тела во имя спасения души — суть акт милосердия по отношению к заблудшей овце из Божьего стада. Страшно…

Жутко, и воздух отказывался проникать в легкие, а кровь замирала ледяным крошевом. Фейран не мог уже даже молиться, даже о спасении любимого… Кому? Чудовищу, обрекшему самое чистое и светлое существо, какое только может быть, на эти мучения?! Явись к нему сейчас Сатана в самом деле, мужчина без колебаний подписал бы какой угодно договор, лишь бы его солнечный мальчик был вырван из застенков, и считал бы, что сам вполне дешево отделался. Если бы это могло хоть чем-то облегчить положение Айсена, Фейран не раздумывая сдался бы инквизиторам… Он — взрослый сильный мужчина, и мысль, что он ничем не в силах помочь, в то время когда где-то терзают его любимого, была не сравнима для него с самой ужасной пыткой!

Естественно, Филипп и Кантор вовсю готовили побег, прекрасно понимая, что каждый новый день означает для юноши, и стараясь при этом по возможности не трогать Фейрана, как если бы всерьез опасались за его рассудок. Да его помощь пока была не нужна, это мужчина понимал и сам: его работа начнется тогда, когда Айсен окажется на свободе и понадобится его искусство, чтобы стереть если не память о пережитом, то хотя бы последствия испытаний с юного тела… Но бессильное ожидание словно вытягивало все жилы, скребло по нервам тупой ржавой пилой, впивалось в сердце сотней иголочек.

Учитывая самый тяжелый вариант, Фейран сам подготовил для Айсена каюту со всем, что могло бы понадобиться на неприметной барже, которая должна была доставить их к морю. Он сомневался, что юноша согласится вернуться с ним в Фесс даже под давлением таких обстоятельств, как инквизиционное преследование, однако сейчас для Айсена это было самым безопасным местом, и Фейран не стал спорить с предложением Филиппа. Прятаться в Тулузе было слишком рискованно, а дорогу к любому иному убежищу верхом или в повозке ослабленный юноша скорее всего не потянул бы… В общем, все давно было готово, оставалась лишь самая «малость» — найти способ вывести Айсена из тюрьмы.

Не ждать же до последнего, когда его поведут на костер, чтобы попытаться отбить внезапным наскоком! Увы, загвоздка состояла в том, что те, кто располагал возможностью помочь похитить узника, в лучшем случае отказались бы, а то и вовсе выдали бы весь план и спасителей, а те, кто был согласен за мзду сотворить и не такое — ничего не могли сделать. Тупик…

А в этот момент юношу, быть может, снова вздергивают на дыбу, выворачивая суставы. Есть еще «кобыла», чье острое ребро впивается в промежность или «бдение», когда измотанный человек уже не в состоянии удерживать нужное положение и треугольный кол постепенно разрывает анус под весом опускающегося на него тела — в самый раз для обвиненного в содомии. Пытка водой, банальные угли и бич — не стоят упоминания… Фейрану не нужно было спать, чтобы видеть кошмары!

Вопрос Кантора, прервавший воцарившее унылое молчание после очередного обсуждения, он понял не сразу.

— Послушай, хотел спросить, — медленно, как будто сомневаясь, начал трубадур, — балаганные писаки обожают вставлять такой прием в истории о влюбленных…

Общая тревога за прошедшее время сблизила четверых мужчин, и даже музыкант сменил гнев на милость, глядя на то, что творилось с любимым Айсена.

— Героиня, реже герой, выпивают снадобье, которое погружает в глубокий сон. Так что человека легко принять за мертвого. Давно хотел спросить это заезженная выдумка или что-то подобное и вправду есть?

— В принципе есть… — не сразу отозвался Фейран.

Создавалось впечатление, что он не здесь и не сейчас. Как всегда.

— Некоторые токсины либо наркотик…

— А ты сможешь его составить? — Филипп первым уловил, к чему клонил Кантор.

Фейран пожал плечами.

— Что для этого нужно?

— Десяток кобр, свежие морские ежи, парочка скорпионов, сварить при черных свечах и три раза плюнуть через левое плечо, — отрезал врач, тоже догадавшись о смысле вопроса.

— А если серьезно?

— Да ничего особенного! Наперстянка, шлемник, черемуха, чистотел… Опиум у меня есть.

Кер и трубадур переглянулись.

— Нет! — резко бросил Фейран вскакивая.

— Чтобы выкрасть тело из покойницкой, достаточно бутылки какого-нибудь поила для сторожа, — настаивал Кантор, загибая пальцы и перечисляя преимущества. — Можно вообще подменить на похожий труп. Мертвеца искать не будут. И метр Филипп останется вне подозрений.

— Нет!! — Фейран нервно барабанил пальцами по окну.

— Почему?!

— Потому что я не уверен, что Айсен проснется от этого сна! — мужчина стремительно развернулся и заметался по комнате. — Это в ваших пьесках все просто!! Даже если мне удастся соблюсти пропорции — это яд! Правильная дозировка, время, чтобы дать нейтрализующее его противоядие… Слишком много риска! Не говоря уж о том, что Айсен ослаблен и может не выдержать самой малой дозы!

— Значит, ты постараешься сделать все правильно! — веско подвел итог Филипп, следивший за братом потемневшими глазами. — Рассчитать дозу и составить противоядие. Время — уже наша забота.

— Нет…

Филипп поднялся и перехватив Фейрана резко его тряхнул:

— Ты же сам слышал только что! Вывести Айсена — способа НЕТ! Его остановят минимум десяток раз! Ему последовательно придется миновать тридцать человек стражи! Вот ЭТО риск!

— Тем более что Айсен не сможет идти…

Как ни тихо вырвались у Клемана эти слова, Фейран немедленно обернулся. Ясно, что Луи не собирался при нем ничего говорить, но теперь уже не мог промолчать и уйти от безмолвного, но от того не менее настойчивого, вопроса.

— Тиски.

Фейран обессилено поник, оперевшись вздрагивающими руками о стол.

— Сколько? — глухо проговорил он, не поднимая головы.

— Что? — не понял Клеман.

— Поворотов винта.

— Не знаю…

— Узнай!

Мужчина выпрямился и жутко усмехнулся, заметив, что все трое смотрят на него с долей жалости: как будто уже не сомневались, что он повредился в уме от горя.

— 9-10 оборотов дробят кости в крошево, — объяснил врач. — Если было не больше пяти, и мы вытащим Айсена до того как начнется заражение и прочие осложнения — я наверняка смогу поставить его на ноги. Я оперировал ему пальцы, и Айсен даже играет… Я смогу.

Кантор кивнул, отдавая должное чужому мастерству.

— Видишь, — тяжело заметил брату Филипп, — необходимо торопиться! И все другие способы, кроме твоего средства, мы уже перепробовали…

— Хорошо… — после паузы прошептал Фейран и почти сполз по стене на скамью.

Прежде, чем уйти, Клеман задержался на пороге. Обернуться и взглянуть на мужчину не хватало решимости…

— Думаю, сильно искалечить его не успели, — тихо проговорил молодой человек. — Айсен действительно очень ослаб и быстро теряет сознание…

— Слава богу… — шепнул мужчина, сам в это мгновение похожий на покойника, который по какой-то странной причине задержался на этом свете.

Врачу не привыкать нести ответственность за чужую жизнь и принимать непростые решения, от которых эта жизнь напрямую зависит от рождения человека до самой смерти. Он войн, его враги — болезни и раны, а смерть — старая знакомая, закадычный недруг, повадки которого уже хорошо изучил, но с которым все равно то и дело приходится соревноваться, доказывая свое превосходство.

А каждый бой — последний, без возможности к отступлению.

Врач не может позволить себе принимать близко к сердцу страдания каждого пациента: даже сталь ломается, а что говорить о человеческой психике! Но врач, который уже не способен сопереживать, — перестает быть врачом…

Однако, врач — такой же человек, как и те, кого он лечит, он сам и его близкие не застрахованы от недугов, горестей и просто случайностей. И редко когда, даже самый искусный и самый опытный врачеватель способен сохранить самообладание, выдержку, необходимую рассудительность, если речь идет о ком-то дорогом ему. Хотя бы потому, что в силу своих знаний, в отличие от обывателя, в полной мере понимает характер угрозы, степень ее опасности, возможное развитие.

Конечно, когда под рукой есть все необходимое, а врач уверен в себе — наоборот, его умения становятся подмогой, а привязанность — дополнительным стимулом, поддержкой для обоих. Так, ребенок уверен, что родители справятся с любой бедой, а влюбленный спокоен от того, что между ним и болью стоит родной человек.

Но врач — не бог, он не всесилен. Он понимает это лучше кого-нибудь другого, и это понимание становится проклятием. Что если он не заметит что-нибудь, пропустит, ошибется? Что если проверяя и перепроверяя — упустит драгоценное время? Какой Ад может сравниться с этим?!

К тому времени, как Фейран смог определиться с концентрацией, сдохли все шесть собак, купленные в одной из деревушек. Пока разобрался с противоядием — еще трое щенков отправились в свой собачий рай… Изгнанный из своей лаборатории Жермен — вечно всклоченный субъект лет эдак без году тридцать, с воспаленными глазами и в заляпанном реактивами нелепом балахоне, — смотрел на своего вынужденного гостя с ужасом, но отказать Кантору был не в состоянии.

…Щенков оставалось трое. Выпускник Сорбонны Тристан ле Кер, он же признанное светило арабской медицины, Фейран аб эль Рахман, дал каждому разную концентрацию удачных вытяжек в разных пропорциях. Когда один все же сдох, пуская из пасти кровавую пену и судорожно дергая лапками, умудренный лекарь из Фесса был готов сам завыть одичавшей бездомной шавкой…

Двое выжили, их тут же отнял Жермен. Противоядие подействовало на обоих, только время реакции было разным. Оставалась сущая пустяковина: определить, что из этого и в какой дозе дать истощенному юноше!

С одной стороны элементарно — расчет исходя из массы тела. С другой стороны, собака — это собака.

А еще, она здорова. Сильный организм потомственного дворового пса против человека на грани возможных сил… У Фейрана впервые в жизни неудержимо дрожали руки, когда он передавал снадобья брату.

Последующие часы, уже на барже, готовясь к немедленному отплытию, чтобы не подвергать юношу даже возможности возвращения к опасности и максимально увеличить расстояние между ним и преследователями, — Фейран провел уткнувшись лбом в борт. В полной уверенности, что вот-вот явится Клеман и скажет…

Да мало ли чего! Что попытка освобождения раскрыта и все участвующие лица тоже в тюрьме… Что план не дал сбоев, но Айсен был мертв на самом деле… Что Фейран не ошибся, но противоядие не подействовало… Услышав шаги, мужчина выпрямился, как перед объявлением собственного приговора, немедленно подлежащего исполнению без права помилования.

Из предрассветной темноты возник Филипп, не узнаваемый в позаимствованном монашеском одеянии. Фейран рванулся, но последним усилием сдержал порыв и принял его ношу, помня о всех возможных травмах…

На прощание, зная, что возможно видят друг друга в последний раз, братья обменялись одним единственным взглядом, который вместил в себя все: примирение с прошлым, общее настоящее и — надежду на будущее.

* * *

Тело на его руках было мертвенно тяжелым и холодным.

— Ничего, любимый, я тебя согрею… Живым нужно тепло, а ты не умер, малыш! Ты не умер… — приговаривая, Фейран бережно опустил юношу на специально для этих целей установленный стол, покрытый чистой тканью, борясь с бежавшим по позвоночнику холодком дежавю, аккуратно избавил от серой дерюги, вероятно изображавшей саван…

Легкое ощущение неустойчивости под ногами говорило, что баржа уже в пути, но помешать это не могло. Инструменты были давно готовы и только ждали своего часа, по десятку огромных свечей в изголовье и изножии завершали картину. Взгляд матроса, заносившего по требованию лекаря воду, безусловно заслуживал внимания: но, сосредоточенный на другом, Фейран определил, что подумает об этом позже, когда станет ясно самое главное — потому что без Айсена уже ничего не будет иметь значение, и сам он проживет ровно столько, сколько потребуется, чтобы опустить любимого в могилу!

Разумеется, эти люди преданы Филиппу, иначе брат не выбрал бы в команду именно их, но ражий парень определенно решил, что имеет дело с черным колдуном, а тело на столе выглядело стопроцентно мертвым…

«Заострившиеся черты, запавшие виски и глаза. Изжелта-восковое лицо, синие губы. Пушистые ресницы кажутся приклеенными к почерневшим векам… Мускулы сведены и застыли, как будто при трупном окоченении…

Не думать!!»

Руки тряслись так, что не смог бы отрезать хлеба…

«Ни о чем не думать!!

И имя свое забудь! И его тоже!!!

Ты — просто врач. Все остальное — неважно!»

Но убеждения не помогали. Совсем…

…Распухшая, багрово-синюшная кисть:

«Все потом, любимый! Я обещаю, ты еще будешь играть на струнах!!»

…Запястье, на котором Фейран тщетно пытается нащупать пульс — сбито почти до кости. Он без колебаний дал бы юноше опиум, но что лучше: неизбежный болевой шок, когда лекарь займется ранами всерьез, или риск остановки сердца, которое и так неизвестно бьется ли, от наркотика…

— Дыши, солнышко мое, пожалуйста!! — умолял врач, приникнув к онемевшим губам и делясь собственным дыханием.

Филипп должен был дать противоядие сразу же еще в мертвецкой, но результата заметно не было. С трудом расслышанное наконец, сердце юноши бьется слабо и редко, — так, что его едва удается различить… Но все же еще бьется!

И Фейран решается влить ему еще несколько капель разведенного на спирту зелья: либо убьет, либо спасет. Ждать какого-нибудь чуда не имеет смысла, и врач переходит к насущному и самому очевидному…

Все было одновременно лучше и хуже! Лучше — суставы оказались лишь выбиты и вывихнуты, а сухожилия — не порванными. Огнем и клещами Айсена еще не пытали, единственный ожог — на ступне — остался от проверки в мертвецкой. Бич не применяли тоже, видимо оценив прежние следы на спине юноши, и рассудив, что чем-то подобным запугать его уже не смогут. Ноги… ноги Фейран пока еще обложил примочками, стараясь не зацикливаться на том, что видел… Он сможет!!!

Разве у него есть выбор?!

Фейран наложил повязки, фиксирующие нужное положение суставов, улыбнулся — пальцы на руках не повреждены непоправимо, а иначе — Айсен без музыки уже не Айсен!! Памятуя о Магнусе, осталось самое важное и самое страшное: мужчина осторожно повернул юношу на бок, раздвигая его бедра и ягодицы… Слава богу!

В том смысле, которого Фейран опасался больше всего, — его мальчика никто не тронул, и никто ничего постыдного с юношей насильно не делал, хотя промежность представляла собой сплошной кровоподтек…

…Хуже же было то, что мальчик, по-видимому, был истощен до самого крайнего предела: Айсен даже не стонал, пока его раны обрабатывали спиртом. Он дышал, сердце, пусть слабо, но билось… Вот именно, что «но»!

Обработав все раны, мужчина переложил юношу на приготовленную для него постель, и без сил опустился рядом на пол, прижавшись лбом к прозрачной ладошке там, где она была свободна от повязок…

Опять ждать — это все, что ему сейчас оставалось.

В старости слабость, беспомощность принимаешь как неизбежное, но беда, обрушившаяся на ничего не подозревающего полного сил человека, всегда вызывает подсердечное чувство смутного протеста, как нечто неправильное, нарушающее законы существования. И чем ближе тебе человек, тем труднее выдерживать невозможность исправить что-либо, вернуть судьбу в прежнее русло, стереть следы пережитой боли.

Безнадежно задаваться вопросом, почему это случилось именно с ним. На такие вопросы не бывает ответа. Но разве можно смириться с тем, что жизнь самого дорогого тебе человека может в любой момент оборваться, а ты, — сильный, умный, — будешь только смотреть, как он угасает свечой на ветру?

И как после этого не сойти с ума!

Казалось, что все безнадежно. Фейран боялся сомкнуть глаз, боялся отойти от любимого даже на миг, опасаясь, что каждый слабый вдох — окажется последним для юноши. Он не помнил, ел ли что-нибудь за эти жуткие дни, а когда сон все же брал верх над загнанным и выжатым организмом, мужчина вскидывался уже через пару минут, жадно вглядываясь в застывшее лицо, казавшееся в обрамлении темных волос еще бледнее. В такие моменты его собственное сердце останавливалось от ужаса, что Айсен все же умер, но ладонь в руках лекаря была теплой, и под чуткими пальцами упрямо билась тонкая жилка.

В этом неровном биении сейчас сосредоточился весь смысл существования для мужчины. Фейран не смог бы сказать, сколько времени он провел, сидя около неподвижного тела, пытаясь разглядеть хотя бы слабый проблеск жизни. Иногда казалось, что он видит движение глаз, чувствует дрожь пальцев в своей ладони, и как молитву повторял, что Айсен еще жив…

Но ничего не происходило и ничего не менялось. Раны не заживали и не воспалялись, лекарства и пища большей частью стекали меж губ… И Фейран с горечью понимал, что выдает желаемое за действительное.

Как долго это будет еще продолжаться?

Он всегда гордился своими знаниями и умениями, без ложной скромности считая себя первоклассным врачом, но сейчас проклинал науку, весь груз которой оказывался бесполезным. Он взрослый человек и знал, что в жизни есть такая непоправимая вещь как смерть, но сейчас оказывался ее признавать, наперекор всему веря, что пока он рядом, его мальчик будет жить. Он мужчина, он не плакал с похорон матери в далеком детстве, а теперь слезы сами бежали по щекам…

— Любимый, пожалуйста, не уходи! — шептал Фейран, прижимая изуродованную кисть к своей щеке, и звал, погрузив лицо в разметавшиеся потускневшие пряди. — Солнышко мое синеглазое, возвращайся! Пожалуйста, возвращайся, любимый… Я охраню тебя ото всех бед! Не позволю больше волосу упасть с твоей головы! Только очнись, мальчик мой ненаглядный, вернись…

Любовь — что она такое? Любая страсть может угаснуть, любое чувство может иссякнуть, но при мысли о том, как может сложиться жизнь, будут они вместе или нет, — Фейран ощущал лишь одно желание: пусть ОН живет… Пусть никогда больше не испытает боли — разве не достаточно ее было уже?! Довольно!

Вот что по-настоящему ценно! А остальное уже неважно…

Никаких иных желаний и чувств уже не осталось. Фейран менял повязки, обтирал неподвижное тело мягкой салфеткой, пропитанной целебными и укрепляющими настоями, пытался сделать что-нибудь с поврежденными костями и тканями ступней, не в состоянии допустить возможность, чтобы Айсен остался калекой… И чувствовал, что его сердце, его душа постепенно умирают вместе с любимым.

То, что в вытянувшемся на постели юноше действительно что-то изменилось, Фейран осознал не сразу: слабая дрожь ресниц отозвалась в груди жестокой судорогой.

— Айсен! — голос пресекся.

— Айсен, — настойчиво взывал мужчина, сжимая безвольную руку. — Ты слышишь меня? Айсен! Любимый, ты в безопасности, все прошло, все кончилось… Ты свободен, и ты поправишься, я обещаю! Айсен…

Безнадежно. Открытые синие глаза были так же мертвы, как и остальное тело. Через несколько оглушающих ударов крови в висках веки юноши сомкнулись, и Фейран сдавленно выдохнул, убеждая себя не верить в жуткую догадку.

— Айсен…

* * *

Прочитав письмо Филиппа, Ожье не раздумывал, что ему делать и вовсе не из-за более чем выгодных предложений в нем в обмен на пустяковую услугу. И, как обычно говорят, был готов ко всему. Впечатлительностью торговец тоже не отличался, однако открывшееся зрелище едва живого истерзанного юноши и похожего на привидение Фейрана, так же как и вчера, и день, и неделю назад рядом с его постелью, обессилено опустившего на нее голову, но не отпустившего руки Айсена, — поколебало бы и самого закоренелого циника!

Лекарь молча наблюдал, как Ожье осторожно касается волос юноши:

— Малыш, как же так…

Ресницы затрепетали в ответ на прикосновение, и Фейран отвернулся, чтобы не видеть этого. Только услышал, как шепотом выругался Грие…

Как часто случается в жизни, то чего мы страстно желаем и ждем, становится лишь новым испытанием. К тому времени, как баржа добралась до порта, Айсен крохотными шажками вышел из летаргического, больше напоминающего смерть состояния, но о выздоровлении говорить пока не приходилось. Организм не принимал пищу, в желудке не задерживалось ничего, кроме пары глотков, и юношу рвало кровью. Сражаясь с последствиями тяжелого отравления — что самим ядом, что передозировки противоядием, Фейран старался не думать о других страшных симптомах, которые видел.

Не получалось. Хотя Айсен приходил в сознание все чаще, а не просто несколько раз открывал глаза, но ни на что окружающее не реагировал, и казалось, что даже если он и поправится физически, то разум к юноше уже не вернется. Пытаясь поймать застывший мутный взгляд запавших синих глаз, Фейран по-прежнему не мог уловить ни одного утешительного знака. Слабую реакцию и движение зрачков приходилось считать уже чудом… Что если остаток дней Айсен проведет, пребывая в таком подобии жизни, взирая на мир бессмысленным тусклым взором?

Конечно, нет ничего странного в том, что человек может не выдержать мук и сойти с ума. И в каком бы состоянии не остался Айсен, Фейран не станет любить его меньше…

Но видеть любимого таким было физически больно! Его мальчик должен быть счастлив, должен радоваться жизни, снова улыбаться, петь и задыхаться от желания! В его глазах должно купаться солнце, а не стынуть безжизненная пустота…

Фейран вряд ли отдавал отчет в том, что они перешли на корабль и в присутствии Грие, хотя указал, что необходимо забрать и сам перенес юношу на новое место, вновь занимая свою бессменную вахту подле него и в качестве врача, и в том числе, оттаскивая от края способом, доступным любому человеку. Он говорил с юношей, не уставая повторять запоздавшие признания в любви и просьбы о прощении, целовал тонкие руки, с которых медленно сходили следы пыток и холодные безответные губы, гладил виски и шептал безумные обещания…

Когда у Айсена стал подниматься жар, Фейран даже обрадовался — это значило, что организм борется и пытается восстановиться. Слушая стоны и метания юноши, он говорил себе, что это означает возвращение к жизни. Жар становился сильнее, лихорадка уже сжигала его. Айсен бредил, но это тоже было в каком-то смысле добрым знаком, потому что значило, что память есть, что она тоже жива, а разум если и поврежден, то не безнадежно.

Однако, неизвестно, что было легче: когда юноша раз за разом возвращался в кошмар пыточного каземата, или начинал биться, со слезами умоляя хозяина сжалиться и не трогать его, только сегодня, один разочек… Воскрешая в памяти мужчины подробности каким и после чего Айсен попал в его дом впервые: Магнуса ли он так умолял, или кого-то до того?

Или когда юноша беспомощно шептал:

— За что, любимый?… В чем я виноват перед тобой…

— Прости, прости меня, солнышко мое! Прости! — Фейран менял компрессы, натирал виски уксусом и обтирал исхудавшее тело от пота, поил лекарством, после чего садился на свое место и говорил с мальчиком, лишь бы Айсен слышал его голос и успокаивался.

Ожье смотрел на все это и изумлялся: лекарь сам уже был на пределе, непонятно на чем держался и то, что он не еще не слег сам, казалось невероятным.

Но, нельзя не признать, что несмотря чудовищное испытание, выпавшее на их долю, он смотрел на этих двоих с нескрываемой завистью!

Там, где он находился — не было ничего. Ни света. Ни тьмы. И его самого тоже не было. Абсолютно ничего не было. Лишь иногда возникал голос, смутно знакомый.

Он доносился словно из неведомой безграничной дали. Однако почему-то это казалось важным, хотя он не сознавал почему, что это за голос, что за слова, что за смысл их наполняет, и откуда они исходят.

Не осознавал вообще, даже кто он сам. Это вполне устраивало. Странное ощущение… Он не хотел ничего знать, не хотел помнить, хотя почему именно — не помнил тоже… Просто не хотел.

Значит, причина была, а раз он не помнит и ее тоже, — не нужно помнить все это! Почему?…

Но голос не уходил. Он возникал и пропадал, временами все же оставляя его одного в прежней пустоте. Голос был разным: иногда отчаянным, прерывающимся, иногда усталым и грустным, иногда тревожным, заклинающим или щемяще-нежным… Но он всегда звал, не давая сдаться и раствориться в небытие полностью.

Голос побуждал его, будоражил, вызывая болезненный отклик. Он словно бы рождался с первыми словами, и тем страшнее было умирать с последними. Он хотел, чтобы голос наконец замолчал и вернулся покой…

Или чтобы этот голос был всегда! Но тот по-прежнему оставался слишком далеко. Не дотянуться… Голос приходил откуда-то извне, разгоняя холодную тьму, — он обрадовался, когда смог понять все это.

Так появились первые понятия: холод, тепло, тьма, внутри и снаружи. Внутри не было ничего, кроме тьмы, и тогда он попытался выйти наружу. Туда, где был голос, навстречу… Омертвевшие тяжелые веки удалось приподнять едва-едва, но даже в эту щель чуть шире волоса хлынул свет, ошеломивший настолько, что он вновь перестал существовать на какое-то время.

И снова приходилось идти на голос: так долго, так трудно…

Он пробудился снова от зовущих его звуков, ставших жизненно необходимым.

Жизнь… Это все называется жизнью… Когда-то он это уже знал.

Жизнь. Смерть. Время.

Теперь у голоса появилось лицо. Встревоженное изможденное лицо со светлыми ореховыми глазами, в которых тоже стыла смерть. Он не был уверен, что это не отражение его собственной. И попытался вспомнить, что это должно вызывать страх.

Страх.

Стон…

А в зеленоватых глазах еще что-то. Вина.

Нет! Все неправильно. Обман! Все очень неправильно, хотя чужое присутствие почему-то означало нечто важное и успокаивало. Он не помнил, кто этот человек, но чувствовал, что они прочно связаны.

Человек все время обращался к нему. Набор звуков не был случайным… Его имя. Айсен… Человек ждал ответа. И был очень расстроен. Это тоже было неправильно. Хотелось ответить ему, но не хватало сил, горло оказывалось подчиняться… И он снова проваливался во мрак, щедро разбавленный болью.

В отличие от всего остального, боль пришла сама, и нагло заслонила собой почти все вокруг. Боль… Айсен узнал ее и вспомнил, как называется то, благодаря чему он вновь ощутил свое тело.

Боль нарастала и нарастала, она сжигала его, ломала, выкручивала. Она была постоянной и всегда разной. И этот человек рядом, он — тоже означает боль, он вспомнил… И того, что вспомнил, вдруг оказалось слишком много. Словно прорвало гигантскую плотину.

Его швыряло и било. Айсен потерялся в собственной памяти, его затянуло, как в трясину, как в омут. Он задыхался в буквальном смысле, безнадежно пытаясь вырваться из обжигающего хаоса, и опять — голос не отпускал его. Держал, не давая сорваться совсем, хотя тоже был сплошной болью.

— Почему всегда больно? — спросил юноша неизвестно у кого. Может быть себя.

Всегда ли?! Все равно. Не хочу… Не могу больше.

Голос…

Голос это боль, а боль — это жизнь! Вместе со словами пришло понимание.

Память успокоилась, утихла, и юноша наконец смог просто заснуть.

Айсен дышал во сне глубоко и ровно. Жар спал, став уже неопасным, и самое время было бы немного отдохнуть не только больному, но и врачу, пока еще он не свалился от изнеможения. Однако неуправляемый иррациональный страх по-прежнему крепко держал мужчину за горло и не торопился отпускать, несмотря на все утешающие признаки, говорившие, что юноша потихоньку выкарабкивается, и опасность для жизни миновала.

Фейран так и не смог заставить себя лечь. Устало привалившись к переборке он просто пил глазами образ спящего любимого, отыскивая самые незначительные черточки, которые могли бы подтвердить, что состояние Айсена сдвинулось к выздоровлению, и лелеял в ладонях хрупкие пальцы в пятнах кровоподтеков, со слезающими ногтями.

Он молча благодарил Создателя, что «следователи» не успели непоправимо искалечить юноше руки. Пока рано было судить сможет ли Айсен ходить, не останется ли хромым, насколько поврежден его разум, если бы ко всему этому юноша лишился способности творить музыку — удар стал бы страшным, наверняка доломав психику мальчика…

Айсен спал, а спокойный сон это самое лучшее лекарство. Фейран не замечал, что сам неуклонно соскальзывает даже не в дрему, а скорее в забытье, и вскинулся, ощутив, что пальцы в его ладони сжались.

Глаза юноши были открыты и устремлены прямо на него. Внезапно, мелькнувшее в них узнавание, сменилось ужасом.

— Нет! Нет! Нет… — темноволосая голова заметалась по подушке.

— Тише, милый, тише… — Фейран попытался успокоить его, догадавшись, о чем подумал Айсен. — Все хорошо, солнышко мое! Оглядись, мы на корабле! Никакие монахи нас здесь не достанут! Ты в безопасности, любимый, здесь только друзья и скоро ты будешь дома…

Юноша затих. Некоторое время он пристально вглядывался в лицо склонившегося над ним мужчины, а потом отвернулся со слабым стоном, отнимая свою руку, которую тот все еще держал. Губы шевельнулись, и Фейран наклонился ниже, чтобы не заставлять больного напрягаться.

Голос прозвучал тихо, но твердо.

— Уйди, — стало первым словом Айсена предназначавшимся ему.

* * *

— И вы все-таки везете меня в Фесс…

Бледная улыбка на бескровных губах преображает осунувшееся лицо. Голос слаб и едва слышен, но это в полной мере голос живого существа… Айсен живет, дышит, и безмозглым растением тоже не остался, хотя очевидно, что ему понадобится немало времени, чтобы придти в себя после заключения и изуверских пыток.

Тогда отчего так пусто и больно?

Назвать причину просто, а вот справиться с ней… Почему-то казалось, что если Айсен очнется, все сразу станет на свои места и ничего плохого уже случиться не сможет. Само собой, что они будут вместе и уже никогда не расстанутся.

Хотя бы потому, что теперь не видеть юношу даже четверть часа становилось физически невозможным: что если ему стало хуже, а может, нужно что-нибудь, или сказалось пережитое и ему просто стало страшно… Целых пятнадцать минут без Айсена! Десять. Не больше пяти…

Фейран вообще не раздумывал о будущем и не строил каких-либо планов, без остатка сосредоточенный на одной мысли. О каком будущем может идти речь, когда жизнь его мальчика висит на волоске и способна в любой момент оборваться?!

А где-то глубоко в душе гнездилась неосознанная уверенность, что после такого кошмара уже ничто не способно стать между ними! Конечно, все будет — позже… Не может не быть!

Но пока главным оставалось то, чтобы сердце любимого билось ровно и уверенно. Он забылся, и ничего удивительного в этом не было…

Тем суровее стало пробуждение, и причина этой тупой саднящей боли в груди умещалась в двух словах: не ему… Рядом с Айсеном сидел Грие, первый неуверенный проблеск радости был адресован зачастившему в каюту больного торговцу.

О нет, то что чувствовал мужчина трудно было назвать ревностью! Он был бы только рад, если бы это было игрой обиженного юноши, но Фейран знал, Айсен по характеру своему не способен на мстительность и обман, не говоря уж о том, что на притворство нужны силы, а их едва хватает на то, чтобы не сорваться снова в душную бездну беспамятства.

Любовь хрупкая вещь, одно грубое прикосновение и — от прекрасного чувства остаются битые осколки. Приходилось признать, что Фейран сделал все и даже больше, чтобы убить его, но понимание своей вины мало чем могло помочь сейчас: ни унять боль, ни вернуть утраченное.

Видя насколько тягостно для Айсена его присутствие и будь ситуация несколько иной, не желая мучить ни его, ни себя, Фейран действительно ушел бы, как собирался поступить в Тулузе. Однако, не говоря уж о том, что с корабля деться некуда, для юноши еще ничего решено не было, постоянная помощь врача — оставалась насущной необходимостью.

В той степени, чтобы можно было не беспокоиться за его здоровье и спокойно предоставить заботам кого-нибудь другого, Айсен поправится еще нескоро. Юноша руки поднять не мог. Моменты ясности были редкими и краткими. Сознание то и дело туманилось от слабости, жара и боли… Фейран боялся злоупотреблять болеутоляющим, опасаясь привыкания к наркотику, и в том числе, из-за общего состояния, хотя видеть страдания любимого было невыносимо.

Самым серьезным фактором оставались ноги, как не бился над ними врач. Фейран сам знал, что уже свершил невозможное, вплотную приблизившись к тому, что можно было по праву назвать чудом! Но если говорить откровенно, то все его достижения свелись к тому, что положение улучшилось ровно настолько, чтобы его можно было охарактеризовать не кошмарным, а просто ужасным. Почти неделю Фейрана колотило в холодном поту — мерзкий оскал ампутации приблизился вплотную… Некроз, сепсис — страшные враги, против которых у него почти не было оружия! Жар подскочил снова, Айсен опять впал в беспамятство.

И даже в забытьи отворачивался от своего ангела-хранителя, отдергивал руку, отстранялся, пытаясь избежать прикосновений.

По зрелому размышлению, этому тоже следовало радоваться, поскольку было очевидно, что юноша все же ближе к жизни, чем к смерти.

Однако, что лучше — полная безнадежность или иллюзия выбора? Ждать и надеяться всему вопреки, либо решать: своими руками превратить любимого в калеку или наблюдать, как он сгорает в агонии от заражения крови и гангрены… Какой Ад мог бы сравниться с этим обреченным ожиданием?

Пожалуй, это были худшие дни, и дались они даже тяжелее, чем те, самые первые. Фейран почернел лицом, словно разом прибавился десяток лет. В глаза ему лучше было вообще не смотреть…

И все же он справился! Жар понемногу спал, зловещие симптомы сошли на нет. Вовремя, следует сказать, — нужные лекарства подходили к концу.

Однако не только в шахматах один удачный ход не обеспечивает победы в партии целиком. Фейран не давал затягиваться ранам, несмотря на то, что Айсен был измучен постоянной неутихающей болью. Приходилось все-таки прибегать к опиуму, а силы восстанавливались еще медленнее, чем могли бы, но теперь врач боролся уже за то, чтобы косточки и сухожилия срастались правильно. В противном случае Айсен, поправившись, тем не менее не смог бы владеть ногами полноценно, и кости пришлось бы ломать снова. Или смириться с хромотой и увечьем.

Слава Богу, юноша вполне пришел в себя и понимал все сам, поэтому не спорил, не жаловался и не просил ни о чем — идеальный пациент. Хотя, может быть, он просто не хотел ни о чем говорить со своим неудавшимся возлюбленным.

Совсем. Ни как с врачом, ни как с единственной сиделкой, ни как с любимым человеком. Единственный раз, когда Фейран предпринял попытку объясниться, признаться, извиниться, наконец, — его остановил такой же твердый тон:

— Не надо!

Айсен отвернулся к стене и пролежал так остаток дня. Молча. Отвечая коротким движением головы, которым отказывался от еды. И только под вечер обратился к мужчине:

— Позови кого-нибудь. Мне нужно…

Больше Фейран не пытался: Айсен болен, не время выяснять отношения. Пусть и заметил, что прежде всего как врач, не потерпит вмешательство сомнительных помощников.

Что ж, в ясном сознании, юноша не желал знать его так же упорно, как и в беспамятстве! Он ограничивался односложными безличными обращениями или просьбами, отворачивался, прикрывая глаза, — Фейрану так и не удалось добиться от него подобной роскоши, — не отвечал, избегал прикосновений сверх необходимого минимума… Очевидно, мирясь с ними постольку, поскольку ухаживать за ним было действительно больше некому.

Дело было уже не в боли: положение вполне наладилось и стабилизировалось. Никаких грозных призраков больше не маячило у постели болящего, выздоровление обещало быть долгим и трудным, но сомнений в нем не осталось. Впервые за все эти изнурительные месяцы, начиная со дня ареста Айсена, Фейран смог вздохнуть спокойно: любимый жив, свободен и ему ничего не угрожает! Это было счастье — полное, абсолютное. Однако как и все, оно тоже имело оборотную сторону.

Обратная сторона обладала конкретным обликом и носила конкретное имя: Грие. С ним — юноша вел себя по-другому. Айсен отзывался по мере своих скудных сил, улыбался, как способен только он, оживляясь при появлении торговца. Будучи не в состоянии выносить участившиеся визиты, Фейран уходил, стоял у борта, не замечая погоды, думал.

Смешно и горько было вспоминать, как он привередничал не так уж давно! Воротил нос, перебирал: стоит ли уступать своей склонности, и достоин ли ее Айсен… Сейчас — душу бы отдал, не жалея, за один теплый взгляд в свою сторону! Испортив все, что можно и что нельзя, гордыня и самолюбие почили с чувством исполненного долга, оставив мужчину утешаться тем, что он еще необходим любимому хотя бы как лекарь. Отчаянно и жалко Фейран цеплялся за эту возможность: не выдерживал, возвращался, оправдывая себя тем, что Айсену могло что-нибудь потребоваться…

Запрещать посещения было уже поздно, все равно, что подписаться под капитуляцией. Оставлять их наедине было еще хуже, чем слушать предметом мебели, как балагурит довольный торговец. Он начинал уже тихо ненавидеть Ожье: хитрый мерзавец вел себя умно. Он пересказывал письмо Филиппа, расспросами вовлекая в разговор и Фейрана, весомо подчеркивал заслуги этого Фейрана — и как лекаря, и как «няньки» при лежачем… В общем, не позволил себе ни одного дурного слова о проигравшем сопернике, прямо таки лучась уверенностью.

Мужчину неодолимо тянуло свернуть неожиданному воздыхателю шею, но он держался: Айсен нездоров, не следует устраивать при нем разбирательства. И потом, проявление знакомого норова, который и без того достаточно наделал бед, наверняка оттолкнет юношу еще сильнее, хотя кажется дальше уж некуда…

Да и удобного повода сволочь купеческая не давала! Ожье только хитро поглядывал временами, — так, что становилось ясно, он прекрасно понимает, что именно творится с Фейраном. Скорее всего, лекарь забыл бы все же, что он лекарь, и сорвался бы…

Но его любимый мальчик на краткие мгновения оттаивал, пробуждался от своей апатии, и в глазах появлялись первые неуверенные искорки, наполнявшего их когда-то света. Это было одновременно мучительно и сладко, сердце замирало от радости, а дыхание пресекалось от боли: не с ним… не ему…

Подсознательно, Фейран ждал от Грие какого-нибудь подвоха, и тот не замедлил осуществиться, когда на горизонте показался порт.

— Мы в Фессе, малыш! — огласил Ожье.

Айсен прерывисто вздохнул, но выдавил улыбку. Фейрана — передернуло: одно он знал точно — никогда, даже в мыслях, даже случайно, он больше не назовет Айсена «малыш»!

— Слушай, — вдруг Грие переключился на него, — а сколько ты дома не был?

— Давно, — сдержанно констатировал Фейран.

— И в рабах у тебя старикан, которому на кладбище уже прогулы ставят.

Фейран пытался сообразить, к чему ведет торговец.

— Тебе ж парня даже положить не на что будет! — завершил таки свою мысль Грие, удачно пряча ухмылку. — Ты бы подождал пока? А я обо всем позабочусь.

Фейран молчал: не хотелось, ох, не хотелось, признавать великодушие соперника, принимать его помощь на глазах разочарованного юноши, унижаясь еще больше! Не хотелось признавать, что тот хоть чем-то может быть полезен…

Но! Оставаться в его власти на борту — хотелось еще меньше, а в доме уважаемого хаджи, признанного врачевателя, Грие уже не будет настолько вольготно себя чувствовать. В приступе мазохизма, Фейран даже определил, что не станет препятствовать свиданиям, раз его мальчику они на пользу… В общем, было слишком много за и против!

— Не для тебя стараюсь, — бросил мужчина, следя, чтобы не услышал взволнованный и растерянный Айсен, отчего Фейран почувствовал себя совсем гнусно.

И согласился, ожидая чего-то невыразимого.

Фейран поначалу даже удивился, переступив порог своего дома. Хамид к счастью, был жив и здравствовал, следя за хозяйством по мере сил и необходимости, но три пары новых рук не оказались лишними, с немыслимой скоростью возвратив дому обжитый вид. С кухни уже доносились смущающие ароматы — Ожье не поскупился отдельно на повара и разнообразнейшую снедь, заметив мимоходом, что позже Фейран волен распоряжаться подарком как его душе угодно, а выздоравливающий мальчик не должен знать ни в чем нужды.

С последним Фейран и не думал спорить, скрепя сердце признав, что у него бы так не вышло, да и времени ушло бы куда больше. Даже здоровая злющая псина, размером с теленка, приобретенная когда-то для охраны дома, выглядела неприлично гладкой и довольной переменами, свершившимися в рекордно короткий срок.

Секрет был прост. Хамид, как помните, был нем, и хотя вдруг оказался старшим и распорядителем, нужное напутствие дать не мог. Зато Грие подошел к делу творчески. Начать с того, что он наметанным глазом выделил тех рабов, которым не светило ничего, кроме живодерни. Оценил загнанное отчаянное выражение глаз при виде потенциального хозяина в сопровождении матросов, которое тут же сменилось собачьей преданностью: судя по вопросам к агенту, их приобретали все же для хозяйства, а не крысиным кормом на галеру. Отобрав подходящих ребят, пусть порядком замордованных, но здоровых, Ожье кратко и емко охарактеризовал задачу: вылизать все до пылинки, обустроить так, чтобы султана принять не зазорно было, и костьми лечь, но малейшее шевеление пальчика больного гостя должно быть выполнено. Для пущего усиления рвения и придачи ускорения, торговец, приняв свой самый суровый и грозный вид, не пренебрег еще раз объяснить, что их новый хозяин, человек достаточно добрый, но своеобразный, и лучше его не сердить.

Слова упали на благодатную почву, так что Фейран в глубине души был потрясен результатом, не зная как к нему относиться, как и к тому, что он теперь хозяин еще пятерых невольников.

Именно пятерых. Грие не мог не подложить свинью так или иначе. В чем в чем, а в щедрости Ожье отказать было трудно, и для Айсена мужчина расстарался, но и драгоценнейшего лекаря не мог не «одарить».

— Что — ЭТО?! — выразительно поинтересовался Фейран, когда устроив Айсена, осматривал свое новое «имущество».

И смерил названное таким взглядом, что бедняга едва не шарахнулся.

— Это? — небрежно поинтересовался Ожье, словно бы совершенно не понимал ни вопроса, ни причины негодования. — Ты же говорил, что парню не помешает массаж, чтобы встать на ноги.

Массаж… Фейран едва зубами не заскрипел, припечатав «массажиста» еще одним испепеляющим взглядом. Прихотливо уложенную гриву волос, очи с поволокой и плавное покачивание бедер — он оценил с первого взгляда!

А скотина Грие между тем, удалился, напоследок заглянув к Айсену со словами:

— Я в городе задержусь. Еще навещу тебя, малыш…

* * *

Воистину богат мир чудесами! Хамид про себя досадовал, что господин не счел нужным предупредить о своем возвращении, да еще вместе с важным гостем — суета мало кому нравится, в таком возрасте просто раздражает, а уж для раба… И объяснений не надо. Однако увидев, кого именно вносит на руках господин Фейран и бережно устраивает на свежей постели в самой лучшей комнате — старый раб решил, что грешным делом сошел с ума!

Мальчик, которого он давно похоронил и оплакал, вернулся в этот дом и вернулся без рабского ошейника…

Старик помнил своего нынешнего хозяина с того времени, как тот сам был юношей, страстным и увлеченным своим занятием, что пришлось по душе уважаемому ученому, взявшему его под опеку. С тех пор страсть ушла, и Хамид знал, что его господин скорее всего не стал бы ничего менять в своей жизни, тем более так резко. Единственное объяснение перемен — сейчас лежал наверху и спал, утомленный переездом и хлопотами вокруг него.

Вот только были ли перемены к добру? И если к добру то для кого? И хозяин, и гость его выглядели так, что говорить о счастье и радости было бы злой насмешкой!

Это для тех, кто видел юношу сразу после освобождения, были заметны огромные изменения в состоянии здоровья Айсена, дававшие повод для оптимизма, а потрясенному старику показалось, что мальчик куда ближе к смерти, чем он, разменявший седьмой десяток. Но дело было даже не в этом, в конце концов, господин Фейран искуснейший лекарь…

Как будто что-то угасло в юноше, что-то, что раньше давало силы переступать любые невзгоды и смотреть на мир с надеждой. Безвозвратно ушло, забрав с собой и самое стремление жить. Как будто в душе его что-то окончательно надломилось, сломалось то, что наполняло ее светом… Что тело, когда взгляд хотя был разумным, оставался пустым и тусклым!

И то правда, вода и ветер камень точат, самый гибкий клинок гнут-гнут, да он ломается! Осталось ли в этом усталом человеке что-либо от того хрупкого, невинного мальчика, к которому Хамид привязался? Или все забрала несчастная его любовь, выкрутила, выжала, выела сердце, как червяк яблоко…

И чем тут можно помочь! Нет, сомнений в том, что Айсен встанет со своего ложа, — причем, скорее раньше, чем позже, — не было.

Каким?

Каким мог вырасти ребенок, которого вместо любви, раз за разом бросали те, кому сам бог велел о нем позаботиться, и чья уязвимость только провоцировала дурные страсти, а открытое сердечко, получало в ответ лишь удары.

Что с того, что господин Фейран надышаться на него не может, не отходит сейчас от его постели, никого не подпуская, сам кормит, сам обмывает, на руках по нужде носит? Ищет взгляд, счастлив проблеску в том для чужого… Тому, кто вынужден был стать сильным, трудно понять к чему ему теперь предлагают то, в чем отказали в слабости!

Вот господин Фейран и сам ничего не понимает, света белого не видит, оттого на одного пылинки сесть не дает, лишним словом задеть опасается, а на всех других зверем смотрит.

Нового парнишку, которого тоже франк привел — как бы хозяин не зашиб ненароком вовсе, хотя парень за пару дней своей тени пугаться начал. Не то что на рожон не лезет, — на глаза показаться боится! А в чем виноват-то — что ему кто не может ничего объяснить, кто не хочет…

Хотя правильно боится! Этот «вьюнош», когда за ним не смотрят, видно, что битый, тертый, жизнью ученый, хотя с Айсеном где-то в одних летах… И уйди Айсен, — присмотрелся бы, подобрал ключик к новому хозяину, изобразил бы жалостливую историю…

И ведь тоже не обвинишь! Каждый выживает как может, а на нем такой знак стоит, что прознай о нем господин Фейран в нынешнее время да в его истрепанных чувствах — общий барак сладкой долей показался бы!

Хамид долго думал, знал ли буйный франк, кого подсылает и зачем ему то может быть нужно. И без того натворил: Айсену такой помощник — теркой по открытой ране, Фейрану бельмом на глазу…

Не знал, — определил старый раб, — поторопился, не досмотрел подробно! Есть умельцы, которые палую клячу за однолетку выдадут, а люди чем хуже?

И долго ломал голову, как отвести беду: господин ведь сам одной ногой в могиле, головой в петле, только что волком на луну не воет, Айсен — почитай уже живой мертвец, и как подойти не знаешь… Так ведь и парнишка не порченный, просто привык за любую возможность зубами хвататься!

Господин Фейран как всегда решил все сам и как всегда внезапно.

Как врач, Фейран знал, что боль это естественная реакция организма и крайне полезная: не будь боли, человек например, мог бы сгореть совсем, даже не заметив, что обжегся.

У его боли было имя, были синие глаза, и даже на костер взойти было бы легче, чем такое существование изо дня в день! Без надежды…

Когда Айсен лежал в глубоком беспамятстве, все равно была вера — робкий, но упрямый огонек на пепелище… Когда Айсен был в жару или пребывал в жутком пограничном состоянии, и ничего нельзя было сказать определенно — надежда жила! Странный цветок, который распускается не благодаря, а вопреки.

И вот теперь, когда состояние юноши мелкими шажками продвигалось к выздоровлению с каждым днем, — хотя быть может, в этом вопросе Фейран был скорее влюбленным, чем врачом, и готов был выдать за признаки улучшения все, что угодно, — именно теперь у него не осталось ничего, за что можно было бы уцепиться этому упрямому ростку.

Дело было даже не в Грие: визиты его были хоть и содержательными, но краткими и редкими, чтобы не утомлять юношу сверх меры. Как самый непредвзятый специалист, Фейран все равно не мог полностью поручиться за здоровье Айсена раньше, чем месяца через три. Просто… чем лучше становилось юноше, тем очевиднее проявлялась между ними отчужденность.

Казалось, они поменялись местами! Уже не влюбленный мальчик отчаянно искал внимания господина, впервые господин любил — истово, с пылом первого, и горечью последнего раза, потому что знал, что нечто подобное испытать редко кому случается! Даже в крайнем бешенстве он уже не смог бы в чем-то упрекнуть Айсена, и жизненно важно было видеть его, слышать даже безличные невыразительные фразы, касаться — даже так, просто умывая пока еще беспомощного…

— Я сам, — Айсен в очередной раз решительно отстранил от себя его руки, хотя в купальню Фейран принес его впервые.

— Хорошо…

Мужчина выпрямился, позволяя юноше опуститься на удобный бортик и передал необходимое, напряженно следя, как мягкая губка медленно скользит по болезненно хрупкому истощенному телу, едва прикрытому приятно теплой водой… И все же невольно любуясь им!

У чувственных губ пролегли твердые складки, глаза казались больше и глубже. Темные прядки от влаги завились сильнее и местами прилипли ко лбу, будя в груди щемящее пронзительное желание дотронуться до них…

Остальное вернется, он постарается! — Фейран с усилием перевел дыхание. — А ведь этот бассейн они тоже никогда не делили вместе!

Айсен помогал хозяину при омовении, подавая требуемые принадлежности, масла, полотенца, убирая за своим господином, но никогда они не лежали вместе, сплетя обнаженные члены, и чтобы точеная головка пресыщенного ласками мальчика, покоилась на его плече, и можно было бы безнаказанно погрузить пальцы во влажные смоляные локоны… Да, они действительно поменялись местами, раз ученого лекаря посещают подобные видения наяву!

Айсен, упорно отворачивающийся от своего добровольного и настойчивого помощника, видимо все же поймал его выражение лица и резко сел. Точнее попытался, но у него закружилась голова, и настороженный Фейран вовремя подставил руки. Он закончил процедуру сам, тщательно растер похоронно бледного юношу, все это время лежавшего с закрытыми глазами и отвернувшегося, убедился, что процедура не повредила медленно заживающим на ногах ранам, и унес обратно наверх.

Еще сразу от порога, Фейран полоснул взглядом по тонкой фигурке, недовольный тем, что сомнительный в высшей степени «массажист», которого он старался не допускать до Айсена в принципе, поминая Грие последними словами, все же пробрался в господские покои. Перестилавший кровать паренек тоже вздрогнул при виде объявившегося раньше ожидавшегося хозяина и выскочил за порог.

Уложив юношу в постель, и задергивая занавеси, чтобы создать располагающий к отдыху полумрак там, где слово «сумерки» не существует, мужчина вдруг услышал за спиной странный пугающий звук — как будто мелкие камешки, падая, скребли по дереву…

От самой очевидной ассоциации передернуло, но обернувшись он с изумлением понял что это: Айсен смеялся… Слабо, глухо, почти безумно, и холодок страха снова заполз в сердце.

— Он-то тебе чем не угодил? — молодой человек впервые взглянул своему бывшему возлюбленному господину в глаза прямо. — Или такие как мы подыхать должны, чтобы ты человека рассмотрел?! Знал бы — сразу бы задавился, как и думал… Ни себя, ни людей бы не мучил!

— Айсен…

— Знаешь, некоторые и бродячих собак кормят… А мне — жалость не нужна!!

— Какая жалость, о чем ты, любимый?!.. — Фейран вышел из оцепенения, метнувшись к юноше, но поздно.

— УЙДИ!!! — Айсен вскинулся на ложе, опираясь на ходившие ходуном руки. — Да уйди же ты наконец!!! Видеть тебя — такой пытки ни в школе, ни ваши инквизиторы, ни один садист не выдумает!! Уйди… Не могу больше!!!

Фейран вышел из комнаты, пошатываясь, не помня себя…

И тут же напоролся на «подарок» Грие, который судя по выражению на мордочке, слышал все, до последнего слова.

Видимо, что-то было в глазах мужчины такое, что паренек просто попятился, но к счастью для него к господину подходил Хамид, и Фейран немного опомнился.

— Ты… — обратился он к старику, вспомнив, что тот не только ухаживал когда-то за мальчиком, но и опекал его по-своему. — Ты иди к нему, присмотри пока…

— Да, — Фейран потерянно покивал чему-то, — иди, нельзя, чтобы он сейчас один был…

Хамид с сомнением покачал головой вслед стремительно удалившемуся хозяину: тоже самое он мог бы сказать и о нем… но мужчина наоборот искал уединения. Он бродил по притихшему дому и никак не мог отделаться от ощущения, что все это какой-то нелепый сон, что он вот-вот услышит звонкое пение саза… Проснется, сядет рядом и будет слушать, любоваться как тонкие пальчики выплетают причудливую вязь звуков. И в жизни снова появится смысл.

Ноги сами принесли его к небольшому фонтанчику в углу дворика, в котором снова журчала вода, однако навстречу встал совсем другой. К своему удивлению, Фейран при виде юноши не ощутил ни злости, ни недавнего раздражения, — ничего, кроме все той же пустоты…

Да и злился-то на него скорее всего только потому, что мальчишка слишком живо напоминал о прошлом: и о прошлом Айсена, с которым он так долго не мог смириться, и том времени, когда все еще было впереди, и о собственных ошибках.

— Как тебя зовут?

— Равиль.

— И ты действительно хорошо делаешь массаж?

— В том числе…

Мужчина поймал изучающий взгляд из-под ресниц и усмехнулся: это не Айсен! Он подошел ближе, приподнимая голову мальчика за подбородок… Ресницы пару раз трепыхнулись, Равиль умудрился одновременно взглянуть робко и маняще, — поза едва уловимо переменилась, став искушающей, хотя что-то странное в его выражении все таки было.

Фейран не стал над этим задумываться, с горечью рассмеявшись: не то чтобы он не знал, что сделало мальчишку таким, но это не значит, что он теперь обязан потакать ему, или упаси Аллах — перевоспитывать! В эти игры он больше не играет.

И если Айсен для него потерян, это не значит, что теперь он должен собрать себе гарем! Пусть даже, без ложной скромности, многие из подобных мальчиков были бы рады попасть к такому хозяину и в его постель.

— Идем, — коротко распорядился мужчина, и развернулся, не заметив, что напряжение в темных глазах юноши стало больше похоже на панику.

Однако Равиль расправил плечи и двинулся вслед за хозяином гибкой плавной походкой, бесшумно ступая по плитам босыми ступнями. Войдя в кабинет, он опустил очи к долу, как и положено рабу в ожидании воли господина — чудесная поза! Превосходно помогает скрыть облегчение, что они оказались не в спальне, хотя господин Фейран был бы далеко не самым плохим мужчиной в его жизни, и тревогу, когда хозяин взялся за письменные принадлежности.

— Это все, что у тебя есть? — Фейран небрежным жестом обрисовал стройную фигурку в холщовой рубахе и штанах.

Равиль вздрогнул, и тут же, досадуя на себя, дерзко вскинул взгляд:

— Да.

А вот тон был сама скромность и простодушное недоумение — мол, откуда же иному взяться…

— Жаль! — снова усмехнулся господин и снова непонятно, у юноши уже голова шла кругом!

— Вот деньги. Сейчас возьмешь Хамида и пройдетесь по лавкам. Если кто что начнет спрашивать, покажете это, — поднявшись, Фейран вручил юноше только что написанный и запечатанный свиток. — Подбери себе что-нибудь такое, чтобы глядя на тебя, даже евнух истек слюной от желания!!

Новая усмешка, так что Равиль поежился, но свиток все-таки с поклоном принял.

— Затем подготовишься и пойдешь в порт…

Счастье, что Равиль еще не успел разогнуться: при слове «порт» он побледнел так, что не заметить это не смог бы даже господин Фейран в его истрепанных чувствах, свиток в мгновенно вспотевшей ладони смялся… И юноша не торопился выпрямиться: а что, послушный раб внимает воле хозяина!

— Корабль называется «Святая Магдалена». Найдешь, ты парень ловкий. Франка, который тебя покупал, хорошо помнишь? Он бывал здесь не раз…

— Да… — выдавил Равиль.

— Скажешь ему, что ты мой подарок, в благодарность за помощь. Передашь это, — новый свиток, запечатанный. — Да поторопись!! Они нынче с якоря снимаются. Если опоздаешь — я рассержусь сильно…

Белый, как мел Равиль поклонился еще ниже, боясь даже взглянуть на нынешнего хозяина, и, прижимая к груди оба свитка, со всех ног бросился разыскивать Хамида.

* * *

Чтобы бороться с судьбой, нужно мужество, но чтобы достойно принять судьбу — необходимо мужество еще большее. Ощущения были такие, как будто резал сам себя по живому, но Фейран никогда не имел привычки отступать от своих решений.

Пусть это порой и служило дурную службу, причем не только ему…

Однако в этом случае он напомнил себе, что как бы тяжело не было ему, он должен прежде всего думать об Айсене: и как врач — сейчас не следовало волновать юношу, и как мужчина — после всего, что он натворил, он просто обязан дать Айсену хотя бы немного покоя, раз это все, что любимому теперь от него нужно.

О нет, не в том суть, что даже ангельское терпение имеет свои границы — до конца жизни Фейран носил бы на руках своего мальчика! Если бы тот позволил… А Айсен ясно дал понять, чего хочет.

Усмирив сопротивляющееся доводам рассудка сердце, Фейран взял себя в руки и безжалостно загнал свое поведение в строгие рамки врачебной помощи и этики, с твердой решимостью исполнить все до конца.

Казалось даже, что решение было верным, и на какое-то время между ними установилось подобие равновесия. Правильно догадываясь, что выздоравливающего юношу гложет неопределенность его положения, после того как обретенная под ногами почва была настолько резко и внезапно выбита, Фейран предпринял попытку успокоить его хотя бы в этом. Оправдывая свой порыв тем, что чем меньше у Айсена будет поводов для тревог, тем лучше для его здоровья.

— Ты не должен ни о чем беспокоиться, — спокойно и мягко объяснял мужчина. — Пока ты мой пациент и гость. Твое присутствие здесь тебя ни к чему не обязывает. Это было единственное возможное решение, и речь шла только о твоей безопасности…

Он понимал, что лжет, точнее, говорит лишь часть правды, но говорил эту часть убедительно и проникновенно: он больше не станет ни принуждать Айсена к чему-либо, пользуясь авторитетом в том или ином плане, ни уговаривать, зная его отзывчивую натуру. Даже если сердце юноши дрогнет на мгновение, пользоваться этим мигом будет еще одной ошибкой, которую потом они оба не простят себе.

— Возможности поправиться, не опасаясь продолжения преследований. В Тулузе нельзя было оставаться нам обоим, зато у Филиппа оказывались развязанными руки, и он смог заняться восстановлением положения семьи.

На этих словах лицо напряженно слушавшего его юноши болезненно исказилось, и Фейран обругал себя, жалея, что не может его обнять.

— Айсен, не вздумай в чем-то винить себя! — наверное, этот вопрос тоже пришлось бы затронуть рано или поздно, и пусть уж лучше рано! — Твоя единственная «вина» в том, что ты выжил! И разве Филипп мог бы позволить… этой твари… причинить тебе вред снова?!

— Да, — тихо согласился Айсен, — он дал слово.

— Не думаю, что только поэтому, — строго возразил Фейран. — Он бился за тебя, как за родного и тогда, и сейчас!

— Я знаю… — голос больше походил на шелест.

В этот момент, Фейран был бы рад видеть даже Грие! Чтобы хоть как-то растормошить юношу, он внезапно предложил:

— Хочешь написать им? Или наставнику? Уверен, они будут рады получить весточку именно от тебя.

«…потому что когда они видели тебя в последний раз, не требовалось усилий, чтобы поверить в твою смерть!» — закончил про себя Фейран. Они будут более чем счастливы убедиться, что Айсен жив, идет на поправку и находится в ясном уме, а юноше жизненно необходимо было убедиться, что он не один, что он не брошен, и по-прежнему есть люди, которым он важен. Уверенности в любви мало человеку для счастья, а если нет ни того, ни другого — тем паче…

Однако, что будет, если Айсен захочет вернуться к той своей жизни? Разумеется, для следователей он мертв, при определенной осторожности и по прошествии времени это было бы не столь опасно, да и Кантор наверняка что-нибудь придумал бы для любимого ученика, но…

Устанавливая на постели письменный прибор, Фейран сжал челюсти, безжалостно задавив собственнические инстинкты.

— Тебе помочь? — он все же не выдержал, наблюдая, как пересиливая слабость, Айсен бегло выводит ровные строчки.

Перо царапнуло по бумаге.

— Нет. Не беспокойся… я не упомяну ничего, что могло бы повредить в дурных руках.

— Я имел в виду не это, — Фейран поднялся и отошел.

Айсен промолчал, закончив и запечатав письмо. И долго еще сидел, глядя куда-то в сторону невидящими глазами.

Вернувшись к привычной роли ученого лекаря, а не помешавшегося от любви идиота, Фейран даже ощутил себя лучше. По крайней мере, он наконец успокоился, собрался с мыслями, взглянув на ситуацию и мир в целом — адекватно. Выражаясь языком медицинским, операция проведена удовлетворительно, течение странной болезни под названием «любовь» перешло в стадию устойчивой ремиссии.

Натянутость между ним и Айсеном никуда не исчезла, несмотря на то, что больше срывов юноша себе не позволял. Фейран тем более привык сдерживать неуместные и никому не нужные проявления чувств, и их беседы протекали вполне мирно, хотя по-прежнему эти бессодержательные отвлеченные разговоры с долгими паузами, когда ни один не решался сказать о чем, на самом деле думает, становились тяжелым испытанием. Но оба научились хорошо прятать сокровенное.

Чтобы не нервировать Айсена лишний раз, Фейран неуклонно исполнял задуманное и, по мере выздоровления юноши, уступал свое место «сиделки» только радовавшемуся тому Хамиду. Его заслуженный раб, как было видно, души не чаял в мальчике, да и Айсен, когда бывший невольником всю свою долгую жизнь, старик вдруг поприветствовал его как высшего, остановил того ломким жестом:

— Я свободен, но это все еще я…

«Достойно.

Но не удивительно. У тебя множество достоинств, любимый…»

Вот так и получилось, что юноша находился буквально за стеной, но все общение между ними свелось ко врачебным осмотрам и визитам вежливости радушного хозяина… Пусть каждодневно, если не ежеминутно, Фейрану приходилось завязывать себя в тугой узел. Подобное испытание было едва ли не мучительнее, чем бывшая робкая надежда на спасение любимого, ибо тогда не было сомнений в самой любви, а сейчас — остались лишь бесплодные сожаления.

Гнилое чувство. Лучше рыдать на могиле, чем видеть живого, но не с тобой?! Неблагодарная природа человека — нам кажется невыносимым то, о чем мечтали совсем недавно как о великой милости и откровении!

И никакими иллюзиями о собственном превосходстве уже не прикрыться…

Однако скоро Фейрану стало не до того. У любого больного наступает сложный период, когда понимание, что недуг отступил, сменяется эйфорией. Тянет пробовать возвращающиеся силы, стремление убедиться в них вызывает протест против строгих предписаний врача, а правота последнего — оборачивается капризным негодованием и досадой. Это неизбежность, признак выздоровления, — конечно при условии, что больной вполне владеет собой…

Вроде бы, о последнем в данном случае беспокоиться больше не приходилось! Но в один далеко не прекрасный день, Фейран оказался лицом к лицу с насущной проблемой: по общему физическому состоянию Айсена, без учета ран на ногах, — он уже разрешил бы юноше вставать. А вместо ожидаемого интереса и оживления, парень все больше замыкался в себе, почти ни на что не реагируя.

Большую часть времени молодой человек проводил свернувшись клубком в подсознательную позу защиты и, для верности, натянув на себя покрывало до самого носа, глядя в сторону пустыми отсутствующими глазами. Он спокойно и ровно отвечал Хамиду, самому Фейрану, ел, ничем не нарушил режим, не доставлял хлопот…

Быть может именно от того, от этого невыносимого непонимания и бессилия, — ощущение утраты становилось острее с каждым днем: как будто юноша все дальше уходил по дороге без возврата!

«Любимый… Отдал бы всю кровь по капле за него, а тут… слова сказать не смеешь!»

Мужчина замирал у порога, просто слушая тишину в комнате больного: он не сомневался уже, что намерение, о котором говорил Айсен, было серьезным, и мальчик тогда находился на грани самоубийства…

«Тварь, тварь, тварь… Бесчувственная слепая тварь!!»

Кто знает, не подходит ли Айсен и сейчас к жуткому решению?

«Господь милосердный, обратись ликом своим к тому, кто чист духом, как никто иной!

Господи великий и всеблагий! Вразуми… Чем еще могу помочь ему?!!»

Но даже самые горячие молитвы оставались тщетными.

Фейран встревожился уже не на шутку: помимо душевного состояния юноши, такая глубокая апатия не могла не сказаться и на его телесном здоровье. Айсен даже почти не спал, просто сидел или лежал, слепо уставившись взглядом в никуда, потихоньку все больше уходя от реальности в себя. Было похоже, что и явление сонма ангелов Господних не способно его пробудить. Мужчина отчаялся и изверился, теряясь в догадках, чем вызвана эта страшная угнетенность, какая боль не отпускает его, и боялся думать о том, кто может быть ее причиной.

Он снова не отходил от юноши, уговаривал его немного поесть, соблазняя плодами неистощимой фантазии повара, успокаивал, выстраивая какие-то безумные планы на будущее, тормошил, напоминая о семье и друзьях, которые его любят… Он пытался не дать мальчику полностью соскользнуть сумрачное ничто, раствориться в бездонном омуте безразличия.

— Посмотри, узнаешь? — бережно держа в своей, Фейран подставил тонкую кисть под прозрачные струи фонтанчика.

Айсену нужно было солнце, воздух, немного простора, и — хоть какие-то положительные ассоциации. В несколько дней фонтан был окружен уютной и красивой беседкой, вокруг которой был разбит цветник — дорогая прихоть, а эти месяцы Фейран отказывал почти всем посетителям, чтобы не оставлять юношу. Но прежнему Айсену это понравилось бы.

Казалось, сюрприз удался: юноша немного оживился, и даже не отнял руки.

— Помнишь? — Фейран улыбнулся, с грустью глядя на их переплетенные пальцы — Ты любил тут сидеть. Постоянно тебя здесь видел.

У Айсена по губам скользнула тень слабой ответной улыбки, и сердце мужчины скакнуло куда-то к горлу, растерялось, заметалось в груди.

— У меня есть еще подарок для тебя, — кое-как справившись с собой, Фейран опустился перед ним, и на колени, прикрытые покрывалом, вдруг лег старый потертый саз. — Я хотел подарить тебе другой, но… просто возвращаю твой…

Айсен долго смотрел на инструмент, а потом медленно поднял глаза и впервые за бесконечно долгое время взглянул на мужчину прямо.

Этот взгляд пробивал насквозь, пригвоздил птицу-сердце острой стрелой, заставляя беспомощно трепыхаться на ней. Даже во рту стало солоно, как от крови.

А может, это был вкус всех безвинно пролитых мальчиком слез…

Фейран не смог бы сказать как долго он смотрел в глаза любимого, и самому себе было страшно признаться, что он увидел в них: не верит, ничему уже не верит… И никакой подарок это уже не исправит!

Мужчина опустил голову и заговорил тихо, но с силой. Объяснение было необходимо, вопрос стоял между ними предельно остро, и любая истерика Айсена сейчас была бы лучше, чем подобное присутствующее отсутствие.

— Айсен, послушай меня, пожалуйста… — Фейран хотел дотронуться до юноши, но не посмел, иначе у него сейчас не хватило бы сил, чтобы сказать то, что он собирался. — Я ни о чем не прошу тебя и ни на чем не настаиваю. Мне… просто важно, чтобы ты был жив, чтобы тебе ничего не угрожало, а главное, — чтобы ты был счастлив! Я люблю тебя… и жалею, что поздно это понял. Между нами многое было… И еще больше не было, я понимаю, что такое предательство не прощают! Знаю, что не заслуживаю даже твоей улыбки. И… я пойму, если ты вовсе не захочешь знать меня. Ни к чему тебя не обязываю. Я… найду тебе другого лекаря, чтобы ты смог поправиться и… избавлю от своего присутствия…

Молодой человек молчал долго, низко склонив голову и поглаживая облупившийся лак саза кончиками пальцев.

— Значит, ты освобождаешь меня? — прошептал он наконец.

— Айсен, ты давно свободен! — мужчина встревожено нахмурился: неужели рассудок юноши все-таки путается временами, а он мог этого не заметить?! — И — да, в своем выборе тоже…

Ну, вот он это и сказал.

Все… теперь уже точно все! — повисшая тишина казалась бесконечной. Фейран тоже безотрывно смотрел на необъяснимо хранимый им саз, как на последнюю соединяющую его с юношей ниточку.

Внезапно Айсен протянул руку и отвел упавшую на лоб мужчины тяжелую прядь:

— У тебя волосы седые…

— Правда? — криво усмехнулся Фейран.

Айсен прерывисто вздохнул, и пальцы нервно стиснули покрывало.

— От тебя я не буду свободен никогда.

Синие глаза взглянули прямо в душу. Мужчина дернулся, но усилием воли сдержал порыв, обнимая юношу так бережно и нежно, словно боялся, что от малейшего движения любимый разобьется на хрустальные осколки.

— Никогда… никогда тебя не отдам! Никуда не отпущу, никуда — слышишь?! — проговаривал он, перебирая сведенными судорогой пальцами темные густые пряди. — Солнышко мое, ненаглядное… Как же я без тебя, любимый?! Если ты уйдешь мне и жить-то незачем!

Фейран прижимал к себе несопротивлявшегося юношу, и знал, что дорогие глаза сейчас полны слез… Незаслуженных, как и все остальное.

Но раз плачет, — значит, возвращается к жизни не только телом!

Слезы тихо текли и текли из ясных глаз, словно вымывая все лишнее, что мешало им сиять своим чистым светом. Айсен приник к возлюбленному, опустив голову ему на грудь, как будто разом лишился всех сил, что у него еще оставались — ничего, любимый, тебя есть кому поддержать, есть на кого опереться!

— Не плачь, милый, не надо… Мы же вместе! Радость моя, счастье мое… сердце мое, без тебя я не проживу и минуты! Я был слеп, я блуждал во тьме, даже не понимая, как люблю тебя… Какой драгоценный дар даже не заметил. Все, что я могу сейчас, это просить тебя поверить мне… Верь мне, я сделаю все, чтобы тебе приходилось плакать только от счастья!

Фейран баюкал юношу в объятьях, чувствуя, как он прижимается все теснее, успокаивающе гладил плечи и спину, осушал легкими поцелуями мокрые дорожки на щеках, невесомыми касаниями губ отмечал путь от линии виска и скул, ловил прерывистое дыхание, пропуская волосы сквозь пальцы. Тонкие ладони лежали в его, Фейран прижимался к ним лбом, скользил щекой, ощущая, как подрагивают хрупкие пальцы, водил по коже губами, отмечая поцелуями шрамы на запястьях и мозольки от струн на внутренней стороне… Каждое прикосновение становилось бессловесной хвалой Создателю за милость, ответом на самые горячие и сокровенные молитвы, священным таинством.

Он ведь уже поверил, что все это больше невозможно!

А Айсен, похоже, так и не поверил до конца, что это происходит наяву, а не бред измученной сомнениями души. Устало смежив веки, юноша лежал в кольце лелеющих его сильных рук и просто слушал, как гулко бьется под его ладонью в груди любимого сердце.

И на этот раз никто и ничто не смогло бы заставить разжаться объятья, все-таки удержавшие его на краю гибели и вернувшие ему то, ради чего стоит жить!

Трудно сказать, сколько они так сидели — вечности было бы мало. В какой-то момент Фейран понял, что обессиленный объяснением, перепадом от безнадежности и отчаяния к единению, Айсен задремал, убаюканный, и не двинулся с места, оберегая сон возлюбленного. В тени беседки утомленное личико казалось фарфоровым, а ресницы отбрасывали почти черную тень…

Странное и пугающее чувство — знать, что тебя ТАК любят, что без преувеличения в твоих руках его жизнь! Фейран ощущал почти робость перед этой огромной силой, таящейся в юном и хрупком мальчике, одновременно делающим его таким уязвимым… И действительно чувствовал себя недостойным.

Я исправлю это, любимый!

Конечно, исправит, — просто уже не сможет иначе.

Вечер подкрался внезапно. Мужчина поднялся осторожно, стараясь не потревожить юношу, но когда он выпрямился, уложив его на постели, Айсен резко вскинулся:

— Не уходи… — в голосе снова отчетливо прозвучала нота отчаяния.

Что можно ответить на подобную просьбу? Фейран сглотнул застрявший в горле комок.

— Не уйду, — просто ответил он.

Фейран лег рядом, и юноша со вздохом умиротворения немедленно спрятался во вновь раскрытых для него объятьях, прижимаясь к мужчине всем телом, как будто ему было этого мало. Между ними было только тонкое полотно сорочки — ненадежная броня, — но Фейран сейчас не ощущал никакого желания, лишь пронзительную нежность, и шептал все новые и новые признания, накопившиеся за долгие месяцы тоски.

В конце концов, Айсен уснул снова, успокоенный и расслабившийся от ласковых слов и прикосновений, но когда мужчина несколько раз пытался отстраниться, чтобы устроиться удобнее, юноша вздрагивал во сне, лицо искажалось как от боли, и Фейран снова придвигался теснее, не уставая нашептывать слова любви, чтобы прогнать мучившие его тени.

Распахнув глаза с первыми лучами солнца, и увидев мужчину, лежащего рядом и любовавшегося им, подперев голову рукой, в то время как вторая обнимала юношу за талию, Айсен с минуту всматривался в него, точно что-то ища, а потом, когда нашел, признался с беззащитной улыбкой.

— Я испугался, что мне все приснилось…

Дыхание перехватило: раны душевные были куда тяжелее телесных ран, но они справятся и с ними! Не могут не справиться… Он целовал юношу так, как если бы это был первый и последний раз, как если бы от этого зависели судьбы мира… хотя что значит мир по сравнению с одной улыбкой его негаданного сокровища! Фейран ласкал неуверенно приоткрывшиеся навстречу губы, отдавая и нежность, и страсть, как будто пытаясь забрать всю боль, которую пришлось испытать Айсену за его короткую жизнь. Принести ему если не исцеление, — на него нужно время, — то хотя бы немного облегчения. Как будто в его ладонях сейчас лежало разбитое сердце мальчика, а он пытался собрать осколки на свои места и затянуть трещины…

Слова пришли потом:

— Этот сон не кончится, любимый.

Эпилог

Раньше Фейран не обращал особого внимания на это место в доме — подумаешь, фонтан! Он там всегда был, да и по статусу положено уважаемому лекарю, приглашаемому в столь же уважаемые дома.

Теперь же он вдруг всем сердцем полюбил преобразившийся уголок, и увитая зеленью беседка у «каскада слез» стала для обоих не только своего рода символом примирения, но просто дарила некий островок совершенно особой тишины и как ни странно — уединения, наполненного успокаивающим журчанием воды… Он часто просиживал здесь вдвоем с Айсеном, тихо беседуя, — за два года разлуки накопилось много не сказанного, да и до того разговоры между ними были не частыми, — или с удовольствием слушая, как юноша наигрывает что-нибудь…

Айсен по-прежнему необъяснимо предпочитал возвращенный ему старый саз, вместо инструмента, подаренного сразу же, как только Фейран заметил его проснувшийся одновременно со стремлением к жизни интерес к музыке. На напоминание о гитаре молодой человек только рассмеялся и предложил отложить ее приобретение до тех пор, пока он не сможет заняться им самостоятельно. И упорно отказывался принимать от мужчины какие-либо подарки, даже самые мелкие.

Похоже, гордость в нем брала свое за все то время, когда ее заставляли молчать! В этом тоже была своя радость и свое счастье, хотя к нему еще предстояло привыкнуть. Как и к тому, что он теперь не один, каким бы соблазнительным себя не выставляло одиночество иногда…

Фейрану нравилось просиживать здесь, пока он пытался восстановить по памяти записи, изъятые инквизиторами, а его выздоравливающий любимый мальчик дремал рядом в уютном гнездышке из подушек и покрывал. Это был уголок покоя, в котором так нуждались оба, и одновременно залог одного будущего на двоих.

Правда, этим утром Фейран был в беседке один, хмуря брови по мере прочтения только что полученного послания, а когда поднял голову на легкий шорох — нахмурился еще сильнее:

— Зачем ты встал? — упрекнул он Айсена. — Я же просил!

Юноша протестующе взмахнул ресницами:

— Я хорошо себя чувствую!

— А я уже объяснял: травмы были очень серьезными, и ты не двигался долго. Если перенапрячь мышцы и суставы теперь — ничего путного не выйдет, — под конец своей менторской речи, мужчина поднялся, отложив свиток, и обвил руками тонкую фигурку юноши на порожке, одновременно поддерживая его и обнимая.

— Я всего лишь спустился по лестнице, — Айсен вздохнул. — И ноги болят куда меньше, чем после твоих водных экзекуций!

— Значит, все-таки болят, — подытожил спор Фейран.

Мужчина подхватил любимого на руки, усаживая, и шепнул прямо в губы, обдав теплом дыхания:

— И знаю я твое «совсем немного»!

Впрочем, юноша больше не протестовал, полностью отдавшись поцелую. До протестов ли, когда губы возлюбленного ласкают его, язык скользит по небу, снова гладит то одну захватываемую в нежный плен губу, то другую, а потом опять проникает вглубь и с легкими касаниями кружит вокруг языка… А когда поцелуй иссяк, Айсен спрятал лицо на груди мужчины, и поудобнее устроился в тесном кольце его рук, нежась и блаженствуя.

Говорят, к хорошему привыкаешь быстро, но реальность пока превосходила самые смелые и откровенные его мечты. И в глубине души жил страх, что в любой момент волшебство может окончиться. Умом он понимал, что его можно назвать навязчивым и даже капризным временами, было неловко и стыдно, но… каждая минута, проведенная вместе, становилась бесценным даром.

А каждый миг порознь едва ли не самым страшным испытанием из всех!

— Письмо пришло? — спросил Айсен, чтобы хоть что-то сказать и оправдаться за помеху в своем лице.

Фейран подтверждающее мурлыкнул в темные волосы над ушком, наслаждаясь близостью и чувством уверенности оттого, что самое дорогое — вот оно, ерзает под боком.

И подавил вздох:

— От Филиппа. Еще одно тебе, от Флева…

Он знал, с каким нетерпением Айсен ждет весточки от людей, ставших ему семьей, и понадеялся, что Кантор окажется умнее брата и обойдет в своем письме некоторые вопросы. Разумеется, Айсену было необходимо знать, что человек, причинивший ему столько боли и зла, мертв. Однако подробности этой истории лишь еще больше ранят отзывчивое сердце, и предстояло еще подумать, как смягчить реакцию юноши, которая наверняка будет очень острой.

Дело заключалось в том, что Кантор и Филипп на самом деле взялись за исполнение своего обещания: даже если оставить вопрос мести, стоило обезопасить себя от вполне возможных новых сюрпризов со стороны храмовника. Пока метр Кер занимался финансовой стороной вопроса, подтачивая состояние рыцаря, от того, что без труда удалось раскопать музыканту — волосы вставали дыбом. Терапевтическое воздействие ампутации оказалось непродолжительным, и на европейских берегах, развившиеся на Востоке склонности только приобрели еще больший размах. Отсутствие руки никак не повлияло на пристрастие сира Магнуса к хорошеньким мальчикам, он не стеснялся хватать понравившегося едва ли не с улицы… Некоторые подростки не переживали и первую ночь.

Впрочем, их можно было назвать счастливчиками. Конец все равно был один.

Возможно, командору и орденцам удалось бы замять историю, услав собрата куда подальше, но последней каплей стал мальчишка-акробат из кочевой труппы, члены которой принесли тело в том виде, в котором его и нашли прямо в церковь, пред сиятельные очи епископа, графа и всего света. Так что на не очень удобные вопросы, синьоры получили еще менее удобные ответы. Во избежание настоящего бунта, голова убийцы слетела с плеч в изумляющее короткие сроки.

Конечно, стоило радоваться, что он уже никому не причинит вред, отправившись в Ад, где ему самое место, но сколько юных жизней было загублено, и через какой ад перед смертью прошли они… И сколько их было после Айсена здесь, где ошейник отдавал таких же мальчиков в полное распоряжение насильника, садиста и убийцы.

Фейран не сомневался, что вместо успокоения, новость только разбередит самые страшные воспоминания, и негодовал — какого беса нельзя было опустить причину казни! Правда, скорее всего Филипп не предполагал, что Айсен это прочтет.

Хотя, с другой стороны, письмо было адресовано им обоим, и не трудно было бы догадаться, насколько странно выглядело, если бы он показал только одну часть, а другую спрятал…

К чертям и дьяволам! — определил мужчина, видя, как улыбается сияющий юноша над посланием наставника. — Пусть уж лучше Айсен обижается на него, чем снова возвращается к пережитому ужасу.

Фейран потянулся за письмом, но юноша отдал его без боя, захваченный другими известиями.

— Боже! Фей вышла замуж?!

Что ж, можно было догадаться, что для взбалмошной девчонки монастырь окажется тяжким испытанием. Она все-таки получила свою романтическую историю, сбежав и тайно обвенчавшись с тем, кому хватило смелости — или наглости — ее выкрасть.

— Илье? — Айсен в изумлении пожал плечами. — Друг с другом они подходят идеально, но мадам Мадлена наверное в шоке!

— Вот видишь, у них тоже все хорошо, — Фейран легонько водил губами у виска уютно прильнувшего к нему юноши. И спросил. — Скучаешь?

— Немного, — просто признался Айсен и тут же отстранился, взволнованно заглядывая в глаза. — Но теперь со мной ты…

Сердце невольно защемило: прозвучало это так, как будто ради того, что бы быть с любимым, Айсен отрекается от всего остального мира.

— Только с тобой! — понуждая его откинуть голову, Фейран погрузил пальцы в темные волосы, мягко поглаживая и успокаивая коротким поцелуем. — Не переживай, солнышко мое! И с ними мы увидимся, ты поправишься и снова будешь выступать…

Юноша скептически приподнял брови.

— Ну, одного слушателя я тебе нашел уже, — с долей лукавства усмехнулся мужчина.

Айсен удивился еще больше.

— Сейчас это второй человек в городе. Из очень уважаемого и древнего рода. Практически шейх. Во всяком случае сын шейха и умеет ценить прекрасное, несмотря на то, что прирожденный воин. Мы знакомы с Уджды, он почему-то считает, что именно я спас ему жизнь, — уклончиво объяснил Фейран, — и сделал мне предложение, от которого я отказался.

Потому что в тот момент не мог даже отойти от Айсена. А сейчас не хотел, чтобы юноша чувствовал себя обязанным или виноватым.

— И что ты ему сказал обо мне?

— Правду, — губы едва ощутимо касаются виска. — Что ты пострадал от преследований церковников, — другой висок. — Что ты бесконечно… — невесомый поцелуй щекочет опущенные ресницы, — изумительно талантливый музыкант. — Фейран проводит щекой по щеке своего драгоценного мальчика. — Что ты человек, которого я люблю.

Губы наконец добираются до приоткрытых в легкой бездумной улыбке губ юноши и сливаются в неторопливом чувственном танце нежности и желания. Сильные пальцы хирурга запутались в отросших за время заключения и болезни волосах, вторая рука без участия сознания пробралась сквозь складки свободной домашней одежды и уже исследует ложбинку позвоночника, спустившись почти до поясницы… Айсен тихо застонал в губы любимого, чувствуя, как конвульсивно сжимаются ягодицы, отзываясь сладкой судорогой в паху, а руки отчаянно ищут возможность проникнуть под плотную ткань шамизы, чтобы коснуться кожи…

Фейран резко отстранился от выгнувшегося навстречу юноши. Они пока еще не заходили дальше поцелуев и объятий, хотя спали в одной постели с самого первого дня: Айсен действительно еще не поправился, к тому же мужчина не хотел повторять своей ошибки и торопить события. То, что можно чувствовать тепло его тела, когда юноша прижимался к нему, вдыхать аромат волос, ловить дыхание, просто держать и быть рядом — уже казалось сбывшейся мечтой, и Фейран боялся ее спугнуть.

— Не стоит! — он с трудом перевел дыхание. — Ты еще нездоров и… не здесь же, где нас любой может увидеть!

— Не вижу, как мои ноги могли бы нам помешать! — Айсен разочарованно вздохнул, а когда понял, что невольно сорвалось с языка, залился румянцем.

Это было слишком для не самого выдержанного человека! Фейран снова привлек его к себе и шепнул со смешком в ушко, заставив покраснеть еще больше:

— Обожаю, когда ты смущаешься!

— Ты прав, не стоит, наверное…

Фейран рассмеялся и встал, поднимая юношу на руки, прежде чем тот успел опомниться. Айсен торопливо прикусил разъезжающиеся в улыбке губы и уткнулся лицом в шею своего мужчины, обвивая его плечи.

— Тебе не тяжело?

В ответ Фейран только прижал его крепче.

— Как в первый раз…

Фейран опустил свою ношу на постель, и наклонился над юношей, заглядывая в прозрачную глубину синих глаз, поглаживая кончиками пальцев щеку и молча благодаря за то, что любящее сердце сохранило память не только о боли.

Они обменивались неторопливыми, долгими и неглубокими поцелуями, избавляя друг друга от лишней одежды. Осторожно поддерживая юношу под лопатки, Фейран опустил его на простыни и на время задержался так, опираясь на локти… Позволяя себе тоже вспомнить — глазами, губами, всеми чувствами тела. Прошлое смешивалось с настоящим, и уплывало куда-то в сторону.

А потом он целовал откинутую шею, спускался по ключицам до нежной ямочки между ними, терзал языком бусины сосков на бурно вздымающейся груди и чертил дорожки поцелуев по вздрагивающему животу, пока ладони спускались по бокам к бессознательно раздвинувшимся бедрам…

— У тебя прекрасные ноги… — легкомысленно шепнул Фейран, обжигая дыханием тонкую кожу на их внутренней стороне, у самого паха, отчего Айсен зашелся протяжным стоном. — И, кажется, я нашел верный способ удержать тебя в постели!

Юноша не ответил, потому что в следующее мгновение заметался на простынях, охваченный неведомыми ранее ощущениями — рот мужчины вбирал в себя его напряженную плоть, обхватывал яички, щекотал языком ствол и головку, чтобы снова взять губами, а пальцы массировали сокращающееся мускульное колечко, тем не менее, не проникая внутрь…

Фейран словно отдавал сейчас все то, что когда-то дарилось ему и было отброшено. И не представлял, как еще смог бы подтвердить своему мальчику, что ничем не брезгует в нем, дорожит до самой малейшей черточки.

— Любимый… любимый… — пальцы беспомощно скользили по плечам, зарываясь в разбавленные сединой пряди.

Айсен едва помнил себя, потерявшись еще в тот момент, когда ощутил на себе тяжесть тела его единственного, ощутив силу его желания, когда напряженный член мужчины случайно коснулся его органа…

Фейран так же медленно вернулся обратно к закушенным губам, заглянул в лицо — да, теперь все правильно! Эти синие глаза должны темнеть только от страсти и наслаждения, никаких других стонов и криков не должно срываться с любимых губ!

— Не могу больше… — беспомощно признался юноша, следя за мужчиной из-под полуопущенных ресниц.

Его бедра подрагивали от неконтролируемого нетерпения, но пальцы возлюбленного отстранились от входа в его тело, ладонь властно и тяжело накрыла мошонку и член, одновременно его сорвало в безумный поцелуй… Белые капли семени брызнули на живот.

Фейран погладил губами опущенные в истоме веки и сел, устраивая стройные ноги у себя на плечах. Поцеловав лодыжки по обе стороны от себя, он вошел в разгоряченное и одновременно расслабленное тело, заставляя Айсена выгнуться крутой дугой.

— Ааааах! — долгожданное ощущение заполненности было… восхитительным!

А потом были только стоны и вздохи, шорохи и вскрики… Казалось, он перестал существовать. Это было медленно и тягуче, он чувствовал себя растекающейся лавой, он задыхался и падал обжигающим пеплом, который крутил раскаленный ветер, он раскрывался до невозможного и подавался навстречу огненному извержению… А с накрывшей волной оргазма, юноша кажется на мгновение потерял сознание.

— Солнышко мое, ты как? — Фейран с тревогой наклонился над юношей.

Айсен улыбнулся:

— Я с тобой…

Это был ответ на все вопросы.

Они лежали обнявшись, тесно переплетя ноги так, что колено мужчины располагалось между бедер юноши, опустившего голову ему на грудь. Сплетенные пальцы рук покоились на груди мужчины, второй — Фейран прижимал любимого к себе, легонько лаская спину…

— Тебе очень неприятно? — внезапно спросил Айсен.

— Что? — искренне не понял мужчина.

— Это… — молодой человек задержал его руку, и Фейран ощутил под ладонью полоску старого шрама.

Он передвинулся, вновь опрокидывая Айсена навзничь на постель и возвышаясь над ним.

— Знаешь, — серьезно произнес Фейран, вглядываясь в черты юноши. — Мудрец сказал, что красота в глазах смотрящего. Для меня ты прекрасен всегда…

Он уткнулся лбом в ямочку между ключиц, зная, что еще не все договорено и Айсен ждет продолжения.

— Но ты прав, мне больно видеть это. Больно думать, что кто-то поступил с тобой так…

— Тогда не думай, — юноша уже сам не рад был, что спросил. — Если бы этого не случилось, мы бы не встретились…

В первый момент Фейран был возмущен, потом испугался, что его мальчик успел дочитать письмо… а потом понял. И поцеловал — крепко, нежно, уверенно.

— Встретились бы. Не могли бы не встретиться.

Поцелуй продолжился. Одной рукой Айсен обнимал мужчину за плечо, вторая блуждала кругами по бедру и ягодице.

— Глупенький, — проговорил Фейран, оторвавшись уже от нежной мочки. — Конечно, мне нравится твое тело…

Он немедленно подтвердил свои слова, заставив юношу опять сбиться на бессвязные вздохи.

— Но самый драгоценный дар — твоя любовь.

Что тут еще можно сказать?

Правильно, больше лишних слов и не было.

Content

Таэль Рикке (Виктория Абзалова)
ФАНТАЗМ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Эпилог