Виктория «Таэль» Абзалова

ВОПРОСЫ ЦЕНЫ И СТОИМОСТИ

Я недругов смертью своей не утешу,

чтоб в лживых слезах захлебнуться могли.

Не вбит еще крюк, на котором повешусь.

Не скован. Не вырыт рудой из земли.

Я встану над жизнью бездонной своею,

над страхом ее, над железной тоскою…

Я знаю о многом. Я помню. Я смею.

Я тоже чего-нибудь страшного стою…

Ольга Бергольц

Часть первая

Равиль себе цену знал, знал, что красив. Тонкий, звонкий: казалось, тронь — искры посыплются! Гибкий, как змея, с плавной грацией кошки и огромными темными очами «с дымком». Буйный каскад каштановых кудрей до пояса даже красить не надо было — промыл хной, и золотой отлив проступал ярче, играл в свете ламп, струился шелковым водопадом, когда точеное тело выгибалось на ложе с призывом… Штучный товар!

Хозяин Сайдах его не каждому даже показывал, приберегал для особо дорогих гостей. Холил и баловал, так что мальчишка не то что о первых своих слезах не помнил, — не каждый принц так живет! Все заботы — ноготок не поломать, что масло опять розовое подали, а хочется миндального, а господин Фазиль грубый, вот листочек из охряной веточки на бедре стерся…

Школа, она на то и школа, а не бордель, что хороший хозяин к каждой шкатулочке свой ключик подбирает. Конечно, не всегда получается, не до каждого руки доходят, но Равиля господин Сайдах абу Утба как индийский алмаз гранил! До одиннадцати лет парнишка вообще не знал, что такое мужчина, хотя и знал, для чего его готовят. Опять же, его к этой мысли приучали исподволь, ненавязчиво, не давя, а лаской и разговорами. И растягивали, готовили долго, так что в первый раз боли и не было почти.

Своего первого мужчину Равиль на всю жизнь запомнил, какой он был нежный и ласковый, плавно скользил внутри, поглаживал спинку, говорил какой он красивый и какой хороший. И не страшно было совсем, не больно. Неприятно немного, так ведь и потерпеть можно. Жалко, лицо не разглядел хорошенько… Долго хотелось, чтобы еще пришел. Равиль обиделся даже, что не купил себе сразу: разве он плохо старался!

А потом решил, что наверное слишком старался. Евнухи шептались, что хозяин Сайдах за его первую ночь очень большие деньги взял, может, только на одну ночь и хватило…

Сейчас от этих воспоминаний только смех разбирал — злой смех, нехороший.

Когда его наконец продали, Равилю исполнилось тринадцать. Так и начались разочарования. Хозяин его был знатен и богат, до удовольствий всякого рода охоч. Равиль себя сам дорогим бриллиантом мнил, да только у нового господина таких «бриллиантов» всех возрастов и расцветок — хоть завыбирайся!

И понеслось — драки, пакости, хитрости… Драки — так чтобы не дай бог лицо не испортили и синяк не поставили, а то хозяин побрезгует. Пакости? Разве что ядом друг друга не травили, да и то потому что достать неоткуда. Хитрости… Тут уж кто во что горазд, иные евнухов ублажали, чтобы господину напомнил. Равиль до такого не опускался, ограничивался подкупом. Два с половиной года как миг пролетели, зато изменили полностью.

Когда ставка жизнь, учишься быстро.

То, что сладкая его жизнь кончилась, Равиль в серале понял скоро. Даже самая красивая игрушка может быстро наскучить капризному ребенку. Однако именно в тот момент, когда это случилось, мальчик впервые узнал, что есть что-то кроме постели.

Его наставником в сложной науке выживания для ординарного наложника стал Мирза, болезненного вида юноша лет уже девятнадцати, не отходивший от кальяна дольше минуты. Равиль его боялся: вечно отсутствующего выражения на лице, мертвых пустых глаз… и того как он мгновенно мог перейти от этого сонного состояния к бешенству, размахивая немаленькими ножами, с которыми не расставался вопреки всем правилам.

Мирза был безумен и страшен. Но по какой-то причине, господин все еще звал его к себе иногда. И по какой-то неведомой причине Мирза иногда давал советы младшему собрату по участи. Дельные советы. Хотя и жестокие.

Равиль не следовал им до тех пор, пока однажды не послушавшись снова, едва не присоединился к троице, которых господин приказал удавить. Тела не убирали из сада, напоминанием о повиновении и послушании, сладковатый аромат тления преследовал Равиля до тех пор, пока он не приобрел новые кошмары.

С тех пор расслабиться он мог только в присутствии Мирзы. Равиль часто оставался у него спать, а безумный юноша со своей жутковатой улыбкой гладил его, пропуская сквозь прозрачные пальцы с выступающими узлами суставов живой шелк волос.

Где-то спустя пол года Мирза просто не вернулся от господина, и Равиль даже не смог увидеть, проводить, оплакать своего друга… Любимого?

Он запретил себе задавать этот вопрос.

Он был даже рад, когда вместо удавки, хозяин подарил его управляющему. Во-первых, тот был исключительно занятой человек и просто не имел лишнего времени на забавы. Во-вторых, это был семьянин, который не склонен к подобного рода развлечением. Если бы Равиль не был подарком, он наверняка избавился бы от навязанного юноши… А Равиль отдыхал.

Его просто не трогали. Ни о какой роскоши, не приходилось говорить, но Равиль научился ценить малое. Да и в своем месте больше не сомневался.

Пару раз хозяин его звал, он даже не пытался стараться. Просто терпел. Даже не так как с прошлым хозяином, ублажая его, чтобы выжить. Терпел и все. Становился на четвереньки и дожидался, пока в него кончат…

А потом хозяин умер. Жены поделили имущество, а вот наложнику там, само собой, места не нашлось. Так, в шестнадцать лет Равиль оказался на рынке, ни на что особо не надеясь. Агент тоже, потому, несмотря на хороший внешний вид раба, цену сбавлял.

И досбавлялся. Караваны, перекупщики, изнурительное плавание, новые агенты…

Цена падала все ниже. Равиль знал, что исхудал, бледен, как привидение, а роскошные волосы остригли, когда выводили вшей после очередной портовой перевалки.

Его все-таки купили, и он, дурак, радовался! То, что последовало потом Равиль просто отбросил от себя. Когда его продали в следующий раз — следующий раз! — надеяться он вообще уже не мог себе позволить.

Когда он попал опять к перекупщику, то в таком виде его на живодерню не приняли бы. А он был еще живой… Своими ногами шел.

Странно сказать, но за пару месяцев в рыночном бараке, Равиль отъелся, поправился и уже не смахивал на воронье пугало.

Агент обратил на него внимание и придержал немного для себя. Никогда еще Равиль не сосал с таким усердием мужской член! Знал, что зря, — но надеялся, что агент все же оставит его себе. Знал, что былую красоту не вернуть, но старался, как мог, выглядеть соблазнительно хоть немного…

Агент придержал его еще месяц, отмыл, откормил, почти не трогал, только в рот… И выставил на помост.

Это был конец. Равиль просто ждал, когда афера откроется: прямо на рынке — забьют, чтобы оправдаться в глазах покупателя. У хозяина…

Юноша прикрыл глаза, не слыша вопросов о своем возрасте, умениях. Но вбитая наука дала свое.

— И массажу таких обучают?

— Разумеется, господин! Конечно, господин!

— Я делаю массаж, — Равиль поднял голову, взглянув на франка сквозь ресницы.

Франк!!! Он ведь может не знать, не понять…

— …так хорошо, как только можно… — многообещающая улыбка.

— Ну, тогда беру эту штучку!

Шквал облегчения!

«Пожалуйста… Пожалуйста, только массаж!»

Равиль и не помнил уже ничего из школы, но надеялся на вдохновение: жить захочешь, еще не такое сделаешь!

Может больше ничего и не будет… Может голым его хозяин вовсе не увидит!

Очередным разочарованием стало, что хозяином оказался совсем не франк, и таким взглядом одарил его господин, что Равиль обомлел — знает! Неведомо откуда, но знает!

Спать не мог, — колотило в ознобе. Единственной отдушиной стал старик-распорядитель: вроде как приберегал его, прятал от глаз… Равиль от такого отвык, потому заметил сразу.

И задумался: старику от него никакой выгоды не было. Заметно, что он здесь служит едва ли не дольше, чем самому дому лет, значит с хозяином отношения куда как прочные, но что такое радоваться без оглядки Равиль уже давно забыл и держался настороженно.

Плохо было в новом доме. Дни и ночи были наполнены изматывающим ожиданием: если знает господин про него — почему еще держит у себя? Если не знает, — как быстро это случится?

Только о том, что последует потом Равиль не гадал — не зачем.

Единственным шансом без преувеличения остаться в живых он увидел для себя в том, чтобы расположить к себе больного «гостя». Хозяин дома на него надышаться не мог, пожелай тот — за снегом бы побежал!

Шанс безусловно не плох, да возможности подступиться так и не представилось. Господин к своему мальчишке не подпускал никого, а когда Равиль их тайну услышал — вовсе подумал, что убьет на месте! Был бы он поглупее, может и раскрыл бы рот, но Равиль был каким угодно, только не глупым. По глазам видно было, что за своего Айсена лекарь глотку перекусит, не задумываясь, какой уж тут шантаж…

Сидел, ждал, что хозяин решит. Тоскливо и горько было — почему так? Кому воля, кого на руках носят, а кому лишний денек бы пожить!

Но навстречу хозяину встал с улыбкой. Не играть он уже не мог, а услышав, что хозяин его другому дарит, не знал толи горевать начинать, толи наоборот от счастья в пляс идти. Массажем и мелкими поручениями с франком дело точно не ограничится, с другой стороны франк мог и не знать, что за знак он носит на теле…

А прежде предстояло пережить еще одно испытание. К кораблю Равиль пробирался как сквозь строй, ежесекундно ожидая разоблачения, хотя ни одной минутки, ни одной монетки лекаря зря не потратил. Он благоухал горьковато-миндальной свежестью, обнаженный торс был гладким от всевозможных притираний, рубцы на сосках скрывали прихотливые булавочки. Тонкая прозрачная кисея обволакивала длинные грациозные ноги, колыхалась при движении, открывая сияющие белизной бедра и ягодицы, а над широким поясом посверкивала жемчужинка в пупке. Густо подведенные глаза казались еще больше, манили загадками, алые губы сводили с ума, приоткрываясь в легкой улыбке… Он проплыл нездешним видением, обдавая ароматом благовоний, как будто вовсе не касаясь земли. Райская птичка. Нелепостью было предположить, что это небесное создание может спуститься с пьедестала к убогим смертным!

А у самого внутри все дрожало мелкой дрожью: да, он еще может выглядеть привлекательно, но то, что он прячет — не грязь, ее не отмоешь!

* * *

Сказать, что при виде него, торговец удивился, значит ничего не сказать! Франк сначала письмо прочитал, а потом пригляделся, узнал… И расхохотался почти до слез.

Равиль только побледнел слегка, не решаясь гадать, чем этот смех мог быть вызван. А что если и он знает? Купил специально, чтобы лекарю гадость сделать, а задумка не удалась… Или удалась? Голова кружилась от страха.

— Ох, а господин Фейран у нас оказывается человек с юмором! — отсмеялся торговец, и снова зашелся непонятно. — А ведь он о нашем с Айсеном уговоре знать не знает! Вот оно как довелось, каждый свою часть выполнил, да не так как думал… И что ж мне с тобой делать теперь, подарочек?

У Равиля давно уже пол из-под ног ушел.

— Все, что будет угодно господину! — многозначительно проворковал юноша, хлопнув пару раз ресницами и сделав взгляд таким жарким, как только мог.

Ошибиться он не мог: франк на него на рынке не просто так, как на средство для своих планов, смотрел.

Мужчина хмыкнул:

— Так уж и все? — выгнул бровь, приподнимая голову юноши за подбородок.

— Все… — выдохнул Равиль, соблазнительно поведя губами.

— Горячая штучка? — предположил Грие. — Ну-ну… Подожди меня тут.

Когда дверь захлопнулась, Равиль с облегчением выдохнул — похоть в светлых глазах мужчины ему не примерещилась. И заметался вдруг: подожди… Что это значить может?

Отступать ему было некуда, — либо пан, либо пропал! Равиль мгновенно избавился от того немногого, что на нем было одето и вытянулся на постели. Рука скользнула к паху, вторая — поглаживала живот, грудь… Скривившись, Равиль безжалостно зажал ногтями соски и выкрутил, провернул булавки — боль пройдет, зато соски припухнут и будут выглядеть ярче.

Больно все-таки! Изогнувшись юноша массировал свой вход, лаская, а заодно тщательно растягивая и хорошенько смазывая припасенным маслом. Яростно теребил мошонку и вялый член, пытаясь добиться хотя бы подобия эрекции — хозяевам нравится, когда их хотят без обмана, но вот о возбуждении и речи не велось. Нет, и все.

Ерзая по покрывалу, Равиль толкал пальцы в себя, жалея, что не додумался раздобыть что-то более подходящее, чтобы достать до заветного местечка в глубине — тогда бы наверняка встало. Прикрыв глаза, представлял, что сейчас придет тот, первый, самый ласковый… Член наконец соизволил дрогнуть и немного подняться. Юноша тихонько постанывал, возбуждая себя все больше, но так, чтобы не кончить раньше времени…

Голос прозвучал как гром среди ясного неба:

— Да… — протянул стоявший в проеме Ожье. — Давненько я подобного выступления не видел!

Равиль вздрогнул, но тут же изогнулся, гладя себя, и раздвинул ноги еще шире, выставляя идеально выбритую промежность.

— Не терпится? — с мягкой небрежностью поинтересовался мужчина.

— Господин… — Равиль прикусил губку, посылая умоляющий взгляд из-под ресниц.

Мужчина скривился и отвернулся, бросив через плечо:

— Оденься! Не выгоню я тебя, не дрожи… Мы вообще уже в море вышли.

За несколько дней Равиль совсем извелся, не видя для себя выхода. Он не понимал ничего, не знал, что ему ждать от хозяина. Прятался, забиваясь в уголок в тень, и наблюдал выжидающе, думал, что теперь делать. То, что торговцу такой «подарочек» без надобности — тут дурак бы догадался! Лишний балласт.

Но ведь хотел! Если хотел, почему не взял? Равиль бы понял, если б новый господин отымел бы его в свое удовольствие, а потом бы команде отдал, или отымел бы и перепродал.

К великому сожалению, в его случае первый вариант был наиболее вероятен… А вместо этого, хозяин о нем просто забыл.

То есть на самом деле забыл, не замечал даже, в упор не видел.

Ну, хоть не гнал! Равиль старался особо о себе не напоминать, пока не понял, как дальше выкручиваться. Еду — таскал украдкой, из каюты выбирался только, когда совсем прижмет: пусть думают все, что хозяин его на самом деле при себе держит.

Да так держит, что он встать лишний раз не способен! Глядя на франка — верилось без труда.

А иначе, долго б он по палубе проходил в своей прозрачной тряпочке, если б знали, что он вроде как бесхозный? Правильно, зажали бы где-нибудь и пустили по кругу. Моряки, они народ может временами выдержанный — до поры, — а потом, как сорвет крышу — в такие тяжкие пускаются, только дым идет! Когда за борт полутрупом скидывать стали бы, уже поздно было бы что-то придумывать и хитрить.

Только сколько веревочке не виться… Где гарантия, что он все равно этим же не закончит, даже через хозяина? От таких мыслей, все нутро сжималось в судороге: непонятно, толи от усталого страха, толи желудок от голода подводило все сильнее. Юноша с тоской прикидывал, что скоро вся с таким трудом наведенная красота опять сойдет, и никто кроме исскучавшейся хоть по какой-нибудь дырке матросни в его сторону не посмотрит. И хитрить уже будет без толку.

А жить хотелось — отчаянно, страшно, до колотья в груди и темноты в глазах! Может, кто другой на его месте в ноги бы бросился господину и слезами бы их умыл… Может, и бросился бы, и умыл — жалко что ли! Если б точно знал, что это поможет. Иначе, слезы для хозяев лишняя морока, а мороки господа не любят — это Равиль выучил. Слава создателю, хоть это выучил не на своей потрепанной шкурке.

Голос господина снова заставил вздрогнуть от неожиданности: вот как у него так получается — несмотря на немалые габариты, ни шороха не услышишь!

— Держи.

Равиль вскинул голову от колен и едва ли не носом уткнулся в… мясо.

Вырезка. Отборная. Целый ломоть!

Подкопченая, с перчиком и чесноком. Когда он подобное в последний раз видел, нюхал, а не то, что ел — не вспомнить уже!

Мясо вместе с прилагавшимся хлебом исчезло мгновенно. Хотя юноша старался быть максимально утонченным и элегантным, по привычке играя на своего единственного и самого важного зрителя.

— Благодарю, господин, — Равиль изобразил самую очаровательную улыбку, но сбился невольно, торопливо облизнув губы.

— Запей, — коротко посоветовал Грие, дернув ртом.

Глоток вина заставил замереть и забыться…

Вино Равиль пробовал не впервые и даже приучил себя к мерзостному вкусу: просто приходилось иногда и то, старался не проглатывать. Однако такое не пробовал раньше — сладкое, но с легкой кислинкой… Терпкое, густое, ароматное — вкусное!

— Хватит, — мужчина отнял кубок, оценив моментально запылавшие губы и раскрасневшиеся щеки.

Признаться, через пару дней его даже разобрал интерес, сколько парень продержится и что еще выдумает. Отворачивался, уходил, заметив, что мальчишка ест через день — только то, что ухватить успел, да и то так, чтобы было незаметно. А сегодня не выдержал! Таких грехов, как голодом человека уморить — за ним тоже еще не водилось.

Правда ситуация определенно была идиотской: он, уважаемый и состоятельный буржуа Ожье ле Грие, акула торговых дел, сидит на корточках в углу, почти под столом, и кормит с рук, как приблудившуюся дворнягу, невероятно соблазнительную «штучку», едва в какой-то дребедени на бедрах… Причем явно неадекватную штучку!

Екарный гафель! Рю тебе в гик!

— Ну-ка заканчивай свое великое сидение! — мужчина дернул за руку свое приобретение.

Равиль гибко распрямился навстречу, тряхнув волосами, отчего кудри рассыпались по плечам, и послал мужчине взгляд из-под ресниц.

Тот только вздохнул тяжело. Взял блюдо, покидал на него всякого разного из своего ужина и сунул мальчишке.

— Ешь. Да не торопись, не отберу.

Юноша снова стрельнул на него глазами и не заставил себя упрашивать, усевшись прямо на пол. Ожье хмыкнул, с интересом за ним наблюдая.

Паренек на самом деле смотрелся хорошо: высокий лоб, густые, красиво изогнутые брови, большие глаза в обрамлении загнутых длиннющих ресниц, прихотливо очерченные губки — не пухлые, не узкие, а золотая середина. Легкая горбинка нисколько не портила аккуратного носа. Волосы — настоящее богатство: темные крупные кольца на солнце переливались золотом. Изящные запястья с выступающей косточкой и тонкие кисти с ровными пальцами, чистая линия подбородка и шеи, разворот плеч как у античной статуи и прямая, несмотря на ошейник, спина. Бедра узкие, а ягодицы маленькие, но округлые и крепкие… Мужчина оборвал себя, вернувшись к тому, с чего начал: фигура у мальчишки изумительная, — не хилая, а именно стройная и вполне развитая, хотя при ближайшем рассмотрении парень худоват даже для своего сложения, и цвет лица за эти дни стал ближе к зелени, чем к своему естественному состоянию. Ему бы отдохнуть немного — вообще загляденье будет!

— Сколько тебе лет? — поинтересовался торговец.

— Семнадцать, — неохотно признался юноша, но глупо было бы прикидываться невинным отроком.

Господин лишь кивнул чему-то своему. Семнадцать это хорошо. Ожье в последнее время откровенно предпочитал мальчиков, но не понимал занятия любовью с маленьким ребенком. Пусть даже наложник вполне растянут и ему не больно, послушно двигает попкой, но смысл примерно тот же как если бы он в собственную руку спустил, ведь мальчик старается не потому, что ему нравится, он еще физически не дорос до того, чтобы получать удовольствие от секса, а потому что он раб.

— Как твое имя? — продолжил расспросы мужчина, снова наливая юноше вина.

— Равиль.

— Красивый ты парень, но… Ты что-нибудь еще умеешь делать, Равиль, или только господам в свой хорошенький задик давать?

Равилю не понравился смысл вопроса и как он прозвучал. Он не понимал хозяина, а это было плохо, потому что каким будет его будущее и будет ли вообще, — сейчас зависило от этого человека.

— Ртом я тоже многое умею, — томно протянул юноша и облизнул губы уже намеренно, пытаясь свести игру к тем правилам, которые он знал.

— Все с тобой ясно, — вздохнул Ожье, и вместо того, чтобы отобрать кубок, подлил мальчишке вина опять, хотя у Равиля уже подозрительно поблескивали глаза, а щеки ярко пылали. — Массаж еще делаешь. А там, петь, танцевать, на дуде играть?

Юноша наконец понял, что над ним насмехаются, но от упоминания о танцах похолодел.

— Нет, господин, — свою панику Равиль скрыл за очередным долгим глотком вкуснейшего вина.

— Да ну! Не поверю, что тебя танцам не учили! — Грие подлил еще добавки в почти опустошенную чашу. — Вон какой ты гибкий и ладненький.

— Мне жаль, господин, — Равиль уткнулся в кубок, изобразив самое искреннее расстройство по поводу того, что разочаровал хозяина в таком животрепещущем вопросе.

— Действительно жаль, жаль… — покивал Грие.

Все, что он видел и слышал до сих пор, говорило, что прикажи он стихи на китайском читать — Равиль выполнил бы: и язык бы придумал, и стихи написал, и декламировал бы с выражением. А уж за возможность исполнить эротический танец малец должен был обеими руками уцепиться, даже если на самом деле ничего не умеет! И вдруг такой категоричный отказ…

— Жаль, — с нажимом повторил Ожье.

Равиль сидел ни жив, ни мертв, мелко выцеживая ароматный напиток, и понимал, что пропал. Хозяин сменил гнев на милость, а он не может этим воспользоваться! Может, отговориться отсутствием музыки? А если господин устроит и музыку либо скажет обойтись так… И в танце никак не получится скрыть незначительную, но роковую часть его тела.

Вино кончилось, а никакой идеи так и не пришло. Господин налил снова. В голове уже приятно шумело, было жарко. Равиль знал, что должен сохранить ясное сознание, но хозяевам не отказывают, когда они угощают, а выплеснуть под пристальным взглядом мужчины было некуда…

К счастью, невольно ему на помощь пришел старпом, отозвавший Грие по какой-то надобности, и мужчина ушел, сунув юноше попавшуюся под руку айву.

Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Мальчишка явно был не так прост, как хотел казаться, и докопаться до сути для Ожье стало делом принципа. В конце концов, именно он зацепил эту ниточку в узоре судеб, ему и приходилось разматывать клубочек дальше, а Фейран только удачно свалил заботу с больной головы на здоровую. С Равилем надо было что-то определять, определять не откладывая… хотя очевидное решение прямо-таки напрашивалось само собой — провести с ним время в свое удовольствие и при первой возможности пристроить в хорошие руки.

Мысль напоить парня пришлась весьма кстати: если мальчишка спит и видит, как забраться кому-нибудь в штаны — в данном случае, понятное дело, своему хозяину — и только, то когда хмель уберет страх и добавит азарта, естественно Равиль повторит свою попытку. Это обещало быть забавным: Равиль в одиночестве и трезвым устроил представление, какое в цирке не увидишь, а пьяному — море по колено.

К тому же, в опьянении, чем больше мальчишка будет стараться что-то скрыть и отнекиваться, тем вероятнее проболтается и выдаст себя.

Однако на пути коварных планов стали непредвиденные обстоятельства. К тому времени, когда угрожающий корабль скрылся на горизонте и мужчина вернулся в каюту, юноша беспробудно спал, растянувшись на полу там же, где и сидел. Залп из всех орудий его никак не побеспокоил, и сколько Грие его не тряс, Равиль только сладко посапывал. Ожье было заподозрил притворство, но даже тяжелая пощечина от души не привела его в сознание, а видимого смысла изображать из себя дохлую макрель у юноши не было.

Мужчина лишь крякнул в сердцах: напоил? Напоил! Правда, мальчишка оказался послабее, чем можно было предположить, глядя как он спокойно доканчивает литр не самого слабого вина.

И что теперь с этим хладным тельцем делать?

Между тем, тени у него вокруг глаз отнюдь не от размазавшейся краски. Грие сплюнул с досады и кликнул кого-то из ребят, чтобы повесили гамак, куда и сгрузил соблазнительную, но бесчувственную тушку в нежно-сиреневых штанишках — не на полу же оставлять!

Подумал и накинул покрывало: а он, вот, разве что еще с мертвецким телом не совокуплялся!

По всем признакам, предстояла веселая ночка.

* * *

Равиль проснулся оттого, что стало совсем плохо. Вскинулся, запутался, барахтаясь, и грохнулся на пол, приложившись локтем так, что испугался, будто сломал. Юноша задержал дыхание, но грохот не разбудил мужчину, и с облегчением выдохнув, Равиль почти ползком выбрался из каюты.

Перегнувшись через борт до того, что рисковал в любой момент быть смытым волной, юноша отчаянно боролся с собственным дурацким организмом, ни за что не желавшим расставаться с тем, что в него однажды попало. Он и прядь волос засовывал, и пальцы едва не полностью со всей ладонью запихивал, и чуть ли не пол бочки воды выпил, надеясь, что его вычистит, и это отвратительное состояние пройдет хоть немного.

Без толку. Желудок упорно не хотел расставаться с прилагавшейся к вину едой, намекая хозяину, что прежде чем опустошать его подобным варварским способом, следовало бы позаботиться о его регулярном заполнении. Равиль сдался первым. Он просто умылся, подумал и кое-как обтерся целиком, после чего сполз на доски и сидел, вдыхая прохладный ночной воздух, пока не начало потряхивать от легкого ветерка.

Юноша опять раздумывал: как он отрубился, он не помнил. Однако потом почему-то вместо того, чтобы окунуть его за борт и хотя бы по щекам отхлестать за вопиющее нахальство, его аккуратно переложили в гамак и даже укрыли покрывалом… Это было что-то такое, чего в его жизни не было вечность, а потому больше тревожило, чем умиляло. То, что нужно срочно действовать, Равиль чувствовал своей многострадальной задницей — мужчина смотрел на него с недвусмысленным желанием, настаивал на откровенном танце, и видимо, по природе своей человек не злой, а значит, у него есть шанс этим воспользоваться и повернуть ситуацию в свою пользу, чтобы, когда все раскроется, у него осталась возможность попросить о пощаде. Выход казался очевидным: все, что ему нужно сделать — это как можно быстрее расположить хозяина к себе.

Что ж, была — не была! За жаркими ласками дело не станет, а сейчас подобраться к торговцу самое время. Со сна, он вряд ли успеет настолько взять себя в руки, чтобы отказаться от предложенного. Да и нужную позу будет занять легче.

Равиль бесшумно скользнул обратно в каюту и уже собрался было нырнуть под бок к мужчине, как понял, что где-то оборонил пузырек с маслом. Юноша шарился в потемках, безуспешно пытаясь отыскать необходимое, проклиная все на свете, и вдруг сообразил, что звук дыхания спящего изменился. Равиль замер как стоял — на четвереньках.

Выжидающая тишина. Юноша плюнул на все, быстро скинул штаны и осторожно пролез под одеяло так: не сахарный, потерпит, бывало и хуже!

Ловкие ручки проворно пробрались к искомому… Равиль обомлел. Похоже, терпения ему понадобится немало! Франк оказался гигантом во всех смыслах, и пробуждавшийся от мастерских прикосновений орган, показался юноше размером с корабельную пушку. По спине пробежал неприятный холодок, когда он представил в себе это бронебойное орудие, однако, сцепив зубы, отважно не отступил от задуманного.

Внезапно, его резко смяли, опрокидывая на постель. Равиль панически дернулся, но тут же задавил порыв, обвивая мужчину руками и ногами, и потираясь о него всем телом. Ожье, уже довольно долгое время с интересом наблюдавший за его действиями, беззлобно усмехнулся:

— Пришел все-таки…

— Пришел, — сдавленным шепотом согласился Равиль, снова переставая понимать происходящее.

— Ну, тогда держись! — пообещал Ожье.

Юноша охнул от подобного заявления и сжался беспомощно, ощутив широкую ладонь у себя между ног, накрывшую мягкий член и мошонку. Не то чтобы он действительно настолько испугался: боялся бы — не пришел. Просто знал, что будет больно: и потому что член у хозяина под стать всей могучей фигуре, а он отвык за время у агента, не растянул себя нисколько и не смазан, и потому, что намеревался возбудить господина и сесть сверху так, чтобы тот не смог видеть его со спины… В прочем, что касается последнего, поза навзничь еще лучше, хозяин даже рукой случайно не проведет там, где не надо. А боль… Перетопчется! И не такое терпеть приходилось.

Между тем, мужчина вовсе не торопился набрасываться на распластавшегося под ним мальчика, неторопливо лаская губами и языком его шею, нежную ямочку у ушка, несильно покусывая мочку, вылизывал соски, заставляя затвердеть крошечные комочки плоти. В тоже время широкая ладонь гладила стройные бедра, властно сжимала и перекатывала яички, осторожно массировала член.

— Расслабься, малыш, не бойся… Я только с виду большой и страшный! — фыркнул Ожье в самое ухо.

Равиль едва не фыркнул в ответ, но все равно приятно было, что успокаивает. Может, еще все не так плохо будет…

— Я не боюсь, господин, — хотел прошептать нежно, страстно, а получилось с каким-то истерическим вызовом. Юноша поспешно прикусил губу, понадеявшись, что мужчина не обратит внимания на промах.

Заметил.

— Н-да, придется за тебя всерьез браться! — заключил Ожье.

И взялся. У Равиля было такое чувство, что руки и губы мужчины были везде и сразу. Оказавшиеся неожиданно чуткими, пальцы тщательно исследовали вход в тело юноши и его окрестности, а вторая рука плавно двигалась, сжимая поднявшийся член.

— Что ж ты в этот раз не подготовился, рыжик?

Равиль молчал. Странный какой-то разговор, все странное, а это «рыжик» вообще добило. Несколько раз он дергался, пытался перехватить инициативу и вернуться к привычной роли, но его попытки без труда пресекались, и ласки становились жарче и настойчивее. Юноша был уже возбужден, как, наверное, никогда прежде и усилия наоборот приходилось прикладывать, чтобы хоть немного сохранить контроль над своим сошедшим с ума телом, снова ощутить себя уверенно.

— Оближи.

Юноша покорно открыл рот и выполнил распоряжение. Ни удивляться, ни пугаться сил не было, и Равиль только шире раздвинул ноги в недвусмысленном приглашении.

А мужчине было все мало! И он не спешил, продолжая ласкать промежность и гладкую кожу бедер, бесстыдно торчавший член. То, что творил его рот на горле, груди, вздрагивающем животе — юноша не смог бы описать никакими словами! Равиль всхлипнул жалобно, почувствовав пальцы господина, которые все же проникли в него, вместо смазки воспользовавшись его слюной, и теперь нежно растягивали кольцо мышц. Наслаждение нахлынуло внезапно, и он больше не мог выносить пытку удовольствием.

Пальцы продолжали свою ласку, проникая все глубже. Равиль беспомощно извивался на простынях, вздрагивая от каждого прикосновения всем телом. На глаза наворачивались слезы. Он искусал губы почти до крови, надеясь, что привычная боль отрезвит хотя бы немного. Даже считать принимался, лишь бы не кончить, пока хозяин не получил удовольствия…

Бесполезно. Ожье было достаточно крепко сжать член мальчишки в кулаке и несколько раз двинуть вдоль ствола, чтобы без труда добиться нужного результата.

— Умница, — похвалил мужчина, и накрыл распухшие от укусов губы юноши своими.

В этот момент глаза Равиля еще успели распахнуться от безграничного изумления, и семя выплеснулось на напрягшийся живот, залив державшую его руку.

Прежде, чем мальчик смог опомниться, Ожье собрал пальцами вязкие капли и смазал уже разработанный анус. Он вошел во все еще содрогающееся в сладких спазмах тело плавно и мягко, сразу же на всю длину. Равиль захлебнулся вздохом, едва тут же не сорвавшись в следующий бурный оргазм от ошеломительного ощущения, не затененного болью, рефлекторно сжимая мускулы еще сильнее.

А потом мужчина приподнял его за бедра поудобнее и начал двигаться в нем, легко попадая в нужную точку и именно в нужном ритме. И никакой боли…

Равиль не продержался долго. Его разве что не подкидывало на постели навстречу ритмичным движениям. От паха по всему телу растекалась огненная волна, сметая остатки его воли. Юноша вцепился пальцами в простыни, чувствуя, как сильные толчки внутри становятся все резче и нетерпеливее, и снова кончил, забившись в судорогах поглотившего его оргазма. Мышцы конвульсивно стиснули пронзавшую его плоть, вынуждая господина присоединиться к нему.

Ожье аккуратно вышел из обмякшего тела юноши и поднялся. После недолгой заминки зажег светильник и плеснул в чашу вина, сыто разглядывая разметавшегося по постели наложника, который тоже наблюдал за ним из-под полуопущенных ресниц, тщетно пытаясь восстановить дыхание.

Хорош, чертенок! Мужчина потянулся всем телом, играя пластами мышц. Налил вина и мальчишке и вернулся в постель, довольно погладив растерявшегося Равиля по мокрой от пота груди.

— Ты горячий! Мне нравится, — он просто подгреб ошеломленного юношу к себе, опять начиная его целовать.

А целоваться Ожье любил и умел! У Равиля скоро звезды поплыли перед глазами. Очнулся он только тогда, когда ощутил сильные руки у себя на ягодицах и моментально извернулся, чтобы снова оказаться на спине.

— Продолжим, лисенок? — мужчина, кажется, ничего не заметил и лишь обрадовался маневру, снова принимаясь неутомимо ласкать тонкое тело юноши.

У Равиля больше не осталось сил, чтобы сопротивляться вожделению. Даже после всего, что было в его жизни, его тело само отзывалось на уверенные, но совсем не бесцеремонные прикосновения. Изумительная волна тепла растеклась от бедер, затопив все не нужные в этот момент мысли и страхи. Член стоял колом, как будто он не кончил полчаса назад, а раскрытый и влажный проход охотно принимал все, что мужчина был способен ему дать. Все-таки его первый хозяин был прав, его тело создано для удовольствий и плотских утех!

Равиль подтянул колени к груди, чтобы проникновение было глубоким, насколько это возможно, и задвигался в том же яростном ритме. Оргазм был сокрушающим — в глазах потемнело, а от стонов он уже охрип… Ожье остановился, не покидая гостеприимное жаркое нутро и уже не сдерживаясь, впивался губами в нежную кожу на горле и ниже, в пунцовые, истерзанные ласками соски. Губы юноши уже горели от поцелуев, а язык — он не представлял даже, что этот кусочек плоти способен делать ТАКОЕ! Обессиленный, изнемогающий, он отдавался мужчине полностью, всхлипывая, ловя ртом воздух, словно сражаясь за каждый вдох, и бессвязно умоляя о чем-то.

Ожье был безжалостен. Сорвавшись, он вколачивался в юное прекрасное тело, интенсивно помогая себе рукой, и когда его пальцы вновь оказались залиты спермой мальчишки, тугими толчками излился сам.

Равиль не подавал признаков жизни, разметавшись под мужчиной. Ожье с интересом заглянул в лицо парню и хмыкнул: вот что значит умереть от удовольствия.

Равиль, само собой, не умер, — потерял сознание.

Очень мило!

Первый, кого увидел Равиль, с измученным стоном распахнув глаза, разумеется, был господин. Мужчина с грубоватой нежностью убрал прилипшие ко лбу юноши влажные пряди и улыбнулся, заметив в серых глазах нечто, смахивающее на суеверный ужас:

— Совсем я тебя замучил, да? — Ожье сладко, до хруста, потянулся и кивнул. — Подвинься. Надо бы сегодня и поспать немного!

Мужчина уснул мгновенно, а Равиль еще долго лежал, тупо глядя в потолок. Все было совсем неправильно. Просто совершенно, абсолютно странно и неправильно!

Во-первых, он лежал не на полу, не на подстилке, и даже не в пресловутом гамаке, а в кровати с хозяином. Это в корне противоречило всему, что он знал о жизни.

Во-вторых, оказывается, он — «малыш», «лисенок» и «рыжик».

И в-третьих, да… В-третьих, ничего удивительного и поразительного в том, что у него ноет даже то, что болеть не может по определению, что он мокрый как мышь и весь перемазан в сперме чуть ли не до ушей, а горло саднит от криков — не было. Вот только изрядная часть спермы его собственная, и кричал он «Еще! Еще!».

Равилю доводилось терять сознание, но терять сознание от четвертого оргазма подряд — как-то не приходилось! После такого тайфуна, те ласки, памятью о которых он себя растравливал, когда требовалось, — вспоминать было неловко, и губы у юноши болели от первых за всю жизнь поцелуев.

До сегодняшнего дня он представить не мог, что хозяин способен не просто трахнуть раба, или вымотать, заставляя ублажать себя по всякому, а довести наложника до исступления, заставить обкончать всего себя и сорвать голос от воплей. Что хозяину вообще может придти в голову что-то подобное! И это «подобное» не укладывалось в голове у него.

А еще Равиль понял, что как-то влиять на этого человека у него не получится ни за что.

* * *

Юноша проснулся как только ощутил рядом движение — привычка, — но резко вскакивать не стал, потянулся, зевнув, аккуратно прикрывшись ладошкой, и не сдержал тихого стона — все тело до сих пор ломило.

Одевавшийся Ожье обернулся и ухмыльнулся довольно: парень выглядел как жертва изнасилования с особым цинизмом! Всклоченный, мордочка заспанная, и все еще обалделая, губы как вишни, весь в засосах, даже плечи, и кажется, сидеть он сейчас вряд ли сможет… Но храбрится. Тянуло послать все к дьяволу, сграбастать чертенка в охапку и продолжить марафон!

Равиль выражение понял правильно, и мордочка вытянулась. Однако мужчина лишь усмехнулся еще откровеннее и вышел, бросив ему:

— Спи. Только поешь хорошенько…

Юноша не стал спорить с подобным роскошным распоряжением. Он оделся, если это можно так назвать, и убедился, что на столе его действительно дожидается уйма всяческих вкусностей.

Разыгравшегося аппетита хватило бы на львиную стаю! Равиль безобразно объелся, к сожалению, кроме вина опять ничего не было, поэтому на постель он просто рухнул, даже не раздеваясь. Правда, предусмотрительно поверх покрывала и тщательно завернувшись в еще одно. Он не слышал ни как вернулся торговец, ни что тот делал, ни как тот присел рядом, разглядывая разомлевшую от сытости и новой порции вина «тушку».

Паренек безмятежно посапывал, и во сне его лицо в обрамлении спутанных кудрей приняло почему-то по-детски обиженное выражение. Мальчишка ведь совсем… Даже Айсена помладше.

Но и вправду горячий! И пробивной, нигде не пропадет, — Ожье таких уважал, сам не прост!

Просыпаться Равилю пришлось от новых поцелуев и ласк. Мужчина стянул с него покрывало и мешающие штанишки, за колени развел стройные бедра и вошел в расслабленное со сна тело. Юноша только успел отметить, что масло господин явно нашел, и снова уплыл в заоблачные дали.

А потом господин кормил его с рук, усадив себе на колени, потому что оказывается, он продрых без задних ног весь день, и уже вообще темно. Равиль аккуратно откусывал маленькие кусочки от протянутого ему ломтика мяса, и то, что это наверняка свинина, ему было глубоко начихать. Это — мясо. А бог, который придумал ему такую судьбу, может со своими запретами идти далеко и надолго!

И слизывал подливку с державших вкуснятину пальцев, брал губами дольки фруктов с ладони, чтобы затем глотнуть вина прямо из губ державшего его мужчины. Равиль напрягся только один раз, когда торопливо натягивал штаны, прежде чем встать с кровати, заодно уже придумывая, как можно их постирать без проблем для себя.

— Ишь, скромник! — не упустил возможность подколоть Ожье, заинтригованный поведением мальчишки.

Ночь была… фееричной! Мужчина просто снова опрокинул его на простыни и довел до безумия. Равиль едва отполз так, чтобы развернуться спиной к переборке. Зато оказался прижат к груди господина, который по-хозяйски притиснул его к себе, прежде чем заснуть самому.

Последовавшие дни пронеслись точно как во сне! А еще точнее, — в угаре. Вроде бы, только что любая мысль о соитии не вызывала ничего, кроме досады, страха и усталой покорности… А стоило мужчине за него «взяться», ноги сами разъезжались в стороны, открывая нетерпеливую, жадную до удовольствия дырочку. Он уже и сверху побывал, как планировал, и ртом наконец, обласкал хозяина, с изумлением понимая, что неожиданно для себя с нетерпением ждет возможности коснуться губами, вобрать это могучее орудие, благодаря за внезапно открывшееся наслаждение и одновременно упиваясь тем, что не только господин имеет власть над его телом…

Конечно, было совсем не просто оставаться в нужном положении или ракурсе, вовремя натягивать покрывало или одежду, да еще так, чтобы не привлечь подозрений, — однако взамен Равиль получал ошеломляющие замечания вроде:

— Хорошо, что умылся. Не красся больше, тебе не идет… — и мужчина расчесывал пальцами ему волосы.

Он отсыпался в мягкой постели вволю, вкусно ел досыта, а их секс даже отдаленно не напоминал то, что юноша мог представить по опыту. Он все же решился и робко шепнул однажды:

— Почему?

— Потому что, малыш, заниматься любовью — значит, когда хорошо обоим, — спокойно объяснил Ожье, поглаживая идеальную спинку. — А не когда один кончает, а другой в подушку сопит или сопли на кулак наматывает…

И сделал с парнем то, нагнув прямо на столе, отчего Равиль просто взвыл и прокусил себе руку до крови, когда попытался зажать рот. Юноша лишь успел похвалить себя за предусмотрительность: прозрачная яркая ткань окутывала ноги, но держалась только на поясе на бедрах, и чтобы осуществить желаемое, достаточно было раздвинут складки.

— Дикий маленький звереныш… — мужчина, медленно смакуя, зализал ранки, заставив своего мальчика давиться всхлипами.

Господи, Равиль понимал, что уже начинает на что-то надеяться! Да о таком мужчине — именно мужчине, а не хозяине — можно только мечтать!

Сильный. Но не в том смысле, к которому юноша привык, а в том, что можно на самом деле за него спрятаться! Торговец его одной рукой поднять мог, кости пальцами переломать и порвать своей «пушкой» на лоскутки, а до сих пор ни разу больно не сделал! Наоборот, сладко было… Ох, сладко!

Кто-то, рядом с которым, он действительно — рыжик, лисенок… и малыш…

Юноша вообще впервые понял, что о мужчине можно МЕЧТАТЬ! Можно закрыть глаза и представить, что на тебя смотрят, как тот лекарь смотрел на своего Айсена: если не как на святыню, то уж как на редчайшую драгоценность точно!

Равиль не помнил бы себя от счастья, если бы… Если бы не «если».

И не жалел! Получалось, что кроме этих нескольких дней, ничего стоящего у него и вспомнить-то нечего.

Он расслабился невольно…

Расплата не замедлила случиться.

Равиль изогнулся, потягиваясь сладко-сладко после восхитительной ночи, потащил на себя покрывало… И не успел.

— Лежать! — широкая ладонь прижала юношу животом к кровати, не давая сдвинуться.

Вторая рука сдернула покрывало совсем…

Все!!!

Все же дождавшись, когда мальчишка забудется и выдаст себя, Грие оценил расположившиеся чуть пониже поясницы метки. Три.

Беглый. Вор…

И бордельная шлюха.

* * *

Мужчина ушел, чтобы остыть и подумать лишний раз… Это хорошо! Такой ударит — покалечит либо зашибет, не заметив… — мысли текли вялые, неживые, как будто тоже разом все попрятались.

Равиль даже не шевелился. Просто лежал и ждал: Ожье его сразу за борт выкинет за обман или сначала команде поиграться позволит…

Он же добрый, щедрый, а были в команде глаза, которые на него смотрели! Тоже с вожделением. Теперь, когда он на одну доску с последней мразью опустился, его кроме хозяина уже ничто не спасет и не помилует…

Тогда, Равиль действительно обрадовался, что его купили, хотя жирная лоснящаяся свинья в огромном тюрбане с унизанной перстнями колбасой вместо пальцев ему не понравился сразу. Но, в его возрасте и его состоянии выбирать особо не приходилось. После плаванья, как он подозревал, юноша смахивал скорее на несвежего покойника, чем на соблазнительную игрушку для постели, а в довершении образа местами слезала обгоревшая кожа и роскошные волосы были беспорядочно острижены. Когда понял, куда и к кому попал на самом деле, было уже поздно.

С Равилем случилась настоящая истерика от неконтролируемого ужаса и отвращения. Он сопротивлялся так, что к нему не могли подойти, пустив в ход даже зубы. Да, он раб, он наложник… Но не ШЛЮХА!!

Чтобы привести к покорности, раба заперли в подвале, давая есть только соленую рыбу, пить не давали вовсе. В ответ, Равиль умудрился подкопать стену и сбежать: лучше клеймо беглеца и общий барак, чем такая участь.

К великому сожалению, далеко уйти он не смог — потерял сознание от голода. Кто-то из портового сброда нашел его и правильно догадавшись откуда мог взяться парень, отволок обратно в веселый дом братьев Пайда. Так что когда Равиль очнулся, на его теле горело просто два клейма вместо одного.

Бить или калечить невольника было невыгодно, но на строптивце тоже много не заработаешь, и Равилю пришлось послужить чем-то вроде рекламы заведения и его услуг, а заодно бесплатным развлечением для постоянных клиентов. Ему стянули за спиной руки, прикрутив коротким ремнем к ошейнику, вставили в рот весьма удобный кляп с отверстием посередине, но не дававший свести челюсти, оттянув кожу на мошонке, пробили ее, вставив кольцо и пристегнув к цепи в полу, длина которой не давала встать с колен… Освободиться юноша смог бы только оторвав себе яички, а ночь обещала быть долгой.

Он не смог бы сказать, сколько их было, любителей халявы. Много. Его имели что называется, «в два смычка», и он едва не захлебнулся от кончи этого отребья и собственной рвоты. Он терял сознание от боли и от боли приходил в себя, чтобы слышать как над ним еще и глумятся, а какая-то тварь к тому же порвала соски, выдернув золотые колечки из них…

Как закончилась ночь, Равиль не помнил. Несколько дней он метался в бреду — другие «девки» в общей комнате оттащили его в угол к отхожей и заткнули рот, чтобы не мешал спать. Он почти месяц провалялся там с грязной, пропитанной кровью тряпкой между ног, изумляя живучестью и упорством. А потом встал. Всем на зло. Себе на зло.

За этот месяц он много чего передумал: словно разом глаза открылись — на мир, человеческую природу, себя в частности. И понял, что разница только в том, что из дорогой подстилки он скатился до бордельной дырки с клеймом на заднице.

Эту науку в него вколотили с кровью, и Равиль ее заучил накрепко — чем дороже игрушка, тем дольше она живет. Он встал. Отвоевывал воду, чтобы хоть немного смыть с себя грязь и вонь. Дрался за лишний кусок хлеба, чтобы ноги держали. Одного из «девок» даже убил: не нарочно, оттолкнул сильно, и парень неудачно ударился виском. Третье клеймо за порчу хозяйской собственности его уже не слишком расстроило — падать ниже было некуда.

Равиль таскал скисшее пойло, которое называлось вином, и мыл себя так, что гореть начинало — зато от заразы не сдохнешь. Волосы опять отрастил, зубы мелом тер… И научился улыбаться, подмахивать и постанывать, даже когда перед глазами плыло от боли, а от отвращения выворачивало на изнанку.

Он был самой дорогой игрушкой в этой шарашке, поэтому выжил, когда большинство отправилось на корм рыбам с удавкой на шее. На нем еще можно было заработать пару монет, и Равиль оказался на рынке, когда после ухода крестоносцев, городские власти решили прикрыть сию мерзость и очаг разврата, оскорбляющий Аллаха.

Равиль шел на рынок своими ногами. И не боялся. После портового «веселого дома», светивший ему общий барак и грязные работы можно было считать райским местечком. К тому же он вполне мог рассчитывать на место гурии в нем, потому что по тем меркам выглядел совсем неплохо, и вполне мог оказаться у кого-нибудь у охранников или «смотрящих» в качестве личной «девки». А значит, еще поживет!

Выученные правила действовали, и Равиль даже поправился. За член отобравшего его агента разве что зубами не цеплялся. Бояться он начал потом, стоя на помосте караван-сарая, а не черного рынка в точно таких же штанишках, какие помогли ему продержаться эти несколько дней, великолепно скрывавших клейма широким поясом.

Равиль молча ждал неминуемого и даже послушно вертелся так, чтобы скрыть брак. Иначе ушлый агент наверняка закопал бы его прямо там, не простив не столько сорванной сделки, сколько подорванной репутации. Франк тогда показался ему спасителем, хоть какой-то надеждой на отсрочку гибели.

И к чему это привело? Теперь он не может надеяться даже на барак.

Равиль грустно усмехнулся: зато будет, что вспомнить перед смертью. Что для кого-то, пусть недолго, пусть обманом, но он был «рыжиком» и «лисенком»…

Шагов хозяина, он как всегда не услышал.

Ожье вошел быстрыми широкими шагами, заставив юношу вздрогнуть и сесть, застыв в неловкой позе в ожидании приговора. Равиль покосился на широкие ладони у пояса и не смог сдержаться, совершенно по-детски беспомощно зажмурившись. Он ожидал оплеухи, того, что его сейчас выволокут за ошейник на палубу, а когда все желающие получат от него свое, выкинут за борт рыбам на корм… но не спокойного замечания:

— Теперь понятно, с чего ты так вертелся.

Терять ему было нечего, и Равиль вскинулся с кривой усмешкой:

— А что, все честно! Меня ебут, а я наебываю!

Пусть уж разозлится и сам убьет, такому одного удара хватит, зато все закончится быстро, а он невероятно устал от своей паскудной и жалкой жизни!

Однако вместо затрещины, мужчина только ровно сказал:

— Не ругайся, это тебе тоже не идет, — и добавил веско. — Врать мне больше не смей, понял?

Юноша ошеломленно распахнул глаза, ищуще заглядывая в глаза господина, цветом и выражением сейчас больше напоминающие сталь, и видел, что они смотрели на него внимательно, изучающее, но не зло. Равиля аж затрясло всем телом, когда он понял, что расправа почему-то откладывается, и во всяком случае немедленно никто его насиловать и убивать не собирается.

Ожье оценил этот загнанный горячечный взгляд и неожиданно сел рядом.

— Как же тебя угораздило, малыш? — пальцы мужчины коснулись щеки, принуждая парнишку держать голову прямо и не отводить взгляд. — Ты ведь вон какой красивый и жаркий… Воровское клеймо подвело?

Потерявшийся совсем Равиль смог лишь заворожено покачать головой.

— Нет… Это там уже… — выдавил он сиплым шепотом.

— И бежал там?

Юноша кивнул еле заметно, пряча лицо и не понимая, зачем хозяин все это спрашивает.

— Ну хоть не покалечили, — тяжело вздохнул мужчина. Объяснять, что могли сделать с парнем за непокорность, ему не требовалось.

Равиль вздрогнул снова, взглянул испуганно на торговца и внезапно разрыдался, горько и отчаянно, в первый раз за неведомо какое время.

Ожье смотрел на сжавшегося в комочек голого мальчишку, на его вздрагивающие плечи… Такие душераздирающие всхлипы, как впрочем и обморок во время оргазма, — не подделаешь! Что прятался, врал и под хозяина стелился тоже понятно, жить захочешь, все что угодно сделаешь. А раз не побоялся сбежать из притона, хотя не мог не знать, чем рискует, значит, не шлюха. Что ж, стоило посмотреть, каков окажется парень, когда поймет, что бояться ему больше нечего!

Он потянул юношу на себя и пересадил к себе на колени, успокаивающе поглаживая по спинке.

— Глупый рыжий звереныш…

Слезы хлынули еще сильнее, Равиль долго навзрыд рыдал, трясясь и закрыв лицо руками. Мужчина ждал, зная, что прерывать сейчас его нельзя. Юноше нужно было выплакаться, и он терпеливо ждал, когда парнишка хоть немного отойдет. Еще бы! Думать, что тебя сейчас смертным боем будут бить либо вышвырнут в жадное море, а вместо этого пожалели и утешают. Тут самые крепкие нервы не выдержат! А Равиля жизнь поломала изрядно…

Ожье потянулся, нащупал нужное, взялся обеими руками, разгибая металл… и отбросил куда-то за спину разомкнутый погнутый ошейник.

— Так-то лучше! — он усмехнулся и подмигнул глупо таращившемуся на него юноше. Судя по его виду, Равиль от шока в любой момент мог опять хлопнуться в обморок.

— Бумагу я тебе тоже сделаю, — сообщил мужчина. — А теперь успокойся и запомни, что не в моих правилах обижать маленьких запуганных лисят.

* * *

Суть произошедшего Равиль осознал не сразу. Вначале он тихо радовался, что просто живет и дышит. Что его не избили даже, что он не порван и не валяется где-нибудь в трюме, истекая кровью и чужим семенем… Въевшийся, ставший уже привычной частью существования, страх отпускал неохотно. Юношу колотило и бросало из озноба в жар еще долго, так, что Равиль уже забеспокоился, не подхватил ли он ненароком какую хворобу, и не рискует ли теперь оказаться за бортом с благой целью спасти экипаж от эпидемии.

К счастью, на утро отошел. Юноша даже устроил себе небольшое торжество, салютуя чашей вслед уходящему на дно вместо него ошейнику. К сожалению, собственную кожу туда же он отправить не мог.

А очень хотелось!

После чего пришло время подумать. Раб живет одним днем, загадывать далеко на будущее ему нет смысла. А вот он, упустить шанс, который выпадает одному из тысячи, не меньше, позволить себе не мог! Не для того были его трепыхания в этих зыбучих песках, которые называются коротко — жизнью.

И в свете всего, вопрос Ожье о том, что он умеет, кроме как профессионально кончать и подмахивать, уже не казался обидным. Страшным был, если честно. Так что задача о выживании по-прежнему оставалась открытой.

И по-прежнему его единственным шансом на выживание оставался господин…

Бывший господин, — поправил себя Равиль.

Как уже было сказано выше, юноша отсутствием ума не страдал, да и о взаимной любви к совместным плотским утехам, они с мужчиной выяснили в первый же раз… Да, он знал, как это называется, и клеймо либо ошейник, либо их отсутствие принципиально тут особой погоды не делали, — это он понял по взглядам команды вслед. Однако нужно же за что-то уцепиться для начала!

И потом, Ожье… Это был Ожье! Его всегда было много! И с ним при этом не надо было бояться. То есть бояться можно было, но не его… Нет, можно и его, но не именно его, а те обстоятельства, в которых он действует. Вот! — Равиль выдал себе нечто настолько глубокомысленное, что даже рассмеялся. В общем, к франку его почему-то банально тянуло, как к могучему древу, на которое можно опереться… И само собой, Ожье — великолепен в постели! Ураган. Цунами. Горный обвал… При том, что франк его берег — ведь берег, кто кроме конченой шлюхи может оценить такое обращение, которое видел от мужчины он за их общие дни и ночи! Ожившая мечта…

Последнее отрезвило.

То-то! Теперь дни шли за днями, а Грие его даже не трогал. В прямом смысле. Только по волосам иногда — рыжик…

Равиль сначала подумал, что тоже бережет — после глупой истерики, снятого запросто ошейника… В душе свернулось маленьким теплым комочком какое-то странное чувство: так в сказках не бывает, а это даже не сказка! Сердце непривычно замирало — так, ненадолго, само по себе.

Однако время шло, юноша и освоился вполне, не шарахаясь от каждой тени, и… откровенно похорошел.

Трудно даже представить, насколько могут преобразить человека полноценное питание, спокойный сон и отсутствие угроз! Уже через пару дней тени вокруг глаз исчезли без следа, округлились до нормальных очертаний щеки, и естественный живой румянец вернулся на них. У Равиля постепенно перестали самым неподходящим образом торчать кости, а в движениях появилась естественная пластика здорового молодого тела и грация, вместо показушной наигранности… Этими изменениями нужно было просто любоваться!

Грие любовался. Но ничего больше не предпринимал, а после того, как Равиль попробовал опять забраться к нему «в штаны» сам, юноша получил:

— Малыш, этого мне от тебя не надо…

Равиль распсиховался и остаток ночи провел под открытым звездным небом, глотая слезы безнадежной обиды. Вместе они больше вообще не спали.

Зато мужчина начал его рьяно учить: языкам — французскому, провансальскому, итальянскому и латыни по Библии, которая памятуя историю Айсена, оказывалась предметом первой необходимости. Картам, за цифирью вдвоем сидели… Равиль впечатлял не столько способностями, сколько феноменальным упорством.

А потом, один слушал, как мальчишка стонет сквозь зубы во сне: раньше, понятно, — лишь бы перехватить пару часов спокойно, а тут — отдыхай на здоровье! Вот уже и на кошмары сил набралось… Днем Равиль отворачивался: почему Ожье ничего не делает, когда хочет — а ведь хочет!

Ясно. Что пожалел, клеймо в вину не посчитал, — так ведь купец, на самом деле, человек великодушный, широкий… Только брать, а уж тем более целовать такого, как он, бордельного, — брезгует теперь! Это было понятно, но менее тоскливо и горько не становилось. И изменить что-то уже не получится…

Все ясно.

Чувство было такое, как будто Ожье на самом деле выпустил на свободу лисенка: маленького, с мягкой золотистой шерсткой, но дикого и с очень острыми зубками. И теперь зверек настороженно осматривается, пробует носом воздух воли, готовый при любом подозрении на опасность отпрыгнуть в сторону, припасть к земле и дать отпор.

Упорство, с которым мальчишка боролся за выживание, хватаясь за любую возможность, и ловко изворачивался, чтобы не выдать своей тайны, вызывали восхищенное уважение. Звереныш дрался за себя как мог, и то, что обстоятельства оказывались сильнее его — в вину ставить грех! Глядя, как он делает первые шаги без цепи и ошейника, почему-то хотелось взять его на руки, погладить по шкурке и сказать, что все уже будет хорошо…

Но лисенок еще не умел верить во что-то и кому-то доверять. Приручать его следовало осторожно… И было необходимо, потому что бросить паренька сейчас было бы равносильно ножу по горлу.

Снять ошейник — мало, на самом деле это пустяк по сравнению с тем, как ему жить дальше. Вопрос стоял непраздный: то, что даже свободным, Равиль не продержится один — понимали оба. С такой внешностью, прошлым опытом и умениями, а точнее их полным отсутствием, кроме как в постели, юноша в скорости стопроцентно окажется под кем-нибудь и хорошо еще, если не пойдет по рукам.

Однако плохо было даже не это. Равиль очевидно был готов продать себя еще раз, а может и не один, за шанс обрести под ногами твердую почву, считая, видимо, что раз теперь продает он, а не его, то оно что-то меняет. А предмет-то один и тот же… Такая вот калькуляция.

Конечно, все было объяснимо: юноша привык, что от него требуется именно это, что иначе он ни на что не может рассчитывать. Однако что теперь делать?

А делать надо, иначе весь смысл эффектного жеста терялся безвозвратно. Мальчика можно было только пожалеть. Если телесно Равиль поправился быстро, словно стряхнув с себя все невзгоды, и прошлые испытания почти не оставили на нем следа, то исправить изуродованную душу — становилось не самым легким делом. И получалось, что делом этим, кроме мэтра Грие, заняться больше некому!

Во всяком случае, пока, а появится ли кто еще в жизни юноши и кто именно — сейчас тоже зависит только от него. Ожье хмурился, со всей отчетливостью понимая, что в приступе великодушия своими руками повесил на шею немаленькую заботу!

И запросто скинуть ее не сможет, потому что для Равиля все решалось именно здесь и сейчас. Он бы, скорее всего, все равно дал мальчишке свободу, но как-нибудь иначе, попозже… Однако это случилось спонтанно, куда быстрее, чем мужчина сам ожидал, не собираясь расставаться с таким любовником: юным, ярким, парадоксально сочетающим в себе опыт и наивность, и не менее, чем его партнер, жадным до ласк и удовольствия, которому отдавался целиком. Да, Равиль наскучил бы очень нескоро!

Тем более что было в чертенке, что-то такое, что цепляло. Как говорят, изюминка, и эту изюминку он знал как подать, даже если делал это неосознанно.

Вот вроде бы все просто: юноша уже не мог разгуливать в одних прозрачных шароварах, одежда — вещь статусная. Воспользовавшись заходом в порт, Ожье, с присущим ему размахом, буквально завалил парня всем необходимым и сверх того.

Равиль, у которого отродясь не было ничего, кроме того, что призвано соблазнять, а не скрывать, — вызов принял. Разбирался он долго, но зато, когда появился на палубе — оставалось только присвистнуть вслед!

В ответ юноша дерзко сверкнул глазами через плечо. И приходилось признать, что при должных стараниях, маленький лисенок превратится в молодого красивого хищника.

Держать себя в руках и не разложить это чудо, заставив забыть себя и биться на влажных простынях в судорогах наслаждения — было суровым испытанием для выдержки. Равиль явно недоумевал и обижался, а между тем объяснялось отсутствие домогательств просто.

За любовь Ожье платить не любил. Мог, и щедро, но — не любил. Унизительно — вроде как ничем иным ты уже взять не можешь. А в этом случае и вовсе выглядело бы так, как будто он в противоречии собственным выводам и словам, словам низводит юношу до уровня шлюхи, а себя до одного из его клиентов. Это было… гадко как-то.

Они шикарно провели время в постели и не только, Грие, само собой, не поскупился бы на подарки. Однако прежде Равилю нужно было дать понять, что это подарок, а не плата. Что он не обязан подставлять задницу за то, что ест три раза в день, спит в нормальной кровати, и может не опасаться ежеминутно смерти. Юноша должен прочувствовать, что заниматься любовью с тем, кого ты хочешь, и отдаваться тому, кто тебя кормит, — это большая разница, несмотря на то, что приятное с полезным можно и совместить. Равиль должен приходить сам, но не как в первый раз, а движимый желанием, вместо страха утратить расположение покровителя и снова оказаться черте где и черте кем.

Значит, он должен иметь возможность не придти! Любовник и содержанка — понятия разные, даже если тратиться приходится на обоих.

* * *

Стоя у борта и вглядываясь в едва различимую полоску берега у самого горизонта, Равиль снова думал. И поразмышлять ему было о чем!

Сколько он уже на борту «Магдалены»? Месяц, два, три? Может больше. Равиль не сразу начал считать время, — не привык, — потом опять бросил: хватало других забот и впечатлений, а каждый новый день перестал быть достижением на пределе возможного.

Вот к этому было трудно привыкнуть. К тому, что обрушившееся изобилие не пустой сон, и не окончится внезапно однажды утром, а безопасность не окажется лишь временной передышкой, фантазией и заблуждением… Если не чьей-нибудь жестокой игрой, и снова придется хитрить, выворачиваться, показывать зубы и раздвигать ноги перед каким-нибудь скотом, чтобы получить что-то, что можно забросить в постоянно ноющий желудок, или просто не оказаться в положении куска мяса, из которого готовят отбивную. Гниющей кучкой костей и плоти у отхожей… Юношу передернуло всем существом, и он решительно отшвырнул от себя эту мерзость: ему хватает и периодически случающихся кошмаров!

Может быть, даже к лучшему, что между ним и Ожье теперь нет постели… Раз все равно не бросает, заботится, значит, считает, что он способен на нечто большее, чем двигать «своим хорошеньким задиком» в нужном ритме! По крайней мере, не только на это.

Тем более что мужчина по-прежнему был ласков с ним и даже нежен по-своему. Он все еще «лисенок»… Улыбка сама просилась на губы.

И если иногда со стороны Ожье явно проглядывала доля снисходительности — что в том такого? Какой дурак сказал, что жалость это унизительно? Легко привередничать тому, кому судьба посылала только прямые и светлые дороги!

Еще в серале, Мирза ведь тоже никогда не спал с ним в подобном смысле. Так что, как говорится: сироп отдельно, мухи — отдельно! Ожье прав, секс — это всего лишь физическая потребность, и, как у всякой потребности тела, ее удовлетворение можно сделать прекрасным, а можно — отвратительным.

Да, конечно, его тело было молодо, полностью восстановив свои силы, оно нет-нет, да и напоминало, что жив, хочет любить и радоваться жизни, что ни прошлое, ни настоящее, не избавляют его хозяина от определенных желаний, присущих всем здоровым и полноценным особям мужского рода. Уединяясь, чтобы взять в ладонь свой настойчиво требующий разрядки член и достичь необходимого облегчения, Равиль готов был проклинать Ожье, так убедительно доказавшего ему, что плотская любовь не только подчинение и прочие его градации до унижения.

А особенно за то, что в эти интимные моменты представляет на себе мощные, но совсем не грубые руки, а в себе… да, кое-что им под стать! Что плохого, что он думает о человеке, который заставил его кричать по-настоящему? И от страсти, а не от боли?

Плохо было одно — что в этом плане, юноша знал, он безвозвратно запятнан. Мужчина великодушно не винил его ни в чем, догадываясь, а может, точно зная, как оно бывает… Что иногда все желания и чаяния, и сам человек оказываются втоптаны даже не грязь — очень большую и зловонную кучу дерьма, как бы отчаянно он не сопротивлялся. И можно ли после того, как Ожье отмыл и принял его, такого, как есть, винить мужчину в том, что тот его больше не хочет?

В самом деле, как бы это выглядело: они в кровати, и вместо того, чтобы заниматься любовью ко взаимному удовольствию, один — думает о том, что здесь до него побывала половина сброда со всего света, а другой — о том, что именно сейчас представляет себе партнер… Брр!

Внимание, понимание и поддержка, привязанность, которую они означают, — имеют куда больший вес! Разменивать подобную ценность на минутное (хорошо, пусть далеко не минутное!) удовлетворение? Повторюсь, Равиль был совсем не глуп, жизнь научила. От добра — добра не ищут!

Он был благодарен Ожье уже за то, что сейчас способен думать о соитии без того, чтобы стискивать зубы и собирать в кулак всю свою волю. И все же жаль… Жаль что никогда уже не испытать с ним сладкого безумия страсти. Неужели никогда?

Временами юноше казалось, что и его неожиданного покровителя волнует тоже самое. Хотя бы, что ему тоже жаль… Равиль часто ловил на себе взгляды, смысл которых не мог прочитать.

Но это оставались только взгляды. Если бы у юноши еще была возможность сохранить какие-нибудь иллюзии на свой счет! Однако Равиль давно научился трезво оценивать положение дел, да отсутствием наблюдательности он тоже не страдал, и отдавал отчет, что пусть даже на нем нет ошейника, а задница прикрыта хорошей одеждой — большинство из людей Грие все равно видят лишь симпатичную подстилку, с которой их господин развлекается, как ему угодно. Сблизится с кем-то, Равиль не пытался, — было все же нечто, выше его сил!

Что ж, в каждой бочке… А иногда и меда, и дегтя столько, что уже не принципиально чего больше. Все как обычно. Знал бы Равиль философию, сказал бы: такова жизнь.

— Готов? — на плечо легла тяжелая ладонь.

Юноша удивленно обернулся на бесшумно приблизившегося Ожье, но потом вспомнил и кивнул.

Сейчас ему надлежало думать вовсе не о плоти и ее желаниях. Вопрос о его крещении они оговорили давно, и Равиль нисколько не протестовал, отдавая полный отчет в необходимости такого шага благодаря кратким, но емким характеристикам нового для него мира, которыми наставлял его торговец.

Юноша не ощущал в себе какого-либо внутреннего протеста, хотя смена веры — безусловно, серьезное и судьбоносное решение. Даже больше: оно означает отречение от всего, что составляло прежде твою суть, личность.

Вера и религия — вот основа существующего мира! Прочная нить, которая подобно нити мифической Ариадны ведет человека сквозь лабиринт судьбы от рождения и до смерти, ежедневно, ежеминутно, днем и ночью определяя помыслы и поступки.

Человек не может существовать вне веры, он впитывает ее с молоком матери. Будь то еврей, араб или христианин — с первых своих дней он приобщен храму вероисповедания его отцов. На протяжении жизни религиозные правила общины определяют, что он ест, как одевается, сколько спит с женой и даже самое его имя.

Вера творит историю и перекраивает карты, стирает и возводит города, именем веры начинаются и оканчиваются войны. Вера — это все. Вне веры — человек ничто. Пыль, прах и сиюминутное преходящее.

Вера — кровь в жилах мира. Отречься от своей веры — значит, отречься от своей крови.

Но отчего было отрекаться юноше без роду и племени с еврейским именем и весьма своеобразным воспитанием?

От кого? От Яхве, заветов которого он не знал и не помнил, или Аллаха, благословенные дети которого отвели ему участь предмета спальной обстановки. Сосуда для жидкостей тела, нечистой вещи, запятнанной их собственной скверной без надежды на очищение…

В свете всего, что удивительного в том, что Равилю было все равно, как будут звать бога, к которому ему отныне надлежало регулярно молиться, и на каком языке? Он вообще не умел этого делать: если бы он полагался на молитвы, а не себя самого, то не прожил бы так долго!

Так что, в самом решении Равиль не сомневался, наоборот — расценивал, как еще одну твердую ступень под ногами. Было решено, что крещение лучше провести заранее, до вступления на французские земли, ибо новообращенный становился легкой и желанной добычей для церковного гона. Маленький городок в предместьях Неаполя подходил как нельзя лучше.

Больше всего Равиль волновался, что ему придется раздеться, и его клейма снова окажутся выставленными на обозрение. А еще, в глубине души все же ожидал чего-то необыкновенного: не сошествия Святого Духа, конечно, но некоего воодушевления в себе, чувства обновления и освобождения. Во время обряда и после Равиль прислушивался к себе, пытаясь обнаружить какие-нибудь отличия, и был даже разочарован: безуспешно.

Все различия заключались лишь в том, что теперь его вторым именем было «Павел», — в честь апостола одной с ним крови, так же узревшего свет истины после долгих испытаний… Равиль с мрачным юмором отметил, что все апостолы были евреями, но с крестильным именем ему еще повезло! У многих христианских святых оказались имена такие, что уже только за это они заслужили мученический венец.

Сама церемония тоже одновременно позабавила и разочаровала: под речитатив скверной латыни «отче» пару раз мазнул по нему облезлой кисточкой, помакал головой в купель, не требуя особо обнажаться, едва не разбил распятием губы вместо поцелуя и, задыхающегося от вони кадила, отправил восвояси, уединившись с бутылкой первосортного вина, задаренного Ожье.

— Поздравляю, теперь ты чист аки младенец в день своего рождения! — поддел юношу Грие.

Равиль скептически выгнул соболиные брови. Они опять вернулись на «Магдалену» и корабль уже двигался к берегам страны франков.

— Не думал, что для этого достаточно искупаться в посеребренной лохани… — получилось почти сквозь зубы. — Однако если вашего бога это устраивает, кто я такой чтобы спорить!

— Малыш… — удивленный бурной реакцией юноши, Ожье поднялся и перехватил вскочившего мальчика, вновь разворачивая к себе лицом.

Равиль ответил ему неожиданно несчастным взглядом.

— Ты меня совсем теперь не хочешь?

Проклятье, ну почему ему достаточно пары глотков вина, чтобы потерять весь свой контроль?!

— Глупый рыжик, — Ожье притянул юношу ближе, но все-таки не обнял. — Ты-то сам чего хочешь?

Равиль открыл было рот, но так ничего и не сказал, опуская голову и отводя взгляд. А правда, чего он хочет? Торговец уже не только вольную ему дал — свиток хранился в изящной резной шкатулке, которую ему тоже подарил Ожье, — но и весь мир открыл!

Грие не торопился переступить порог отчего дома, где бы тот ни был, решая дела, отложенные ранее и заводя новые связи. Компаньоны, посредники, ревизии, закупки, торги, банкиры, приказчики, суда и их капитаны… Толстенные гроссбухи, которые нужно было изучить в одну ночь… Равиль не чувствовал себя лишним, просиживая вместе с ним.

А заодно успел побывать в Египте и Греции, Италии и Сицилии, даже на новом оплоте крестоносцев — Мальте. Он валялся в прибое на Родосе, любовался закатом над мощными стенами крепости мальтийских рыцарей и рассветом на грозном Везувии, с удовольствием слушая местные легенды…

Даже самые первые Уджда и Аджир больше уже не ассоциировались с очередным перевалочным бараком или с агентами и «браковщиками», стервятниками выхватывающими из линии невольников подходящих… В ясном рассудке Равиль прекрасно контролировал себя, благодаря долгим годам дрессировки, и надеялся, что когда-нибудь он станет свободен и во сне.

Как бы там ни было, мир оказался огромным и удивительно ярким! Прикрытый именем Грие, Равиль, впервые ничего не опасаясь, бродил по кипящему многоцветью улочек Каира, наслаждаясь заинтересованными взглядами вслед, зазывными окриками лавочников, ароматом кофейни, куда он мог свободно заглянуть и попросить чашечку любимого крепчайшего кофе с корицей, кориандром и цитроном…

Поначалу, правда, он везде, все время видел одни ошейники, сродни тем, какой снял с него Ожье. Они просто неотвратимо притягивали взгляд к себе, независимо от ситуации, заставляя внутренне передергиваться всем существом… А уж одна из «ситуаций» доконала дальше некуда — Равиль впервые испугался за собственный рассудок, тем острее, что именно ему — ничего не угрожало вообще! Он всего лишь случайно проходил мимо путем, который показался юноше самым коротким к родной «Магдалене»… И тем более совершенно случайно уловил взглядом рядовую повседневную сцену: доевший свой обед докер решил его разнообразить и цепким взглядом определив самого молодого из троих подметальщиков, крепким захватом за безобразно обкорнанные свалявшиеся патлы рванул на себя, заставляя упасть на колени и пихая лицом себе в пах.

«Старшой», распивавший с докером одну бутыль, само собой промолчал. Больше — понаблюдав, он так же бесцеремонно вздернул вверх интересующую его часть невольника и, сдвинув грязную тряпицу на бедрах раба, вошел в худое тело с другой стороны. Замусоленные в грязи и пыли, тощие бедра парня, возраст которого точно определить было уже невозможно, судорожно сжимались от каждого резкого толчка, бросающего его вперед на другой член. Невольник вздрагивал всем телом с обширными рубцами от плети на выпирающих ребрах… Докер кончил первым, через некоторое время к нему присоединился и охранник, который деловито распорядился, развернув раба к себе лицом:

— Убери за собой.

Застывший, оцепеневший Равиль, который просто не смог заставить себя оторваться от «зрелища» — не выдержал. Его вывернуло на следующем шаге тут же за углом.

Это было уже слишком! Юношу колотило да самого вечера, он трижды проклял себя, что отошел от Ожье, а сам мужчина, встревоженный долгим отсутствием своего лисенка, когда уже надо было сниматься с якоря, к своему удивлению обнаружил его на канатах на корме. Равиль сидел, зажав коленями ладони, и уставившись перед собой остановившимися слепыми глазами.

— Никогда… Никогда больше… — шептал он, как заведенный.

— Малыш, ты что? — Ожье впервые за него испугался.

Вместо ответа на вопрос, Равиль взглянул на него таким же невидящим взглядом, но потом тот сменился какой-то непонятной решимостью. Наверное, в этот момент он окончательно определил для себя цель — он никогда больше не будет вещью! Не позволит. Сделает все и даже больше!

Юноша часто ловил на себе восхищенные и оценивающие, порой откровенно похотливые взгляды, которые раскусывал на раз-два… Иногда это даже льстило, иногда очень льстило: мол, — да, я молод и красив, я вам нравлюсь, а вы мне — нет!

Игра забавляла главным образом потому, что ему нечего было опасаться: рядом был Ожье, снисходительно наблюдавший за щенячьими проделками, пробующего зубки и коготки лисенка, а Равиль благоразумно никогда не переходил границ — это было так увлекательно, играть в недоступное прекрасное видение, как будто он на самом деле представлял собой воплощенную ангельскую невинность…

Но, возвращаясь к тому вопросу, с которого начали… неужели, несмотря на все это, он имеет наглость хотеть от этого великолепного, потрясающего, изумительного мужчины и человека что-то большее, кроме того, что уже получил… получил не прося, просто так!

— Вот видишь! — подытожил Ожье долгую паузу, и руки разжались.

Равиль едва не вскрикнул: обостренным звериным чутьем, он понял, что только что сделал непростительную ошибку, но даже не знает какую, и потому не может исправить тут же, пока не поздно… В торопливом стремлении ухватить за хвост эту упущенную синюю птичку, юноша вдруг выпалил:

— А почему ты сам не захотел быть моим крестным отцом?

— Потому что я тебе не отец, — кратко обозначил Ожье.

* * *

Внешне Равиль вошел в новую жизнь естественно и свободно, впечатляя своего покровителя бешеной скоростью, с которой он подстраивался и подстраивал под себя условия действительности. Нужно признать, что каким бы не было у парня прошлое, но оно развило, в том числе, и похвальные качества.

Возможно, юноша не блистал выдающимися талантами — пением, музыкальностью, способностью к стихосложению, например — однако в повседневной жизни его целеустремленность окупала многое, а здравый смысл, трезвый расчет и отсутствие всяческих иллюзий компенсировали остальное.

Уж упорству и настойчивости юноши многие могли действительно лишь позавидовать! Если Равиль от чего-то отступил, замешкался, — это значило, что он просто оценивает, переосмысливает ситуацию в поисках нового пути или нового решения. Изо дня в день он ни мгновения не проводил в праздном безделье, даже если порой это так выглядело. Если Равиль не сидел над счетами, выверяя цифры с дотошностью старого ростовщика-еврея, упрямо и неотступно пробивая себе место помощника купца, — значит, учился чему-нибудь другому. И не важно, географии (основных торговых путей) или как правильно подвязывать чулки, да чтобы красиво и удобно было. Тоже небесполезная наука…

Им можно было бы восхищаться. Равиль не покладая рук работал над собой, старательно изживая образ мальчика для утех, и по сути, всего за несколько месяцев переменился почти полностью. Он совершенно отказался от языка, на котором говорил сколько себя помнил: так быстрее привыкаешь к чужому, а мягкий, но неистребимый акцент к тому же придавал речи чарующую плавность и глубину тембру.

Он спокойно принял иную религию. Правда, Грие, как и сам Равиль, прекрасно отдавал отчет в отсутствии у юноши хотя бы зачатков религиозности, зато внешние атрибуты соблюдались неукоснительно — что еще надо? С мыслей пошлин не берут, а поп что клоп — людскую кровь пьет, верно сказано! В общем, Бог — богом, а люди — людьми, Его слуги кадят часто — не успеваешь кланяться, так что Равиля оставалось только похвалить за деловой подход к вопросу. Привычка же, в задумчивости теребить изящно-строгий золотой крестик на тонкой цепочке — становилась тем самым последним штрихом, делающим приобретенный образ завершенным.

Хорош был этот самый «образ», никакого терпения не хватало! И тут мальчишка правильно рассудил: внешность у Равиля без всяческих усилий броская — золотой отлив темных кудрей до плеч, большие глаза с ярким крупным зрачком, черты не то чтобы правильные, но уравновешивали друг друга превосходно… Как и фигура: в том же смысле, что и Ожье, юноша разумеется не впечатлял мужской статью, но низкорослым и тщедушным его назвать было нельзя — где надо, для своих лет он был развит вполне, без присущей многим «вьюношам» подобного возраста жеребяческой нескладности. А заодно и свойственной его бывшим собратьям по участи постельного раба, давненько утраченной женскости. Ожье не сомневался, что если понадобиться, Равиль со свойственным ему артистизмом сыграет и это, но пока требовалось совершенно обратное, и юноша избрал амплуа сурового и сдержанного, верного помощника облагодетельствовавшего его состоятельного человека. Весь мир театр… Равиль — играл!

Что ж, строгость одежд, и правда, была ему только к лицу, выгодно привлекая сторонний взгляд к достоинствам. Плоское небольшое боннэ подчеркивало густые пышные волосы, которым позавидовала бы записная красавица, гладкий воротник обрамлял линию шеи, ниспадающий с плеч сюркот плавно прилегал к стройному торсу, а его длина позволяла оценить изгибы бедер, идеальную форму колена и округлые икры… Пожалуй, именно в том случае, увлекись Равиль в одежде яркими цветами и дорогими материями — он бы потерялся в них, а тут… Облаченный строже монахини, умудрялся выглядеть умопомрачительно соблазнительно! Практически непристойно!

Ожье теперь оставалось только скрипеть зубами. Сам же дал парню полную свободу, сказал, что решает все он, и после — склонять его к близости, как привык?

Мальчишка уступит — так с тем, что у него в голове делается, это не удивительно! Получается все как прежде: кто кормит, тот имеет… Откажет — тоже получится неудобно, не вовремя… Спугнет лисенка наверняка! Раньше он был для Равиля хозяином, тот по своему характеру старался как мог, и брал взамен все, что мог…

Если он, Ожье, прав, так после того, что клеймо у юноши значило, он на мужчин по доброй воле вообще смотреть еще лет н-цать не захочет! Да и не дело, вот так сразу опять тащить его в постель, обмазывая новой грязью за то, что очистил от прежней. Секс — тоже вещь статусная: от того, спишь ли ты с кем-нибудь, с кем именно, как и почему — зависит, что о вас обоих думают окружающие…

Судя по всему, этому — Равилю даже учиться не надо было.

Однако о принятом решении Ожье не жалел: на постели свет клином не сходится, зато можно сказать, что хоть раз в жизни он сделал бескорыстно доброе дело, как в Писании. Достижения Равиля нужно было уважать, хотя у них была и обратная сторона: всегда сосредоточенный, всегда напряженный, юноша позволял себе расслабиться разве что во сне, да и то… Кошмары у него случались с завидной регулярностью. Равиль не говорил, что ему снится и предпочитал делать вид, что ничего с ним не происходит. Но тихие сдавленные стоны, как и привычка просыпаться резко и сразу от малейшего шороха — говорили о многом!

И чем дальше, тем чаще повторялись эти кошмары, становясь тревожным сигналом. Очевидно, что сказывалась усталость. За огромные перемены, быструю адаптацию к непривычным условиям, приходилось платить, как за все в мире, и сам собой возникал вопрос — долго ли еще юноша выдержит?

— Оставь, не мучайся! — наблюдая как Равиль гоняет по тарелке горошек, Ожье скривился: где, а главное зачем, парень умудрился набраться дури высшего этикета!

Равиль упрямо продолжал свое сомнительное занятие, не реагируя на замечание, хотя, к тому же, наверняка был голодным — день с заходом в Марсель выдался долгий и насыщенный.

— Можно подумать, что ты за столом у королевы! Ешь как тебе удобно.

— Нет, — тихо отозвался юноша, решительно покачав головой. — Если я не сделаю один раз, то потом тоже могу забыться и опозорюсь.

Мужчина только тяжело вздохнул: что и требовалось доказать. Равилем по-прежнему двигало не стремление к чему-то высокому, а неуверенность в себе и своем положении, безжалостно подгонявшая вперед. Юноша изменился внешне, с виду, а внутри… Просто он привык — бороться за каждый день, не щадить и не жалеть себя.

Тоже, в принципе, похвальное качество… Но тогда, когда в нем есть нужда!

Ожье поднялся и, недолго думая, обнял мальчика, прижимая к себе.

— Малыш, — он успокаивающе поглаживал крутые кольца волос, — успокойся… Расслабься хоть немного! Никто тебя ни к чему не принуждает. Я тебя одного не брошу… Можешь вообще тарелки вылизывать!

Шутка вышла корявой, так и сказана была через силу.

Равиль отстранился, заглядывая в лицо:

— Почему? — серьезно спросил он.

Ожье замешкался, но нашел единственный верный ответ:

— Потому что ты мне нравишься.

— Почему? — настаивал юноша, слегка нахмурившись.

— Как же ты можешь не нравится? — усмехнулся Ожье, перечислил. — Стойкий, смелый… и хитрый… маленький рыжий лисенок!

— И красивый, — полувопросительно уточнил Равиль.

— Очень красивый, — подтвердил мужчина, — но это не самое важное.

Он снова сел, не отпуская юношу от себя и продолжая гладить его по плечам, спине, волосам. Равиль притих, прикусив губу… и не задал следующего вопроса, который интересовал его больше всего.

Странные были ощущения: юноша уютно свернулся у него на груди, примолк и судя по всему разомлел от успокаивающих прикосновений, — даже помуркивал что-то, уткнувшись носом мужчине в плечо, кажется совсем не возражая против того, что его опять держат на коленях и крепко обнимают.

Момент для поцелуя, перехода к более откровенным действиям — для Ожье был более чем удачным! Но… трогать его почему-то не хотелось, чтобы ненароком не разорвать тонкую ниточку доверия, не разбить мгновения нежности.

Да и то, прыгнуть в кровать никогда не поздно, а вот много ли подобных минут было у Равиля в жизни? Сомнительно!

И ведь таким как он труднее всего: там, где кто-то другой сдастся, опустит руки, посетовав на всеобщую несправедливость, обидится, или хотя бы даст волю гневу, слезам, снимая напряжение, — Равиль будет только крепче сжимать себя в кулак. Потому что мир таков, что именно уязвимость, слабость — самое страшное преступление в нем, оно всегда наказуемо. И уж конечно не всем везет на поддержку и помощь!

Однако не возможно вечно держать руку на спусковом крючке. Рано или поздно, в лучшем случае у юноши сдадут нервы так, что все прошлые выходки и истерика покажутся мелкими капризами. В худшем — так и оставшись вещью в себе, мальчишка просто тихо сломается.

Самообладание, самоконтроль — полезные качества, однако человек должен хоть немного освобождать и выражать свои чувства, иначе рискует собственным рассудком. А для того, чтобы вернуть юноше эту способность вместо умения играть на публику, следовало убедить его, что эти самые чувства кому-то интересны…

Как сейчас, например. Ему хорошо? Тогда пусть сидит! Трудно что ли… наоборот одно удовольствие! Чувствовать свою силу и превосходство приятно в любом смысле. Особенно приятно, когда это означает, что в тебе видят опору и защиту, а то, что маленький дикий лисенок вдруг перестал показывать клыки и охотно принимал ласку — даже давало повод для гордости.

Да и куда им торопиться? Тем более что Равиль, несмотря на всю свою стойкость и изворотливость, по сути — лишь одинокий искалеченный ребенок. Он еще не может полностью отдавать отчета в своих поступках и желаниях, и пользоваться его первой шаткой привязанностью к кому-то, кто отнесся к нему со вниманием, было бы просто подло…

Благие намерения! Куда ими выложена дорога — известно всем. Прежде, чем мужчина успел придумать что-то, чтобы закрепить достигнутый результат, их прервали самым бесцеремонным образом. Равиль, едва раздался стук в дверь, в мгновение ока оказался на ногах за три шага от Ожье, торопливо расправляя складки примявшейся местами одежды. Он метнулся к выходу, столкнувшись на пороге с неожиданным гостем, одарив входившего мужчину взмахом длинных ресниц и непривычно потерянным взглядом.

Тот вопросительно вдернул антрацитовую бровь, заинтересованно проводив юношу глазами, но тут же обернулся обратно ко встающему навстречу хозяину судна.

— Я не помешал? — вопрос был сама невинность.

— Отнюдь, — кратко отозвался Грие. На губах играла знакомая всем, кто его знал легкая усмешечка, зато про себя он поминал визитера последними словами.

Мало того, что сейчас хотелось догнать Равиля, так сама обстановка давала «гостю» повод для размышлений: взволнованный растерянный юноша, поправляющий одежду, ужин на двоих… Для человека следующего в некоторых вопросах и злонамеренного — вполне достаточно, чтобы додумать то, чего нет и в помине!

А этот молодой человек был и сведущим, и о характере его тоже можно было сказать мало чего доброго. Впрочем дурного тоже, но одно другого не перекрывало.

— Удивлен видеть вас здесь, Таш. Дела?

— Дела — не надо лучше!

— Ко мне? Или это визит вежливости?

— Я все-таки помешал! — засмеялся Ксавьер Таш.

— Закончить ужин, — досказал Ожье, широким жестом предложив. — Присоединяйтесь…

— Благодарю, но я спешу. А к вам у меня действительно дело и весьма выгодное…

— Тогда обсудим!

Выяснение отношений с юношей было отложено на неопределенный срок.

* * *

Гримо Таш был не просто деловым партнером Ожье, на котором завязана изрядная часть оборота, а без преувеличения наставником и учителем, натаскавшим в нужное время из мокроусого щенка — человека, который может позволить себе не размениваться на мелочи. Начав с суконной лавчонки, старик Гримо добился того, что был сейчас одним из самых влиятельных людей своего круга и поставщиком не одного венценосного двора!

Человек, уважаемый по заслугам! Правда, с наследниками, а точнее единственным наследником в лице небезызвестного Дамиана, почтенному купцу Гримо Ташу не повезло: дело есть, — и какое дело! А достойных рук, чтобы его передать — нет как нет. Старший сын погиб, пятеро дочерей — вовсе не в счет, отрезанный ломоть… Вон, у Керов, что с дочкой вышло! В конце концов, едва удалось позор прикрыть.

До поры, пока была надежда, что единственный оставшийся сын повзрослеет, возьмется за ум, положение спасал другой Таш — племянник, тот самый Ксавьер, сын беспутного, рано и глупо погибшего брата, которого старый Гримо принял под своим кровом как родного. Парень толковый, старательный, с юных годов знал, что хлеб так просто на столе не берется и маслом не мажется!

Однако не прост, и себе на уме. Эту червоточину Гримо нюхом чуял. Так что, когда они с Ожье в последний раз разговаривали — аккурат о том, как юный Дами развлекается со товарищи, — торговец едва не на коленях умолял Грие взять в жены любую из трех его дочерей, оставшихся на выбор после того, как самая старшая наконец ушла в бернардинский монастырь, а еще одну, скрепя сердце, пришлось выдать замуж за совершенно никчемного по мнению Гримо мазилу-художника.

Любую! Какую пожелается: простушку Катерину, обещавшую стать воплощением идеала добродетельной жены и матери, модно утонченную Клеманс, или даже 14-летнюю Онорину, которая из сестер более всего удалась лицом… Гримо черта лысого сторговал бы и собственную душу в придачу, лишь бы иметь законную возможность завещать подходящему надежному человеку львиную долю своего имущества, дел и торговых оборотов! Без опасения, что через пару годков разгульной жизни его потомки пойдут по миру, похерив годы его труда.

Ожье тогда, помнится, не протестовал, брачный договор подписал почти не торгуясь: Катерина, так Катерина, ему о детях тоже задуматься давно пора, а уж жену бы он тем более не обидел… Засидевшуюся в девичестве 19-летнюю Катерину — никто не спрашивал, само собой она лишь благодарна будет!

Гримо был далеко не молод и завидным здоровьем тоже похвастаться не мог. В общем, ситуация была такова, что люди понимающие — Грие и Ксавьер Таш — знали и были готовы к дележке очень крупного куса.

Пребывающий в наивной уверенности в своем положении, Дамиан даже в счет не шел. Собственная мать, Мари, заслуженная Таш, тоже делала ставку не на него, а на племянника и компаньона… О чем и сообщил «племянник».

Гримо практически на смертном одре, чем заткнуть Дамиана есть, доводить дело до судебных разбирательств — лишняя морока… Да, Ксавьер пришел с важным деловым соглашением!

Обсуждение условий шло долго. Помимо всего, Ожье не очень жаждал видеть именно Ксавьера Таша в своих партнерах. Хотя по торговым вопросам — претензий к нему не было до сих пор, но что-то настораживало. Выбирая изо всех зол меньшее, Грие расценивал это соглашение как возможность выиграть время, чтобы разузнать подробнее обстановку самому, разыграть доселе никому не известный брачный контракт… И хоть что-нибудь решить с мешающим всем Дамианом.

Интересно, кто опаснее — акула или скорпион… По каким критериям их сравнивать? И до случайного ли мальчишки тут обоим! Дела.

Что, однако, не помешало ни гостю, ни хозяину, вышедшему проводить визитера, отыскать взглядом тонкую фигурку на носу пришвартованного судна…

Никогда еще в своей богатой событиями и перипетиями жизни, Равиль не чувствовал себя настолько растерянным!

Эта самая жизнь давно отучила его безоглядно доверять людям… И уж тем более — в ней не было места таким, как Ожье!

Романтический сон для наивного подростка и одновременно тайная мечта затосковавших вдовушек… Да, всем желающим уже можно смеяться!

Такие — встречаются только в якобы правдивых рассказах с восторженными придыханиями, а не в обыденной реальности.

И далеко не в могучей стати дело! Да, сильный — но тот, который готов этой силой отгородить тебя. Ничего не прося взамен… Что немаловажно!

Можно сказать, принципиально… Щедрый — ни за что, ни почему, просто так.

Внимательный: вот вроде не то что не смотрит, а даже нет его рядом! И все равно понимает все, лучше тебя самого.

Да… понимающий — ведь всю подноготную знает, а не брезгует, жалеет даже! Нежный без приторности, без всяких «но» и «если». Заботливый. Добрый, и в своей доброте — предусмотрительный, вон сколько всего просчитал…

Терпеливый, умный, опытный… красивый даже! Мужчина…

Так что впору вопрошать за какие заслуги такое счастье на тебя свалилось! Странно, глупо… так хотелось, чтобы вот сейчас — вышел следом! За плечи обнял… Прижал к себе опять тесно… Провел рукой как всегда, сказал бы:

— Рыжик…

Ну, какой он «рыжик»! Ведь волос у Равиля темный, а он оказывается, даже малый оттенок ловит!

А что не вышел — так не в обиду! Мечта — должна оставаться мечтой.

Тем более, у такого, как он: чтоб за ним бегали, упрашивали, и не кто-нибудь, а Грие — даже мечтать совестно!

Почему так? Счастье само плывет в руки, — да видит око, зуб не имет! Если б еще хоть раз, хоть слово, хоть самый простой понятный жест — он бы был таким ласковым! Невозможно ласковым… Он бы сам стал мечтой и фантазией!

Чем угодно, кем угодно — стал бы… Зато с ним!

Но не бывает радость беспечно долгой: она, скорее, как случайно залетевшая в лачугу бабочка — любуешься ею, хочется, и тронуть боишься… А конец один — либо поймал и выпустил, либо потом смел в паутине с потолка. Если не сам сломал…

Ему повезло: Равиль стоял у бушприта и лелеял свою «бабочку» — была… только что. Летала. Вот еще где-то на грани — взмах крылышек виден! Было так хорошо, что даже страшно стало…

Завтра будет новый день, новые хлопоты. И останется только ждать, что когда-нибудь новая радужная гостья залетит в окошко… — Равиль улыбнулся воде, казавшейся в ночи густыми чернилами. Что за слезливые сказочки, право!

Отвернувшись, юноша поискал взглядом своего покровителя, но Грие еще что-то решал, о чем-то распоряжался. Равиль прислушался — и не стал вмешиваться: его скромная помощь там была не нужна.

Желание просто подойти и встать рядом, чтобы мужчина его увидел, и соприкоснулись рукава тяжелого алого бархатного кота и темного сукна упелянда, за который юноша так удачно прятался — было почти неодолимым!

И, по всей видимости, столь же неуместным: кто он такой? А был бы разговор обычным деловым, — Ожье сразу бы окликнул его обратно… В принципе, тоже сетовать не на что, дела бывают разные.

Вернувшись в каюту, юноша долго не мог уснуть: не из-за тяжких мыслей, просто потому, что один… Не выдержал: достал свою заветную шкатулку и, не замечая того, водил кончиками пальцев по тонкой резьбе на крышке, пока все-таки не сдался сну.

Мужчина вошел в свое временное жилище, которое уже довольно давно делил с непланируемым пассажиром, как всегда бесшумно. И замер, со вздохом проникаясь изумительным видом: Ожье никогда не думал, что будет искренне наслаждаться таким невинным и чистым зрелищем, как мирно спящий юноша!

Видеть, что Равиль спит спокойно, — было приятно, приятно было знать, что это твоя заслуга. А во сне мальчишка казался настолько беззащитно юным, трогательно хрупким, провоцирующее уязвимым, — что сердце замирало… Маленький отважный лисенок!

Хозяев Равиля Грие понимал превосходно: юноша был создан для того, чтобы вызывать желание! Зато, мразь, продавшую парнишку в «веселый дом», хотелось удавить собственными руками.

Пожалуй, не меньше чем стереть память об этом, чтобы Равиль смог отпустить себя наконец… Проклятое клеймо «общего», хоть и было скрыто одеждой, не отпускало, не оставляло. Казалось, оно было отпечатано не на спине, а на лбу, в глазах! Заставляя быть с ним осторожнее некуда.

Да, прошлое у парня темное и грязное — хуже быть не может. Однако юноша до сих пор вызывал лишь сострадание, а все чаще — восхищенное уважение: вот же стервец, ничему не дает себя подмять! Клеймо? Мало ли с кем что может приключиться!

По иронии судьбы, именно клеймо заставило Ожье задуматься и вникнуть в судьбу симпатичного «горячего мальчика». Только другое — клеймо беглеца. Не будь его, можно было бы судить с плеча, но — от хорошей жизни не бегут! Тем более мальчики такого разлива, а Равиль не просто красивый и страстный мальчик для постели. Умный и цепкий, если был побег, — значит, он столкнулся с чем-то, что для него хуже общего барака с участью «девки» для сильнейшего, хуже смерти… Бедный малыш!

С таким клеймом — никаких оправданий не надо. А он и не оправдывается: гордый дикий лис!

Мужчина улыбнулся, удержавшись на этот раз от того, чтобы погладить густые кольца волос невообразимого оттенка: мальчик наверняка неглубоко спит, испугается еще, хотя и не признается никогда…

Однако уже в следующий момент Равиль шевельнулся во сне, и заветная шкатулка упала на пол — юноша мгновенно вскинулся от звука.

К очередному удивлению и восхищению, Равиль открыто и ясно улыбнулся, принимая свое сокровище из подхвативших рук:

— Спасибо…

— Не бойся, не пропадет.

Господи, как же хотелось в этот момент развернуть парнишку к себе его маленькой попкой! Любоваться линией спины и узких бедер, поджарых ягодиц… Гладить, ласкать, языком утешить его нежную дырочку… Наслаждаться видом покрасневшего кольца мускулов, обхватывающих его погружающийся в жаркую глубину член, в то время, как ладонь ощутила бы приятную тяжесть члена любовника… Мальчик мой! Хотелось снова доконать его до счастливого обморока, и самому отправиться благодаря неповторимому рыжему чертенку в неземное путешествие, разделив его с ним на двоих…

Но получается, что Ожье сам загнал себя в ловушку. Равиль по-прежнему зависел от него, да к тому же, уступи он своей слабости, что вышло бы? Две недели бурной страсти с Равилем, чтобы потом объявить о свадьбе… А он ведь гордый, лисеныш! И имеет полное право не принимать таких условий.

Жена… О жене и речи не идет, но перед ней это тоже выглядело бы мерзко: одной рукой вручаешь обручальное кольцо, второй — щупаешь любовника за зад!

Юноша тоже молчал, замешкавшись. Сейчас хотелось опять броситься Ожье на широкую грудь, чтобы прижал к себе так крепко, что кости затрещали бы! А потом, чтобы кинул на простыни и сделал все, что способен придумать, как он один может…

Равиль только плотнее подобрал ноги, пытаясь скрыть не вовремя накатившее возбуждение от близости сильного мужского тела. То-то его покровитель обрадуется — у бордельной клейменой блядины на него встает с завидной регулярностью… Достижение! Да еще после того, каким макаром Равиль тут заявился… Как бы не хотелось — нельзя! Иначе то, в чем он распишется — и названий-то приличных не имеет и будет означать полный крах.

А терять Ожье даже в качестве друга — было бы невыносимо! Друг… Старше, опытнее, сильнее — добрый знающий друг.

Только поцеловать его хочется совсем не по дружески…

— Спи, малыш! Я рядом, — мужчина улыбнулся успокаивающе и поднялся, оставив растерянному Равилю его заветную шкатулку.

Юноша свернулся, прижимая ее к груди, и закрыл глаза, но сон уже больше не шел, в груди что-то давило и дергало, мешая дышать. Равиль давно распрощался с фантазиями и иллюзиями, и дабы потом, в будущем, было легче принять и приспособиться к действительности, безжалостно пресекал в себе всяческие поползновения в сторону надежд и мечтаний. Во всяком случае, старался.

Было бы затруднительно назвать его наивным, и Равиль полностью отдавал себе отчет, что пока, несмотря на все его усилия — а он выкладывался до предела день изо дня — он только приблизился к началу отсчета. На нем больше нет ошейника. Но до сих пор те, кто замечал «мальчика на побегушках», «подай-принеси-сосчитай в столбик», — обращали внимание либо на его внешность, которую Равиль не поминал последними словами только потому, что хорошо понимал — без нее, он не дожил бы до таких лет… Либо оставался другой вариант: те, кто понимающе ухмылялся себе под нос: как же, красивый мальчик и Грие — разгуляй поле!

Равиль уже временами был благодарен своему покровителю за то, что тот пренебрегает попользованной дыркой в общем матраце! По крайней мере, на корабле особо не скроешься, так что команда и ближнее окружение торговца, кажется, к концу совместного плавания перестали смотреть на юношу только как на хозяйскую подстилку.

Не самое большое достижение, но сколько сил было на него положено и сколько еще предстоит! А еще тихонько, исподволь, покалывала сердце настырная мыслишка — может быть именно для того его Ожье и не трогает, дает время встать на ноги… Сказал же, что не бросит.

Если бы Равиль точно знал, что, когда его положение станет чуть прочнее, когда он с чистой совестью сможет сказать, что зависит только от себя, а не висит на чьей-то шее, — Ожье заинтересуется им в другом, прежнем смысле и снова взглянет не только как на подопечного, за которого несет ответственность после своего великодушного порыва! Если бы только юноша мог быть уверенным, что все его старания, в конце концов, перекроют в глазах мужчины прошлое шлюхи — Равиль удвоил бы и утроил бы усилия. Не спал и не ел бы!

От отчаяния приходила мысль соблазнить мужчину, прежних своих навыков Равиль тоже не растерял. Однако как раз таки эти самые «навыки», только окончательно испортили бы дело, напомнив, кто он есть на самом деле подо всеми строгими одеждами.

Да даже порази обоих внезапно потеря памяти, — заставит вспомнить клеймо! Иногда, в некоторые моменты рядом с Ожье, юноше казалось, что оно жжет его сильнее, чем когда только отняли раскаленное тавро от кожи…

Равиль упорно боролся с усиливающейся тоской, пытался отвлечься, как мог, с ужасом понимая, что уже накрепко прирос к этому мужчине. Что по одному его знаку сделает что угодно, и согласен быть кем угодно — лишь бы с ним. Даже вещью, наплевав на все свои страхи и клятвы, даже если бы Грие снова одел на него ошейник… Стало страшно.

И больно от понимания, что в жизни слишком много есть невозможного.

Часть вторая

Путешествие в загадочный город Тулузу, где встречаются такие мужчины, как Ожье ле Грие, превратилось для Равиля одновременно и в сказку, и в мучение. Первое и самое главное — Ожье по-прежнему был рядом. Второе, — у юноши появилось больше возможностей потакать своей маленькой слабости.

Он не мог бы сказать с какого времени точно, но Равиля почти маниакально тянуло к воде с завидным упорством. Он плавал лучше рыб, научившись еще в серале, чтобы не быть притопленным ненароком в громадном бассейне, во время плавания на «Магдалене» использовал любую оказию, чтобы искупаться, мылся чаще, чем это вообще необходимо, либо ежедневно обтирался салфеткой с головы до ног, а когда не удавалось — у юноши сразу портилось настроение. Вроде мелочь, но без нее он чувствовал себя неуверенно, неловко, становилось неприятно и неуютно.

Ожье терпел безобидный заскок, подозревая, что ничего забавного в пристрастии юноши, а точнее в его причине — на самом деле нет.

На корабле само собой не было удобств для принятия ванн, но с другой стороны от качки Равиль не страдал абсолютно, зато на лошадь сел впервые, и отношения у них не сложились с самого начала. Лошадь была послушной, но оба в равной степени не доверяли друг другу, и к вечеру юноша едва сползал с седла, ухитряясь отбить и натереть себе такие части тела, что оставалось только диву даваться, каким образом ему это удалось. В первый день Ожье пришлось чуть ли не на руках волочь измученного Равиля в кровать, отчего бедняга чувствовал себя вдвойне несчастным, бесполезным и ни на что не годным.

Равиль не привык позволять себе быть обузой и крепился, сцепив зубы, да и Ожье, занятый делами, не мог взвалить на себя роль безотлучной няньки. Юноша утешил себя тем, что по крайней мере один положительный момент во всем этом присутствует: усталость не давала вспыхнуть желанию в полную силу. Ему просто было хорошо и спокойно у надежного плеча мужчины.

Помимо воли, не замечая того, и даже вопреки себе — Равиль действительно немного расслабился, временами забывая контролировать каждый свой шаг. К тому же, уже не приходилось делать над собой усилий, чтобы отслеживать каждое слово на другом языке, напоминать о каких-либо нормах поведения, постепенно входящих в привычку. Можно было отдохнуть.

Во всяком случае с Ожье юноша держал себя уже раскованнее, общаясь сдержанно, но свободно, и радуясь тихонько каждому знаку внимания, которые Грие продолжал обрушивать на него с неподражаемой небрежной уверенностью. Равиль словно купался в них, Ожье был для него неодолимым щитом ото всех возможных напастей.

И ради некоторых моментов юноша был согласен сыграть любую роль, а не только помощника Поля Ринардо: увидев его по утру у колодца, умывающимся с ведра, мужчина не смог пройти мимо. Ожье накинул ему на плечи полотенце, растер, а потом завернул в свой кот и отогревал:

— Простудишься, лисенок… Здесь не Фесс все-таки.

Равиль опустил голову, чтобы скрыть вспыхнувший вдруг румянец, и слегка пожал плечами, ощущая на них приятную тяжесть сильных рук. До темноты в глазах захотелось ощутить иную тяжесть — всего этого крепкого великолепного тела на себе… Юноша осторожно высвободился и поспешно отошел, а встретившись взглядом с непрошеным и незамеченным до того зрителем — побледнел до прозрачной синевы. Вскинув голову, Равиль с независимым видом прошествовал мимо, обдав Ксавьера Таша ароматом прохлады от влажных волос и тяжелым мужским запахом придерживаемого у горла кота.

Мужчина лишь фыркнул ему вслед. Дорога с Грие оказалась занятной. Сегодня он имел чисто эстетическое удовольствие и сполна насладился зрелищем обнаженного до пояса юноши, умывавшимся у ведра со студеной колодезной водой. Сказать по правде, Таша разбирало жгучее любопытство. Учитывая внешность мальчика и характер Грие, который склонностью к благотворительности не отличался и всегда жил на широкую ногу во всех смыслах, причина, побудившая Ожье держать при себе мальчишку — была прозрачнее хрусталя.

Заметно, что мальчик Грие нравится, да и в этом мальчике было чему понравиться! Сам Ксавьер предпочитал больше девиц, но не ограничивал пристрастия узкими рамками морали, и честно признавал, что маленький лис — сто процентов положить можно, что фамилия выдуманная, — вызывает вполне определенные шевеления у той части тела, которая делает мужчину мужчиной.

Однако вопреки обыкновению, Грие не торопился брать парня в крутой оборот, и чтобы не видел Ксавьер, он мог твердо сказать, что между ними постели не было.

Мальчик стесняется? Боится, строгих правил? Вполне возможно, если судить по тому, как сдержанно он себя ведет, хотя может вставить дерзкое словцо или окатить соответствующим взглядом. А еще мальчик умел читать и писать, помогал со счетами, одевался просто, но с некоторым шиком, — можно было предположить, что он из хорошей семьи, однако по каким-то причинам оказался в безвыходной ситуации. Но вот в седле малыш Ринардо держался едва-едва… Очень любопытно, как и его акцент!

Разгадка хорошенькой кудрявой загадки, заняла Ксавьера настолько, что он даже добровольно взял на себя труд помочь юнцу с лошадью, хотя Грие это явно не понравилось…

Ксавьер хмыкнул еще раз — собака на сене какая-то, сам не гам и другим не дам.

Неожиданную помощь Равиль вначале принял не то чтобы в штыки, но настороженно — с чего бы? Все же слишком прочно и глубоко въелось знание, что он всегда был для одних — способом получить прибыль, для других — средством получить удовольствие, и только.

Из этой череды выбивался Ожье, логику поступков которого по отношению к себе юноша так и не смог понять, давно забросив свои попытки и просто принимая все как данность. В этом отношении Равиль воспринимал мужчину скорее как уникальное, выдающееся исключение, только подтверждающее общее правило. Это же Ожье — и все сказано!

При более близком рассмотрении Ксавьер Таш вроде бы тоже оказался не так уж плох. Во всяком случае, он не раздевал взглядом, не кривился в понимающих либо презрительных ухмылочках, когда замечал юношу вместе с Ожье. С мужественным терпением молодой человек раз за разом показывал как нужно держаться в седле, повторял объяснения заново, мало помалу заставлял не просто застывать на лошади, как собака на заборе, но и править животным, делая из жертвы обстоятельств нечто, хотя бы напоминающее наездника.

Полностью поглощенный процессом обучения столь сложной науке, как верховая езда без членовредительства в прямом и переносном смысле, Равиль забылся настолько, что, против обыкновения, даже не замечал, как руки молодого и довольно таки привлекательного мужчины задерживают его собственные куда дольше, чем необходимо, чтобы подобрать поводья правильно, либо направить лошадь в нужную сторону. Что с недавних пор Ксавьер взял за правило подсаживать его в седло, заимев законный предлог дотрагиваться до бедер либо ягодиц без опасений быть обвиненным в грязных домогательствах к мальчику. Что благодаря благовидному предлогу занятий, они уже проводят вдвоем гораздо больше времени, чем с Грие… Равиль был занят, сосредоточенно и как всегда с полной отдачей, постигая новую премудрость, необходимую ему в его новой жизни.

И искренне гордился тем, что теперь не будет выглядеть в глазах Ожье жалким недоразумением, у которого задница — самое слабое место. Зацикленный на одной единственной идее стать самым лучшим во всем, преобразиться в совершенство в том, что требовалось, чтобы быть рядом с мужчиной, занимавшим все его мысли чем дальше, тем больше — Равиль видел только то, что было важно ему на данный конкретный момент.

Зато Грие видел больше, чем хотелось бы, и с удивлением опознал в змее, то и дело погрызывающей сердце, гадюку-ревность. Сучий сын Таш действовал хитро, тонко, не придерешься! Не кричать же с мордобитием «а ну убери руки, гаденыш!» за то, что лисенок ему улыбнулся?! Раз пять уже за одно утро… Почти незаметно, уголками губ — так, как только мальчик и умеет по-настоящему.

С откровенным разговором к Ксавье тоже не подойдешь: скажешь мой — изволь доказать, да и то… В таких делах, кто успел — тот и съел! Только подначкой станет заявка, что маленький рыжик добыча Грие. Добыча… Мерзко-то как от этого слова!

Приходилось так же идти окольными путями, нагружать парня работой, таскать за собой к месту и не к месту, что к ночи бедный Равиль падал на первую попавшуюся для сна поверхность и отрубался до утра. Жалко его было, но… Что-то кому-то объяснять надо? Ожье сорвался только один раз, — когда парочка вдруг рванула в галоп на глазах у всего кортежа. Дорога была прямой и ровной, но мужчина похолодел, увидев, как всадники разделяются, а значит — Таш в этот раз не вел Равиля за собой, и юноша правил сам…

Святая Мария! Судя по всему, Ксавьер либо выпустил поводья случайно, либо успел нагнать в последний удобный момент…

Грие догнал Равиля сам и отчитал, не выбирая выражений, за что получил высверк серых глаз и замечание:

— Мэтр, я благодарен вам за свою жизнь и ваше расположение! Но я, все же, способен сам справиться с лошадью.

Лис! Взрослеющий, набирающийся силы лис сверкнул зубками… Боже, помоги ему!

Расстроенный Равиль клял себя до самого вечера: кто его за язык дергал! Он сам, когда Ксавьер отпустил поводья, перепугался до ледяной судороги, скрутившей оцепеневшее тело с головы до ног, но ведь справился! Смог.

С одной стороны было невыразимо приятно, что мужчина настолько беспокоился о нем, что наверное впервые с того времени, что юноша к нему попал, Равиль увидел Ожье в бешенстве. Во всяком случае, очень злым, и повторения чего-то подобного больше не хотелось!

А другого объяснения этой злости лисенок не находил, как ни старался успокоить себя и убедить, что ровным счетом ничего отповедь Грие не значит. Просто он ответственный человек, и наверняка не хотел бы видеть, как его подопечный, пустив на ветер затраченные обоими усилия, свернет себе шею по собственной дурости и чрезмерного энтузиазма.

Главное, напрасного энтузиазма, и за юношу в тот момент говорила обида. У него ведь все получилось! Неделю назад, Равиль не знал с какого конца к лошади подойти, а сегодня и держался хорошо, поводьев не упустил, все сделал правильно и остановился сам — ему было чем гордиться и вместо слов о своем идиотизме, хотелось услышать похвалу. Хоть сколько-нибудь положительный отзыв о достигнутых в короткий срок результатах.

Однако остаток пути Равиль не уставал корить себя за сорвавшиеся дерзкие слова — мало ли чего хотелось. И без того он столько внимания и заботы, сколько от этого удивительного мужчины за один день — за всю жизнь не наберет в памяти. Как ни беззаботно в холе и неге он жил у хозяина Сайдаха, — это ведь было не ради него, а для того, чтобы дорогая игрушка не потеряла своего высококачественного вида, а значит, в цене, да к тому же сама вприпрыжку бежала в постель, ублажая гостя и набавляя стоимость.

Рядом с Ожье было хорошо, тепло и одновременно горько, а сейчас особенно — от того что хотел понравиться, привлечь внимание так, как Грие должен был оценить. Ему ведь нравился дерзкий, смелый, упрямый лисенок… Который, видно, решил сам испортить то, что еще осталось непорченого.

Равиль уже намеревался подойти, объясниться, но не стал — что он скажет? Хочу тебя, хочу быть с тобой, хочу быть твоим целиком и полностью, так что только что чуть из штанов не выпрыгнул? Очень проникновенно! Особенно действенно… Грие прямо сказал, что ему это не нужно больше, просто дурацкое упорство в одном месте играет!

Том самом, которым он и напрашивается. И ведь, от чего особенно больно, признайся он — правда не бросит, может быть, даже пожалеет еще сильней…

Никогда не думал Равиль, что сердце способно так отчаянно ныть, что его ничем не унять! Когда мужчина против обыкновения не придержал его вечером, а только глянул хмуро и дернул губами, юноша почувствовал, что может самым постыдным образом разреветься, как ребенок, на которого несправедливо рассердились родители, а он не знает, как просить прощения и вообще обидно и страшно. Равиль сидел, вытянувшись в струнку и не поднимая потемневших глаз от своего ужина, лишь между бровями залегла складочка.

Ожье на эту складочку уже весь день любовался. Тянуло обнять мальчишку, посадить к себе на колени, успокоить и рассказать как жутко оборвалось за него сердце в миг, когда чертова лошадь вдруг встала перед неожиданным препятствием и показалось, что сейчас парнишка кубарем покатится по земле, ломая шею или останется лежать с пробитой о придорожный камень головой.

И выпороть его хотелось до невозможности! Чтоб сидеть не смог не только на пресловутой лошади до самой Тулузы! Ведь умный парень, и не сопляк комнатный, прошел огонь и воду, — что за фортели?! Повыпендриваться приспичило…

А вот перед кем приспичило думать не хотелось! Равиль ведь от своего «наставничка» не отходил почти.

И еще больше не хотелось задумываться, почему именно, испугался за него так, что как в слащавых балладах, биение в груди зашлось и замерло, не сразу занимаясь снова. Решительно не хотелось… да не почитал он себя способным на всяческие страсти! И поди ж ты, зацепил лисенок…

От себя не скроешься, и не имел Ожье ле Грие дурной привычки от чего-то бегать. Так что впору было крепко задуматься, как же со всем этим быть теперь.

Не воспользоваться чудным поводом утешить и еще больше отвлечь расстроенного и обиженного мальчика — было просто грех! Ксавьер подсел к парнишке, подлил неразбавленного вина, отвлекая болтовней ни о чем, и уже через полчаса юноша впервые улыбнулся, а через час наконец засмеялся.

Вот и славненько! А то уже Альби на горизонте, а малыш Поль, несмотря на все осторожные, но от того не менее настойчивые авансы в его адрес, держался с новым другом строже монахини в страстную пятницу, к тому же с самым невинным видом ловко уходя от наводящих вопросов кто он и откуда. Заканчивалось все всегда одинаково — юноша сводил разговор к впечатлениям от Востока, италийского побережья, греческих островов, и судя по всему, вместе с Грие он объездил почти все Средиземноморье. Маленький кудрявый лис с загадочным взглядом темных дымчатых глаз, как оказалось немного говорил по-итальянски (хотя Таш сам не владел им настолько, чтобы судить достоверно), читал на латыни, свободно общался на французском и провансальском, хотя было заметно, что ни один из языков ему не родной, и — окончательно запутав собеседника на счет своего происхождения — великолепно владел арабским, свободно переходя с аль-фусхи на египетский или магрибский диалект.

Правда, такие подробности Ксавьер опять-таки оценить в полной мере не мог, поскольку сам говорил на священном языке Корана лишь в пределах необходимого для дел минимума. Зато прекрасно оценил Ожье, уже некоторое время наблюдавший за все более оживляющимся общением. Если вначале мужчина замешкался, — не вламываться же медведем в посудную лавку, рыча «мое!», да и не его пока, и мальчик развеселился немного, а то в последнее время был тише воды, ниже травы, что на него совсем не похоже, — то когда Равиль начал что-то увлеченно выводить насхом прямо на столешнице, не выдержал. Он аккуратно поднял юношу за плечо, и послав усмехающемуся Ташу улыбку, больше смахивавшую на оскал голодного и крайне раздраженного тигра, повел наверх к комнатам свое персональное наказание божие.

Не иначе посланное за все грехи, прошлые и будущие вместе взятые! Хорошо еще, что то, что он разобрал, оказалось не каким-нибудь эротическим изыском, предназначенным разнообразить досуг господина с наложником, и даже ни сколько не двусмысленной, а высокой и вполне невинной поэзией:

«Вот кубок — не сыщешь такого другого!

Но брошенный наземь стал глиной он снова.

Трудился над ним, сам небесный гончар, —

И сам же разбил из каприза пустого!»

Вряд ли Ксавьер Таш вообще слышал о Хайяме, однако было что-то тревожное в том, что именно эти строчки запали Равилю в душу, принимая свой особый смысл: зачем, почему Бог награждает своих детей таким жребием…

Очевидно, что юноше было необходимо чувствовать себя ценным не в товарно-стоимостном выражении, а в обычном, человеческом. Ощутить себя значимым, уникальным, дорогим для кого-то, а потом поверить в это наконец, убедиться, привыкнуть. А после примириться с тем, что у него было в прошлом уже не от бессилия перед обстоятельствами и ради выживания… Тут поможет только время, и сердиться на запутавшегося лисенка больше не хотелось.

К тому же Равиль абсолютно не был пьян, а все веселье объяснялось нервозностью. Ожье усадил юношу на кровать и сел рядом, виновато отметив, когда тот потер плечо, что хватка у него неслабая, и как бы у мальчика не осталось синяков.

— Малыш…

— Я не сделал ничего дурного! — задетый теперь уже принудительным уводом, Равиль тут же вскочил, непримиримо сверкая на мужчину глазами.

— Я знаю, — Ожье подошел к нему. — Просто будь осторожен с этим человеком! Мне не нравится, как он себя ведет с тобой.

— Почему же? — с вызовом поинтересовался Равиль. — Он помог мне немного и все!

— И все? — с мягкой насмешкой переспросил Ожье. — А сегодня что было?

Он обнял юношу, как хотелось весь день, пропуская сквозь пальцы густые кудри.

— Рыжик, ну ты же у меня умный мальчик, должен понимать, чего ему от тебя надо, и зачем он тебя подпаивает!

Задохнувшийся от возмущения, Равиль даже не смог выговорить в ответ, что-нибудь внятное, а за мужчиной уже закрылась дверь после пожелания спокойного сна и легкого поцелуя в висок.

Ксавьер дождался шагов, говоривших, что Ожье не задержался у мальчишки, и не удержался от улыбки — видеть Грие в качестве наседки, оберегающей чью-то добродетель было по меньшей мере забавно! У него уже даже мелькнуло совершенно бредовое предположение, что парень приходится торговцу не кем-нибудь, а сыном, раз он так нежно заботится о юном Поле.

Что не похож, так всякое бывает, мальчик пошел в красотку-мать… Но ведь не в тринадцать же лет торговец поспособствовал его появлению на свет! Нет, конечно, случается всякое, и в мужской доблести Грие сомневаться не приходилось, но версия получалась слишком неправдоподобной.

Ксавьер пожал плечами и тоже направился спать — он и не задумывал сегодня ничего такого. Молодецкий наскок только спугнет мальчика, да и никакого удовольствия в том, чтобы трахаться с бесчувственным телом или под сопровождение слез и криков страха, он не находил.

Тем более что применять насилие и ссориться сейчас с Ожье из-за аппетитной попки, было бы попросту глупо, а вот увести мальчишку прямо из-под носа, заодно сквитавшись за пренебрежение и махинации с дядюшкой Гримо за его спиной, — увлекательно и приятно.

* * *

Как странно и в тоже время нелепо, что люди могут быть одновременно вместе и врозь! И еще более странно, если они при этом отнюдь не ослеплены безразличием. До Тулузы оставалось уже рукой подать, и всю оставшуюся дорогу Равиль, его покровитель и объект тайных мечтаний, думали примерно об одном и том же. Точнее, друг о друге.

Ожье не рефлексировал впустую, задаваясь вопросами дорог ли ему мальчик, насколько и почему, и как оно такое могло получиться. Равиль был дерзко красив, горяч в постели под стать ему самому, а теперь, когда над ним к тому же не висит никаких угроз, вполне возможно, что темперамент юноши проявит себя еще ярче… Не в том дело! Красивых мальчиков хватает. И опытных, и страстных, на все готовых, и нежных, и покорных, и даже верные и преданные, как Айсен своему Фейрану, оказывается, встречаются. Но таких, как рыжий лисенок — нет больше нигде! Ожье поставил бы на то свое последнее су…

Бессознательным движением головы, ехавший чуть впереди юноша отбросил мешающую густую прядь, настырно лезшую в глаза, и мужчина слегка улыбнулся: казалось, что у него в волосах запуталось аквитанское солнце, и они все пересыпаны золотой пылью. Словно почувствовав его взгляд, Равиль обернулся и вопросительно приподнял брови, но Грие отрицательно повел головой. Юноша медленно, точно неохотно, отвернулся, не позволяя разглядеть ставшую уже почти постоянной складочку на лбу, и распрямив спину, поторопил лошадь…

Улыбка Ожье перешла в беззлобную необидную усмешку. В основном над собой — им впервые так полно и сильно владело странное непривычное чувство: хотеть кого-то не в смысле «хотеть», а защитить, поддержать. Оградить от любых напастей и бед, чтобы рыжее чудо отныне металось на простынях и кусало губы только от страсти и возбуждения, а не от временами повторяющихся кошмаров. Быть той опорой, благодаря которой маленький кусачий звереныш станет свободным диким лисом!

А он станет! Уже почти стал, во всяком случае, направление пока держит верное…

Но что за забавная, право, и парадоксальная тварь — человек! Ведь утопи его Равиль в слезах и жалобах на свою судьбину горькую, или хотя бы в случае, если бы парень сложил лапки и полностью переложил дальнейшие заботы на своего великодушного освободителя — Грие давно б уже пристроил бы его к чему-нибудь или кому-нибудь, и думать бы забыл! От него не убудет, а доброму христианину положено хоть раз в десять лет милостыню подавать.

Даже с Айсеном по-другому было бы. Нет, жалким Ожье его не считал, слабый бы не выжил там, откуда его братья Керы вытащили, да еще сохранив здравый рассудок и любовь к своему лекарю. Но юный Айсен, так ему приглянувшийся даже не телом, а своими удивительными глазищами, распахнутыми навстречу всему миру, был чувствительным мальчиком, слишком открытым. Просто поразвлечься с ним бы не прошло, а играть в любовь — гадко, все равно что котят топить…

Иное дело Равиль! Этот к себе еще и не подпустит так, запросто. Если не повезет, — просто залижет раны. А может, была бы возможность — да скорее всего — попытался бы к тому же обидчиков зубками тяпнуть хорошенько. И уж конечно, подумает, примет к сведению, и заучит новый урок накрепко!

И хотелось отчего-то, чтобы всяческих «уроков» у него больше не было… Не привязать к себе, посадив в клетку, нет, — и Равиль не выдержит, взбесится, потом зачахнет, и сам Ожье вскорости на стенку полезет, отправившись искать чего поинтереснее. Но чтоб у его лисенка была надежная норка, откуда ему и убегать не хотелось бы…

Мужчина рассмеялся, потерев лицо рукой, не обращая внимания на недоуменные взгляды. И вернулся к прозаической действительности — он солидный человек. Это значит, обремененный многими обязательствами, ряд из которых предстоит исполнить совсем скоро, и обязательствами не сиюминутными.

В конце концов, Равиль это Равиль, но обязанность продолжить себя в сыновьях и передать им дело тоже никуда не делась! Юношу покамест он и так опекает дальше некуда, а задачи следует решать по очередности их возникновения.

Отвернувшись от задумчивого взгляда Ожье, Равиль мысленно от души надавал себе пощечин — хороших таких, увесистых, что закачаешься. Что толку мечтать попусту, только себя растравливать! Еще б за луной с неба попрыгал… Так же глупо и результат одинаковый.

Кто он и кто Ожье! И слова про то единственное, что от него может быть нужно мужчине, даже намеком счесть было трудно.

Обидно, конечно, — разве он мало старается? И ничего не делал такого, никого не завлекал, а Таша не подразнивал даже. Но на правду, говорят, не обижаются, а жизнь она вообще штука подлая и несправедливая!

Причин не сомневаться в этом у Равиля всегда было в избытке, однако последняя — превзошла все. Это раньше он по наивности думал, что страшно — это оказаться одному на десяток матросов из числа тех, по которым галерное весло давно слезы проливает, и который день пьяных. А сейчас знал, что куда страшнее тягомотная, вынимающая душу изо дня в день, тоска по несбыточному, и то внимание, та ласка, которой продолжал неизменно одаривать его Ожье, лишь усугубляли ее приступы.

Юноша совсем перестал понимать себя. Он едва ледком на солнышке не растаял от оборота «ты же у меня» — у него … Рядом с Ожье разве что ноги не подгибались, а что сердце вытворяло — куда там праздничным барабанам! На своей шкатулке он вот-вот дыры поцелуями протрет, и само собой не в вольной дело, а в том, что ее он подарил… Точнее и то, и другое подарил.

А потом с головой снова накрывало черное душное покрывало, и не потому вовсе, что хотелось еще подарков и ухаживаний, сидеть на шелке и есть с золота! Даже волю, — единственную свою настоящую и нечаянную драгоценность, — отдал бы! За те дни на «Магдалене», когда Грие еще не знал о клейме. В моменты близости одновременно выть хотелось от безнадежности… Верил бы Равиль в чудеса — молился бы, но боги всевозможных пантеонов давно забыли по созданный мир. Только Христос еще прощал людям грехи, но и тут помощи искать не стоило — о таком святых не просят.

Даже имя своему сумасшествию юноша теперь знал: под голубым, словно море цветущих незабудок, небом раскинулся еще покамест не до конца задушенный край поэтов. И если вначале Равиль слушал канцоны и баллады только из стремления попрактиковаться в «лангд ок», то затем, не желая признаваться самому себе, просто не мог устоять. Само собой, далеко не все странствующие рыцари музы, вооруженные помимо гитары, виолами и флейтами в основном, — были несравненны и впечатляющи в своих творениях, отличались непревзойденным голосом и слухом… Но были, были строчки, которые невозможно испортить никаким исполнением!

Прованс, страна песен… в которых Равиль впервые услышал о любви. О страсти. О жаре плоти, кою Библия провозглашала греховным бесовским началом, а ее влечения — кознями Сатаны и прямой дорогою в Ад… Уж кто-кто, а юноша знал, каким может быть ад, и если взвесить на весах одно и другое — то страсть оставалась в неоспоримом выигрыше!

А эти люди пели о том, что он уже знал, благодаря Ожье. И о чем в тайне мечтал:

«…Так жизнь исправит все, что изувечит.

И если ты любви себя отдашь,

Она тебя верней увековечит…»

Стой, сердце, стой! Так будет вернее —

«Но я молчу, чтоб низость высоту

Не оскорбила. Я остановился,

Не преступив заветную черту.

И без того довольно я открылся;

Забыть о счастье я мудрей сочту,

Иначе могут счесть, что я забылся…»

И даже куртуазное смирение пред волей объекта пылкой страсти — пришлось в тему. Равилю оставалось лишь одно — по-прежнему великолепно отыгрывать принятую на себя роль, и тихо бороться с собой, чтобы не поддаться наваждению полностью. Увы, в этом противостоянии Ожье оставался главной помехой вместо подмоги!

Быть вместе и порознь, быть рядом и неизмеримо далеко, и знать, что получив часть желаемого, утратишь все остальное, а сохранив то, что уже имеешь, никогда не обретешь большего… Это было не то чтобы больно, — просто трудно дышать. Словно воздух отказывался входить в легкие, и… собственно все! Никаких истерик. Никаких пустых слез. Равиль как всегда смотрел вокруг, подмечал детали, запоминал, совершенствовался в том либо ином, или же просто любовался пейзажами — сельскими и городскими… Тулуза его не то чтобы совсем не впечатлила — просто еще одно место, в которое ему предстоит вжиться.

Зато сокрушила главная причина прибытия!

И оказалось, что нет ничего страшнее, чем сказать «люблю» без надежды.

* * *

Катарине шел уже 21-й год, и как всякая здравомыслящая девушка, она прекрасно знала, что замужество неизбежно. Сам по себе этот факт у нее протеста не вызывал, но беспокоило, что отец вплотную озаботился вопросом, и брак ей грозит в самом ближайшем будущем. Так что сообщение о том, что еще до окончания года она должна стать женой Ожье ле Грие, Катарина Таш приняла не только спокойно, но и с немалым облегчением.

Еще где-то лет в 16 она честно призналась себе, что красавицей или даже миловидной ее назвать трудно. Конечно, записной уродкой Катарина не была, но в современные каноны красоты не вписывалась, а постоянные шпильки матери относительно полноты уверенности в себе не добавляли, хотя с подобным мнением девушка молчаливо не соглашалась. Она не была полнотелой, крепкой, сбитой, да. А пышную грудь и крутые бедра в совокупности с тонкой линией талии можно было счесть лишь достоинством. При простоватых чертах, — читай без требуемой изысканной утонченности, — у нее были густые красивые волосы, и если уж на то пошло, изумительная форма глаз… На таких, знойно цветущих женщин одинаково пускают голодную слюну безусые юнцы и седые «проказники», подталкиваемые в ребро настырным бесом, такие снятся истосковавшимся по мягкому женском у телу солдатам и согревают постели унылым чопорным вдовцам, взяв бесхозное в крутой оборот.

Однако вряд ли именно эти достоинства способны привлечь к дочери влиятельного человека потенциальных женихов, что Катарину тревожило больше всего. Участь старшей сестры ее не привлекала совершенно. Недолгое пребывание в том же монастыре отвратило ее даже от тени мысли принять постриг, хотя по вполне понятной причине она всерьез настраивала себя на эту участь. Все же, девушка была уверена, что отец любит ее и не отдаст за какое-нибудь чудовище или нищего, и потому уклад жизни в обители, требования Устава при отсутствии иной, более устрашающей альтернативы, — ее смутили. Грие Катарина готова была встретить как ангела-избавителя от жребия, считавшегося единственно достойным для девицы, кроме замужества, ибо несмотря на свои мысли, не могла прямо выразить свое отношение.

Да и кто бы стал ее слушать, скажите на милость! Побрыкавшись, поперебирав возможных мужей и проведя в скандалах с родителями еще лет пять, Катарина была бы обречена закончить свои дни приживалкой и бесплатной нянькой для племянников, — а это не та жизнь, которую она хотела бы для себя. В подобном случае монастырское уединение оказывалось предпочтительнее.

Поделиться соображениями и опасениями ей было не с кем. Катарина уже давно привыкла беседовать с собой, ведя развернутые мысленные диалоги и споры: отца и мать не интересовали ее умственные способности, братьев она по разным причинам презирала, сестры всегда были заняты и, что характерно, собой. Катарина знала, что слишком часто бывает излишне горда или замкнута, и отчасти сама виновата в том, что ее никто не воспринимает в серьез, считая чуть ли не тихой дурочкой, но по свойству характера не видела смысла преодолевать сложившееся положение, надеясь сразу же начать заново в своем новом доме. Отчасти она так спокойно и согласилась на брак, потому что не почитала себя способной на безумную страсть, как ее сестра Люсиль, замуж ее все равно бы выдали, так почему бы было не покончить с этим поскорее, тем более, что жених был ей знаком и не вызывал неприязни.

Больше того — кандидатура будущего супруга Катарину откровенно порадовала. Жених был зрелым мужчиной в расцвете сил, не старик и не юнец, которого водят на помочах родители, что избавляло от угрозы свекра и свекрови, и позволяло жить самим по себе. Именно это устраивало Катарину прежде всего.

Если продолжать далее, то поводов для уныния не находилось совершенно. Не красавец, но и не урод, в общем, в паре они будут весьма неплохо смотреться, не вызывая шепотков за спиной… Во всяком случае, ей уж точно не придется принимать противорвотное перед брачной ночью!

Кроме того, подробно осведомленная об аппетитах и пристрастиях будущего супруга Катарина понадеялась, что он не будет докучать ей своей страстью более, чем необходимо для продолжения рода. Тратить время здорового сна на мужнины потребности и бессмысленное елозение по ее телу из ночи в ночь, а в результате еще и превращаться в свиноматку, производя по ребенку в год, не входило в ее понятие счастливого брака.

Присутствие в ближней свите Ожье смазливенького мальчика ее обнадежило и порадовало, не разочаровав в ожиданиях, а будущий муж притом держался исключительно вежливо, и заподозрить какую-либо связь было практически невозможно. Катарина тоже пропустила бы этот момент, но когда нет возможности говорить и действовать, когда остается лишь смотреть и — слава Богу, думать, тоже учишься многому. В частности, ловить неприметные знаки, свидетельствующие о том, что человек чувствует на самом деле. Учишься угадывать мотивы… А тут и гадать-то не приходилось! Грие приветствовал ее родителей, вручал родственникам невесты всевозможные дары, а побледневший юноша, вместо того, чтобы помогать ему, застыл, глядя на своего господина так, как будто небо на землю обрушилось.

Заинтересованная Катарина подтянула его к себе, забрала из рук какую-то безделушку, что-то спросила про путешествие и дорогу, определив для себя присмотреться к пареньку подробнее, — на нее он глянул, так глянул! А в глазах омуты гуляют… Катарина в ответ только улыбнулась и насмешливо приподняла бровь: знай свое место, мальчик! Юноша вскинул голову, тряхнув волосами, — ничего, у нее не хуже, — и отошел, больше не поднимая глаз.

Подавая руку жениху в алом бархате, невеста цвела и сияла! В довершении ко всем его достоинствам, Грие был еще не только богат, но и щедр. Определенно, это добавляло преимуществ, и, зачтя все обстоятельства и соображения, Катарина понимала, сколь сильно ей повезло. Судьба сулила ей счастливую участь самостоятельной состоятельной женщины, которой не придется краснеть за отца своих сыновей.

В подвенечном платье молодая была сокрушающее хороша! И несла себя с не меньшим достоинством — кариатида. А уж вместе с мужем они смотрелись так, что издалека видно — пара! Как две половинки единого целого, которые наконец объединились. Оценка самой Катарины была даже чересчур скромной — вместе они выглядели прямо скажем великолепно: они словно пришли из легенд совсем других краев — могучий викинг и статная валькирия… Многочисленные гости искренне поздравляли молодоженов, обсуждая между собой явно удачный союз, и дело было даже не в приданом, которое дал за дочкой старик Гримо, в кои-то веки не поскупившись — редко бывает, чтобы люди настолько подходили друг другу.

А Гримо Таш истинно не поскупился и на свадьбу, и на приданое! Зятек явно пришелся ко двору и тестю, едва дышавшему, но все еще остро приглядывающемуся к пышному сборищу, и тещеньке, выглядевшей, как тощая дворовая кошка, вдруг обожравшаяся сметаны до несварения желудка. Ну а сколько и чего на самом деле пройдоха Грие взял за невестой, заставляло уважительно качать головой и в предвкушении коситься в сторону молоденького петушка Дамиана. Очевидно, что старый Таш, предпочитал зятя и племянника родному сыну, а почти все присутствовавшие на свадьбе были так или иначе повязаны с ним, ввиду чего гостей занимал не праздный вопрос, с кем именно в скорости предстоит иметь дело. И дело было серьезным, заслуживающим самого пристального уважения и внимания!

Грие знали, уважали, потому торопились намекнуть о новых возможностях, обговорить старые. Оглянувшись на невесту в данный момент, занятую увлеченной беседой с Мадленой Кер, — точнее теперь уже жену, — мужчина убеждался, что неожиданно для себя не ошибся в выборе: Катарина произвела на него впечатление еще при первом приватном разговоре, и деловой подход к будущему браку устроил их обоих, сразу же устраняя возможную почву для конфликтов. Фамильная хватка и практицизм Ташей его только порадовали, и они довольно быстро пришли к соглашению по всем животрепещущим вопросам, предоставив друг другу полную свободу за одним важным исключением — дети.

Катарина желала быть матерью и не помышляла иного развития событий. Возможно, окажись ее супруг иным, она без лишнего трепета решилась бы на измену, не желая оттягивать неизбежное и наказывать свое будущее потомство ущербной наследственностью, но повода изменять Грие — она не видела. В свою очередь, Ожье внезапно обрел все то, что хотел бы сочетать в своей супруге, которая с пониманием отнеслась к его образу жизни и в довершении ко всем своим достоинствам, оказалась достаточно умна, чтобы быть уверенным в том, что его имя носят именно его дети.

Молодожены так же искренне веселились на собственной свадьбе, оказывая друг другу положенные знаки внимания, и удовлетворенные тем, что обретают надежного товарища и партнера. Их разговоры и объяснения были далеки от романтических слащавых глупостей, имея гораздо более полезное содержание, и установившемуся согласию этой пары могли бы позавидовать многие, прожившие вместе не один год.

Супруги казались прямо таки неприлично довольными друг другом, собой и миром в целом, и в остром приступе мазохизма Равиль упорно заставлял себя радоваться счастью любимого человека, как заставлял все две недели предсвадебной суеты, сбиваясь с ног. Почему бы ему не радоваться? Все радуются…

В скоропалительной женитьбе Ожье не было ничего уж такого необыкновенного. Если бы речь шла о хозяине в его прошлой жизни, Равиль вообще не придал бы значения этому событию — хозяйка и наложники для сиюминутных развлечений существуют в разных плоскостях. Но Ожье был не хозяином для него…

А кем? Какое право он имеет сетовать на что-то! Ожье подобрал и пригрел его просто из жалости. Равилю и раньше-то не на что было рассчитывать, а теперь подавно — с какой стати мужчине менять свою красивую цветущую жену на потасканную бордельную шлюху, да еще одного с ним пола. Будущая мадам Грие была абсолютно права, когда недвусмысленно напомнила ему о его месте: ни невольник Равиль, ни рыжик Поль — ей не соперники, при всем желании юноша не смог бы дать любовнику то, что было у нее. Семья, продолжение рода, положение, статус, богатство, в конце концов…

А он никто и все, что мог отдать он — только себя. Совсем не много, если подумать.

Все дни перед свадьбой юноша работал до изнеможения, хватаясь за любое дело, в надежде, что усталость не позволит ему отвлекаться на горькие размышления. Ожье Равиль старательно избегал: быть рядом и знать, что потерял даже крохотный, призрачный шанс быть с ним вместе — было выше всех возможных сил! Никогда больше не ощутить вкус его губ, не раствориться в огненном безумии страсти, подчиняясь ласкам сильных рук, раскрыться под натиском могучей плоти, чтобы потом дремать в надежных объятьях, зная, что они удержат не только его тело, но жизнь целиком…

Ожье отловил его наконец, застав врасплох:

— Ты совсем забегался, малыш! Посиди, отдохни немного… — то, что с юношей давно творится что-то не то, он не мог не заметить.

Равиль едва не взвыл от тоски, прошившей сердце витой палаческой иглой, и сбежал, отговорившись каким-то очередным делом, потому что на глазах уже проступили слезы.

Видевший эту сцену Филипп Кер поморщился и тихо заметил:

— Ты не исправим! Хоть на собственной свадьбе постеснялся бы.

Новоиспеченный муж слегка нахмурился, небрежно дернул плечом:

— За кого ты меня принимаешь! Да и этот мальчик не из таких.

Догонять и разыскивать Равиля он не стал: действительно, не дело на своей же свадьбе обхаживать мальчишку.

Что ж, иной раз самые добрые намерения способны причинить куда больше бед, чем изощреннейшая злобная выдумка!

Боль прицепилась к сердцу жирной болотной пиявкой, оставляя в груди сосущую холодком пустоту. Блестящее роскошное празднество слилось в один сплошной безумный хоровод, и юноша потерялся в нем, заблудился в своих чувствах, с которыми впервые в жизни не мог справиться. Как он ни старался, а превозмочь себя не получалось…

Почему так? У него в жизни всякое было, и хуже, и страшнее, — а настолько плохо еще не было!

Задушив готовые хлынуть неудержимым потоком слезы, Равиль бродил неприкаянной тенью из одного угла в другой, не в силах остановиться, задержаться на чем-то одном. Музыка вколачивалась в виски гвоздями, он уже не помнил, что собирался сделать и собирался ли. Забившись в тень, против собственной воли юноша не мог отвести глаз от виновников торжества, с болезненным извращенным наслаждением ковыряясь в и без того растравленной ране: они шикарно смотрятся вместе. Особенно сейчас, когда мужчина заботливо придержал жену под локоть, а молодая женщина улыбнулась, что-то ему рассказывая. И на сторону от такой женщины в здравом рассудке не ходят, тем более Ожье — человек благородный. И дети у них тоже будут сильными и красивыми…

Равиль яростно оттер глаза, когда понял, что щекочущее ощущение на щеках это все-таки слезы, и снова побрел куда-то неизвестно зачем, чтобы наткнуться на группку расположившихся на отдых музыкантов:

— …слышал недавно Кантора, — говорил один, подбирая на гитаре что-то строгое и вместе с тем нежное, задумчивое, — у него новая вещь есть очень интересная. Я не полностью запомнил, но как-то так…

Второй вначале внимательно слушал, затем тоже взял инструмент, понемногу подстраиваясь под мелодию и добавляя ей в звучание красок.

— Нет… не совсем так, ты на тон ниже берешь…

— Здесь бы флейта хорошо подошла…

Ребята были заняты исключительно музыкой, а мелодия была одновременно пробирающей и успокаивающей, и Равиль с облегчением сполз в сторонке на какую-то скамейку, уткнувшись пылающим лбом в прохладную стену. Хоть кому-то есть дело не только до этой чертовой свадьбы…

Он забыл, где находится и чем чреваты песни Прованса, и когда один из музыкантов заметил «а слова такие…» — бежать было уже поздно.

— Когда вода всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На берег тихо выбралась любовь

И растворилась в воздухе до срока,

А срока было сорок сороков.

И чудаки — еще такие есть —

Вдыхают полной грудью эту смесь…

Юноша едва не до крови прикусил задрожавшие губы: да сколько же можно?! Помешались все, что ли, на этой любви, или это он сам сошел с ума! Внезапно Равиль ощутил, что у него болят руки и заставил себя разжать пальцы, но на коже уже наливались багровым глубокие ссадины от ногтей.

Ненавижу… — беспомощно прошептал юноша, сил не было даже на то, чтобы снова спастись бегством от очередной напасти. Он не мог бы объяснить к чему относилось подобное заявление: к нему самому, или даже к мужчине, чья главная вина была в том, что он отнесся как к человеку к тому, кто умеет только быть вещью, и как всякая вещь должен кому-то принадлежать… Или просто ко всем этим песням, каждым новым аккордом распинающим душу, оказавшуюся неожиданно беззащитной.

Только чувству, словно кораблю,

Долго оставаться на плаву,

Прежде чем узнать, что «я люблю», —

То же, что дышу, или живу!

Что ж, у каждой брони есть свое слабое место! Жаль, что не знал этого раньше, держал бы себя в узде, и может быть еще можно было бы что-то исправить… По крайней мере не было бы так отчаянно и тоскливо. И больно. Очень больно… и никакие убеждения, что у него все равно не было надежды на взаимность — хотя бы внимание в этом плане — от единственно важного человека, не помогали абсолютно.

На его счастье, музыкантов окликнули, и песня оборвалась.

— Эй, парень, чего такой смурной? — бросил юноше один из них проходя мимо и сунул початую бутылку вина. — Выпей, развейся!

Равиль с отвращением взглянул на бутылку в своей руке, скривившись, вдохнул аромат не самого дрянного напитка, и усмехнулся зло — отлично, ему как раз хватит, чтобы напиться вусмерть и отрубиться до самого утра, пока супруги будут наслаждаться объятиями друг друга…

А об этом он точно совершенно зря вспомнил! Каким Ожье может быть в постели кому-кому, а ему известно превосходно, и если уж мужчина мог быть настолько ласковым, нежным, внимательным со случайным мальчишкой, то даже представить трудно, что будет ожидать законную жену, да еще молодую и красивую. Вот и будет у них любовь…

К тому времени, как его обнаружил Ксавьер, Равиль уже уполовинил бутылку прямо из горлышка, методично надираясь до желанной цели — а именно, полного беспамятства. С минуту молодой человек разглядывал открывшуюся картину: зрелище было определенно… волнующим! Кудри растрепались и прилипли ко вспотевшему лбу, глаза блестят, пусть и не по естественной причине, щеки и губы раскраснелись, ворот распахнут, если не порван, и весь вид какой-то помятый… И возбуждающий. Вернее сказать, поэтому возбуждающий!

— Дурная привычка, напиваться в одиночестве, — Таш решительно отобрал выпивку.

Нет, то, что парень выпил, было определенно весьма кстати! Однако выпил тот уже, судя по всему, порядочно, а приводить в чувство перебравшего юнца либо получить в свое распоряжение бессознательное тело, которое на утро ничего даже не вспомнит — в планы никак не входило.

— Что у тебя стряслось? — спросил Ксавьер, присаживаясь напротив и в свою очередь прикладываясь к бутылке.

Не то чтобы ему это было сколько-нибудь интересно, но внимание к его бедам должно расположить мальчика.

— У меня?! — малыш Поль сверкнул на него своими серыми глазищами. — Да что со мной сделается!

— Ну да, конечно, — согласился Ксавьер, — ты у нас в огне не горишь, в воде не тонешь, укротитель диких лошадей и… — глоток, — вина двадцатилетней выдержки. Добрались таки до драгоценной заначки дядюшки… Ох, хватит его удар раньше времени.

Юноша пропустил последнее мимо ушей, помолчал, потом криво усмехнулся:

— Ага, точно… В воде не тонет, прямо как…

— Откуда столько нездоровой самокритики? — Ксавьеру и вправду стало интересно.

Мальчишка вдруг побледнел и своим марочным неподражаемым жестом откинул голову:

— А с чего такой интерес?

— А ты как думаешь? — мужчина сделал долгую паузу, позволяя юноше самостоятельно договорить возможный подтекст.

Само собой, что Ожье не мог обойтись без разъяснительной речи на его счет, и последующие дни Ксавьер старался держаться в строжайших рамках, чтобы окончательно усыпить настороженность паренька к своей персоне. Потом не до развлечений немножко было, а теперь, кажется, время пришло в самый раз. Мальчика, разумеется, не голыми руками можно брать, но яблочко дозрело до нужной стадии.

— Малыш, — ой, как вздрогнул от невинного обращения! Ксавьер наклонился еще ближе, доверительно понизив голос, — у тебя проблемы с Ожье?

Рыжик, мгновенно растерявшись, хлопнул на него длинными ресницами.

— Почему проблемы?

Забавный вопрос, наводящий на размышления.

— Поль, — самым располагающим тоном в своем арсенале начал, молодой человек, — только не говори мне, будто еще не знаешь, что мой свояк предпочитает хорошеньких молоденьких мальчиков себе в постель! Я тебе не в укор это говорю, я же вижу, что ты в ней еще не поселился. Я предупреждаю! Был тут один синеглазый певец, собственность метра Кера, — жалко помер бедняга, с инквизицией не пошутишь… Так Ожье его даже выкупить пытался, а он настойчивый!

Сам не зная того, Ксавьер щедро сыпал соль на открытые свежие раны. Жена… синеглазый мальчик-певец, личность которого сомнений не вызывала, и которого оказывается любимый мужчина добивался долго и упорно… Видно, Равиль застал только окончание всей этой истории, — так и того хватило!

К тому же, оба они, и Равиль, и сам Ожье, знали, что синеглазый юноша жив и здравствует в доме лекаря Фейрана из Фесса…

Значит, дело даже не в том, что он уже накрутил себе, а просто в том, что он не тот, кто нужен… И намеренно Ксавьер Таш не смог бы вернее ударить!

— Вам-то что за дело… — прошептал Равиль, обессилено привалившись к стене.

— Неужели еще не догадался? — усмехнулся Ксавьер и объявил торжественно. — Ты мне нравишься!

Юноша тут же подобрался, отодвигаясь как можно дальше:

— В каком смысле?

— А то ты не понял… — в следующий момент рот мужчины властно накрыл его.

В первую минуту Равиль растерялся от неожиданности. Да и опьянение не добавляло скорости реакции, чем тут же не преминул воспользоваться Таш, проникая в приоткрывшийся от удивления рот языком. Когда замешательство немного схлынуло, юноша обнаружил, что уже тесно прижат к стене, руки мужчины крепко удерживают его за плечи, а язык вовсю хозяйничает во рту. Равиль дернулся, пытаясь отвернуть голову, чтобы прервать чересчур настойчивый внезапный поцелуй, и вывернуться, а когда ничего не вышло, забился еще сильнее, упираясь локтями и коленями, изо всех сил пытаясь отпихнуть от себя мужчину.

Нет, никогда больше! Он — свободный! Он не обязан теперь уступать каждому встречному, кому приглянулось какое-либо из отверстий в его теле!

И Ксавьер ничего не сможет ему сделать. Возможно, положение у него сейчас не самое выгодное для борьбы, а противопоставить двадцатипятилетнему вполне крепкому физически, полному сил молодому мужчине, юноше особо нечего, но дом полон народа. Если он будет кричать, его наверняка кто-нибудь услышит, ну и на самый худой конец, совсем рядышком оставалась недопитая бутылка — а уж то, что она может при случае послужить удобным оружием, Равиль помнил хорошо. Убить не убьет, но пыл остудит, а Ожье в подобной ситуации за него заступится… От того, что он потом скажет, а еще вернее, что подумает о «лисенке» — противно замутило.

Едва эти мысли успели промелькнуть в стремительно проясняющемся мозгу, мужчина отстранился, хотя совсем выпускать юношу из цепкой хватки не торопился.

— Я закричу! — выпалил Равиль, как только его губы наконец освободились от плена чужих, горячо надеясь, что на скандал претендент на его постель не пойдет.

— Зачем? — казалось, Ксавьер удивился вполне искренне. — Чего ты испугался… Это был просто поцелуй…

Он придвинулся еще ближе, почти полностью загоняя юношу в удобный для его целей уголок.

— Разве тебе не понравилось? — мурлыкнул мужчина в самое ушко, накручивая на палец темный локон.

— Нет! — с вызовом бросил Равиль, сверкнув на него расширенными глазами, и делая очередную тщетную попытку встать.

— Значит, нужно повторить, тогда распробуешь, — уверенно сообщил Таш и снова завладел губами юноши, без труда преодолев его попытки отбиться.

Само собой, он не собирался немедленно опрокидывать парня на обе лопатки и сию же секунду переходить к завершающей стадии охоты! Во-первых, это опять таки смахивало бы на банальное изнасилование, тем более, что мальчишка определенно стал бы сопротивляться. Во-вторых, Ксавьер Таш умел наслаждаться каждым моментом в жизни — торжества от достигнутой цели, борьбы ли за нее, либо ожидания… Как до сих пор, спустя без малого 12 лет под крылом «доброго дядюшки», наслаждался каждым глотком дорогого вина, нежным вкусом блюд, ощущением тонкой ткани на коже, приятной тяжестью собственного кошелька. Он любил себя, любил чувствовать собственное превосходство, смаковать его, и поводов для того — у него было вполне достаточно.

Сейчас, он безудержно наслаждался вкусом губ юноши — нежных, мягких, слегка шероховатых, потому что мальчишка искусал их за последние дни до плачевного состояния, и они обветрились… Сладких самих по себе и с терпким привкусом выдержанного арманьяка, с гвоздичной нотой молодости и здоровья и с легким изысканным послевкусием невинности. Целоваться юный Поль не умел абсолютно.

Ксавьер превзошел сам себя, лаская то одну, изогнутую сарацинским луком, губку, то переходя к более пухлой нижней товарке, нежно покусывая, раз за разом очерчивая языком контур, пощипывая своими губами, посасывая и вновь пробуя продвинуться в неподатливую влажную глубину. И отмечая, что мальчик уже совсем не сопротивляется.

…Это потом Равиль будет горько упрекать себя за все сразу — за непредсказуемую реакцию тела и еще более непредсказуемую реакцию разума. За эту первую, непростительную минуту замешательства и растерянности, за которую так дорого заплатил в последствии… За то, что рыжий маленький лисенок не кусался и не брыкался, чувствуя как ладонь, сжимающая его колено, ползет все выше и забирается под одежду. За то, что не смог не то, что дотянуться до бутылки и огреть, а даже крикнуть… За все то, что оказалось самой тяжкой его виной!

Он просто оцепенел, не в силах шелохнуться, когда проворные пальцы быстро добрались до паха и принялись умело жать на нужные точки. Застыл, беспомощно и беззвучно всхлипнув от довольного густого мурлыканья, щекочущего ухо:

— Просто поцелуй, малыш… Ничего больше, не бойся! А тебе ведь нравится, золотко мое… Вот так нравится…

Легонько ловкие пальцы пощипывали и поглаживали предательски напрягшийся член, и юноше было уже все равно, что происходит с его ртом. Худшей катастрофы с ним случиться не могло!

Господи, кто бы ты не был, за что, за какие грехи в прошлых жизнях, Ты наградил его ТАКИМ телом?!

Горячий… Комплементы Ожье теперь казались издевательством!

И куда вдруг девалась вся его воспетая и взлелеянная любовь, что у него сейчас яйца сводит от прикосновений первого же мужика, который вот-вот трахнет его… Трахнет нежно…

Из-под плотно зажмуренных век потекли слезы.

— Я не хочу… — наперекор себе всхлипнул Равиль, отворачиваясь от своего персонального палача.

И, кажется, судьба вдруг решила стать милосердной!

— Не плачь, золотце! — все еще шепот, но мужчина немного отстранился и убрал шаловливые руки от паха. — Что в том дурного? Я тебя… таких как ты я еще не видел! Таких красивых. Ни к чему принуждать тебя я не могу, сам понимаешь! Что плохого в том, если нам обоим хочется большего?..

Равиль сидел в уголке, застыв ледяной статуей, и лишь тенью сознания отмечал, что рядом еще кто-то есть, и этот кто-то сейчас целует его ладони и… беспомощно откинутую шею.

Нет… хватит… Не надо!

— Я не хочу!!! — юноша взметнулся, выгибаясь дугой.

Чтобы тут же оказаться в тех же уверенных объятьях:

— Шшшш… Золотко, ты что? — ворковал мужчина, прижимая его к себе, но уже не так плотно. — Успокойся! Не хочешь — не надо… Никто с тобой насильно ничего делать не собирается…

Вопреки всем обещаниям, Ксавьер снова начал рьяно целовать обмякшего в его руках мальчика, чувствуя, как тот все больше сдается под натиском, а потом отстранился, внутренне негодуя на неуступчивость паршивца. Проще весь британский остров завоевать, чем одного мальчишку!

Ксавьер медленно и аккуратно свел поцелуй с объятиями на нет и поднялся.

— Ты такой сладкий, — честно признал он. — Не переживай, рыженький! Всякое между людьми случается… А грехи отмолить можно.

Равиль глянул на него потемневшими, как небо перед грозой, глазами и отвернулся: дрянь… До чего же он оказывается грязная тварь, дрянь подзаборная! И портовый бордель — это не жестокое стечение обстоятельств, и школа хозяина Сайдаха не случайность, — да на него наверное одного внимательного взгляда хватает, чтобы понять кто таков и с чем едят!

Не всегда ведь плохо было — кончал? Кончал, бывало…

И если даже сейчас… Как бы ни старался… И ведь правда ничего такого не делал!! Никого не завлекал, не играл даже… За что?

А то не ясно! Блядь, она в любом королевстве блядь, а он еще о любви размечтался!..

* * *

Ксавьер в задумчивости потирал подушечки пальцев, воскрешая в памяти и смакуя ощущения, когда он гладил шелковистую кожу горячих бедер и члена юноши, щекоча мягкие волоски и пощипывая поджавшиеся яички. Забавно, сколько можно узнать о человеке благодаря короткому прикосновению! То, что мальчик носит крестик умно, но даже маленький кусочек плоти обратно не пришьешь, и эта информация может при случае пригодиться. Если парнишка вздумает взбрыкнуть или Грие попробует перебить игру.

Малыш Поль оказался обрезанным. На араба он не похож никаким местом, так что простор для полета фантазии значительно сужался. Маленький еврейчик. Интересно все же, как он попал к Грие и как его зовут на самом деле… Вырос юноша на Востоке, судя по его знанию арабского, и вполне возможно, что под крылом торговца он спасался от погрома, устроенного каким-нибудь князьком, вообразившим себя новым мечом Пророка. Не суть важно…

Реакция мальчика на его действия была бурной, зато крайне обнадеживающей и очень порадовала мужчину, так что к остальным гостям Ксавьер присоединился играя удовлетворенной, несколько самодовольной улыбкой, и даже не обратил внимания на неожиданно потяжелевший хмурый взгляд Грие, которым тот встретил лучившегося свояка. Таш был слишком занят продумыванием дальнейшей тактики.

Парнишка предсказуемо испугался отклика своего тела на откровенную ласку, и в слезах его не было ничего удивительного: мальчишка совсем молоденький, едва 18, и вполне может оказаться девственником, хотя сам Ксавьер в его возрасте про невинность уже и не вспоминал.

Мужчина предвкушающее усмехнулся — во всяком случае, нелепой подобная версия не выглядела, если вспомнить, как рыжик растерялся и принялся отбиваться вначале, а предполагаемая невинность юного Поля оказалась бы пикантной приправой к нему самому. Мальчик был дивно хорош собой, а под унылыми тряпками, как он убедился за дорогу, пряталось изумительное тело, такое юное, гибкое и нежное… Ксавьер серьезно рассчитывал наслаждаться им так долго, как только возможно!

То, что юноша ему нравится, он говорил вполне искренне, не кривя душой, можно было даже сказать, что невероятно нравится! Даже плачущим лисенок Поль был, прямо скажем, чертовски привлекателен, и с мокрыми дорожками слез на пылающих щеках он казался провоцирующе уязвимым, от чего становился еще соблазнительнее…

Ничего, немного внимания, много поцелуев, никакого насилия, настойчивость вместо навязчивости — и через пару-другую подобных встреч юноша привыкнет и к интимным ласкам, и к тому, что они исходят от мужчины. Приятно ведь, когда тебя ласкают, ухаживают и добиваются, а мальчик обещал оказаться страстным в постели, ишь как вспыхнул.

Главное, не торопиться с ним. Спешка хороша только при ловле блох, а он намеревался приучить парня к себе. Приучить и приручить, не собираясь ограничиваться быстрым перепихом на зло своему новому родственнику.

— Где Поль? — легок на помине!

— Ты меня спрашиваешь? — Ксавьер удивленно приподнял брови.

— Кого же еще? — протянул Ожье. Если бы взгляд можно было ощутить телесно, а не только в качестве избитой метафоры, то этот придавил бы египетским обелиском. — Вы так тесно общались только что!

О-ля-ля! Ксавьер едва успел прикусить язык, и небрежно повел плечом.

— Ничего такого… — ему хватило совести изобразить смущение. — Мальчик немного перебрал, сейчас проветривается.

— Надеюсь, что ничего, — с многозначительным нажимом проговорил Ожье, смерив молодого человека тяжелым взглядом, прежде чем отойти.

Ксавьер оценивающе проводил его глазами. Грие наверняка взбесится, когда узнает, что в пещерке его драгоценного рыжика уже кое-кто похозяйничал, так в том и соль. А сделать, если все будет по обоюдному согласию, он ничего не сможет, потому что маленький «Поль» невольно окажется на стороне любовника, даже если промолчит.

Однако… что же успел увидеть Ожье? Хотя, если порассуждать, то судя по тому, что он еще жив и здоров, а Грие так и не вмешался, то видел он немного. Точнее не видел слез и протестов.

Большую удачу трудно представить!

Мужчинам не положено стенать и заламывать руки, особенно тем, которые называются мужчинами настоящими. Ну или на худой конец таковыми считаются. Они обязаны бить морды, и драться до победы за свою территорию или самку, заставляя противника умываться кровавыми слезами. Ага. Это ж инстинкты, они самой матушкой-природой вложены.

Только вот что делать если начистить физиономию лица хочется прежде всего себе? Хотя бы за те пятнадцать минут, на которые выпустил лисенка из поля зрения.

И именно такого, пасмурного, с этой вечной его складочкой меж бровей, раскинувшихся дорогой собольей опушкой… Равиль по-прежнему держал себя в ежовых рукавицах, кто другой и не заметит ничего, но для пристрастного взгляда хорошо знающего его человека, приставшие к мальчишке маски становились прозрачными. Что-то не то последнее время творилось с его рыжиком, и чем дальше, тем сильнее. Юноша был весь словно пережатая пружина, готовая даже не распрямиться, а лопнуть, брызнуть осколками в разные стороны, и сегодня Равиль глянул так, что дрожь пробрала. В темной завесе тумана стыл сосущий дождливый холодок. Чуть ли не с ненавистью взглянул, — и злость там была, и отчаяние, и какая-то уж вовсе загнанная тоска.

А Ожье замотался, забегался, увяз во всей этой возне, грызне, дележке и предвкушении на веселой свадьбе скорых похорон. И бросил его до более подходящих времен, забыл, — малыш имеет полное право думать подобным образом. Он ведь за всеми своими коготками-зубками, и не раз ученой шкуркой — на самом деле нежный мальчик, и на боль, и на ласку отзывчивый, потому и кусается, что первого было в избытке, а к последнему не приучен.

Мужчина полностью отдавал себе отчет в том, что после того, как он снял с Равиля ошейник, он для мальчика пока единственный близкий человек, уже та самая пресловутая опора. Кроме него лисенок и не подпустит никого настолько близко, что говорит на «ты», может откровенно дерзить, веселиться и улыбаться чуть живее, чем привык застывшей отработанной подделкой. Свободно принимает любые прикосновения, не вскидывается в ту же минуту ото сна, почувствовав с собой рядом — лисенок приручен, чего еще надо…

Ведь пойди Ожье дальше, прижми в уголке, вломись в его четкие губки таким же ненасытным поцелуем, как скотина Таш нынче, — рыжее чудо ответит. И с радостью. Потому что Ожье, — чтоб его заносчивых, до гюйса знатных и столь же любвеобильных, нормандских предков какой-нибудь подгулявший эмирский гуль отпер на досуге до адова-бездна-знает-какого-колена, — свет наш ле Грие можно все! Он даже не господин, он царь и Бог, и смотрят на него как на бога, в чьей власти карать и миловать.

Вот уж никогда не мечтал о подобной участи! А чего хотелось?

Любви. Глупо, да?

А его-то самого приперло! И уже в без малого тридцать три года… ну просто возраст Иисуса, дальше некуда! А накрыла вдруг дурманом сладкая отрава. Размяк пройдоха Ожье, впору командовать самому себе «Слабину выбрать!»

Горе ты мое рыжее, ненаглядное… да на тебя бакан впору ставить!

Так ты ж не мель, ты катастрофа… Полная.

Как в тот момент, когда на постылой свадьбе отыскал, чтоб поговорить, наконец… А застал, как его оберегаемый мальчик целует другого. И помоложе, и покраше. Вот так.

Первая брачная ночь? Что за вопрос! Все-таки мужчина как никак, и на здоровье не жалуется в этом смысле… И молодая — чисто статуя в храме, но живая, теплая и на твоем ложе нагой и доступной! У мертвого встанет.

Не хватало чего-то только — и напрягало даже не то, что женщина, а не мальчик, к которым привык… С женщинами Ожье был особенно щедр, радостен, и изобретателен, словно хотел, чтобы убедились в том, что теряют…

Нет, супругу Грие никак не обидел: и девственница она, и не юнна уж, с такими труднее, и устала за торжество. Ему даже удалось увидеть на ее лице отклик. Удовлетворение жены — физическое — он ощутил, и успокоился окончательно относительно ее настроения, почувствовав отзыв.

Не оскорбил и не сломал. Катарина ле Грие улыбнулась ему довольно и чуточку благодарно, прежде чем заснуть. Ожье улыбнулся в ответ — ему всегда везло! С женой, видно особенно! Разве он сможет найти более подходящую ему спутницу.

И завтра же с утра, он все же отыщет лисенка, который убегал от него все эти дни на четырех лапках сломя голову…

* * *

Судьба та еще шутница! Наверное, это очень забавно, наблюдать, как глупые смешные люди сами, собственными руками губят стучащееся в их дверь счастье. То счастье, которого всю жизнь ждут, ищут, о котором мечтают, придумывая сказки в утешение.

А потом, выпустив из рук уже обретенную драгоценность, закрыв глаза, чтобы не видеть то, что в них прямо бросается, и для верности залепив себе уши воском, как Одиссей, плывущий мимо острова сирен, чтобы не слышать криков «Да вот же я, вот, прямо под носом!», начинают плакаться о вечном невезении, или же пространно размышлять о нелегком жребии и несправедливости мироустройства в целом. Чтобы в конце авторитетно заявить: нету счастья, выдумка оно. Либо вздохнуть — не судьба… До слез ухохотаться можно, до чего наглая тварь человек! Но невероятно забавная.

А может быть, судьба просто, как и любая женщина, не слишком терпелива, и начинает мстить, когда неблагодарные созданья раз за разом проходят мимо, отвергая щедрые дары, да еще не постеснявшись свалить всю вину за собственное разгильдяйство и тугодумие на нее же несчастную! Это ж никакого терпения не хватит, видеть как вновь и вновь все твои усилия развеиваются по ветру прахом, а в награду за добрые намерения оставаться вечным козлом отпущения.

Ты человек или кто? Господь дал своему творению свободу воли, однако почему-то не счел нужным научить ею пользоваться! Или это чада попадаются одни неслухи? Заносит, бывает, а ручка у госпожи судьбы тяжелая… Мало еще никому не показалось.

Что ж, как говориться, за что боролись. Для Равиля полупьяный и абсолютно ему не нужный поцелуй оказался воистину разрушительным. Одно дело раздвинуть ноги перед какой-нибудь мразью, сказав себе: «я просто хочу жить, не хочу валяться окровавленным куском мяса и подыхать в куче отбросов. Подавитесь, сволочи!». И совсем другое дело чувствовать как у тебя встает на первого встречного, который тебя погладил… Шлюха это не профессия, это состояние души.

Хорошо, пусть не совсем на первого встречного! Ксавьер Таш тоже был к нему внимателен, помогал в дороге. Он приятный собеседник, и к тому же молодой и красивый мужчина, а Ожье великолепно продемонстрировал ему, что может быть в постели с мужчиной. Да так, что Равилю впервые за его восемнадцать лет начали сниться эротические сны!

Юноша уже далеко не пугливый девственник, он молод, здоров, полон сил, и у его организма само собой имеются естественные мужские потребности. В подобном смысле к женской красоте он был равнодушен. Раньше у него вообще не было возможности любоваться гибким станом или очаровательным личиком прелестниц, да и не до того. Теперь же, в краях, где женщины, не стесняясь, выставляли лица, плечи и груди, были дерзки и улыбчивы, Равиль окончательно осознал свои предпочтения.

Ему нравилось быть с мужчиной, нравилось когда его интимной плоти или входа касались крепкие руки, хотелось подчиняться, следовать им, нравилось ощущение бархатной тверди внутри, а от поцелуев он сходил с ума… Вот именно. Сучка, грязная тварь. Просто до этой проклятой свадьбы еще оставались какие-то иллюзии, ведь и во сне, и наяву с ним был только Ожье, и поцелуи были только его.

А оказалось вот оно как… Как бы не пытался успокаивать себя Равиль, что ничего постыдного не произошло, что ничего странного и унизительного в том, чтобы хотеть мужчину нет, ведь и Ксавьер, и его покровитель предпочитают заниматься любовью с себе подобными полом, что его ответ на ласки был нормальной реакцией тела, плюсом вино на него всегда действовало сильно, — все равно в конце концов юноша почему-то опять скатывался к самобичеванию.

В довершении ко всем несчастьям, Ожье застал его именно в один из таких моментов, и известие о том, что любимый человек стал свидетелем его позора, сокрушило юношу. До чего же он жалок! Искренняя забота показалась издевательством.

— Малыш, он обидел тебя вчера? — встревоженному Грие уже было не до собственных признаний.

Хотелось задавить мерзавца «родственничка» без всяких шуток. Разумеется, он предупредит, чтобы Ксавьер держался от парня подальше, однако мужчина сильно сомневался, что на этакого типа подействуют убеждения и внушения. Самым эффективным было бы отправить любезного родича в Гарону с камнем потяжелее, но до такой степени одержимости лисенком Ожье еще не дошел.

Юноша был очевидно не в себе, и вдруг взглянул на него странно потемневшими глазами, небрежно откинув голову. Малыш? Обидел? Равиля качнуло уже в другую сторону: да, он такой, какой есть, но он не ребенок, и не животинка, подобранная из жалости!

— Обидел? Что вы! Вы же видели, я сам.

Вот это и называется оглушить! Как обухом, а болит не голова вовсе… Толи стареешь, уже, Грие, толи и у тебя есть сердце, да еще способное вот так дернуть. Чем же он тебя настолько зацепил, рыжик? Равиль ведь жизнью хорошо ученый, на совесть, за просто так, из любопытства никому себя тронуть не даст… и это его внезапное «вы» еще!

— Ну, раз сам, так сам, — протянул Ожье, чтоб хоть что-то сказать. — Только, лисенок, я думал, что ты достоин лучшего…

Трудно понять того, кто сам себя не понимает. А Равиль себя не понимал абсолютно! С одной стороны словно гора свалилась с плеч, что мужчина его не осуждает, не считает испорченной и развратной тварью, готовой лечь под любого, кто погладит в нужном месте. Беспокоится за него как всегда, оберегает… И значит можно тоже простить себя.

С другой стороны тут же рванула душу обида, по-детски огромная, не оставляющая места ни для чего иного: получается, что единственному важному для него человеку вообще все равно, если он с кем-то будет?

Юноша не страдал отсутствием наблюдательности и помнил взгляды, которыми мерили друг друга Грие и лекарь Фейран из Фесса — искры сверкали! А ему что, всего лишь равнодушное предупреждение?!

Конечно, «достоин большего» — грело, спору нет. Едва сахарной лужицей не растекся — высоко ценит… Однако больно сознавать, что для того, от кого принял бы все, — и кару, и муку — при всех превосходных оценках он даже не подходящая замена для куда более важного. Так, — скрасить досуг между склянок, да и то, пока клеймо не разглядел… Жалеет, но брезгует?!

— Вот уж о мужских достоинствах я буду решать сам! — Равиль окончательно запутался в себе.

— Само собой, — согласился Грие, — опыта хватит…

Он и не имел в виду ничего оскорбительного, только то, что нахлебался юноша уже всякого и сам все должен понимать, а как сказал — так ведь тоже больно, когда по живому дерут, тут не до изысканных бесед.

А Равиль от его слов просто обмер, в груди что-то оборвалось, и щеки опалило нестепимым жаром — толи от невыносимого стыда, толи от гневного возмущения. Это даже трудно было назвать обидой! Юноша совершенно перестал понимать что-либо, а может быть, наоборот, слишком многое понял: его новая вера любит кающихся грешников, и в этом представлении ему отводилась роль Марии Магдалины, возвышенной и очищенной Спасителем.

О, ему было бы совсем не трудно и дальше изображать замаливающего грехи грешника, если бы искупление оных — как настоящих так и мнимых, не подразумевало одно весьма существенное «но»: предполагающиеся условия игры были таковы, что не только случайные обжимания по углам, какая-нибудь интрижка, но и то, чего он больше всего желал бы получить от Грие, неизбежно означало бы в глазах мужчины падение обратно. Безнадежно…

Юноша ощущал себя как в ловушке. Хотелось толи заплакать, толи закричать от отчаяния, легкие сдавило, но он лишь расправил плечи. Если он не нужен ни в роли, ни сам по себе, какая тогда разница!

— Сколько опыта ни есть, весь мой! — резко, почти грубо, отрезал в ответ на замечание Равиль. — Пока хватало!

А хотелось крикнуть: не хочу больше никого играть, хочу быть любимым! Тобой… Хочу узнать как это бывает, когда занимаешься любовью с тем, кого выбрал сам, а не трахаешься с любым, кто положил на тебя глаз и затащил в койку (спасибо, если вообще дотащил)… Хотя почему узнать? Вспомнить!

За что ты так со мной… Сначала показал кусочек рая, а потом сказал: «лишь от этого древа не вкушай, ибо оно суть познания добра и зла»! И можно ли удержаться от змеева искушения, если хитрый гад затаился в самом сердце, и только вместе с сердцем его можно вырвать?!

И почему я не тот, кому можно сказать: «вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей…». Если это не любовь, то что? Что тогда такое эта бесова любовь и неужели так тяжек первородный грех, что Бог посылает ее своим чадам в наказание, как будто всего остального мало!!

Но слова шли совсем другие, вымещая всю переполнявшую юношу горечь на ее причине:

— Я свободный теперь! Я решаю, когда и с кем! Ты сам сказал, что мне не отец, а я не девочка на выданье! Я не обязан отчитываться бывает кто-то в моей постели или нет!

Раз уж в ней не бываешь ты…

— Если я тебе в тягость, я уду! Спасибо, я многому научился и смогу заработать на кусок хлеба не только задницей! А многого мне не надо…

О, мне надо очень многое!!! Мне нужен ты.

Ошарашенный бурной отповедью и тоном, яростным сверканием глаз, изгибом упрямо поджатых губ, Ожье тяжело поднялся, и Равиль невольно отступил в сторону — показалось, впервые ударит, так жутко вдруг стало от взгляда. Мужчина отступил тоже, одновременно, против воли, с восхищением любуясь рассвирепевшим, вздыбленным лисом.

Особенно таким… Особенно, если вспомнить каким ласковым и мягким может быть рыжее наваждение.

Хорошее время для дифирамб выбрал! Звереныш вот-вот свою первую добычу зубками в кровь истреплет, а та засмотрелась…

— Смотри, малыш, как знаешь, — веско уронил Ожье. — Я за тебя и правда решать никакого права не имею. Надеюсь, что потом жалеть не придется…

— Было бы о чем! — в каком-то смысле даже верно.

А душа заходилась тоскливым воем.

— Значит, вот как… Как знаешь! — повторил мужчина и ушел.

И вот тогда, глядя на удаляющуюся широкую спину, Равиль наконец заплакал — тихо-тихо. Только две слезинки скользнули по щекам.

Часть третья

— Некоторые из ваших слуг не слишком-то старательны, когда за ними нет хозяйского глаза, — неодобрительно высказывала за обедом Катарина мужу. — А некоторые вовсе откровенно ленивы даже если стоять над ними с палкой! По крайней мере двоих я рассчитала бы сегодня же.

— Поступайте как вам угодно, — несколько рассеянно отозвался в ответ Ожье, погруженный в свои, явно не очень приятные мысли. — Вы же теперь хозяйка в этом доме.

Потом спохватился и добавил мягче с улыбкой:

— Женской руки в нем никогда не было, и я думаю, вам наверняка хотелось бы переделать что-нибудь на свой вкус.

— Да, кое-что хотелось бы поменять, — согласилась молодая женщина, вспоминая, что и гардероб бы ей не плохо сменить тоже: не девочка уже, а замужняя дама, как ни как, да и замужем она за человеком солидным. Положение обязывает!

— В пределах разумных трат, — дал добро супруг с беззлобной усмешкой. Было очевидно, что молодая жена горит желанием утвердиться в своем новом положении во всех смыслах.

Катарина вернула усмешку: за то, что Ожье охарактеризовал, как разумные траты, мать пилила бы ее еще год, как отъявленную транжиру.

— Вы не отдадите мне сегодня в помощь своего воспитанника?

От этой семейной идиллии Равилю и без того было тошно, хоть в петлю, — сам не понимал как еще держался, чтобы не вскочить и бросится куда глаза глядят! А при подобном небрежном упоминании о нем, словно юноши здесь не было вовсе, откровенно передернуло.

Вот же стерва! — с каким-то уважительным восхищением признал он. — Воспитанника… Еще бы усыновить предложила!

О нет! Катарина, теперь уже Грие, не опускалась до шпилек, подколок и гадостей в сторону юноши, которого муж привел в дом безо всяких объяснений. Наоборот, с Равилем она держалась вполне доброжелательно и ровно, не роняя своего достоинства и попросту не находя смысла в склоках. Само собой, настоящей сердечности и теплоты ей не хватало — откуда бы ей взяться — но в целом юный Поль ей был даже симпатичен.

Во всяком случае, он держал себя без развязанности и пошлости, чем выгодно отличался даже от ее родного брата. Молодой человек производил впечатление умного, не сидел на шее у своего содержателя, свесив ножки, и не ел хлеб даром, предполагая, что достаточно прекрасных глаз и милой мордашки. И какие бы отношения не связывали юношу и Ожье — на показ они не выставлялись.

При таких условиях Катарина мудро рассудила, что было бы бесполезной и бесцельной глупостью настраивать против себя мужа, третируя его любимца, и тратить собственное время на мелкие пакости из числа тех, на которые горазд изобретательный женский ум. Само собой, пожелай она того, молодая хозяйка с легкостью могла бы сделать жизнь юноши в новом доме невыносимой, тем более что ни семьи, ни друзей, ни кого-нибудь, кто мог бы просто поддержать, — у рыжика Поля очевидно не было. Однако никакого смысла затевать домашнюю войну Катарина для себя не видела.

Зато Равилю ее спокойная уверенность стала как нож по и без того раненному сердцу! Ему почти хотелось, чтобы она показала себя склочной мерзкой бабенкой — должен же быть у человека хоть один недостаток! Хотелось, чтобы у него хотя бы раз появился повод сорваться на грубость, нахамить, помянуть недобрым словом за глаза. Позлорадствовать в адрес новоиспеченного супруга: я б для тебя все сделал, что можно и что нельзя, а ты мною побрезговал, не захотел, променял на не весть что, вот и мучайся теперь…

Хоть какое-то облегчение, вместо душившего его безмятежного покоя и уюта, стараниями новой госпожи, когда в довершении ко всему приходилось улыбаться и желать доброй ночи, с бессильной ненавистью разбиваясь взглядом о закрывающиеся за молодоженами двери спальни.

Но даже малюсенького повода так и не представилось. Катарина была само радушие, Ожье, казалось, задался целью стать воплощением примерного семьянина, и превосходил невозмутимостью саму невозмутимость.

И то правда, зачем тратить свое душевное здоровье на какого-то приблуду, он и так никто… В комнате было тепло, но Равиль зябко повел плечами, так и не подняв глаз от своей тарелки.

— Поль? — вторично окликнул его Ожье, как показалось с раздражением.

Юноша едва не вздрогнул, но безразлично уронил:

— Как пожелаете.

Весь обед он был занят исключительно тем, что упорно и сосредоточенно, заставлял плавающую в супе зелень, выстроиться в строгом геометрическом порядке. Не получалось. То рука опять не вовремя дрогнет, то дыхание сорвется…

Мужчина смерил его тяжелым взглядом, и вернулся к обсуждению других повседневных забот. Катарина лишь слегка приподняла брови, ничем иным не выдав удивления разыгравшейся сценой.

От выматывающей тоски впору было выть на луну. Словно что-то безнадежно оборвалось в груди после неудачного разговора с Ожье и теперь неприкаянно дергалось тоненькой жилкой, тупо ныло оголенным нервом, заходясь болью от любого прикосновения.

Равиль сам удивлялся, что удержало его тогда броситься вслед за любимым мужчиной, признаваясь во всем, что успело наболеть, и прося прощения, если разочаровал. Не страх — Ожье бы не оттолкнул его наверняка, пожалел бы, успокоил, утешил как обычно… Может поэтому и не бросился, промолчал, что хотелось услышать в ответ вовсе не утешения и уговоры. Лучше уж никак, чем так!

А может, зря не бросился, потому что это «никак» сейчас и происходило. Дни шли за днями, и в один далеко не прекрасный момент Равиль осознал, что больше не сможет выносить эту семейную пастораль. Ожье с того дня оставался с ним вежливым и предупредительным, затронутая тема больше не поднималась, ни чем не показал недовольства и ни в чем лисенка не упрекнул, от чего становилось еще горше. Юношу словно вымораживало рядом, и он сбегал при ближайшей возможности, рьяно впиваясь в первое же подвернувшееся дело, лишь бы занять себя.

Не заметить эти маневры было бы трудно и для менее наблюдательного человека. В конце концов Ожье сам стал избегать Равиля, сведя общение к минимуму, которого невозможно избежать, когда живешь в одном доме и работаешь вместе. Так было куда проще бороться с собственным разбушевавшимся вдруг сердцем.

Лисенок-лисенок, да что же с тобой происходит…

Юноша был сам не свой. В делах выкладывался до изнеможения, так что почти загнал себя. Спал с лица, под глазами опять залегли тени, а в глазах… Смотреть ему в глаза было тяжело, тяжело снова и снова натыкаться на непримиримое отчаянное выражение больше напоминающее упрек.

В чем? В том, что влез, куда его не приглашали? И теперь парнишка взялся отрабатывать то, что якобы должен, и доказывать, что и без постели чего-то стоит? Вот же послал Господь наказание, как и подступиться не знаешь!

— Оставь, я кому-нибудь другому скажу… — Ожье в который раз попытался остановить его и отобрать очередной гроссбух.

— Вы считаете, что я не справлюсь? — Равиль с вызовом откинул голову.

Мужчина крепко взял себя в руки и ответил спокойно:

— Справишься. Просто я считаю, что тебе еще и отдохнуть не мешало бы. Ты же того гляди опять в обморок падать начнешь!

Юноша вспомнил, при каких обстоятельствах с ним случилась эта оказия, и вспыхнул.

— А вас это волнует?

— Вообще-то да, я за тебя беспокоюсь, — взгляд Ожье тяжелел с каждым словом.

— Не тревожьтесь, я не доставлю вам хлопот! — Равиль вырвался и тут же ушел по какому-то другому делу, о котором просила его Катарина.

Вот и поговорили! Терпения Грие было не занимать, но и оно все же не бесконечное. Все чаще хотелось взять и потрясти мальчишку хорошенько, чтобы мозги наконец вернулись на место. Или сгрести в охапку и зацеловать до потери сознания, как ни один Ксавьер не сможет…

И потерять его наверняка. Потерять последние остатки доверия между ними, не важно каким окажется результат. Даст ли юноша отпор, как мерзавцу, способному воспользоваться его зависимостью и пожелавшему между делом блуд почесать по старой памяти, либо же подчинится, сочтя себя обязанным.

Так может именно в этом и дело? Равиль отошел от кошмаров, расправился, многому научился, ощутив некоторую уверенность: хотя бы в том, что чтобы прокормиться ему не нужно будет непременно раздвигать ноги. Парень молод, вполне естественно, что проснулись другие интересы, и что необычного в том, что его потянуло к кому-то. А человек, который способен сломать его новую жизнь с той же легкостью, с какой перечеркнул старую, всячески выказывает свое неодобрение… Что ж, мальчишку можно было только уважать за то, что он отстаивает свое право выбора, а не тащится на поводке у своего благодетеля и покровителя!

Вот только легче от этого не становилось и личность Ксавьера Таша по-прежнему не вызывала симпатии, пусть и вел себя ухажер пристойно, взялся учить Равиля владеть оружием, например.

Можно подумать, был бы на его месте кто другой, Ожье бы их благословлять бросился! Смешно и грустно… Грие никогда не почитал себя способным на такую безумную, бешеную ревность! Он срывался на партнерах и конкурентах, последних просто давя в крошево. Молодая жена к исходу второго месяца супружества и весьма бурных ночей, очевидно устала от темперамента супруга и осторожно намекала на их договоренность. В отношении соперника Ожье провел обходной маневр, превзойдя всех записных светских и церковных интриганов вместе взятых, чтобы сплавить нахала куда подальше, так что господин Таш ради выгодного предприятия должен был в скорости отбыть на Аппенины… И лишь непредсказуемое рыжее, самое дорогое и шарахающееся от него чудо — Ожье не мог и пальцем тронуть, упрекнуть хоть полусловом, задеть хоть полувзглядом.

А Равиль тем временем изъел себя поедом. Он почти перестал спать, бросаясь из крайности самообвинений, — что сам во всем виноват, что сам все портит, ну кто его все время за язык тянет, ведь сам же говорил, что забота и поддержка важнее всего, знает, что не вправе ничего большего ждать и тем более требовать, — в ядовитую горечь обиды, так что горло перехватывало. И слова вновь шли совсем другие, с гневным прищуром дымчатых глаз и дерзким изгибом красивых губ.

Ах, если бы в ответ хоть раз сорвалось резкое слово или укор, если бы хоть раз Ожье вышел из себя, как тогда на дороге, поставив на место нахального мальчишку, — Равиль утешался хотя бы тем, что не совсем безразличен. Пока же, чем дальше, тем больше он напоминал себе дурного приставучего щенка, путающегося под ногами и надоевшего своим тявканьем, но вышвырнуть на улицу которого рука не поднимается, потому что люди добрые.

Правильно говорят, доброта хуже воровства! Юноша и чувствовал себя так, как будто у него украли что-то, чего он совсем недавно попросту не замечал, а оно вдруг оказалось жизненно важным. Долго так продолжаться не могло, и лис попытался отгрызть, захваченную капканом лапу.

* * *

Ксавьер Таш первые дни после свадьбы, а точнее после злополучного поцелуя, прозорливо старался не докучать собой ни Ожье, ни взбудораженному лисенку. Чтобы не случилось изжоги, остренького должно быть в меру.

Тактика увенчалась ожидаемым успехом, и если вначале замученный Равиль при виде мужчины не испытывал ничего, кроме рвотных позывов, то уже вскоре отношение вернулось на прежний уровень, достигнутый еще на подходе к Тулузе. Пора было переходить к большему.

Ксавьеру нравилось развлекаться на досуге, придумывая способы завоевания симпатичной крепости. Мальчик чем-то расстроен? Значит, его нужно отвлечь! Для начала просто беседой, тем более что рыжик Поль производил впечатление любознательного юноши, и его было не трудно увлечь. Эта же черта характера подсказала следующий ход: помнится, сблизило их именно обучение верховой езде. Положение наставника в чем-либо давало бы повод видеться с пареньком практически каждый день на законном и вполне невинном основании, к тому же расположив к нему лисенка еще больше.

Предмет нашелся сам собой. Признаться, через некоторое время к предвкушению запретного плода добавилась не малая досада — девиц столько обхаживать не приходилось, сколько одного пацана! Когда при попытке обнять его, рыжик опять отшатнулся, Ксавьер постарался не скрипеть зубами, а вкрадчиво поинтересовался, ловко зажимая его к стене и успешно изобразив удивление:

— Ты меня боишься, Поль?

— Нет! — мальчишка сверкнул глазами, выставив руки перед собой в защитном жесте.

— Боишься, — поправил Ксавьер.

В этот момент действительно ощущая искреннее умиление: его юностью, свежестью, легким флером невинности с оттенком скрытой страстности. Мужчина нежно провел самыми кончиками пальцев по моментально вспыхнувшей щеке… Равиль зажмурился было, резко отвернувшись и вцепившись в жилистое сильное запястье изо всех сил, но в следующий миг ошеломленно распахнул глаза.

— Держи.

Ксавьер безо всяких шуток протягивал юноше свой кинжал, богато украшенный, первокачественной стали.

— Ну же, бери!

Он едва сдерживал усмешку: как парадоксален этот мир подчас! Иногда можно лишить человека оружия, вложив его тому в руку… Малыш Поль был настроен сопротивляться, быть может, и закричал бы, зовя на помощь, продолжи мужчина свои действия. А теперь растерян и сбит с толку. И явно видно, что парнишка сможет ударить всерьез, только если его в самом деле не рассусоливаясь повалить на плиты, стягивая штаны с недвусмысленными намерениями, либо же направить в горло еще один клинок.

— Зачем? — хорош, чертенок рыжий! Сколько вызова в голосе!

— Защищаться, — охотно объяснил Ксавьер.

— Я все равно не умею им пользоваться… — прошептал Равиль, заворожено глядя в черные глаза мужчины, который так и не отодвинулся, по-прежнему возвышаясь над ним и отрезая пути к отступлению. Какой там к отступлению! Бегству…

— Это просто, — Таш почти впихнул рукоять кинжала прямо в упирающуюся ему в грудь ладонь. — Бей так, чтобы не разозлить, а наверняка.

Юноша взглянул на него с еще большим смятением. Ксавьер рассмеялся, немного отступая, и предложил уже другим, полным дружелюбия тоном:

— Хочешь научу?

Лисенок Поль задумался на мгновение, нахмурив свои изумительные бровки, а потом решительно кивнул:

— Хочу!

— Тогда, этот верни мне и пойдем, подберем тебе что-нибудь более подходящее к руке.

Мужчина перешел уже на обыденный, несколько деловой тон, и окончательно успокоенный Равиль последовал за ним без тени сомнений.

Бесконечно проливать слезы и жалеть себя невозможно: рано или поздно это надоедает либо тебе, либо другим…

О, конечно, соблазн велик, если рядом есть те, кто всегда рад подставить свое плечо вместо платка, пощекотав себе нервы смакованием чужой беды, перебиранием бренных костей, приправив подобное сочувствием, искренним в той или иной степени. Либо же горячие энтузиасты, готовые сострадать всем и вся просто по причине широты своего сердца, а кроме того, избытка свободного времени и отсутствии собственных интересов.

Нет, это не начало оды бессердечию, но ситуации бывают разные, как и люди, и есть такие, которые охотнее воскликнут — не бойтесь равнодушных, бойтесь добросердечных!

Знай сейчас кто-нибудь о причине переживаний юноши и сунься к нему с утешениями — это, пожалуй, стало бы для него последней соломинкой, переломившей доселе державший хребет. Равилю с избытком хватало и Ожье, и очередное доказательство, что он не заслуживает ничего, кроме снисходительной жалости, не требовалось.

Он убеждал себя, что справится, не может не справиться… Ведь он выжил в том, по сравнению с чем меркнет библейский Ад! Тоска и боль — как болото, стоит только немного отступить от тропы, сложить руки, уповая на провидение, и они тут же воспользуются слабиной, чтобы накрыть с головой, затянуть в себя, задавить, лишить последних крупинок воздуха, а вслед за ними и искры жизни. Когда надежды нет, кто-то цепляется за иллюзии, кто-то ломается, а кто-то живет дальше — так, как умеет… Равиль был из последних, и знал свою силу. Он выживет, он всегда выживал.

А надежды у него в самом деле уже не осталось. Он хотел бы отдать — если бы знал, чего от него желают.

Больше! Он хотел бы отдать любимому все — если бы его спросили!

Он хотел бы отдать себя — но в самом сокровенном смысле он был не нужен…

Он хотел бы, он смог — стать иным… Но от него ничего не требовалось.

И последние — станут первыми… Да будет так! Юноша просто устал от тоски и боли, и нужно было срочно отвлечь себя от сердечных страданий.

Это Ксавьер Таш полагал, что мальчик стесняется, упрямится и миндальничает. На самом деле, Равиль бросился в этот омут, очертя голову! Что, что в том такого, что он принял предложение о встречах? Не в кровать же прыгнул! Почти каждый увиденный на улице мужчина имел при себе оружие, так называемое гражданское. Их уроки не несли в себе ничего порочного, только пользу: случись что, юноша уже не окажется беспомощным теленком на потеху! Нож лег в ладонь, как будто был там всегда.

— Ты уже занимался с кем-нибудь? — заинтересованно спросил Ксавьер, отступая и пристально оглядывая воодушевленного раскрасневшегося «рыжика» на первом же занятии.

От общих позиций незаметно перешли к простейшим приемам.

— Можно и так сказать… — юноша отвернулся, давая понять, что он устал.

Он хотел уйти, но знал, что Таш не отпустит запросто, а сил на прямое противостояние не находилось. Вдруг, впервые с самого сераля, — вспомнился Мирза…

Черные очи — то горящие огнем, то потухшие пеплом. Сухощавое, откровенно худое и болезненно иссохшее, но все равно еще сильное тело… Два сверкающих в неистовой карусели клинка, и беспорядочно торчащие во все стороны волосы, которые Мирза неумолимо кромсал теми же ножами…

Княжий негласный фаворит не любил его, — это Равиль теперь знал наверняка. — Просто берег и учил. Аллах ведает, почему безумцу взбрела такая мысль, и почему из всех наложников он выбрал именно этого! Уже не важно, Мирза давно мертв. Здесь и сейчас есть Ожье, но он его тоже не любит, хотя и спас…

Его никто не любит и никогда не любил… — Равиль справился с этой мыслью.

Ну и что?! Нет ничего невозможного! Живой пример тому — он сам, он — стал свободным, когда мог ждать только смерти! Он столькому научился, он попробует! Он сможет… Жизнь кончается не завтра. И кто знает, возможно появится еще человек, который его полюбит.

Чем плох тот же Ксавьер? Молодой привлекательный мужчина в расцвете сил, который вызывает желание в теле… И ведь так приятно, когда интересуются именно тобой, не оскорбляя и не третируя, приятно, когда тебе оказывают знаки внимания и добиваются взаимности. Вон как лекарь Фейран за своим Айсеном ухаживал! На руках носил…

Положим, ни от Ожье, ни от Ксавьера Равилю того и не надо было, но если от первого юноша не ждал уже ничего, то настойчивые авансы второго были даже лестны: значит, он может нравиться мужчинам не только в смысле постели. Иначе, зачем так возиться, тратить столько времени, учить чему-то. И почему бы не сделать ответного шага навстречу? Тем более, если он в любой момент может отступить.

Он не был ни в чем уверен, но надоело прятать на утро покрасневшие глаза — одному, в спальне, ночью, можно было не сдерживать слез…

— Я люблю его… — юноша оборвал себя, глядя в светлеющий проем окна.

Да, любит. Но эта любовь безответна и безнадежна, пора с этим смириться. Возможно, со временем это чувство потеряет свою остроту и станет чем-то иным… А на смену ему придет новое — к тому, кто полюбит его.

«Я смогу так жить. Я научусь…»

* * *

Скрутив себя в бараний рог и призывая все свои терпение и решимость, юноша не сбросил собственнически улегшуюся на плечо руку и не отстранился, когда поощренный покорностью Ксавьер приобнял его сзади. В этот момент Равиль напряженно вслушивался в свои ощущения.

Возможно, его решение было очень и очень сомнительным и над ним следовало подумать куда тщательнее, с другой стороны — Ожье это Ожье! С ним не сравнится никто и никогда.

Нет ничего странного, в том, что его тело безудержно отозвалось и по-прежнему отзывается на присутствие такого неподражаемого мужчины, как Грие, остро реагируя на малейшую мелочь и будя фантазии, которых Равиль до Ожье никогда не знал. Юноша даже не пытался считать тех, через кого прошел — к чему расстраивать себя попусту, да и все они были на одно лицо… Если это лицо бывший наложник вообще видел, а на члене, знаете ли, имен не пишут!

Но именно с господином, уже тоже бывшим, Равиль испытал ощущения, которые даже не мог представить себе. Ему никогда в жизни не было так хорошо, как с НИМ на «Магдалене», так спокойно и радостно в чьих-то руках, робко отдаваясь на их милость, чтобы получить необычайное, невиданно щедрое вознаграждение…

Все познается в сравнении! Сейчас он был свободен, более того — никто и ни что не мешало ему хоть завтра же отправиться искать себе другую работу с полновесным заработком в круглых монетах. Юноша не жаловался на отсутствие наблюдательности, и знал, что мало кто на его новой родине может похвастаться даже теми познаниями, которые он почитал вполне скромными: цифирь и география, три языка, на которых он говорил бегло, и еще три — вполне сносно, не считая главного — письма!

Восточную и провансальскую поэзию (которую всегда легко запоминал на слух), этикет, и само собой танец и массаж, — Равиль не рассматривал, как практичные, хотя всерьез приходила мысль о том, чтобы облегчить себе существование, не травить душу, и уйти из чересчур гостеприимного дома в «вольное плавание».

Шансы устроиться были. Филипп Кер на доставленную ему калькуляцию со всеми выкладками и понедельной выверкой оборота за полгода, лишь уважительно покачал головой:

— Да-а! Теперь вижу, что Ожье тебя не просто так держит!

Понимающе усмехнувшийся в ответ, Равиль не мог определить — оскорбиться, как вроде было бы положено свободному, что его опять сочли хорошенькой подстилкой, или пропустить мимо ушей как будто его всякая грязь не касается, или счесть за комплемент и принять на будущее: если он вздумает явиться к Керу за работой, тот не откажет, наверняка… И ушел на тренировку с Ксавьером.

В самом деле, пора вернуться к реальности! Ожье — это Ожье… Идол, кумир.

Нужно просто сказать спасибо за то, что снизошел в горе. Единственный.

Но ведь это не значит, что он не может попытаться найти для себя другое счастье?! Боги никогда не отвечают простым смертным, и времена чудес давно иссякли… Никакой джин не найдется случайно под подушкой, и перо птицы-Сирин не упадет перед тобой за добронравие и покорность… Бог помогает тем, кто помогает себе сам!

И потому, Равиль молчал, замерев в руках Ксавьера. Не отталкивая и не крича. В том, чтобы шарахаться любого прикосновения — тоже нет ничего здорового…

— Поль… Поль! — рука, войдя в волосы, сгребла богатство кудрей в кулак.

Отдернула голову удобнее для поцелуя… И Равиль не дрогнул. Не бился.

Он позволил мужчине делать все, что тому хочется. С его ртом. С его телом. Все равно…

А увидев входивших во дворик молодую чету Грие, обвил руками шею настырного Таша. Поцелуев в его жизни тоже было немного, но Равиль сам потянулся навстречу Ксавьеру… И когда тот оторвался от его губ, на вопрос:

— Встретимся завтра, Поль?..

Ответил сразу:

— Да, — скорее себе, чем ему.

— Поль!

Равиля даже пошатнуло от взгляда, резанувшего по живому холодной сталью, но юноша тут же выпрямился, как и полагается, почтительно склонив голову перед патроном:

— Да, метр?

Не в таком контексте и не с таким продолжением хотелось бы услышать это «да»! И Таш стоял рядом, поглаживая плечи мальчика, как будто в самом деле, желал успокоить и поддержать в щекотливой ситуации…

— Идем, у меня к тебе дело есть, — сухо бросил Ожье и не оглядываясь на юношу направился к дому.

Равиль на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь силами, и двинулся следом, однако Ксавьер придержал его немного, снова касаясь губ, — совсем легко, но властно:

— Не бойся, малыш! На меня ты можешь рассчитывать, — сказано было негромко, и вместе с тем так, чтобы его услышали все действующие лица.

Мужчина отстранился от подавленного юноши весьма довольный собой: чем уязвимее мальчишка, тем лучше. Нарочно не придумаешь ничего удачнее, чем головомойка от Ожье! Ксавьер пришел в самое великолепное расположение духа, причем настолько, что даже изобразил пару-другую комплементов сестре, как украсило ее замужество.

Машинально кивая потоку любезностей, которые счел необходимым обрушить на нее драгоценный братец, Катарина с интересом проводила взглядом мужа и лисенка Поля (крепко же прилипло прозвище!). Как резко окликнул Ожье своего любимца… Вот значит, что за черная кошка пробежала между голубками! Не так уж и умен оказался мальчишка, польстившись на заезженные уловки, на которые попадались еще от самого сотворения мира! И, по видимости, будут еще попадаться до скончания веков.

Однако неприязни к юноше Катарина не испытывала, а все подобные истории заканчиваются одинаково. Одно хорошо, — что не девка, в подоле не принесет… «воспитанница».

Представив метра Грие, принимающего «подарочек» такого рода от пусть не кровного, но члена семьи, молодая женщина не удержалась и фыркнула. Все-таки мужчины, даже самые лучшие из них, к которым она относила и мужа, порой бывают удивительно недалекими!

— А ты, любезный братец, оказывается, ходок по чужим огородам, — ядовито протянула она с фальшивой улыбкой.

— Так ведь краденые ягодки вкуснее, любезная сестрица! — усмехнулся Таш, даже не думая отрицать свои намерения.

— Тебе виднее, братец…

К кузену Катарина не испытывала и тени приязни хотя бы за то, что именно его пример развратил Дамиана. То, что Катарина не делилась с кем-либо своими наблюдениями и выводами, еще не значит, что она была слепа. Возможно, младший братишка никогда не блистал иными талантами, кроме хорошо подвешенного языка, но стараниями Ксавьера утратил последнюю способность подняться выше пустого хлыща, ничтожества.

— Да только на воре, говорят, и шапка горит, — сладко заметила женщина. — Так что, позволь тебе посоветовать — не совался б ты, куда не просят!

Рука, на которую она оперлась, сместилась и больно стиснула пальцы.

— Знаешь, сестрица, — Таш обаятельно улыбнулся, но в тихом голосе прозвучала угроза, — я бы тебе тоже посоветовал: займись лучше вышиванием! То, что у тебя на пальце теперь кольцо, еще не значит, что появились хотя бы куриные мозги.

Некоторое время брат и сестра мерили друг друга взглядами, отточенными как боевая рапира, после чего незваный и нежеланный гость так же молча откланялся.

Катарина поморщилась, тряхнув кистью, но синяки вряд ли останутся. И дернула губами в намеке на далеко не добрую улыбку: зря, братец! Эти слова она еще припомнит, а обручальное кольцо означает по крайней мере то, что она теперь может себе это позволить.

Значит, милый братец жаждет заполучить «ягодку» в свою постель… Что ж, средство сквитаться не нужно было даже придумывать! В конце концов, разве достойно доброй христианки потворствовать блуду.

* * *

Тишина в кабинете, рухнувшая вслед за захлопнувшейся за спиной дверью, была жуткой. Несколько минут молчания всего лишь, — а, чувство такое, словно палач в это время проворачивал под ребрами тупой ржавый крюк, разрывая живую дышащую плоть и превращая ее в кашу. От такой боли остается либо заходиться хрипящим воем, как зверь под ножом забойщика, либо молчать, потому что слов, чтобы выразить ее — просто не существует ни в одном языке, не придуманы еще.

Сорвись сейчас Ожье, обрушь на голову юноши негодующую отповедь — было бы легче и проще! Дурной норов сказал бы сам за себя, и за едким словцом не пришлось бы лезть в карман. Но мужчина молчал. Ожье стоял, отвернувшись лицом к единственному окну, и не торопился ни с упреками, ни с поручениями.

…Это было странное ощущение. Как натянутая тетива. Как предчувствие гона. Равиль не мог бы сказать, что не так и кто виноват, но — что что-то «не так» до самого края, знал точно! Чуял многожды ученной рыжей шкуркой и этой своей новой болью, к которой, оказывается, успел уже притерпеться.

Что дальше? Что делать? Снова кусаться, огрызаться или хитрить и юлить? Упасть в ноги, признаваясь в тайном и явном, и самом сокровенном, либо же врать о свалившейся вдруг неземной любви, чтобы хотя бы окончательно не уронить себя в грязь в самых дорогих, таких суровых сегодня глазах… Только, Равиль очень сомневался, что у него набралось бы сил на складный обман и изобразить нечто, хотя бы отдаленно похожее на правду перед НИМ. Не говоря уж о том, что просто не смел. Он лишь ждал своей участи.

И дождался: Ожье наконец развернулся и смерил юношу взглядом, от которого его едва не пригнуло к земле. Равиль опустил ресницы на долю секунды раньше, чем они должны были встретиться глазами, но отчетливо чувствовал на себе этот медленный, давящий непосильной ношей взгляд, наполненный смыслом, которого он не мог понять, как ни старался…

— Вы… Вы хотели дать мне какое-то дело… — напомнил Равиль, едва совладав с голосом, и неуютно поведя плечами.

Он стиснул зубы, незаметно прикусывая внутреннюю сторону губы — слабая боль всегда отрезвляла и помогала собраться…

А в следующий момент Ожье оказался прямо перед ним, преодолев незначительное расстояние и обогнув огромный, заваленный всяческими бумагами стол в несколько широких шагов. Крупные ладони обняли лицо бережно, но неумолимо, заставляя откинуть голову:

— Посмотри на меня!

Это был приказ, которому невозможно не подчиниться, но юноша упорно отводил глаза: то, что происходило, вдруг оказалось страшнее, чем даже самое откровенное презрение и прямое распоряжение немедленно покинуть дом на все четыре стороны. Это было слишком… остро? Больно? Равиль не смог бы сказать сам.

— Рыжик-рыжик! — прозвучало приглушенно. — Горе ты мое, что же ты делаешь…

Нота упрека почудиться не могла, и Равиль не выдержал, — вывернулся решительно, прожег мужчину отчаянно возмущенным взглядом.

— Я просто хочу, чтобы меня любили!! — вырвалось само собой. Полностью скрыть горечь он тоже не смог.

— Я тебя люблю, — просто, как само собой разумеющееся сообщил Ожье.

Затишье… юноша застыл в его руках на мгновение. И вдруг…

Равиль дернулся, как будто в него попала молния. Отшатнулся в сторону и стал осторожными шажками отступать до двери, ошеломленно, почти с ужасом смотря на нахмурившегося мужчину расширенными глазами:

— За что?!

Лицо покинули последние краски, так, что он сравнялся цветом с собственной рубашкой. Юношу заколотило как в лихорадке.

— Да как вы можете?!! — исступленно выдохнул Равиль, не переставая отрицательно мотать головой. — За что! Я… я же вас… На самом деле!!!

Он рванулся, дергая на себя массивную резную панель, охваченный одним единственным желанием — оказаться как можно дальше, в каком-нибудь темном уголке, где его никто не найдет, и можно будет перевести дыхание и зализать новые раны.

Он не успел — Ожье оказался быстрее:

— Равиль?! — в голосе мужчины был уже страх, но юноша его не слышал, сосредоточенный целиком на том, чтобы еще и не расплакаться как обиженному недорослю.

— Не смейте! — Равиль сопротивлялся хватке на плечах так, как будто от этого зависела его жизнь.

Уж рассудок точно!

— Не смейте…

Не смейте так лгать, это же хуже любой муки!

Нет, любимый никогда бы не стал так врать, не стал бы издеваться над чужой болью! И от этого еще хуже: от того, что иной «любви», чем была до сих пор, у них не будет…

— Пустите! Пусти…

— Малыш, да что с тобой?! — Ожье не шутя тряхнул отбивающегося юношу.

…Единственное, чего он по-настоящему хотел — быть любимым не кем-то, а именно этим человеком. Во всех смыслах слова «любимый» — и в единственно верном! Куда там идолам и божествам — все они меркли перед тем, кто наиболее полно воплощал собой понятие «мужчина»… Он бы жизнь ему отдал: прожить жизнь ради кого-то гораздо труднее, чем в порыве из-за кого-то умереть. Он не мог уйти, а теперь не мог больше оставаться… Вынести все это.

И когда все невозможности сошлись вместе — в руках Ожье, в качестве вознаграждения за честное признание, оказалось лишь бесчувственное тело.

Обеспамятовавший юноша у него на руках казался невесомым, почти бесплотным. Безгранично хрупким — до замирания сердца. Как видение… призрак мечты. Он смотрелся тонкой веточкой, бледным весенним побегом на пасмурной проталине — и это его дикий кусачий лисенок?

Ожье словно впервые его увидел: какие нежные у его мальчика ресницы… линия гладкой щеки и высоких скул невыразимо трогательна. И сколько уязвимости в изгибе губ, открытой шее, беззащитной ямочке между ключиц, сколько обреченной упрямой гордости в всегда прямом развороте плеч, дерзко раскинувшихся крыльях бровей… Почти прозрачные тонкие ладошки и длинные идеально ровные пальцы с местами по-детски обкусанными ногтями… Господи, он же и есть ребенок почти, ему же едва 18-ть, да еще всякой мразью истоптанный по самое некуда!

Бережно уложив Равиля на кровати в комнате, которую тот занимал, мужчина попросту разорвал шнуровку на вороте, чтобы облегчить ему вздох, осторожно отвел с лица спутанное облако кудрей. Лисеныш…

Когда он стянул башмаки, еще не полностью пришедший в себя юноша с судорожным вздохом дернулся в попытке толи отвернуться, толи свернуться, толи оттолкнуть того, кто его касался.

— Шшш, — Ожье придержал его легонько, — тише, рыжик… тише, успокойся, маленький…

От звука его голоса, Равиль рванулся сесть, задохнулся, закусив в раз задрожавшие губы, и рухнул обратно на постель с еле слышным всхлипом:

— Хватит!!!

— Хорошо, лисеныш, я сейчас уйду, — приговаривая с ласковой силой, мужчина уложил его удобнее и отстранился, выпрямляясь, — ты только успокойся немного! И не вставай, тебе сейчас не стоит…

Он давно знал, что привычка Равиля держать все в себе рано или поздно может обернуться тяжелым срывом, и в этот момент преобладающими чувствами были тревога и страх за него. Они рвали надвое от желания обнять парнишку, гладить, шептать в ушки что-то глупое, но успокаивающее, и сознанием того, что как видно, именно его присутствие для юноши сейчас невыносимее всего и может обернуться чем еще похуже.

Ожье было не по себе. Обморок, точно высверк молнии, осветил до поры скрадывающиеся повседневностью особенности и акценты в чертах, и теперь бросалось в глаза, что мальчик измучен, зачах, уязвлен и истерзан переживаниями. Когда у Равиля больше не осталось сил натягивать на себя привычную маску бодрого бесстрастия или азартного отпора, становилось видно, что от впечатлившей переборчивого торговца яркой вспышки осталась болезненная тень.

Неужели это его вина? И если да, то в чем?

«Рыжий мой звереныш…»

Мужчина не сразу отвернулся, лаская взглядом то, что по своей же воле отказался ласкать иначе — и куда их это чертово благородство завело?

Но по-другому не мог. Как оказалось, даже бессознательно не мог допустить мысли, что пуганный лисъ ластился бы к нему из чувства долга, признательности. Собака, вон, тоже руки лижет и хвостом виляет от радости!

А его мальчик заслуживает совсем другого, и сам он другой, и не простил бы чего-то подобного обоим, а еще точнее — занес бы в длинную графу «неотложные нужды», чтобы потом постараться надежно забыть все, как своих прежних хозяев… До следующего кошмара.

За что? Действительно, за что — юноша даже договорить не смог! За что было взваливать на него выбор между долгожданной нечаянной свободой выбора и благодарностью к спасителю, уважению и привязанностью к старшему товарищу?

Ожье взглянул в помертвевшее, отрешенное ото всего личико, и ничего не сказал больше. Не сделал, шагнув через порог распахнутой двери навстречу шелесту женских юбок.

«Я тебе не хозяин, малыш. У тебя не должно быть хозяев, только любовь и счастье».

* * *

Нет ничего хуже, чем война в доме. К великому облегчению, Катарина Грие встретила мужчину гораздо спокойнее и сдержаннее, чем могла бы жена, муж которой устроил выяснение отношений с любовником, приревновав того к ее же брату.

Увидев сквозь дверной проем за плечом Ожье заботливо уложенного на кровати юношу, она лишь пожала плечами, заметив задумчиво без тени издевки:

— А ты будешь хорошим отцом.

Именно подобное ровное замечание удивило, как ничто иное! Конечно, между ними существовала договоренность, но та легкость, с которой молодая женщина приняла возможные отношения супруга с хорошеньким мальчиком, как собственно и самого мальчика — неизвестно откуда и кого — под семейной крышей, не могла не поразить. Ожье даже не нашелся сразу, что сказать ей, но смысла откладывать разговор или кривить душой не находил.

— Как ты понимаешь, он для меня совсем не сын, — четко и недвусмысленно сообщил мужчина, прямо глядя жену.

Откровенность и категоричность его признания тоже удивили Катарину.

— Надо же… — она несколько растеряно покачала головой, с интересом вглядываясь в мужа, — как оказывается у вас все… — подобрать подходящее определение получилось не сразу, — запущено!

— Прости, — уронил Ожье, но сожаления в тоне не было.

— За что? — женщина снова небрежно пожала плечами. — Любовь и верность можно понимать по-разному. Жена выходит за мужа и приносит ему клятвы. Как бы там ни было, но о своих я пока не пожалела.

Катарина говорила искренне. Страсти приходят и уходят, чувства нежные — тем более материя тонкая, эфемерная. Зато мало кто из мужчин оказывает жене подобное уважение, а уж что бывает при его отсутствии, она довольно насмотрелась в отчем доме.

К тому же, честность и прямота очевидно лишь расположили мужа к ней еще больше. Ожье восхищенно помотал головой и, взяв за руку, не поцеловал ее, а сжал, как пожал бы руку товарищу и надежному партнеру. Что ж, по крайней мере, одна проблема во всей этой ситуации, ему не грозит! И хотя бы этому уже можно порадоваться.

Катарина ответила на пожатие мужа не менее твердым и уверенным.

— Я послала за лекарем, — деловито сообщила она, возвращаясь к насущным заботам.

Молодая женщина уже отошла, но у лестницы внезапно задержалась:

— Этот мальчик вам дорог. И я тоже не желаю ему зла. Я не знаю, что произошло между вами, и не буду лезть в ваши отношения, но не могу не предупредить. Ксавьер умеет добиваться своего не только в ведении дел, однако он не тот человек, который может составить чье-то счастье. Я уверена, отец знает больше моего, но во-первых, в последнее время пресловутое ведение дел зависело от Ксавьера, и потом, мужчины обычно относятся к таким вещам по-другому. Пока речь не заходит об их дочери. Или сыне. Или НЕ сыне, — Катарина обернулась к мужу, позволяя увидеть, что она не шутит и не играет. — К тому же, мой братец прекрасно умеет… обстряпывать свои делишки и заметать следы. Если бы не болтливый язык Дамиана, я бы может тоже ничего не узнала, при этом прожив с ним в одном доме. Но Дамиан дурак, а мне не хочется думать о том, чего он может НЕ знать.

По мере ее слов, Ожье хмурился все больше. Чутье его никогда не подводило и сидеть сложа руки, ожидая у моря погоды, он тоже не умел. Однако как бы все не обернулось, пострадает в первую очередь Равиль…

Пат. Либо рано или поздно новый срыв, в случае если Ожье начнет давить и запрещать. Либо мальчиком попользуются, наиграются и бросят — глаза заволокла белая пелена от одной мысли даже не о чем-то подобном, а уже от самого первого предположения…

Выход есть, потому что выход есть всегда. И он его найдет!

— Спасибо, — поблагодарить жену Грие не забыл.

Катарина коротко кивнула в ответ.

* * *

Первым осознанным чувством стал дикий стыд. Боль уже ощущалась как нечто само собой разумеющееся и привычное, а вот стыд был обжигающим. Даже открывать глаза было мучительно, и никакого желания это делать Равиль не испытывал, прикусив губы, чтобы не скулить в голос.

Хлопоты вокруг него и приговоры явившегося с похвальной скоростью врачевателя, только подливали масла в огонь.

— Ох уж молодость-молодость! — с лукавой улыбкой вздыхал щуплый сутулый лекарь с вдумчивым морщинистым лицом, пуская юноше кровь. — Кровь играет как крепкое вино, и главное, чтобы она не ударила в голову…

Голова в самом деле раскалывалась, немилосердно ломило виски. Равиль пытался просить, чтобы его просто оставили в покое, но безуспешно.

— О! — восхитился метр Парри, услышав арабское понятие, — приятно видеть образованного человека!

Следующее слово, пришедшее юноше на ум, было далеко не столь ученым и почерпнуто из лексикона заядлых клиентов заведения братьев Пайда. В этот момент больше всего на свете хотелось тихо умереть. В одиночестве.

— Аль-хиджама, — продолжал меж тем вещать пожилой медик, пристально следя за тяжелыми темными каплями, падающими в медный тазик, — как наверняка известно такому достойному молодому человеку, приветствуется почитателями Аллаха, столь сведущими в науке, коею почел своим призванием ваш покорный слуга. Пророк Мухаммад говорил: «Целительная сила находится в трех вещах: в глотке меда, в кровопускании и прижигании. Пророк делал кровопускание в верхней части спины, меж лопаток и на шее, но вена на руке в нашем случае более удобна…».

Он даже подмигнул юноше, чем окончательно ввел Равиля состояние прострации.

— Горячка чувств может быть весьма опасна, и перейти в горячку более прозаическую, — наставительно закончил метр Парри, перевязывая его руку и вливая в и без того замученного, несчастного юношу нечто, разившее валерианой, настолько, что оставалось удивляться, как сюда еще не сбежались все коты в округе.

И удалился, авторитетно заявив чете Грие:

— Я вижу недостаток флегмы и явный избыток черной желчи. Советую, не потреблять горячую пищу.

За его спиной супруги не сговариваясь переглянулись, Равиль же к этому времени уже крепко спал, как может спать только измученный до крайности человек.

Он проснулся лишь следующим утром, еще до рассвета, и не торопился ни вставать, ни оповещать кого-либо о своем самочувствии. На свежую голову стыд накрыл юношу с удвоенной силой, как штормовая волна.

Да что же с ним творится?! Господи, это же надо до такого докатиться… Закатить истерику, как буйнопомешанному, куда там пляске Святого Витта, а потом грохнуться в обморок, как перетянутая корсетом хлипкая барышня. И было бы из-за чего! Из-за простых слов, означающих, что за него беспокоятся и заботятся, что он не пустое место, о котором забывают сразу, как только вынут член из растраханной задницы, успешно облегчив себе напряжение в чреслах.

Чего на стенку лезть, ведь не было у него никогда ничего даже близко напоминающего подобное отношение! Ну не любит его Ожье в лирическом плане, так, как говорится, любовь предпочитает равных, а по сравнению с Ним Равиль и есть мелочь… В любых смыслах.

Ни один человек никогда не сможет с ним сравниться, и мечтать о взаимности, пожалуй, действительно было глупо и самонадеянно, — четко обозначил для себя юноша.

И сорвался он глупо! Ведь сам все решил, определил, что его безумие больше продолжаться не должно. Он может так жить, сможет научиться испытывать к другому мужчине привязанность, влечение, интерес. Сможет переступить свое прошлое общей подстилки и начать жизнь с чистого листа… Да и, спрашивается, может ли Ожье относиться к нему иначе, чем к недоразумению, после эдаких ребяческих выходок?

Юноша встал с постели и занялся своими повседневными обязанностями, не обращая внимания на слабость. А когда с утра пораньше заявился Ксавьер со своим предложением, Равиль больше ни минуты не сомневался в своем поступке.

— Ты что-то бледный сегодня, — Ксавьер сидел рядом, обнимая юношу за плечи, и второй рукой как всегда накручивал темный локон на палец.

— Нездоровится, — это была почти правда.

— Не из-за вчерашнего ли? — приподнял бровь мужчина, о скандале он уже знал от слуг, пусть и не в подробностях.

— Нет, — коротко уронил Равиль.

— Что произошло?

— Ничего особенного.

Равиль слегка отстранился, поморщившись: соврать получилось не очень складно. Обманывать не хотелось вовсе, но не заявлять же прямо «я люблю другого, а тебя еще только попытаюсь, уж не обессудь»…

— Поль, — серьезно и где-то даже проникновенно вдруг обратился к юноше Ксавьер, неумолимо прижимая его к себе все плотнее, — малыш, ты ведь знаешь, что нравишься мне. Очень нравишься. Я бы сказал «люблю», но это слишком громкое слово, и упоминать его пока рано. Но… я уеду еще до конца месяца и надолго.

Распахнув глаза, Равиль растеряно ждал продолжения, и оно не замедлило последовать.

— Я прошу тебя поехать со мной.

Предложение было настолько неожиданным, настолько не походило на все, что юноша мог ожидать, что он не сразу нашелся, что сказать, да и вопрос вырвался до нельзя глупый:

— Для чего?

Не такая уж и глупость, хотя как посмотреть. Ксавьер от души рассмеялся, — а то могут быть какие-то сомнения для чего!

— Поль! Ты чудо… — развеселившийся мужчина легонько чмокнул юношу у ушка, не обратив внимания на то, что Равиль едва не дернулся в сторону, но сдержался в последний момент и только тихо перевел дыхание. — Во-первых не «для чего», а потому что. Потому что я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Я хочу, чтобы мы были вместе, а как я слышал, потомки римлян на связь двух мужчин смотрят более свободно…

Судя по знакомой складочке меж бровей, мальчик задумался.

— Если тебя волнует повод и твое положение, то ты знаешь язык куда лучше меня и переводчик бы не вызвал удивления… Я не принуждаю тебя, как видишь, лишь прошу подумать и выбрать!

Было ли дело в мастерстве охотника, или же в том, что жертва была уже загнана, но ни одна стрела не прошла мимо. Обрушь Ксавьер парню на голову заверения в пылкой любви, внезапно вспыхнувшей для него путеводной звездой, Равиль бы попросту не поверил. Либо испугался бы, а еще вернее, на собственном опыте ощутив, насколько мучительным может быть безответное чувство, не решился бы воспользоваться им, зная, что никогда не сможет ответить с такой же силой. Однако он услышал не о великой любви, а о взаимном влечении и готовности дать ему возможность стать чем-то большим. Это юноша понял, ведь и сам подразумевал нечто подобное.

Кроме того, решение оставалось за юношей, и Ксавьер ждал его, не безразличный к мнению своего возможного любовника… А занятие переводчика, — что как не уважение? Ведь тогда он будет получать свое содержание за работу, а не за место в постели господина… Равиль не девушка, чтобы ждать предложения руки и сердца, однако то, о чем ему говорил Таш, походило именно на него за исключением само собой венчания. Ему предлагалась не случайная интрижка между делом, а долгие, и значит, постоянные отношения — не этого ли он хотел и ждал?

Мальчик молчал, и Ксавьер мягко заметил:

— Я тебя не тороплю, малыш.

Юный Поль не обманул его ожиданий, тут же вскинув на мужчину задумчивый взгляд:

— Когда вы уезжаете?

— Недели через две. Если ты согласишься, задерживаться мне будет не зачем…

Равиль снова отвернулся. Упускать такую возможность — вот что было бы глупо! Что касается отъезда, — сам ведь решил научиться жить без Ожье. Не видя его изо дня в день это должно быть легче, и возможно, долгие мили между ними успокоят упрямое сердце, а боль неутоленных желаний сменится обычной естественной благодарностью и признательностью… Ведь говорят, что потом вспоминается только хорошее, а Ожье ему ничего дурного и не делал.

И все же он не смог произнести единственное слово, которого от него ждали:

— Я скажу завтра, хорошо?

— Конечно, — Ксавьер нежно улыбнулся, поправляя юноше волосы, и заметил, поднявшись. — Грие не имеет права тебе запрещать, если ты волнуешься об этом. Он опекун тебе, а не хозяин как рабу, и не может мешать.

На самом деле, Таш был уверен, что Ожье не только вмешается самым решительным образом, но и даже надеялся на это. Было бы замечательно, если бы лисенок взбрыкнул, хотя бы из чувства противоречия, столь свойственного вчерашним подросткам, и пожелал своему попечителю не соваться с проверками под чужое одеяло. Тем более, уж чья бы корова мычала!

— Если захочешь, я сам поговорю с ним, и… я приму любое твое решение, малыш.

О да, какие могут быть сомнения!

— Я скажу завтра, — упрямо повторил юноша, так и не подняв глаз, пока мужчина не ушел.

Он думал не о том, помешает ли Грие ему сойтись с Ксавьером, а о том, что помешало им с самим Ожье. И наверняка не позволит начать что-нибудь серьезное с любым другим. Равиль представил, что Таш узнает о том, какую именно «школу» прошел «малыш Поль» и содрогнулся. Не справедливо, что он может надеяться на счастье лишь обманом, но прошлое уже не изменить.

И прежде, чем решать окончательно что-либо Равиль твердо вознамерился изменить то, что еще возможно. Собрав все имеющиеся у него скромные средства, юноша не мешкая направился на поиски человека, который мог бы ему помочь в таком щекотливом деле, разминувшись с разыскивавшим его Ожье на пару минут.

* * *

Господи милосердный, он уже забыл, что это за адская боль! И вообще отвык от боли не в смысле красивых страданий о неразделенной любви, а в самом обыкновенном, физическом. Разнежился! — Равиль сцепил зубы и сосредоточился на том, чтобы стоять прямо, дышать ровно и не хрустеть зубами слишком громко.

…Отдавая отчет в том, что именно он собирается сделать, а ситуация чревата самыми разнообразными неприятностями, юноша не тратил время на пустые метания по городу и не пустился по злачным закоулкам в поисках сомнительных личностей в помощники. Надеясь, что его выслушают, а вознаграждение окажется достаточным, он направился прямо к тому, у кого его тайна будет надежнее, чем золотой в казне ростовщика-еврея, и кроме того имеется достаточно опыта в манипуляциях подобного рода. Стражник у ворот тюрьмы даже соизволил проснуться ради такого вопроса, оглядел просителя с ног до головы и обратно, хмыкнул чему-то, но все же за небольшую мзду соизволил сообщить мальчишке, где он может найти Черного Ги, городского палача.

Долго искать Равилю не пришлось.

— А что, скажете, простое это дело? — разорялась перед товаркой прямо на крыльце ни чем не примечательного дома пухлая женщина средних лет. — Скотину как следует забить и то не у каждого получится, а то человек, хоть, и прости Господи, грешник! Тут сноровку иметь надо: вот дай какому дурню плетку самую что ни на есть обыкновенную, вроде той, какой Мартен что мерина своего, что женку учит, так не дай чего, и той, забьет ведь беднягу раньше чем дознание начнется! А твой, кума, к делу со смыслом подходит, Гийом его хвалил. Говорил, будет из парня толк в ремесле…

Юношу передернуло, но отступать было нельзя. Не самому же…

— Дома ли… господин Гийом? — обратился к женщине Равиль, успешно изображая уверенность, которой не испытывал вовсе. — Мне нужно с ним поговорить…

— Дома, дома, — тетка, оглядела его еще более подозрительно, чем стражник, отловила кого-то из мальчишек, возившихся тут же на улице, дала подзатыльник для пущего рвения, отправив по назначению.

Ждать пришлось долго, а взглянув в вытянутое костистое лицо с крупным носом и темные глаза под набрякшими веками, Равиль понял, что говорить следует быстро и строго по делу.

— Я прошу простить меня, что отвлекаю, но мне нужна ваша помощь и я могу заплатить…

— Именно моя? — усмехнулся Черный Ги.

— Ваша, — подтвердил юноша, понемногу возвращая себе уверенность. — Ваша работа…

— Идем, — опять оборвал его кат, мотнув головой в сторону задних дворов.

— Что же это твой поручитель, совсем из ума выжил, что отправил ко мне с «заказом» да еще среди бела дня, — Ги не спрашивал, и в спокойном глуховатом голосе явственно скользнуло осуждение.

Равиль едва не споткнулся, представив, что можно заказывать у палача, но странным образом страха убавилось. Значит, есть надежда, что его просьба не будет из ряда вон выходящей, и «честный ремесленник» согласится на небольшую приработку.

— Вы не поняли, я не прошу ни о чем… сомнительном! — юноша развернулся, опять встречаясь взглядом с Ги. — И много труда у вас не отнимет. Я пришел именно к вам, потому что кому как не вам разбираться в огне и железе… И какие следы они оставляют.

Без долгих проволочек Равиль избавился от верхней одежды, не глядя сбросив на какой-то чурбак, развернувшись спиной, задрал рубаху и оголил поясницу почти до самой ложбинки меж ягодиц, выставляя на обозрение профессионала свою тайну. Когда равнодушные пальцы проехались по клеймам, юноша все-таки содрогнулся.

— Хм, — содержательно выдал Ги.

— Вы же видите! — голос дрожал слишком заметно. — Это не знак за преступления и не этой страны. Мой нынешний господин знает о них, он и вытащил меня… Но… это прошлое, а я хочу жить не оглядываясь больше! В ваших силах сделать это обычным шрамом!

За спиной царило молчание.

— Я заплачу! У меня есть деньги, немного, но есть… — Равиль уже не столько убеждал, сколько умолял. Он и сам не мог сказать, почему ему вдруг так важно стало избавиться от клейм. — Я выполню все, что вы потребуете…

— Ну что ты можешь выполнить, я вижу на твоей заднице, — равнодушно заметил Ги, заставив юношу вспыхнуть. В глазах защипало: такого унижения он, пожалуй, не знал и на рынке!

— Я не!..

— Цыц.

Наверное, вот таким спокойным тоном он и объясняет своим подмастерьям «урок»…

— И когда же ты намерен?

Равиль вопрос понял, и выпалил, так и не опустив руки и стоя перед мужчиной с приспущенными штанами:

— Сейчас! — потому что второй раз придти просто не сможет даже под страхом «санбенито» до конца дней.

Черный Ги сухо назвал цену, услышав которую Равиль побледнел, почти до крови прикусив губу.

— У меня нет столько… — чтобы собрать нужную плату, у него уйдет не один месяц.

На миг мелькнула идея одолжить, но у кого? Единственной кандидатурой оставался по-прежнему Ожье. Однако он наверняка заинтересуется, для чего необходима настолько крупная сумма, и юноша почему-то был уверен, что Грие не одобрит его затею. И продать нечего, кроме себя у него ничего нет…

— Достань, — с прежним равнодушием предложил кат, словно подслушав последнюю невеселую мысль. — Вижу выкручиваться тебе не впервой, да и в другом опыта не занимать. Тоже подспорье.

Пробирающий до нутра, взгляд Ги задержался на полоске обнаженного живота юноши, прямо указывая на подтекст замечания. Задохнувшийся Равиль пошел радужными пятнами. Он отступил на шаг, руки сами, без участия сознания торопливо заправляли одежду.

— Спасибо за совет, — сквозь стиснутые зубы выдавил юноша, набрасывая на плечи упелянд и затягивая пояс.

Это трудно было назвать оскорблением, на правду не обижаются, но небрежное замечание ожгло хуже железа, и решимость избавиться от клейм приобрела твердость гранита. Слезы настырно лезли из глаз, однако Равиль в этот раз не дал им воли. Что с того, подумаешь, придется найти кого-нибудь другого, не столь требовательного, или придумать, как свести проклятые метки не прибегая ни к чьей помощи, — и только.

Он уже сворачивал на соседнюю улочку, когда догнавший его Ги заметил по обыкновению кратко:

— Не туда.

— Что? — от неожиданности Равиль остановился, не понимающе уставившись на него.

— Нам в другую сторону, — сообщил мужчина, и, ничуть не сомневаясь, что парень направится за ним, пошел нужной дорогой.

— Куда? — спросил юноша в спину, окончательно растерявшись и переставая понимать этого откровенно жуткого человека.

— По-твоему, — Гийом дернул губами в усмешке, оглянувшись через плечо, — я инструмент с собой неразлучно таскаю? Моя работка, знаешь ли, не из тех, которую на дом берут.

Равиля передернуло снова, а к тому времени, как они добрались до назначения, уже колотил не шуточный озноб. Ежась под любопытными взглядами немногочисленных обитателей места, куда обычный человек по своей воле шагу не ступит, и входя следом за Ги под сумрачные своды, юноша ощутил себя едва ли не погребенным заживо, хотя точно знал, что выйдет отсюда беспрепятственно. Он старался не оглядываться по сторонам и остался стоять у порога, пока мужчина уже деловито разводил огонь.

— Что встал? — Ги наконец обернулся и слегка нахмурился. — Не поздновато ли раздумал?

— Я не раздумал! — Равиль шагнул к лавке, на которую ему кивнули.

Помещение представляло собой скорее подсобку с каким-то подобием оконца даже, но от этого легче не становилось. Бессознательно обогнув по крутой дуге стеллаж с любовной аккуратностью разложенным инвентарем, юноша опять замешкался, нервно теребя пояс. При виде орудий, методично отобранных Ги, глаза стали квадратными.

— Чтоб не растягивать удовольствие, — основательно объяснил палач, — нам с тобой сейчас в том нужды нет.

Равиль кивнул.

— Раздевайся же, — усмехнулся Гийом Барро, городской палач. — Уж поверь, голых задниц я навидался, и даже вовсе без кожи случалось.

Равиль моргнул на подобное заявление, кажется, держась уже из последних сил, и в несколько мгновений избавился от одежды. Он сам лег животом на ту же лавку, но когда ловкие сильные руки сноровисто начали его привязывать, дернулся:

— Зачем?

— За тем. Я ж с тобой не спорю, какой член лучше, — осадил его Ги, и Равиль покорно дал себя привязать.

Он слышал как кат подробно прощупал каждое из клейм, бормоча себе под нос что-то о недоделках, которым самим руки бы оборвать следовало и в одно место вставить. Потом раздалось:

— Ну никакого понятия нет! — припечатал сверху вывод. — Скоты.

Пожалуй, Равиль был с ним согласен в этом вопросе, но в следующий миг захлебнулся криком от боли.

— М-да… — в рот ткнулось что-то, напоминающее рукоять. — А то зубы искрошишь…

Точно рукоять, потому что оплетку юноша прокусил до самого основания где-то уже через минуту. Очнулся же он от того, что его методично хлестали по мокрым от воды щекам. Открыв глаза, Равиль понял, что лежит на той же лавке, но уже на спине и без веревок, а ниже поясницы все заходилось от боли.

Он попробовал повернуться, подтянул колени и тут же понял, что это было ошибкой. Жгучая волна накрыла с головой, в глазах потемнело. Равиль едва не упал с пресловутой лавки, запах паленой плоти бил в ноздри, и его просто вывернуло едкой желчью, а в довершении к этому, движение отозвалось жестокой судорогой, скрутившей все тело.

Черный Ги придержал юношу без тени сочувствия, но и без показной небрежности тоже, вновь укладывая животом вниз. Отдышавшись, Равиль бездумно потянулся туда, где еще утром располагались клейма, а сейчас казалось пылал настоящий костер, но его усилий не оценили — юноша тут же получил по рукам.

— Не дергайся, цел твой зад! Даже в самый раз по назначению…

Равиль только сдавлено промычал в ответ что-то невразумительное. Ощущение было такое, словно палач не просто выжег шрамы, сделав неузнаваемыми, а содрал сзади всю кожу от лопаток до колен самое малое. Даже шею ломило!

Ориентируясь по слепящим сполохам под веками, юноша догадался, что Ги смазывает ему чем-то ожог, следом легло полотно.

— Чтоб хоть до дома дошел, — объяснил мужчина. — Только снимешь сразу, иначе с мясом отдирать придется, когда присохнет.

— Спасибо… — наконец смог просипеть что-то более-менее внятное Равиль, стиснул зубы и привстал, упираясь локтями в дерево, чтобы было удобнее накладывать повязку. Как он пойдет домой, юноша представлял слабо.

— На четырех костях привычнее? — поддел его Ги, оценив позу стоявшего перед ним абсолютно голого мальчишки.

Прежде чем Равиль успел придумать ответ или обидеться, поднял его, развернул, и сноровисто влил в хватавший воздух рот какую-то дрянь, от которого парень зашелся кашлем, отозвавшимся новыми мучительными судорогами. Судя по всему, на какой-то миг он опять провалился в беспамятство, потому что когда в следующий раз открыл глаза, палача нигде не было.

Ги вернулся через минуту и удовлетворенно кивнул при виде садящегося юноши. Когда у губ снова оказался край горлышка, Равиль панически дернулся.

— Вино это, — кат без труда пресек его жалкую попытку увильнуть.

Равиль упрямо мотал головой. Только вина ему еще и не хватало, чтобы окончательно протянуть ноги!

— Церковное! — укоризненно заметил палач, ловко завершая экзекуцию. Все же поинтересовался, — идти сможешь?

Равиль утвердительно тряхнул головой, от чего камора поплыла куда-то в бок и в сторону.

— А ты молодец, крепкий! — усмехнулся Ги, усаживаясь напротив, пока юноша пытался собраться силами хоть немного и для начала просто одеться. — Крепче, чем кажешься.

Палач покачал головой в задумчивости, с интересом наблюдая за его потугами и продолжая излагать свои рассуждения о человеческой природе:

— Да, не по каждому сразу скажешь на что он способен… Один вроде и держится, и человек достойный, и на вид, как дуб, а едва прижмешь — отца с матерью продать готов. Или вот скажем, был у меня не так давно навроде тебя пацан. Молоденький и тоже по «мужской части». Глянешь на него — ну в чем душа держится, с одного удара ведь плетью перешибешь, да и дите — пальцем погрози, заплачет… Ан нет! Веришь ли, до тисков дошли, тут уж все, считай калека… На руки, на ноги. Кричать-то кричал, все кричат, а слова о ком его спрашивали не сказал! Ну, тут уж не мой брак, всякое случается.

Равиль к этому времени уже накинул упелянд и поднялся, не застегивая его. Когда вставал, юношу шатнуло, и он был вынужден опереться на стену.

— Возьмите, — Равиль кивнул, на оставшийся на лавке кошелек… — Это все, что есть сейчас, остальное я отдам, как заработаю…

— Не нужно, и этого хватит, — в усмешке метра Барро проскользнула даже нота доброжелательности.

— Я отдам, — твердо произнес Равиль, глядя себе под ноги — так голова кружилась меньше.

— Ну, тогда возьми на сдачу, — Ги буквально сунул ему в руки кувшинчик с чем-то жирным и пахнущим тиной. — Пригодится.

Равиль не стал спрашивать что это за мазь и из чего она, просто поблагодарил еще раз, сосредоточенный на том, чтобы теперь покинуть это место.

Путь до ворот показался бесконечным. Равиль останавливался, пережидая головокружение и особенно жгучий приступ боли, которая на каждом шаге прошивала позвоночник, сводила таз, и заставляла колени выделывать па, каких не увидишь и в самых причудливых танцах. Ничего… теперь надо просто добраться до дома, потом подняться по лестнице, потом дойти до кровати и все… Ничего сложного… Абсолютно ничего! Решительно не о чем беспокоится, и нечего сопли пускать, когда главное уже позади!

Выйдя за ворота, Равиль глотнул свежего воздуха и вроде бы не надолго стало получше. Но хотя, идти ему было не так уж и далеко, в конце он уже двигался короткими отчаянными рывками от одной поверхности, к которой можно прислониться, до другой, уговаривая себя на каждый шаг.

«Еще один… и еще… вот так, остался последний поворот и ты ляжешь… Еще чуть-чуть, вот уже и дом виден… еще… видишь, все хорошо… осталось только подняться и лечь… И потом будет все замечательно…»

Он смог. Он дошел. Ему не повезло только в одном:

— Поль?! Да где тебя носило! Все с ног сбились тебя искать! — напустилась на Равиля разгневанная Катарина, отвлекаясь от поручений кухарке. — И что это с тобой?!

— Со мной все в порядке! — юноша резко вскинул на нее голову.

И рухнул навзничь как стоял, потеряв сознание окончательно.

* * *

Сказать, что Ожье был взбешен — значит, ничего не сказать! Спроси его кто, он сам не смог бы с точностью ответить, когда еще ему случалось пребывать в подобном состоянии гневного исступления, темной ярости, — и да, почти не контролируемого бешенства… Могло бы быть хуже, — некуда. Полное абсолютное безумие! Край.

Предупреждение Катарины было не способно оставить его равнодушным, но Ожье в нем и не нуждался. Слишком далеко зашло его персональное сумасшествие к упрямому рыжему лисенку!

И не сказать, что самому ему это сильно нравилось… Тем не менее, он послал к чертям и дьяволам свое не маленькое самомнение — вполне заслуженное, к слову сказать, — гордость, восхваленную мужескость, согласно которой представителям сильного пола не положено заботиться о чувствах, тем более о чувствах других, а они должны приходить и брать то, что хочется — лесом всю эту шелуху! Равиль стоит куда большего!

Однако разговор с Ташем оказался хоть долгим, зато бессодержательным. После бесконечных хождений вокруг да около и всяческих обиняков и намеков, Грие наконец позволил себе сорваться. Он знал, что это ошибка, что ситуация не та, когда все можно решить нахрапом и наскоком… Но у самого безграничного терпения и выдержки все же наступает предел! И мало тогда уже не покажется.

— Оставь Поля, не играй! Что тебе нужно от парня!!

Ксавьер даже потупился, удачно изобразив смущение и скрыв злой огонек в глазах.

— А ты сомневаешься в том, что мне может быть нужно? — с ленцой поинтересовался он. — Что может быть нужно от Поля, кроме самого Поля? И кто тебе сказал, что я играю?!

— Тем хуже! — уронил Ожье, меряя взглядом соперника. Последующее предупреждение вырвалось само собой. — Не тронь его. Он еще мальчишка, а навидался всякого… Посмеешь — убью!

Это была совсем не шутка, что поняли оба. И оба не выдали удивления вырвавшемуся признанию. Ксавьер вежливо улыбнулся в серые глаза, искрящиеся от гнева, едва удерживаемого в сколько-нибудь приличных рамках: в своем успехе на любовном фронте он был уверен, а после противнику останется только кусать локти от бессилия.

А Ожье впервые в жизни позавидовал дворянам, даже самые нищие из которых могут себе позволить открыто пускать друг другу кровь за просто так, за фасон воротничка, не говоря уж о более серьезных поводах. Он ушел ни с чем, с чувством надвигающейся непоправимой беды в сердце. Оно не обмануло: Равиль исчез в неизвестном направлении, не взяв с собой ничего, кроме носового платка.

Наверное, впервые в жизни мужчина до конца прочувствовал, что значит терять рассудок от беспокойства. Рыжик Поль вроде бы мелькал с утра на складах и в конторе — Ожье даже это обстоятельство выводило из себя пуще не бывает! Вчера в обморок упал, кровь пускали, а он опять на ногах, из-за своих страхов, — совершенно беспочвенных страхов — снова доводит себя до истощения, физического и нервного. К кровати его привязать что ли, если уж до сих пор не успокоился и не понял, что не вышвырнет его метр Грие ни в коем разе, и попрекать никогда ничем не станет…

Рыжик, дикий его лисеныш! Но и утро не предвещало тревог, ничего необычного в поведении помощника Поля не заметили, пока не появился поблизости Ксавьер… У Ожье челюсти сводило судорогой от одного имени.

Однако он все же сомневался, что даже после вчерашней очередной неудачной попытки объясниться, Равиль просто сбежит даже за-ради исключительно великого чувства. Скорее он бы поверил, что ко внезапному исчезновению юноши приложил руку скользкий красавчик Таш, и отправил людей следить за тем, но все было бесполезно.

У Равиля нет никого, к кому бы он мог еще пойти в этом городе, да и вообще в мире… Мысль о том, что с лисенком могло что-нибудь случиться — мало ли что, сволочь какая в подворотне ножом пырнула за лишнюю монету — сводила с ума. Грие поставил на уши всех, кого мог, даже Филиппа Кера дернул — и удивил последнего до нельзя. Последующие часы, пока его не нашел посыльный от Катарины с известием — впору было записывать в личный кошмар, единственный и хорошо бы неповторимый…

К этому времени, Ожье утратил уже всякое соображение, о контроле речь вести не приходилось тем более. И в отличие от всех остальных, ему — не нужно было объяснять смысл жуткого ожога, с которым так называемый «Поль» вернулся к исходу дня.

Видимо, было что-то такое в его лице, когда Грие ворвался в собственный дом, снося все на своем пути, что слуги просто рассосались по углам, а супруга содрогнулась и побелела, глядя на мужчину, которого она полагала, что знает уже.

Катарина сама не смогла бы сказать, что бросило ее навстречу:

— Опомнись! — молодая женщина повисла на шее мужа неодолимым грузом. — Не тронь… В жару он… Не тронь, не простишь ведь сам…

Ее стряхнули как кошку.

Ожье шагнул в комнату и резко сдернул простынь, прикрывавшую спину распростертого ничком юноши. Оценил увиденное… швырнул материю на пол:

— Ты сам так решил! — процедил мужчина в тронутые дымкой полуприкрытые глаза. — Иди на все четыре стороны! Хоть к кому… Не держу.

Только кинул на выходе жене:

— Спасибо, Като, удержала…

Катарина молча поджала руки.

Холодно. Тело горело в огне, но на душе царил мертвящий холод… Жарко, душно, — окна раскрыты настежь, а все равно невыносимо! Холодно…

О чем грезишь, о чем стонешь? Получил ровно то, на что нарывался. Ни больше, не меньше.

Иди куда хочешь… — слова плыли под веками огненными буквами.

Сейчас можно было не прятать слез. Можно было рыдать, биться, наворачивая на себя простыни, грызть зубами подушку, выть, заходясь плачем. Объяснений придумывать не надо — чему удивляться, когда такой ожог! Уже никто не скажет, что там было и было ли что — ниже поясницы кожи не осталось, выжжено сплошной полосой, вытравлено все чуть ли не до кости, до живого мяса. На стенку полезешь от боли… Но слезы не шли. Совсем. Равиль тихо лежал, опустив веки, так что его можно было принять за спящего.

Изредка заходил кто-то из слуг, чтобы сменить компресс или освежить нетронутое питье. И все…

Что, неужели он рассчитывал, что у его постели кто-то станет бдеть сутками?!

Нет, не рассчитывал. Но оказывается мечталось, где-то в глубине души. Так глубоко, что сам себе не признавался.

А что толку, когда признался? Да, хотел. Даже не того, чтобы с ним носились как с тем синеглазым певчим в доме лекаря из Фесса, — не умирает ведь, — но хотя бы просто посидели рядом, взяли за руку… Чтобы можно было вот так, не открывая глаз, — представить себя любимым и нужным.

Любовь… — юношу едва не передернуло от этого слова. Неизвестно, может ли взлететь рожденный ползать, сие вопрос философский. Однако единственный, кого Равиль хотел бы видеть сейчас, теперь не придет даже чтобы просто пожалеть.

Он вспомнил, как на «Магдалене» Ожье сажал его себе на колени, гладил, пропуская волосы сквозь пальцы, и сухо всхлипнул, но тут же задавил порыв на корню. Потому что четко знал — в противном случае с ним случится истерика, какая и не снилась до сих пор, а он итак уже достаточно припадков закатывал, того и гляди решат, что в довершении ко всему еще рассудком повредился! Хватит бесполезных слез, пора вспомнить, что они ничего не меняют…

Попытка взять себя в руки вышла жалкой, зато пришлась вовремя: шорох тяжелых складок подсказал, что на этот раз явилась сама Катарина:

— Поль? Я вижу, что ты не спишь. Ты должен поесть, — категорично обозначила она причину визита.

— Не хочу, — в кои-то веки Равилю было плевать на вызубренный этикет и прочие правила, гласные и не гласные, тайные и явные, писаные и не писаные.

— Допустим, — избавиться от госпожи, тем не менее, оказалось не так-то легко, даже если в глубине души молодая женщина горела негодованием, с какой стати она должна разбираться с тем, что творится с дражайшим супругом и его… сердечным другом. Скажем так.

— И ты не пил лекарство!

— Не хочу!

— Или ты пьешь немедленно при мне, или я зову людей и его вливают насильно, — обозначила позицию Катарина.

Не озаботившись о том, насколько его прикрывает одеяло, Равиль резко сел, от чего снова отчаянно закружилась голова и замутило. Выхлебал залпом снадобье, не различая вкуса, под холодным взглядом «мадам Ле Грие», который казалось кричал: «Святая Дева, до чего же плачевное зрелище!»

— Тебе что-нибудь нужно? — поинтересовалась Катарина, после того как мальчишка отставил кружку и упал обратно на подушки.

— Ночная ваза! — прошипел Равиль.

Катарина и бровью не повела.

— Я распоряжусь. Потерпи, — вполне любезно сообщила она, прежде чем выплыть из комнаты «воспитанника» мужа.

— Мадам… — Равиль не выдержал, собственный голос звучал до отвращения жалко, — а метр Грие… где? Я… мне необходимо… сказать…

Невысказанное признание жгло изнутри, но он вовремя оборвал себя, по проверенному рецепту резко прикусив губу со внутренней стороны — где не заметно.

— Я прошу вас, мне очень нужно с ним поговорить, — испытанное средство помогло, и фразу Равиль выдал вполне внятно.

— ГДЕ метр Грие — МНЕ не известно. Как только вернется, я его извещу.

Катарина повела пышной прической, уже не скрывая осуждения, и ушла, оставив Равиля раздавленным окончательно.

* * *

Почти декаду юноша провел в постели, не вставая вовсе, и причина заключалась даже не в ожоге.

Палач действительно оказался настоящим мастером своего дела, не повредив более необходимого. К тому же, метр Парри утратил расположение Катарины (хотя она и не кричала о том на каждом углу) еще в прошлый свой визит, и лекаря звать не стали. Сомнительное неопознанное снадобье в кувшинчике, который Равиль чудом донес и умудрился не разбить при падении в отличие от собственной головы, — и то вызывало больше доверия, чем рассуждения о жидкостях, стихиях и флегестонах напыщенным тоном, полным чрезмерного энтузиазма.

Нет, выглядела рана, конечно, страшно — зрелище пробирало до дрожи! Но заживала хорошо, без признаков воспаления и сравнительно быстро для повреждений настолько глубоких. Видимо, все-таки тоска и апатия взяли над юношей верх и тот затих в каком-то жутком оцепенении, целиком сосредоточившись на своей боли, похоже, воспринимая ее как заслуженное наказание.

За что он и сам сказать не мог! За все сразу. За то, что уже никогда не выжечь, даже как проклятые клейма…

Он не понимал, не мог понять самой простой и очевидной вещи: что подожги он склады, — да хоть дом со всеми домочадцами — вынеси врагам и конкурентам на блюдечке все секреты своего покровителя, нож в спину воткни — Ожье простил бы! Не задумываясь, сразу, без объяснений и оправданий. Потом выслушал бы, вникнул во все бессвязные заверения, еще и утешать бы стал!

А вот того, что сотворил с собой мальчишка ни понять, ни оправдать не мог! Как ни старался — не находил причин. Точнее нашел, но одну…

Равиль у него год без малого, и из этого срока в наложниках-любовниках пробыл всего ничего. Людей, кто об том знал — по пальцам пересчитать можно, а распусти они язык, Ожье этот язык лично бы отрезал. Спускать штаны перед каждым встречным-поперечным парень тоже уже не обязан… Так что не в людской молве дело.

И хотел бы Равиль, истосковавшись по мужской любви, придти к нему — разве стали бы клейма помехой! Грие и так про него все знал, но разве когда обидел, упрекнул в чем? Наоборот! За все время пальцем не тронул, словом не задел… Разве что пылинки не сдувал.

Значит дело в том, что мальчик захотел придти не к нему. Вот собственно и все.

Шрам не клеймо, на его счет все, что угодно придумать можно. И что уж в том непонятного, что парнишка стремится начать новую жизнь во всех смыслах, да так, чтобы не оправдываться каждый раз за чужие грехи! Само собой, все это понятно, ясно и разумно, и сердце за него кровью обливается… Только одно «но», и перед этим «но» порой бессильны самые умные, умудренные жизненным опытом люди. Любовь — она и правда безумие, способна самые зоркие глаза застить, да так, что потом только остается самому себе изумляться беспомощно — что же это я, в самом-то деле, и я ли то был…

Ведь вроде взрослый состоявшийся человек, ответственный, уверенный в себе, успешный уважаемый купец. Не самый плохой муж — уж если судить по дошедшим через Филиппа отзывам близко сошедшейся с Мадленой Катарины… И чего только не перепробовал в свое время! Никаких причин нет в себе сомневаться — иди, и бери то, что хочется!

Не хочется брать. Целовать хочется, нежить, на руках носить…

И мысль, что есть на свете кто-то, — неважно кто, каких достоинств, все равно нет никого, кто бы одного его рыжего локона стоил! — ради кого лисенок готов изувечить себя, согласен валяться в постели, едва при памяти от боли… Эта мысль сводила челюсти так, что чуть зубы не стер в мелкое крошево!

Не было другого объяснения, и рад бы найти!

В глазах темнело, как не поседел еще! Убил бы обоих… Только сам, своими руками…

Нет, он не уехал, — не тот человек, чтобы бежать. Ожье погрузился в заботы — вот уж где о нем скоро жутенькая слава пойдет такими-то темпами! Что, кто не по его — в клочки рвал, там можно было не церемониться…

Еще землю купил, дом заложил — и Като приятно, и пригодится, и продать всегда можно. И с женой, каждую ночь в одну постель ложился — не то чтоб мстил неизвестно кому, не то чтоб кровь играла, но Катарина обманывать не станет, а у нее самое время для дитя…

Только ни разу не переступил порог, за которым лежал «Рыжик Поль»: ведь одно едкое слово, один гневный взгляд из-под пушистых ресниц — и правда убил бы!

Стало страшно. Страшно вдруг обнаружить в себе такую бездну и сказать ей «да»… Да, способен, если не со мной.

Еще страшнее — удержаться на краю.

* * *

У отчаяния своя смелость. Когда терять нечего — какой смысл оттягивать конец, откладывая неизбежное? Поводов для сомнений у него не осталось, и к Ожье Равиль явился сам, как только убедил себя, что вполне в состоянии встать с постели — бывало и хуже, — а ждать каких-либо чудес дальше просто бессмысленно. Он собрался неожиданно, никого не зовя на помощь, и прежде, чем на его появление успели обратить внимание и предупредить патрона, юноша уже поднялся в контору.

Но в самый последний момент перед разделяющей их дверью, — решимость внезапно и не спросясь, вдруг оставила его. Равиль застыл, не сделав последнего шага, ясно сознавая, что всякий путь обратно будет потерян для него после заготовленных слов. Тугая пружина внутри сжалась еще сильнее, сердце колотилось в висках… Вполне возможно, что он так и не нашел бы в себе готовности, чтобы войти.

— Да кто там? — короткий рык заставил юношу содрогнуться и вновь расставил все по своим местам.

Ожье зол? Тем лучше! Равиль вошел на окрик, как шагают в пропасть. Едва увидев, кто побеспокоил его, мужчина сорвался с места, видимо опять вспыхивая гневом, и стремительно развернулся к окну, едва не проломив кулаком подоконник и тихо что-то шипя сквозь зубы.

Даже смотреть теперь не хочет! Наверняка подумал, что он собирается кого-нибудь обмануть, завлечь, притворившись невинным ангелом… А разве это не так?..

Равиль не сразу смог справиться с голосом, но все же ему это удалось, и даже довольно твердо юноша произнес:

— Я пришел сказать, что уезжаю…

Он не успел договорить, как мужчина оказался перед ним, обняв лицо ладонями, выговаривая с торопливой нежностью и заглядывая в глаза:

— Прости! Прости, малыш! Что ты такое надумал?! Я никуда тебя не гоню, никогда не брошу… Я дурак! Прости, слышишь?! Погорячился… совсем с ума сошел, когда увидел, что ты с собой сделал… Разве можно так! Зачем?

— Я уезжаю!

Почему же ты не понимаешь?! Равиль почти выкрикнул это, чувствуя, что может постыдно разреветься, как маленький ребенок, которого снова и снова дразнят яркой игрушкой, но так и не дают даже полюбоваться вволю. — Я хочу начать новую жизнь, а не искупать прошлое! Я хочу найти настоящую, свою любовь!!

Ожье резко отстранился, тяжело процедив сквозь зубы:

— Не тем местом ты ее ищешь!

Он продолжал говорить дальше:

— Лисеныш, да что с тобой?! Неужели не видишь, ему же только наиграться с тобой надо! Потрахаться с хорошеньким парнишкой и все, — какая любовь? Это же мерзавец, он тебя попользует — не больше!..

Но юноша уже не слышал ничего, кроме первых его слов:

— Как умею, так и ищу!

Сжигать мосты и хлопать дверьми — привилегия свободных. Раб не может позволить себе нечто подобное, даже если в состоянии вообразить. Но сбегая по ступенькам и стряхивая с ресниц упрямые непрошенные слезы, Равиль не ощущал никакого удовлетворения от своего поступка. Только боль, которая, казалось, наконец-таки разорвала бедное сердце на ошметки, на кровавые брызги, о которых и не скажешь, чем они были задуманы Создателем до того, как человек в очередной раз разрушил самое дорогое.

Что ж, законы любви таковы, что ее нельзя требовать, нельзя выпрашивать и вымаливать — она не жалование и не подаяние. Ее можно лишь ждать, как ждут откровения, надеяться — как на чудо Господне, вопреки всему, что видишь и знаешь. А когда она все же явится случайной скучающей гостьей — остается только смириться и с благодарностью принять даже самые горькие дары…

И Равиль наконец смирился. Принял не умом, а сердцем, что вместе с Ожье ему не быть. Все равно в глубине души ропща уже на другое — к чему ему теперь эта свобода?! Он был бы его наложником, рабом и никогда не заикнулся о большем, — но был бы с НИМ…

А теперь он широким и твердым шагом направлялся к человеку, которого не то что не любит — уже почти ненавидит!

Но не свернул и не вернулся. Наоборот, войдя так же без предупреждения, сказал:

— Я еду с тобой. Сейчас. Как есть.

Даже заветная шкатулка, осталась в доме Грие.

* * *

— А с чего ты взял, что мое предложение еще в силе? — такой фразой встретил юношу Ксавьер Таш. — Ничего не перепутал?

У Равиля внезапно все оборвалось внутри, зайдясь одновременно в страхе и облегчении: как же так получилось, что он, привыкший вертеться как белка в колесе, хвататься за все, что плывет в руки, — вдруг сжег все мосты, оставшись в результате ни с чем и нигде! И все же, в глубине души шевельнулось именно облегчение оттого, что с Ксавьером решилось само собой, и теперь нужно устраиваться как-то иначе. Новые любови подождут, ему бы старую как-нибудь пережить!

Круто развернувшись, юноша уже почти вышел, но от обиды желая сквитаться за злосчастный поцелуй и собственные измотанные нервы, не удержался и бросил, вскинув голову хорошо знакомым жестом:

— Вот и замечательно, а то, смотрю, быстро разонравился! И кто-то говорил, что примет любое мое слово…

Его развернуло рывком за плечо, так что Равиль даже вскрикнул от неожиданности.

— Твое слово, — жестко процедил мужчина в ошеломленные серые глаза, возвышаясь над ним, — было, что ответ ты дашь «завтра»! Что ж, видимо я его получил. И понял. Я тебе не мальчик, да и ты не мазелька, чтоб за тобой собаченкой бегать, поцелуя как подачки клянчить!

Таш разжал пальцы, грубо отпихнув от себя юношу и удачно пряча за гневом удовлетворение от происходящей сцены: Лисенок пришел, а значит, уже никуда не денется! Разумеется, он знал, что с мальчишкой в тот же день, как они разговаривали, приключилась какая-то темная история и юный Поль слег, но лучший момент, чтобы начать приучать к послушанию — подобрать было трудно.

— Поиграть захотелось? — презрительно скривив губы, нанес он еще один удар по самолюбию. — Играешь ты и впрямь хорошо! Мне даже показалось, что у тебя не только смазливая мордашка, но и кое-что за ней имеется!

Равиль растеряно хлопал на мужчину ресницами от изумления, даже забыв, что мгновение назад успел отчего-то испугаться.

— Но я не мог! — выпалил он в ответ на абсурдное обвинение, не замечая, что несмотря на возмущенный тон, съехал на оправдания.

Зато заметил Ксавьер.

— О, разумеется! — он совсем уж издевательски выгнул бровь, отойдя от юноши почти брезгливо. — Исключительно важные дела!

— Я болел… — тихо уронил Равиль, считая трещинки в полу.

К глазам подступили злые слезы: он и не ждал, что здесь по нему с ума сходят, не требовал явившись горячего сочувствия, но отсутствие даже обычного интереса к его переживаниям и бедам не могло не ранить. Очередное доказательство, что он ничего серьезного ни для кого не значит — просто добило. Боль и какая-то уже совсем безнадежная тоска захлестнули с головой, лишая последних сил, едва ноги не подкосились…

А вот теперь самое время для пряника! Ксавьер одним движением оказался рядом, обнимая и поддерживая, но рука непреднамеренно легла чуть выше ожога, и юноша сдавленно охнул, бледнея, и судорожно вцепившись пальцами в дорогую ткань его кота.

— Малыш, что с тобой? Не хорошо? — мужчина прижал его сильнее, и Равиль едва не взвыл.

— Немного… — еле выдавил юноша занемевшими губами.

К счастью, его сразу отпустили, усадив вполне удобно, главное, что на поясницу больше ничего не давило.

— Что-то серьезное? — виртуозно: в голосе мужчины лишь искренняя тревога, и даже нечто, напоминающее раскаяние.

— Нет. Поранился… — Равиль был не в состоянии сейчас придумывать объяснения своему шраму, хотя подумать над этим стоило не в последнюю очередь.

— Как же ты ехать собрался? — укорил его Ксавьер, одновременно легонько и ненавязчиво лаская нежную кожу запястья и тыльную сторону ладони.

— А мне теперь идти больше не куда… — выбирать выражения у Равиля сил тоже уже не хватало, а себя вдруг стало жалко до слез. Отчаянно захотелось, чтобы его сейчас обняли и погладили — просто так, без всяких слов.

Но рядом никого, кроме Таша не было, а тот вместо утешений лишь усмехнулся:

— Неужели выгнал тебя все-таки Грие! — удивление от этого факта ему изображать не надо было.

Юноша тут же вскинулся:

— Я сам ушел!

Улыбнувшись как сытый кот, мужчина сел рядом, по-хозяйски приобнимая его за плечи. С наслаждением поводил пальцем по мокрой щеке, снова неторопливо накрутил рыжеватый локон на палец, и низко мурлыкнул в ухо:

— Гордый, да? — жадный поцелуй обжег шею. — Красивый и гордый… Только я себя тоже не на помойке нашел, запомни это сразу, рыжик, и все у нас с тобой будет хорошо!

Равиль промолчал, упорно не отрывая взгляда от пола. Его аккуратно повернули, и не менее жадный собственнический поцелуй пришелся уже в губы. Отсутствие отклика Ксавьера не взволновало — всему свое время, крепость пала, парнишка сдался окончательно и теперь нужно только не испортить триумфальное вручение ключей с последующим пиршеством!

О том, что Равиль действительно ушел, Ожье узнал только к ночи, когда вернулся сам, и стало ясно, что юноша не просто тоже, как и он, не явился к ужину, хотя такого за ним не водилось, но вообще не приходил домой после очередного неудачного разговора со своим горе-покровителем, а абсолютно все его вещи на месте. Даже шкатулка, с которой юноша не расставался и всегда стоявшая на самом виду…

Все негодование Грие на взбалмошного мальчишку разом испарилось, как вода в забытом на огне котелке. Недавняя история повторялась, и становилось по-настоящему страшно, что еще его лисенок мог натворить с собой! Мальчик и так был не в себе, сбежал в расстроенных чувствах, и уже было поздно корить себя за сорвавшиеся слова, за то, что не догнал, — когда безнадежно разыскивали его по всему городу…

У мужчины голова шла кругом, а к утру он первый раз в жизни безобразно напился, в гордом одиночестве заперевшись у себя в конторе.

Лисеныш, маленький мой… Ну где же ты…

Не к Ташу же в самом деле понесло Равиля! Тем более, что там проверяли в первую очередь и ничего не вынюхали: может видели, а может нет, а может не его, а может это и вовсе о прошлую неделю было…

Ночь — день. И еще ночь. И еще день. И следующий… Они тянулись, словно чахлые смердящие жалкие клячи на скотобойню. Дом вымер — люди Грие, зная нрав патрона, ходили на цыпочках и хотя бы делали вид, что ищут парня, во избежание неприятностей для себя. Лишь Катарина представляла собой незыблемый монумент, воплощение домашнего очага в исконном смысле выражения, его опору и хранительницу. Понимая, что ее утешений и поддержки в данной конкретной ситуации муж не примет, не взирая ни на какие близкие отношения, она сделала ход конем и нанесла визит к Керам.

Уж как она там говорила с Филиппом на настолько щепетильную тему — кто знает, но тот проникся, и поспешил к старому проверенному другу. Чтобы в безмерном удивлении взирать как непрошибаемый ничем, хитрый лукавый торговец, завзятый сибарит, разгуляй-душа, равно охочий и до ядреных девок, и смазливых мальчиков, — всклоченным мечется в пространстве три на четыре шага, хрипло рыча:

— Найду — выпорю! Всю шкуру спущу! Чтоб хоть через задние ворота ум вернулся! На цепь посажу! От кровати дальше горшка не отойдет!

И выл, уткнувшись в широкую столешницу лбом:

— Только бы живой…

Мало ли мрази на белом свете! Девятый день пошел…

Он собрался: никто, кроме самых близких — его таким не видели. Со свояком распрощался душа в душу, но даже отъезд и отсутствие рядом с Ташем Равиля — не радовало!

Чудо ты мое, рыжее, да что же с тобой?!

Любезный свояк едва ли не смеялся ему в лицо, как будто знал исключительно веселую шутку… Только забавляться с ним не тянуло! Как-то совсем. Вот никак. Тянуло шею свернуть.

Ожье ведь уже и со старшим Ташем говорил — честно, как никогда. Тому всякие мальчики были до свечки, но даже не имея сил встать с постели, старик Гримо еще думал и считал далеко вперед! И не только озвучил, но и наконец закрепил письменно свой вердикт за спиной отъезжающего племянника:

— В своем гнезде не крысятничают!

По-своему, Гримо Таш любил и заботился о своей семье, и теперь знал точно, что зять не оставит в нищете и Мари, прошагавшую бок о бок с мужем все годы, и двух не пристроенных пока дочек, и даже позор на его седины — единственного ныне сына! Он официально и документарно передал все дела, кроме завязанных лично на Ксавьере, под руку зятя. Теперь Грие в одночасье становился фигурой, с которой вынуждены считаться даже графы с герцогами, ибо тоже нуждаются в том, кто предоставит средства разыграть блестящее представление их жизни, и у кого всегда звенит монета.

Вот только сам зять был резок и хмур — Равиля так и не нашли.

А в это время юноша валялся в небольшом домике на Гароне, куда его сразу же отвез Ксавьер. Равиль не спорил, в тот момент он вообще мало что замечал вокруг и не был способен внятно мыслить, — так было плохо. В любом смысле.

Таш практически снял его с лошади, напоил вином, довел до постели, отчего у юноши все сжалось внутри в предчувствии дурного. Он даже попятился, но мужчина уложил его, не обращая внимания на вялое сопротивление.

— Да ложись же, дурак! — раздраженно стряхнул его руки Ксавьер. — Ты что ж надумал, что меня хлебом не корми, только дай испытать на прочность твою очаровательную попку?

Может, так оно и было, но сейчас его занимали другие заботы: мальчика наверняка будут искать, и необходимо постараться, чтобы не нашли.

— Ты нездоров, едва на ногах стоишь и похож на фамильное привидение! — Равиль вспыхнул еще ярче. — Хорош бы я был на тебя набрасываться!

Ксавьер с удовольствием смотрел, как юноша от его слов смущенно и виновато дергает нитки из одеяла.

— Раз тебе идти некуда, отдохнешь здесь пока, а то как с тобой ехать… Или ты передумал уже?

— Нет… — с усилием тихо выдавил Равиль. — Только… Я ушел сразу…

Он запнулся, не закончив сбивчивых объяснений, но Ксавьер догадался так, и едва не улыбнулся.

— Ну конечно, — невозмутимо согласился он, — надо предупредить и вещи твои забрать. Отдохнешь и сходишь.

Ударение как-то небрежно пришлось на слово «твои», и Равиль вздрогнул, закусывая губы: ведь получается, что кроме шкатулки с вольной по-настоящему его там и нет ничего. Даже бельем его с первого дня Ожье обеспечивал — по широте душевной… И что получается, мало того, что он опять закатил истерику человеку, только благодаря которому ходит еще по земле, хлопнул дверью, так теперь нагло заявится обратно, собирать вещи как будто имеет на это право! Забыв что появился у Ожье в одних штанах и ошейнике и ничего особенного, чтобы заслужить все это изобилие не сделал. Одни хлопоты на шею повесил… С другой стороны, ему нужна хотя бы смена одежды, и не начинать же сразу клянчить деньги у Ксавьера! А представив неизбежное очередное выяснение отношений, если он появится в доме Грие, юноша утратил последние крохи решимости и растерялся, не зная как поступить и выбраться из тупика, куда загнал себя.

— Но лучше не шляйся, — все так же невозмутимо заметил Ксавьер, оценив душевную борьбу, отражавшуюся в хмуром лице юного Поля. — Ты правда выглядишь больным, свалишься еще где-нибудь по дороге. Напиши записку, Бруно передаст и принесет все, что попросишь.

Он ушел, а Равиль с облегчением ухватился за подсказанную идею, хотя кандидатура гонца вызывала серьезные сомнения: от Бруно, смотревшего за домом вместе с женой, несло как от целого погреба коньяка. Юноша долго мучился, обдумывая послание — слишком многое хотелось написать, и еще больше сказать он боялся. Поэтому лишь подтвердил свое намерение ехать в Италию вместе с Ксавьером Ташем — переводчиком — и сообщил, что до отъезда будет жить у него.

Нужно ли говорить, что ответа не последовало? Равиль совершенно запутался в себе: он мог ожидать, что Ожье придет сам и отволочет его домой за шкирку, мог ожидать, что ему пришлют все до последнего платка с какой-нибудь гневной отповедью… Было страшно, он измучил себя предположениями и пустыми метаниями из крайности в крайность. Только одного он предположить не мог и реальность оглушила, как удар — вернувшийся один и с пустыми руками Бруно пожал плечами, пряча глаза, махнул куда-то и поторопился к своей бутылке.

— Да ты способен хоть раз толково объяснить что?! — напустилась на него жена, отнимая вожделенную амброзию, благодаря чему немедленно разразился бурный скандал, и никто из двоих не обратил внимания на застывшего юношу.

— Я понял, — проговорил Равиль и под аккомпанемент их ругани вернулся в комнату, упав ничком на кровать.

Он понял главное: в самом деле, невозможно было вернее продемонстрировать ему, что последние связующие его с Ожье ниточки оборвались безвозвратно, и он как и требовал, может идти на все четыре стороны… Ощущение было такое, словно это сердце у него оборвалось и замерло. Отвоеванная свобода — от кого? От чего? — давила на плечи…

Вечером, когда ему принесли ужин, женщина сообщила, что ее муж заходил к хозяину и господин Таш пообещал, что позаботится обо всем сам, только не сможет несколько дней приезжать сюда, Равиль лишь кивнул, не поднимаясь:

— Хорошо…

Капкан за лисенком захлопнулся.

Юноша валялся в постели, тупо уставившись в потолок с тонкими ниточками паутины, пропущенной не слишком радивой Фридой, больше похожей на тощую лошадь, которая тянется через забор за яблоком. Ничего не хотелось. Не осталось ни мыслей, ни чувств, ни желаний, кроме одного — заползти куда-нибудь в еще более темный и дальний угол, свернуться там и больше никогда не выползать. Он сам понимал, что это не что иное, как малодушие, что в этом желании нет ничего нормального, убеждал себя, что это всего лишь страх перед переменами в судьбе и усталость, которая пройдет. Не может не пройти… Но и поделать с собой ничего не мог. Разрыв с Ожье исчерпал последние резервы его сил, и юноша был даже благодарен Ксавьеру за предоставленное убежище, и особенно — за то, что не докучает сейчас своим настойчивым присутствием.

Поначалу казалось, что Ожье передумает и вот-вот появится, чтобы тряхнуть, высказать что думает и водворить на место. Потом Равиль собрался духом и запретил себе об этом думать. Передышка пошла на пользу, и когда за ним все-таки объявился налегке Таш, сказав, что его люди давно ждут их впереди, юноша уже был вполне в состоянии сесть в седло. Физически и душевно.

Впереди ждала Италия и новая жизнь, и Равилю удалось убедить себя, что все случилось к лучшему.

Часть четвертая

Словно сама судьба не хотела отпускать его из Тулузы, — дорога вышла тяжелой. Равиль выматывался до крайности, хотя обязанностей у него было совсем немного, а точнее — он так и не добился от Ксавьера конкретного ответа, в чем они будут заключаться.

— Да вижу я, что ты всю артель готов заменить! — фыркал мужчина. — Хочешь — развлекайся. А нанимал я тебя переводчиком, если помнишь… Еще поработаешь!

В принципе, он был прав, но что-то все равно задевало. Грие тоже, можно сказать, носился с ним, пытался следить, чтобы его подопечный вовремя ел, отдыхал, не переутомлялся и ругал за излишнее усердие. А потом успокаивал… Тогда — это мнилось Равилю обидным сомнением в его способностях, неверием в его силы и низкой оценкой в целом: он не маленькая конфетная деточка!

…Сейчас, когда казалось бы вот она долгожданная свобода и абсолютное равенство, ничто тебя выше головы прыгать не заставляет, делай что считаешь нужным, — юноша растерялся. Ожье, тем не менее, всегда давал понять, что усилия подопечного замечены и оценены по достоинству, а с Ташем из-за пары слов все вдруг стало выглядеть пустой блажью и мальчишеской придурью!

Он — «развлекается»… А всем этим людям платили и хорошо платили за их работу. У него будет своя, да и пора опомнится: цели превзойти самого себя и произвести на нового патрона неизгладимое впечатление — больше не было. Он ведь решил, что будет играть по-честному, будет просто собой…

Однако оказалось, что выполнить это намерение — куда сложнее, чем вовремя извернуться и подыграть обстоятельствам, либо выпрыгивать из шкуры вон в попытке приблизится к безнадежно недостижимому совершенству — ведь для того чтобы что-то найти, нужно знать что именно ты ищешь.

Какой он, этот Рыжий Поль, который едет сейчас вместе с мужчиной, скорее всего будущим любовником, почти в никуда, в неизвестность для себя, но уже с господином, на которого работает, и от которого опять зависит? — спрашивал себя юноша.

Зависит… Для кого-то мелочь, а для кого — ножом по горлу! Ташу он уже обязан за купленные взамен оставленных вещи, стол и кров. Ожье его тоже долго поил, кормил, одевал, — так Равиль и не умел тогда ничего толкового. Зато потом Грие его сам поставил на жалование как любого из приказчиков и ни одним лишним су не выделил!

Правда, «рыжик» потратил их все — больше некуда было, так и лежали до единой монетки, — на Черного Ги…

Спрятав лицо в ладонях, Равиль четко и ясно означил для себя: Ожье — это прошлое. Возвращаться ему уже некуда. Он сам сжег то из мостов, что было наведено… Он просто привык к особому отношению к себе, а это чревато излишней беспечностью! И если продолжит сравнивать с Грие всех и вся — то точно сойдет с ума!

А никакого смысла уезжать вовсе не было тогда…

Искренне и всем силами, за бесконечные однообразные дни чередованием пыли и постоялых дворов, юноша постарался если не забыть, — забыть такое невозможно, хоть тысячу жизней, как инды проживи, — то хотя бы отодвинуть недавнее пережитое подальше!

Почему нет? Не так давно он скрутил себя в бараний рог и сделал все, чтобы сменить острую яркость Востока на тяжеловесный Запад, так, что теперь походил на провансальца больше, чем тот же Ксавьер, родившийся и выросший под ласковым небом Аквитании. Так неужели он не сможет в который раз совладать с собой и обстоятельствами, чтобы оседлать их?!

…И прекратить наконец мерить по НЕМУ весь существующий мир!!!

Тем более что это бесполезно…

Равиль искренне пытался приучить себя к новой жизни без Ожье ле Грие и, вознаграждаемый за рвение жгучими поцелуями, от которых долго не сходили следы на губах и шее, — едва ли не льнул к своему избраннику: разве это был не его собственный выбор? Разве гнали его сюда из-под палки? Разве этот красивый молодой мужчина может внушить отвращение?

Или он просто одурманен чем-то? Такое бывает, он знает…

Нет! Нет дурмана, и на него не спишешь! Равиль вина зарекся трогать за эти дни, только воду пил из колодцев — почти из одной поилки с лошадьми, но те дурное не тронут!

И плакал, впервые так плакал, говоря себе: ты выбрал…

Выбрал попытаться стать любимым для кого-то, а не оставаться никем для любимого. Он выбрал сам, он поступил правильно… Но словно рука протягивалась и неумолимо рвала из груди сокровенное! Что-то, что оставил далеко позади, переступил не заметив…

Что ж, время и расстояние — проверенное лекарство от сердечных недугов такого рода. Боль успокоилась и улеглась, лишь изредка ноя в груди. С ней вполне можно было существовать, не зацикливаясь целиком и полностью.

— Наконец-то ты перестал изображать из себя воплощение всех скорбей этого мира! — прокомментировал перемены в настроении юноши Ксавьер, когда Равиль впервые заставил себя хотя бы нормально поесть. — И закончил поститься. Успокойся, малыш, непорочность — удел девиц, которых Господь обделил и внешностью, и мозгами! В любом случае это не про тебя, так что не переживай…

Мужчина немедленно продемонстрировал, что имелось в виду, прервав поцелуй только тогда, когда юноше стало ощутимо не хватать дыхания. Мальчишка опрометчиво злоупотреблял его терпением, ставя себя так, как будто направился в паломничество со святым подвижником, а не согласился быть его любовником! Маленький стервец, конечно, не пытался строить из себя наивного дурачка и делать огромные удивленные глазки, если объятия заходили дальше невинной поддержки, но с таким лицом впору было читать проповедь о Страшном суде, а не идти в постель! Тянуть эту канитель даже днем дольше Ксавьер Таш был не намерен, испытывая дополнительное удовлетворение от того, что это произойдет именно так: в придорожном трактире, распугивая клопов из матраца.

Шелковые простыни, ароматные свечи и лепестки роз лисенок Поль пока не заслужил, а унижение и стыд за собственную распущенность станут пикантной приправой к основному блюду и отличным наказанием для юнца. Ксавьер от души забавлялся тем, как мальчик неловко вздрагивает от прикосновений, которые становились все свободнее и настойчивее, приводя в беспорядок одежду.

— Не нужно, — резко Равиль попытался уйти от очередного поцелуя, кожей чувствуя на себе взгляды искоса. — Хватит!

Мужчина с первого же часа не скрывал основного условия, определяющего характер их отношений, тут и воображения напрягать не стоило, чтобы сделать вывод об их связи. Но ласки следовали уж чересчур откровенные для общей залы, будя в глубине самые отвратительные воспоминания.

— Ну надо же! — протянул Ксавьер с усмешкой оглядывая вскочившего юношу. — Такой смелый и вдруг застеснялся… Или ты совсем передумал? Что ты смотришь на меня, как монашка на черта у себя под кроватью? Я вроде бы тебя с собой силком не тянул! Или это ты так пошутить решил…

— Я не шутил, — оборвал его юноша, сверкнув на патрона глазами. — Но мне не нравится, что на меня смотрят!

Равиль в самом деле не обирался идти на попятный, прекрасно понимая, что рано или поздно они окажутся в постели, и не пытался оттягивать момент, но все происходило как-то совсем не так, как он мог представить.

А может быть, его смятение просто объяснялось тем, что его трогал и целовал не Ожье… Потому и периодические вспышки удовольствия, казались чем-то неправильным, грязным, как и… Он оборвал себя прежде, чем успел додумать мысль до конца: неправильно как раз сравнивать честного с ним человека с клиентом! Он же решил, что преодолеет все это…

— Прости… — Равиль вздохнул и нахмурился.

— Малыш, — Ксавьер тоже поднялся с укоризненной улыбкой, и, удерживая юношу за подбородок, поглаживал пальцем его припухшие губы, — как же им на тебя не смотреть, если я вместо жены везу с собой парня, да такого, что ни одна женщина по красоте не сравниться!

Мальчик предсказуемо смутился.

— Голову потерял, так и есть… — шепнул Ксавьер прямо в ушко, отведя рыжеватый локон.

Равиль бессознательно отступал — в нужном направлении, к лестнице, ведущей к комнатам наверху.

— Осторожнее, ступенька, — мужчина придвинулся вплотную, цепко обнимая его за талию и увлекая за собой дальше.

В полутемном коридорчике он прижал юношу к стене, сминая и вновь принимаясь терзать нежные губы. Равиль был вынужден тоже обнять мужчину, чтобы не упасть, и уже не отстранялся от него: некуда в прямом и переносном смысле. Он прислушивался к себе, спрашивая — действительно ли он хочет того, что вот-вот произойдет? Рассудок молчал, не в силах помочь своему хозяину, что-то внутри упорно твердило в унисон участившемуся биению сердца «нет», но предательское тело само выгибалось навстречу рукам, умело и точно выводившим на нем мелодию чувственности. Член стоял, недвусмысленно упираясь в бедро Ксавьеру, в то время как поцелуи становились все более властными, жгучими, ненасытными… Они подчиняли себе волю, и Равиль не смог бы точно определить момент, когда он оказался уже в комнате и на кровати в полной власти мужчины. Точка невозврата была наконец пройдена.

Изголодавшемуся по любовным утехам телу было нужно немного. У Равиля в паху все уже мучительно ныло от нестерпимого желания. Он не знал, куда себя деть от стыда и хотел бы закрыть лицо руками, но ему не позволили. Ксавьер превзошел сам себя, ведь не зря же он так долго ждал этой возможности, чтобы теперь скатиться до банального траха. Запретный плод должен стать для мальчишки особенно сладким!

Он не пропустил ни одной чувствительной точки, виртуозно удерживая своего молодого любовника на самом краешке сладострастного экстаза, но не позволяя сорваться в оргазм, пока потерявшийся в ощущениях, ставших практически невыносимыми, юноша не начал умолять его.

— Пожалуйста… пожалуйста… — Равиль бессвязно всхлипывал и кусал губы. Такого с ним еще не было, и он не понимал нравится ему это или нет.

— Чего ты хочешь? — вкрадчиво поинтересовался мужчина, лаская яички юноши и одновременно сжимая член у основания, опять не позволяя ему кончить.

— Пожалуйста… — наслаждение больше походило на пытку. — Я больше не могу…

— Еще рано, — Ксавьер ловко удерживал извивающиеся бедра и дразнил тугую дырочку меж восхитительно соблазнительных ягодиц пальцами.

На мгновение рука его замерла, как будто обнаружив нечто неожиданное, и мужчина даже отстранился, — но лишь на миг. Непомнящий себя от возбуждения мальчик не почувствовал заминки, и Ксавьер резко вошел в пылающее податливое тело, уже не сдерживая ни себя, ни любовника.

Мальчишке хватило нескольких толчков, он кончил с криком, забрызгав себя до груди. Сокращение упругих стенок, тесно обхвативших член мужчины, приблизило и его оргазм. Выплеснувшись, Ксавьер поднялся, небрежно набросив простыню на распростертого без движения юношу, и присел рядом, задумчиво рассматривая измученного мальчика. Подумать ему было о чем: ангелочек Поль оказался не так уж невинен!

Ибо его очаровательная попка, хоть и была приятно тугой, но явно уже успела познакомиться с той частью тела, которая делает мужчину мужчиной…

Чувствуя себя опустошенным душевно и выжатым физически как никогда, Равиль отодвинулся с тихим стоном, когда Ксавьер прилег рядом, но небрежный вопрос заставил его буквально подскочить:

— Ну как ты, малыш? Или с прошлым любовником было лучше? — поддевка в голосе могла и почудится, но все равно будто ошпарила!

Ошеломленно распахнув глаза и рефлекторно натягивая на себя испачканную спермой простыню, юноша потрясенно смотрел на мужчину: прошлым любовником? О чем он… С языка чуть было не сорвалась какая-то неловкая нелепость об Ожье, а потом его обожгла другая мысль: разумеется, было невероятно глупо и бесстыже изображать из себя девственника, хотя уже почти год скоро, как он ни с кем не был. Но что если Ксавьер по какой-то причине (какой-то?! один поцелуй в саду на свадьбе Грие чего стоил!) тоже сделал вывод о его распущенности и предложил поехать с ним поэтому?!

— Любовника… — выдавил Равиль занемевшими губами.

Ксавьер насмешливо выгнул бровь, с интересом наблюдая, как прелестный румянец смущения сменяется на лице юноши прозрачной бледностью.

— Лисенок, давай не будем начинать с вранья! Не считал же ты меня настолько наивным, что я не способен отличить девственника от… надкушенного яблочка.

«Лисенок» побледнел еще пуще и закусил нижнюю полную губку, опуская ресницы и сводя крылья бровей до знакомой складочки.

— Не было у меня никакого «любовника» в таком смысле! — но хватило его лишь на короткую вспышку, и следующие слова вышли уже жалобно. — Все не так… не то…

Равиль потерялся окончательно под жгучим взглядом черных глаз, которые отнюдь не собирались сколько-нибудь щадить его. Слишком внезапно, слишком рано пришлось объяснять то, что он вообще желал оставить далеко позади, ради чего и кинулся не обернувшись в этот омут!

— Не то? — Ксавьер был заинтригован и вместе с тем удовлетворен: смятением, унижением и еще больше обнажившейся уязвимостью мальчишки.

За все проволочки маленького Поля нужно было хорошенько проучить, а игра с ним затягивала все глубже. «Не так, не то…» — неужели насилие? А потом его пригрел Грие… Предположение заслуживало внимания, особенно если вспомнить, как тот оберегал своего рыжика и носился с ним, хотя все равно странный порыв для Ожье. Конечно, мальчик очень красив и нежен, — так что в целом ничего неправдоподобного… И какой же дает простор!

— Что ты, малыш, — заметил мужчина укоризненно и погладил юношу по бедру. — Что ты так вскинулся! Я же не батюшка, чтобы о грехах спрашивать, и ни в чем не упрекаю… А это тоже оттуда?

Ладонь скользнула дальше, ложась на шрам от ожога, и Равиль вздрогнул, замирая в руках мужчины. Собственно, да — шлюхой его еще не назвали, зато если он не успокоится и не прекратит дергаться, то Ксавьер точно решит, что он обманывает, а тогда любая правда покажется просто отговоркой.

— Да, почти, — проговорил юноша. — Теперь это уже не имеет значения!

Как ни решительно прозвучал тон, Равиль сам не верил в свои слова, и мужчина, придирчиво отслеживающий каждый взмах его ресниц, каждый неровный вздох, — не мог этого не заметить. А как же… — Ксавьер фыркнул про себя, — оно и видно, что не имеет! К тому же рубец совсем свежий, кожица очень тонкая, по краям шелушится местами — забавная «болезнь» внезапно поразила малыша Поля.

— Тогда успокойся, золотко мое, прекрати нервничать, — он потянул вяло упиравшегося юношу, опрокидывая навзничь на постель и нависая сверху. — И иди ко мне, я опять хочу тебя! Тебя невозможно не хотеть…

Разузнать о шраме и подробностях утраты невинности маленьким рыжиком он еще успеет, а пока стоит просто наслаждаться восхитительным юным телом в его постели.

* * *

За первой ночью последовали другие, не менее изнуряющие. Мужчина вел себя как пьяница, дорвавшийся до королевских винных подвалов, безудержно насыщая свои неуемные аппетиты, так что, поневоле припоминая науку избавления от засосов и прочих следов неумеренной страстности, Равиль уже мечтал об обычном небрежном поцелуе и хотя бы одной ночи спокойного сна от заката до рассвета.

— Не упрямься, малыш! — ворковал в ушко настойчивый Ксавьер, ловко подминая своего юного любовника под себя, тиская его член, яички или массируя кончиками пальцев податливое, уже опять растянутое колечко мышц. — Разве не нравится?

Член стоял, подтверждая, что да, ему — вполне нравится, и юноша сдавался, позволял делать с собой все, что хотел мужчина, отвечая по мере сил, — ведь они вместе, пара, партнеры, кажется это так называется… Радоваться должен, что Ксавьер так хочет его, тут уж ни о какой жалости, христианском милосердии к обделенному — речи вести не приходится! Чистая неприкрытая страсть…

Правда, дорога для него превратилась в испытание на прочность, и вскоре забот прибавилось еще больше. Равиль выматывался уже не ради того, чтобы казаться полезным, а исполняя наконец те самые «обязанности», по поводу отсутствия которых так волновался вначале.

Надо отдать должное, от него не потребовалось ничего выдающегося или чего-то, что он не узнал или не увидел при Ожье. Однако он сам не заметил как чудесным образом обычный перевод преобразился в нечто иное, постепенно ложась на его плечи необходимостью за всем проследить, все узнать, договориться со всеми и обо всем.

Спору нет, душу грело сознание, что он не висит на шее, и как бы там ни было, но свой хлеб все-таки ест не за место в теплой постели нового господина. Ни у кого язык не повернется его упрекнуть! Зато приходилось буквально сбиваться с ног изо дня в день, разузнавая, выспрашивая, оговаривая и снова договариваясь. Юноша уставал до того, что не засыпал, а почти терял сознание, уткнувшись носом в подушку, после того, как Ксавьер оставлял его в покое, и совсем уже ничему не возражал, привыкнув к ощущению властно сжимающих его рук.

Красоты Венеции прошли мимо его сознания, Равиль не вылезал из контор, а когда дело доходило до визитов в уважаемые дома, меньше всего его заботила обстановка! Он не мог позволить себе расслабиться, допустить малейшую ошибку и ударить в грязь лицом перед своим новым окружением.

Особенно теперь, когда не приходилось рассчитывать, что надежные руки Ожье подхватят и укроют его в любом случае…

Обратиться за помощью к Ксавьеру, пожаловаться, — что-то его останавливало. Наверное, пресловутая гордость, которую непонятно откуда умудрялись рассмотреть в бывшем рабе чуть ли не каждый второй, если не первый. Сам он, в себе ничего подобного не обнаруживал, наоборот, все больше хотелось уткнуться в сильное плечо, замереть, затихнуть и ни о чем не думать хотя бы пять минут.

Увы, у всего этого было лицо и имя, и как раз его Равиль упорно пытался забыть. По счастью, у него все еще оставалась опора, которая пока не подводила: упрямство и целеустремленность никуда не делись из-за одной неудачи, какой бы сокрушительной она не стала для сердца, вдруг осознавшего, что оно есть, что оно живо, молодо, хочет любить и греться у пламени любви…

Зажав его в кулак, Равиль сказал себе, что все это тоже нужно просто пережить, не упустить шанс показать на что он способен, надеясь никогда больше не заслужить упрек, что ничего не представляет из себя, кроме «смазливой мордашки» и «очаровательной попки». Все было совсем неплохо, убеждал себя юноша, пока однажды утром не осознал, что загнал себя совершенно.

Его трясло, и ужасно болела голова. Конечно, ему было не привыкать вставать в любом состоянии, но ведь сейчас не было нужды насиловать себя. Просто необходимо денек отлежаться…

— Я не могу сегодня никуда идти… — Равиль свернулся под одеялом, глядя из-под ресниц, как одевается Ксавьер.

Бледность, тени под глазами — мужчина хохотнул, бросив:

— Если бы ты был женщиной, я бы заволновался о беременности.

— Просто устал, — юноша безнадежно растирал виски: голова нещадно раскалывалась и выспаться сегодня опять не удалось. — Так много надо было сделать…

— Золотко, — недовольно поморщился Таш, — тебя не поймешь! То ты готов вместо лошади впрячься, то ноешь, что тебя загоняли. Не терплю капризов!

Мужчина ушел не дожидаясь ответа, да его и не последовало: ошеломленный Равиль так и не смог подобрать достойных слов.

Равнодушие — неравнозначно равенству, а стать достойным чего бы то ни было, не возможно не опираясь на достоинство собственное, пусть самое малое! Но — в этих трех соснах способны заблудиться даже самые умные и самоуверенные люди, а что говорить о том, кто большую, если не сказать подавляющую часть своей жизни знал лишь первое, а второго не видел вовсе. Сложно узнать что-то, даже если оно стоит прямо перед глазами, когда это «что-то» известно тебе примерно так же, как язык ангелов небесных.

Состоявшийся короткий диалог, все же еще не показался для Равиля предвестником грядущей катастрофы, но задуматься над знамением — безусловно следовало бы! Стоило спросить хотя бы себя, так ли поступают, если человек по-настоящему дорог, а если не дорог настолько, чтобы найти для него хотя бы доброе слово раз в году — тогда в чем смысл пресловутого «вместе»? Не в безумном же трахе из ночи в ночь!

Но он не спросил, и не подумал. Страх снова споткнуться об обычную жалость, получить в ответ ее вместо другого, желанного чувства, — наступал на горло, мешая на этот раз выплеснуть обиду в лицо. Слез, истерик, дерзких глупостей, которые отличались от его настоящих чаяний и мечтаний, как небо от земли, и всяческих претензий — он достаточно вывалил на Ожье… А на ошибках следует учиться.

Упорный, умный, цепкий, верткий, — вот качества, которые заинтересовали последнего хозяина в полуголом «подарочке» для постели, заставив не просто пожалеть, а снять ошейник и дать шанс проявить себя в свободной жизни. Не говоря уж о том, что помогли вообще дожить до этого момента.

А выживать Равиля — учить не нужно было! Как-то само по себе получалось… Не осознанно.

Юноша поднялся, не обращая больше внимания на нездоровье, только досадуя, что оно отвлекает от дел. Если было тепло — он задыхался, обливаясь липким потом, если прохладно — немилосердно знобило, а дожди он просто возненавидел. Надо было бы заскочить к какому-нибудь аптекарю за микстурой, чтобы хотя бы избавиться от дикой мигрени, ставшей привычной напастью, но пока не доходили руки. И Равиль плюнул на все это, решив, что причина всего лишь в том, что здешний влажный климат не для него. Но это можно было пережить, как и все, чего он не мог изменить.

Зато было понятно, почему секс опять постепенно превратился для него, если не в тяжкий крест, как когда-то, то, по крайней мере, в нечто из разряда докучных повседневных обязанностей, и весьма трудоемкую! А еще вернее — во что-то вроде оправления естественных надобностей: как бы не трещала голова, а ползти до нужного чулана все равно приходится, и облегчившись, тоже испытываешь нечто вроде удовлетворения…

Само собой, что именно в постоянном недомогании крылась причина и объяснение тому, что до сих пор ему больше не случилось испытать что-то, подобное феерии с Ожье на «Магдалене»! Ведь Ксавьер был умелым и опытным в постели, а тело юноши, помнившее, что удовольствие ему доставалось нечасто, загоралось легко, — отрицать последнее не имело смысла после того, как любовник из ночи в ночь предоставлял ему исчерпывающие доказательства. Увы, костер горел, не грея…

А в душу постепенно стал закрадываться холодок: что если дело было только в этом? Ожье был первым, кто показал ему, сколько оказывается радости может быть в том, чтобы отдавать себя. Такое не забывается, как первый взгляд для внезапно прозревшего, и первый глоток воды для пересекшего пустыню. Помнится, в те дни он просто пребывал в эйфории, заходясь восторгом от каждой мелочи… Возможно, все остальное, что терзало его долгие месяцы, — лишь вполне естественная привязанность из благодарности за спасение и беспримерную доброту к себе? Если прикормить бродячую тварь, она тоже будет урчать и ластиться к рукам в обмен на новую подачку… А он тогда не слишком отличался от ободранной, оголодавшей и почти совсем одичавшей тварюшки, не даром Ожье называл его зверенышем.

Горечь наполняла сердце и подступала к горлу, но Равиль мучительно пытался найти объяснение не оставляющей его глухой тоске, и придумать себе оправдание. Наверное так — ярко и остро — все же не должно быть, слишком много, слишком больно… И хорошо, что между ним и Ксавьером ничего подобного нет… Как нет жалости, опеки и ответной признательности, слепого и неодолимого влечения.

Безумный жар и фейерверк страсти? Он просто немного устал… От этого в том числе, иначе бы не уехал: чересчур много сил отняли душевные бури, чтобы желать снова в них окунуться, пусть и с другим человеком! К тому же, не стоит наглеть снова и начинать привередничать.

Не чувствуя, что запутывается все больше, Равиль был не так уж неправ. И на камнях растут деревья, случается, что любовь перерастает безразличие. Но чтобы так произошло, все же необходимо хотя бы самое малое зернышко, которое тоже не появляется само по себе. В противном случае нелепо ждать цветущего сада.

Что ж, терпения и упорства Равилю было не занимать, зато у кого-то оно давно подошло к концу. Рыжий лисенок не то чтобы наскучил молодому Ташу, даже наоборот, раззадоривал все больше, но надежд пока не оправдывал. Да, парень показал себя способным, хватким и скорым на решения. Дела шли настолько успешно, что опытный делец определил для себя это направление, как основное, и чтобы наладить постоянное партнерство, грозившее обернуться немалой выгодой, решил задержаться дольше, чем планировал вначале, даже приобретя небольшой дом.

Однако, возвращаясь к красавчику Полю, во весь рост вставал вопрос — он что, мальчишку зазывал управляющим, поверенным, помощником и так далее?! Ксавьер привык вести дела сам и никому их не доверял полностью, проверяя и перепроверяя. Единственное же, что требовалось от хорошенького рыжика — это направить свои титанические усилия в несколько иное русло и добросовестно радовать любовника в постели. Тем более что, как он узнал, отговорки о неопытности в отношении «лисенка» не пройдут ни при каком условии, мог бы и постараться, проявить чуть больше пыла…

Какой там пыл! Как только доходило до того, чтобы скрасить будни самым очевидным и естественным способом — казалось, что перед мужчиной не пробивной парень, да у которого через заднюю дверцу уже проторена дорожка, а Святая Урсула явилась грешнику, не иначе! Зрелище было, прямо скажем, на любителя, удовольствие — и того сомнительнее: член стоит, а личико такое — было б молоко, скисло бы. Не поздновато ли изображать из себя каноника за аналоем, когда задница уже растянута так, что не закрывается, готова в любое время? Малыш Поль что-то чересчур заигрался в невинность!

Разозленный Ксавьер не ограничивал себя ни в выражениях, с удовольствием наблюдая, как мальчишка кусает губы и сводит бровки от обиды, алея румянцем, ни в изредка подворачивающихся развлечениях на стороне. Но поскольку затеянная игра еще не подошла даже к своей середине, а парнишка не сделал ничего, чтобы заслужить снисхождение, Таш действовал тихо и продолжал на людях появляться исключительно со своим рыжиком, позволяя строить о них какие угодно домыслы.

Однако на свете нет ничего бесконечного, и издерганный Равиль вдруг поймал себя на том, что как-то незаметно сложившийся порядок вещей — ему более чем не нравится. Даже роскошные яркие одежды, которые заказывал для него Ксавьер, и драгоценности, которыми тот его увешивал, не могли это изменить.

А может быть, дело заключалось именно в них.

— Мне надоели твои унылые тряпки. Ты собрался в монастырь грехи замаливать, или к племяннику дожа?! — разорялся мужчина. — Раз мы вместе, будь добр не позорить меня и соответствовать моему положению! Одевайся и быстро!

Что-то ало-желтое, выхваченное из рук слуги, летело в лицо.

— И смени выражение! Будто мышь утопилась…

В такие моменты действительно хотелось прыгнуть из окна и утопиться в канале: подобным Равиля еще никогда за всю жизнь не упрекали, и он не знал, радоваться тому, что теперь ему в вину ставят излишнюю скромность, либо же переживать по поводу постоянной необъяснимой раздражительности Ксавьера. До поры, ничего не понимающий юноша послушно натягивал подобранные любовником вещи, убеждая себя, что везде свои правила. Если Ксавьер хочет видеть рядом с собой ошеломительно яркого красавца — почему нет?

Но было во всем этом что-то неправильное, что не давало ему успокоиться. Понятно, что Таш далеко не простой горожанин с улицы, и должен выглядеть соответствующе. Как и сам Равиль, раз уж его представляет и сопровождает. Само собой, что он абсолютно не собирался отрицать, что они любовники — не бояться осуждения всех и каждого, для юноши тоже значило многое. Но к чему кричать об их так называемой «связи» к месту и не к месту, подчеркивать ее при каждом удобном и неудобном случае? Чувствуя себя практически раздетым и выставленным на помост, Равиль снова попытался донести до своей второй половины мысль, что ему не нравится, когда на него так смотрят. Так откровенно…

— Мне нравится! — довольно благодушно оборвал его Ксавьер, с усмешкой отмечая плотоядный взгляд синьора Пини, щупавший обтянутые чулками стройные бедра его юного спутника и округлые маленькие ягодицы под короткой курточкой.

Э, нет, синьоре, позже — может быть, а пока — в очередь!

— Посмотри же, никого красивее тебя здесь нет, малыш, — мужчина немного подсластил пилюлю нежной, почти интимной улыбкой.

И Равиль смолчал, сдержав язвительный вопрос: если никого лучше нет, и я тебе так нравлюсь, с чего тогда от тебя несет чужими духами? Но уж очень последнее напоминало придирки ревнивой жены…

Юноша молчал и продолжал дальше упражняться в терпении. Если бы оно было сталью — давно превзошло бы по крепости дамасскую: ситуация повторялась все чаще, хотя возможно, он просто стал обращать больше внимания не на слова, а на поступки.

Вывод был не утешительный. Ксавьер выставлял его как призового жеребца, хвастаясь хорошеньким молоденьким любовником, как хвастаются лучшей гончей в своре или новым костюмом к лицу, и вскоре стало уже невозможно отрицать, что лисенок Поль проходит по той же категории, что и другие «молодые и красивые»…

Да, Равиль был еще не сведущ в каких-то нормах и условностях свободной жизни, и потому в чем-то наивен, но не глуп. И положение, в которое его поставили, ему объяснять не требовалось. Конечно, никто не кидал в куртизанок камнями, те были вполне вольны располагать собой в выборе спутников, но снова оказаться никем, опущенным до человека как бы второго сорта?! Для того было столько усилий, для этого он столько работал? Ощущая лишь гнев за незаслуженное унижение, Равиль впервые позволил себе нечто вроде выяснения отношений.

— Я не хочу, чтобы мне тыкали вслед как твоему любовнику и обсуждали во сколько я тебе обошелся!

Юношу трясло, пока он лихорадочно стаскивал с пальцев тяжелые кольца. Вместо того, чтобы поговорить о делах, синьор Марчелло Кьяци разве что не облапал его и не завалил на стол, всячески намекая о выгодах своего покровительства.

— Ты и есть мой любовник, — заметил Ксавьер, больше забавляясь этой вспышкой, чем досадуя.

— Да, но я сплю с тобой, потому что сплю, а не за побрякушки!

— Как я польщен! — с холодным сарказмом процедил Ксавьер, и жестко расставил точки над «и», не намереваясь спускать мальчишке вольности. — Кстати, эти «побрякушки» стоят больше, чем ты пока заработал, не считая остального содержания и всего, что на тебе надето! И куда больше, чем ты сам, пожелай себя продать!

Побледневший Равиль замер, неверяще уставившись на мужчину.

— Я тебя сразу предупреждал, чтобы ты не забывался, — Ксавьер со снисходительной усмешкой потрепал его по щеке. — Так что смени тон, золотко, и скажи спасибо, что о тебе говорят как о любовнике, а не кое о чем похуже!

Под взглядом этих черных глаз, у юноши будто земля ушла из-под ног, а мысли разом в панике разбежались: «хуже» — могло означать только одно… знает?!

Да нет, откуда… Рука едва не потянулась проверить шрам у поясницы, но он только дернулся от насмешливой улыбки. Откровенно наслаждаясь смятением лисенка, Таш не отказал себе в удовольствии пустить последнюю парфянскую стрелу:

— Да, если вопрос закрыт — а я считаю, что закрыт — и тебе интересно, я тут получил вести из Тулузы. Знаешь, твой бывший опекун и благодетель вскоре станет счастливым отцом! Я передам в письме и твои поздравления…

Как он и думал, упоминание о Грие окончательно добило мальчишку, и Ксавьер задержался еще — ровно настолько, чтобы бросить напоследок с деланным сожалением:

— Ах да, что же это я… Забыл, ведь мой свояк тебя теперь знать не желает!

Дверь за ним захлопнулась, заставив смятенного юношу содрогнуться всем телом, как от удара.

* * *

Больно не было. Было обидно и горько — это все? Все, что он заслужил? Ради чего выматывался эти месяцы, терпел, смиряя железной уздой свой дерзкий язык, и тренируясь в самовнушении…

Самое же страшное заключалось в том, что Равиль даже не мог упрекнуть Ксавьера во лжи. Он просто понял его слова так, как понял, так как хотелось в тот момент, выдавая желаемое за действительное. Никто из них двоих не упомянул ни разу о любви даже в будущем времени, а уж что там каждый про себя думал, только Богу известно! Пресловутое «нравишься» — это не совсем любовь, в каком ключе он мужчине нравится, ему сейчас объяснили понятно, да и сам юноша в первую очередь надеялся с его помощью забыть свою прежнюю любовь-боль… Так что все честно: ему предлагали «связь», он предложение принял, «связь» и получил. Не больше, ни меньше.

А что ему делать теперь? — Равиль бесцельно бродил по улочкам. То, что не так давно казалось выходом, обернулось тупиком еще худшим!

Развернуться и уйти? Хорошо, он признает свою ошибку, но далеко он так уйдет? Тех денег, что были у него на руках, хватит на одну ночь и ужин в харчевне. Да и куда идти? Ему некуда возвращаться, и не факт, что кто-то возьмет его на работу без дополнительных условий вроде синьора Кьяци, а запасного варианта в лице Кера здесь тоже не было.

Смириться и вернуться? Все равно, что признать: да, я именно такой, как вы думаете, подстилка и шлюха, доступная за определенную цену, поэтому ее продают и покупают… Ах, нет, теперь свободная шлюха — она продается сама!

Равиль отчаянно кусал губы, но злые слезы все равно ползли по щекам, смешиваясь с накрапывающим мелким дождиком. Он поклялся себе, он сделал все, чтобы оставить это позади, вытравить, выжечь как проклятые клейма память о том, как отдавался любому, чтобы выжить, память о всех тех, кто брал его тело… Неужели опять не получилось?! Да что же такое разглядел в нем Ксавьер, и как от этого избавиться наконец!

Зябко обняв себя за плечи, юноша присел на скамеечку под одной из арок у площади. А может он просто снова накрутил себя, на пустом месте впадая в истерику без всякого повода? И никакого такого подтекста в словах мужчины не было, просто Ксавьер не любит, когда ему перечат, вот и сорвался. Нужно поговорить и объясниться до конца, а не бегать как от Ожье! Скорее всего, именно этих припадков, импульсивного побега неблагодарному подопечному и не простили…

В груди тонко кольнуло, и Равиль усилием воли встряхнул себя: что толку бесконечно перебирать утраченное! Есть здесь и сейчас, и вместо того, чтобы мучить себя попусту, домысливая возможное и невозможное, либо решать что-то окончательно и бесповоротно, необходимо поговорить спокойно, объясниться. Ведь Ксавьер вначале вел себя совсем иначе: ухаживал, уговаривал, и, предоставив убежище, не воспользовался обстоятельствами. Он должен понимать, что есть огромная разница в том, чтобы просто быть вместе с близким и дорогим человеком, не боясь, что тебе плюнут вслед, и тем, чтобы считаться чьим-то любовником-содержанцем!

Юноша вздохнул и устало прикрыл веки, откидываясь к стене. Голова болела невыносимо, и что-то делать, решать, куда-то идти — казалось изощренным способом самоубийства.

— Яфет… — старчески дребезжащий голос вернул его от грани забытья, и Равиль с досадой подумал, что даже заберись он на самую высокую гору, желая побыть в одиночестве и собраться с мыслями, обязательно кто-нибудь будет маячить поблизости.

— Яфет?! Яфет! Хедва, Хедва посмотри же… Мой Яфет! — продолжал разоряться прохожий.

Поминая про себя последними словами и неизвестного Яфета и назойливо причитавшего почти над самым ухом старого осла, юноша через силу выпрямился, открывая глаза, и тут же вскочил: оказывается, старик стоял всего в нескольких шагах, бормоча в седую бороду и протягивая прямо к нему дрожащие руки. Голова у него тряслась, а в выцветшие глаза блестели от слез. Еврейка, скорее моложавая, чем молодая, тщетно пыталась его увести, и не надо было напрягать ум и познания в языках, чтобы догадаться, что она может говорить:

— Пойдем, отец, идем же… Ты ошибся!

— Яфет… — не обращая на нее внимания, старик сделал шаг к опешившему юноше, и Равиль невольно отшатнулся.

В этот момент женщина тоже обернулась в его сторону и, забыв обо всем, замерла, прикипев взглядом.

— Вы обознались, — почему-то с голосом, отступающему все дальше от них юноше удалось справиться не сразу, такое напряжение было в устремленных на него взглядах почти одинаковых глаз. Но он закончил вполне уверенно, извиняющееся покачав головой, — вы ошиблись, у меня другое имя. Меня зовут… Поль. Паоло, по-здешнему.

Равиль успел спохватиться и прикусить язык в последний момент, вспомнив об осторожности. К тому же, к паре присоединился еще один человек, лицо и имя которого оказались знакомыми. Почти подхватив старца под руки, мужчина обратился к тому на более понятном языке, обдав волной неприязни слегка поклонившегося ему в знак приветствия юношу.

— Идем, отец! Молодой человек ясно сказал, что его зовут иначе…

Патриарха уже уводили под руки, но он все пытался что-то объяснить своим детям и безнадежно порывался вернуться, заговорить с мнимым Яфетом.

Удивленному происшествием Равилю оставалось только в недоумении пожать плечами. Старый еврей был явно не в себе, а у него хватало тревог и без семейных тайн синьора Бенцони. Лишь презрение, которым щедро окатил его банкир, задело юношу куда глубже, чем хотелось бы, вновь вернув размышления к причине вынужденной и затянувшейся прогулки.

* * *

Даже если человек пришел к какому-то решению — это еще не значит, что он полон решимости его осуществить. Решения, как и люди, и ситуации в которые они попадают, бывают разные.

А бывает, что вмешиваются другие обстоятельства, и решимость попросту выдыхается, как духи из незакрытого флакона. Вернувшись домой, Равиль обнаружил, что Ксавьер еще не возвращался, и, чувствуя, что не в силах сколько-нибудь откладывать разговор, сам отправился на его поиски. Увы, результат оказался плачевным и абсолютно иным, чем можно было предположить: мужчину он не нашел, зато, судя по всему, нервозность, накопившаяся усталость в купе с проклятой промозглой сыростью совместными усилиями доконали юношу.

Голова не только болела, но и кружилась. Стянув с себя промокшую одежду и башмаки, Равиль выцедил едва ли не пинту горячего глинтвейна и забрался в постель, проспав как убитый до следующего полудня. Однако подсказанное сердобольным Бенито средство не помогло, потому что проснувшись юноша почувствовал себя только хуже: очень хотелось пить, а вот мысль о еде вызвала лишь тошноту, и его неудержимо трясло даже под двумя одеялами. Не чувствуя, но догадываясь, что у него наверняка сильный жар, Равиль был вынужден признать, что все-таки слег, и послать за лекарем, раз уж никто не позаботился этого сделать пока он спал.

По счастью, тот оказался человеком серьезным не для показушности, не в пример памятному метру Пари, и прежде, чем справиться об оплате, убедился чем он может помочь.

— Что же, вы здесь совсем один? — сурово поинтересовался врачеватель, видимо сочтя немногочисленных слуг не стоящими упоминания.

— Не совсем, — утонув в подушках, Равиль слабо улыбнулся его неодобрительному тону, — но мой…

Он запнулся, не зная, какое слово лучше употребить, что само собой не прошло мимо внимания лекаря, и тот нахмурился еще больше.

— Мой товарищ, — нашелся юноша, — не любит лишних хлопот.

Мужчина только хмыкнул на это пояснение.

— В таком случае скажу вам, — он подробно объяснил, в какой пропорции нужно разводить оставленные порошки и как их принимать. — Я навещу вас на третий день, но если почувствуете себя хуже, то посылайте кого-нибудь из этих ленивых остолопов ко мне немедленно. Ясно?

— Да, спасибо, — Равиль жмурился, ощущая неодолимое желание зарыться в подушки еще глубже, чтобы спрятаться от режущего глаза света.

— И на будущее. Молодость, конечно, способна пересилить многое, но с такой организацией, вам необходимо больше отдыхать и хотя бы стараться соблюдать покой. Вы хорошо спите? — задал врачеватель неожиданный вопрос.

— Настолько, что не могу проснуться! — фыркнул юноша, тут же нарвавшись на резкую отповедь.

— Ничего смешного! Я принесу попозже нужное средство, оно по крайней мере снимет головные боли.

Равиль прикусил губу, опустив взгляд, пока господин Джеронимо продолжал свою лекцию о здоровом образе жизни.

— Питаться регулярно и обильно, но не злоупотребляя излишествами и вином. Залог здоровья — умеренность! — завершил свою речь лекарь, припечатав. — В альковных баталиях тем более, и я бы сказал, в особенности, ежели они противны природе твоего пола.

Это было уж слишком! Улыбка юноши, и без того вымученная, застыла. Откинув голову, отчего комната немного качнулась, он в самых вежливых фразах поблагодарил синьора Джеронимо за визит и советы, пообещав, что будет неуклонно им следовать. Откланивавшийся врачеватель лишь усмехнулся в ответ: кто знает, возможно признавая справедливым намек на бесцеремонность, а может быть, его позабавила вспышка неуместной стыдливости, — как бы там ни было, все это прошло мимо помутненного болезнью сознания. Равиль уже с трудом удерживал нить разговора, а представлять, что подумал о нем почтенный доктор медицины — вовсе было противно… Тоска, горечь и стыд накрыли его с новой силой, но от них ему никто лекарства прописать не мог.

* * *

Равиль ненавидел болеть, чем дальше, тем больше ненавидел собственную слабость, особенно такую — когда даже встать получается раз от разу. Точнее боялся: в его прошлой жизни она могла запросто обернуться смертным приговором, — неважно в богатом серале ли, чтобы не возиться лишний раз с прискучившей игрушкой, либо в портовом борделе.

Вряд ли когда-нибудь он сможет совсем стереть из памяти как приходилось вначале ползти до общего на всех ведра с водой, долго собирать силы, чтобы только подняться и попытаться напиться, опасаясь, что тебя в любой момент могут оттолкнуть, потому что проторчал там уже битый час, мешая другим, а уверенности, что хватит сил на новую попытку — нет. И так же ползком добираться до отхожей, чтобы не наделать под себя, — не из брезгливости даже, а потому что убирать за тобой тоже никто не будет, и еще вернее, уберут вместе с тобой. И караваны, когда страшно упасть, или трюм, где страшно заснуть слишком глубоко, чтобы не приняли за мертвого или просто заразного… В бараках, у агентов, на рынке — боль и слабость значат, что теряешь даже призрачный шанс, один на тысячу, что повезет, что не отбракуют, что удастся вырвать какую-нибудь поблажку или милость.

И хотя все это юноша надежно оставил далеко позади, в нынешней жизни болезнь ничего хорошего тоже не несла. Она по-прежнему означала, что необходимо преодолевать еще и эту напасть, помимо основных забот, и как не горько было признавать подобное, но независимо от того, с кем и где бы не был Равиль, — реальностью оставалось то обстоятельство, что, по правде, всем оказывалось глубоко наплевать плохо ему или нет.

В таком вопросе трудно испытывать иллюзии, когда не докричишься, чтобы попросить воды, не говоря уж о том, чтобы кто-то готовил микстуры, утирал пот со лба или позаботился о чистой рубашке. Что ж, люди обычно не любят, если на них сваливается лишняя морока, и даже жалость имеет свои границы. По видимому, люди Ксавьера были менее подвержены идеям христианского милосердия и взаимопомощи, чем слуги в доме Грие, а может, сказывалось отсутствие хозяйского догляда.

Ксавьер где-то пропадал, за что Равиль молча, но вполне искренне благодарил бога: по крайней мере, у него есть время отлежаться и немного придти в норму. Как всегда, в минуты слабости хотелось, чтобы кто-нибудь посидел рядом, погладил по головке и подержал за руку… Ведь бывает же так у кого-то! Но от Таша ничего подобного ждать не приходилось, а чтобы сносить придирки и претензии, либо снова устраивать разбирательства — юноша был не в том состоянии.

Интересно, — мелькнула вялая мысль, — а если никого не звать, когда о нем вспомнили бы? Когда почуяли бы трупную вонь?

О, нет! Не стоит думать о людях слишком дурно! Разумеется, забеспокоились бы и раньше, — когда выяснилось бы, что что-то срочное не сделано. Первым, что он услышал от объявившегося наконец любовника, стало презрительное замечание:

— Верно говорят, что у таких как ты полно бабских придурей, — мужчина раздевался, не глядя сбрасывая одежду на кровать, — чуть хвост прижали — уже в постели и при смерти! Я не собираюсь и сольдо платить этому шарлатану!

— Синьор Джеронимо уважаемый человек и великолепный врач, — сухо заметил Равиль.

К этому времени он поправился настолько, что встречал любовника на ногах, лишь кутаясь в плотный теплый халат.

— Не думаю, что тебе придется по вкусу слава необязательного человека, который не платит по счетам.

Стоявший к нему спиной Ксавьр замер, а потом медленно развернулся, смерив юношу тяжелым взглядом прищуренных глаз.

— Малыш, ты часом ничего не забыл? — нехорошо протянул он.

— Вполне возможно! — отмалчиваться и на этот раз у Равиля не получилось бы при всем желании, но его и не было. — Мы довольно давно не виделись!

Он знал, что Таш возвращался домой и раньше, но потом уходил снова, даже не заглянув к нему.

Впрочем, к чему жаловаться, Ожье поступал так же! Кто знает, может быть Ксавьер, в трудах и заботах, ежедневно справлялся о его здоровье… Хотя кого он обманывает, если бы это было так, слуги наверняка проявили бы куда больше рвения, ведь они всегда чувствуют настроение хозяина, выучив его характер. Не говоря уже о кое-чем другом!

— Если бы ты потрудился хотя бы спросить обо мне, не говоря о том, чтобы зайти, то легко убедился бы, что я не притворяюсь! — губы кривились сами собой, как будто желчь разлилась во рту. — Но ты был слишком занят для этого в чужой постели!

Если Равиль ожидал, что Ксавьер смутится или вспылит из-за выдавшего его засоса, багровевшего в распущенном вороте на шее, то ошибся. Мужчина превосходно вышел из неловкого положения, и жестокая пощечина обожгла щеку юноши, заставив пошатнутся.

Ошеломленный внезапным ударом, Равиль удержался на ногах лишь потому, что опирался плечом о стену, и вскрикнул не столько от боли, сколько от потрясения.

— Что ты творишь?! — юноша резко выпрямился.

Мужчина не выглядел испуганным своим поступком или разъяренным до исступления, — было ясно, что он прекрасно отдает себе отчет в том, что сделал. В груди потянуло противным холодком…

— То, что ты заслуживаешь! — он не ошибся в предчувствии, и вторая пощечина все же бросила его на колени.

— Прекрати! Что это значит?!

Страха все еще нет: бояться нельзя в любом случае, страх — как запах крови для спущенной своры…

— Это значит, — жестко процедил Ксавьер, — что ты, малыш, заигрался!

Сжав горло неловко поднимавшегося юноши, он вздернул его вверх, без труда отводя руки и пресекая судорожные попытки отбиться, прижал к стене, удерживая тонкие запястья над головой. Недоумение в распахнутых глазах лисенка вызвали уже настоящую злобу и растравили еще пуще.

— Не понимаешь, рыженький? Совсем-совсем? — мужчина навис над ним, сжимая пальцы на шее сильнее. — Сейчас объясню!

— Прекрати… — это удалось сказать лишь губами, пытаясь разжать хватку на горле.

Бесполезно.

— Ты считаешь меня таким идиотом, который не способен сложить два и два?! — вкрадчиво шипел Ксавьер, с наигранной нежностью водя щекой по виску отвернувшегося юноши. — Что я не задумаюсь, откуда на твоей гладкой нежной попке свежий ожог? Не удивлюсь, откуда у обрезанного еврейчика такое знание арабского? Не хуже, чем у любой их этих макак в тюрбане! Предусмотрительных макак… Подскажи мне, кому там метят задницы, а?

Нетнетнетнет… — страх все же начал подленько просачиваться в сердце, постепенно затапливая его целиком.

Равиля оторвало от стены, швырнув в сторону постели. Ярость мужчины разгоралась как лесной пожар, при виде того, как мальчишка, запутавшись в халате и кашляя от удушья, упорно пытается подняться с пола — не из гордости, вдруг сами по себе включились старые инстинкты. Если остаться лежать — забьют ногами…

— А остальному научился, наверное, в борделе от своих клиентов! — пальцы уже впились в волосы, и любовник ласково поинтересовался. — Что можно скрывать, сводя каленым железом, малыш? Родинку? Или ты скажешь, что случайно к сковородке у моей сестрицы приложился?!

Юноша едва успел прикрыть лицо, чтобы не разбить о спинку кровати.

— Ксавьер, пожалуйста, остановись… я все объясню… — голос пресекся.

— Обойдусь как-нибудь! — очередная пощечина пришлась точно по губам.

Оглушенный Равиль снова оказался на полу, стянув за собой покрывало. Его тут же опять вздернули за что подвернулось, бросив на постель:

— Интересно, что ты наплел моему дражайшему родственничку?! Вот уж я посмеюсь: ловкач, хитрец Грие! А вокруг пальца обвела клейменная блядина… А уж как трясся над своим «сокровищем»! Или я должен чувствовать себя польщенным, что мне ты все-таки дал?!

От упоминания запретного имени, у юноши все оборвалось внутри, не осталось ни мыслей, ни слов… лишь разбитые губы продолжали по инерции повторять просьбы остановиться, отпустить его, дать возможность объясниться и выслушать. Он опомнился только тогда, когда в стороны рвануло ноги, и забился, не помня себя от ужаса. Кошмаров у него давно не случалось, да и там были мразь, отребье, а не человек, которому он вполне доверял! Ксавьер с силой прижимал его животом к постели за заломленные руки, и сомнений, что он намерен сделать, быть не могло, а в следующий миг юноша задохнулся от боли грубого вторжения.

Не кричать, только не кричать… — знакомо стучало в мозгу. — Не кричать и не сопротивляться! Сопротивление делает только хуже, а крики распаляют азарт…

И все-таки в какой-то момент, Равиль не выдержал и закричал, беспомощно извиваясь под мужчиной, безнадежно пытаясь сжаться, оттолкнуть. Да, его проход был достаточно растянут почти еженощными «постельными баталиями», а в жизни приходилось испытывать и худшее, но трудно изображать из себя стоика, когда намеренно пытаются причинить как можно больше боли каждым движением!

— Хватит!! Пожалуйста, хватит! Ксавьер, не надо… Мне больно! Прекрати!

Он сам не понимал, что умоляюще твердил это сквозь невольные слезы, а если бы мог собраться силами и осознать, — наверное, предпочел бы задохнуться, уткнувшись в матрац, и хотя бы потерять сознание, а не добавлять себе еще одно бесполезное унижение, потому что пощады ждать не приходилось. Осыпая оскорблениями, мужчина даже не трахал его, а с каким-то остервенением драл, то выходя почти полностью, то всаживая снова так, что мошонка с размаху шлепала по яичкам юноши… Казалось, это не закончится никогда, и впервые в жизни по-настоящему захотелось умереть.

Ксавьер кончал долго, навалившись на него грудью и тяжело дыша. Рывком вышел, и Равиль чувствовал, как последние капли семени падают на ягодицы и пресловутый шрам, ползут по коже, смешиваясь со спермой, которая вытекала из развороченного ануса. Больше всего хотелось сейчас свернуться в комочек и больше никогда ничего не видеть, не слышать, не ощущать…

— Мне больно… — в последний раз шевельнулись губы.

Почему же никто не понимает? Почему это ничего не значит…

Равиль не задал вопроса вслух, но ответ получил сразу. Устроив себе неплохую разрядку Таш успокоился, но не оставил в покое юношу, перейдя к основной, воспитательной части. Рванув мальчишку так, что едва не вывихнул ему плечо, он потащил его к большому зеркалу в гардеробной.

— Ну-ка посмотри сюда, золотко!

Юноша упрямо дернулся в сторону.

— Смотри, проблядь! — рявкнул мужчина, тряхнув его еще и за шею.

Может, и о стекло приложить… — мелькнуло тенью на дне опустевшего сознания. Равиль все же бросил взгляд в зеркало и тут же отвел глаза.

— Смотри хорошенько, твареныш! — его все же ткнули лицом в собственное отражение. — Запомни и не забывай больше, кто ты под всеми тряпками есть: шалава, во все щели выебаная и обконченная… Хорошенько запомни, рыженький, и благодари, что я твоей проходной дыркой не побрезговал!

Таш убрал руки, позволяя юноше тяжело сползти по зеркалу на пол. И по обыкновению утешил:

— Не расстраивайся так, золотко! Мордашка у тебя симпатичная, а задница что надо и закаленная… — мужчина хохотнул, потрепав встрепанные, влажные от пота кудри, замершего у его ног юноши. — А уж про дар к лицедейству я вообще молчу — талант! Ты главное помни, что передо мной рот открывать должен, только чтоб отсосать, если приспичит, и я тебя не обижу…

Довольный собой, Ксавьер поправил одежду, полагая акценты наконец расставленными со всей определенностью и вспомнив об иных делах, требующих его участия, которые пришлось отложить из-за наглого мальчишки. Однако звереныш, похоже задался целю совсем вывести его из себя.

— Золотко? — сипло переспросил Равиль, так не сменив безжизненно неловкой позы. — Тогда чем ты не доволен? Все золото, как известно, с пробой!

От очередной пощечины кровь пошла уже носом, опять закровоточила разбитая губа. Юноша покачнулся, но выпрямился и засмеялся, глядя снизу вверх на любовника, который предпочел стать насильником. Таш занес руку… и в этот раз остановился, не имея никакого желания задерживаться дальше из-за истерики паршивца — перебесится!

— Я вернусь послезавтра, малыш, — холодно бросил он через плечо. — И надеюсь, ты возьмешься за ум и покажешь больше радости по этому поводу!

Дверь за ним захлопнулась с оглушительным стуком.

* * *

После его ухода, Равиль еще долго не мог двинуться с места. Сидел, судорожно вцепившись в рубашку, натянутую на колени, тихонько покачиваясь и глядя перед собой пустыми глазами… Чувство было такое, будто он все-таки умер, просто по какой-то нелепой прихоти природы еще продолжает дышать.

А для чего? Как-то никогда об этом не задумывался. Не до того было… Не до смысла жизни, когда можно ее лишиться.

И как ни странно, первым в себя пришло привычное упрямство. Юноша все же поднялся, кое-как доковылял до двери, но распахнув ее, понял, что не может издать ни звука. Не говоря о том, что все слова куда-то разбежались. Сделав несколько шагов, он вцепился уже в перила лестницы и так и стоял, словно забыв, кто он и что, пока не высунулся один из слуг, слышавших ссору, как и то, что гроза удалилась, благополучно миновав их головы.

— Что с вами? — верткий парень направился было по своим надобностям, но разглядев состояние юноши, Бенито не на шутку струхнул.

— Ванна, — Равиль с трудом сфокусировал на нем взгляд и через силу выдавил хриплым шепотом, ухватившись за первую подвернувшую мысль. — Мне нужна ванна…

— Эээ… хорошо, — согласился парень, уже жалея о своем порыве, и моментально отыскивая на кого можно спихнуть заботы. — А пока легли бы вы? За доктором послать?

— Мне просто нужна ванна!!! — выкрикнул Равиль, отталкивая протянутую к нему руку, из-за чего едва не упал.

Усмехаясь про себя, Бенито бездумно поддержал его, заводя в комнату, но юноша вырвался и забился в угол, больше не отвечая на вопросы и изредка вздрагивая от косых взглядов.

Не больно-то надо! — парень отстал от хозяйского любовничка. Того оставили в покое, однако лохань все-таки принесли и воду нагрели, перешептываясь между собой.

Когда наконец все слуги ушли и затихли шаги, Равиль с облегчением стянул с себя испорченную рубаху и сел в ванну, чудом не завалившись и не расшибившись о края. Будто не узнавая, смотрел на свои трясущиеся руки, а потом разрыдался — отчаянно, безнадежно, то затихая, то опять заходясь, по-детски размазывая по щекам слезы, всхлипывая и икая… Так, как не плакал даже на «Магдалене», перед тем как его чудесным образом избавили от ошейника.

Но тогда это значило надежду, шаг от края, а не к пропасти…

Когда слезы иссякли, он тщательно вымылся. Не обращая внимания на ссадины и проступающие синяки, оттирал себя так, что едва не слезала покрасневшая кожа. И сам смеялся над тем, что почему-то все равно чувствует себя опоганенным, грязным, как никогда в жизни. Как будто до сегодняшнего дня был девственно чист!

Так же тщательно вытеревшись, точно даже эта вода могла его запачкать, юноша закутался в полотенце, как в непреодолимый щит, и помедлив лишь для того, чтобы переждать приступ головокружения, стал одеваться. Ксавьер сказал, что вернется только послезавтра, но задерживаться даже на лишнюю минуту казалось выше любых сил…

Равиль старательно избегал смотреть в зеркало. Словно боялся снова увидеть то, что и без того стояло перед глазами: всклоченные растрепанные волосы, облепившие разбитое лицо, на котором уже наливаются цветом синяки… как и на горле, на руках почти до локтей. Рубашка в крови, и сзади тоже, разорвана, прилипла к телу от спермы, размазанной по коже… От чересчур знакомых деталей увиденного зрелища он сам не испытал ничего, кроме брезгливого отвращения и презрения — именно что попользованная, потасканная подстилка, которая ноги-то свести едва может!

Да и не было нужды прихорашиваться. Сборы его были предельно быстрыми. Равиль натянул на себя самое простое, что смог найти: к сожалению, голым разгуливать было не принято, к тому же погода стояла прохладная… Ни денег, ни драгоценностей, ни богатых нарядов, он не брал — единственное, что принадлежало ему, был простенький крестик на тонкой цепочке. Только его он и мог продать сейчас.

Что делать Равиль особо не раздумывал: лучше сдохнуть в канаве, чем так! И этот дом юноша без сожалений покинул так же, как и прежний — только в том, что на нем было. Тоже с пустыми руками, разбитым, ноющим от боли телом, и сердцем…

Что сердце, — оно упрямо билось. От стыда, — в том числе за собственную глупость, — к сожалению, не умирают!

* * *

Парадоксально, но факт: у некоторых людей здравый смысл, судя по всему, впрямую связан с инстинктом выживания и без него работать отказывается. Трудно сказать в чем тут дело, скорее всего этот эффект сродни тому, как в экстренной ситуации организм выжимает все свои резервы для ее преодоления. Так и здесь, разум начинает действовать ясно и четко, отыскивая выход из безвыходного положения.

А возможно, рассудок просто прятался от себя за необходимость что-то решать и делать, чтобы не думать о случившемся. Переживать у него еще будет время, а пока нужно было позаботиться о более насущном вроде крыши над головой.

Набегавшись в свое время по городу, Равиль знал его совсем неплохо, но сейчас в богатых кварталах делать ему было нечего. И без того сомнительно, что кто-то возьмет хотя бы счеты подносить неизвестно кого с улицы, а тем более, когда у этого «кого» вся физиономия в синяках. У него завалялось несколько мелких монет, но юноша решил приберечь то немногое, что у него было и попробовать выкрутиться, не прибегая к крайностям.

Однако, увы, самые черные прогнозы оказались самыми верными. Остаток дня прошел абсолютно впустую, а ночь он провел в каком-то кабаке, забившись в неприметный уголок в общей зале с булкой и кружкой самого дешевого поила для вида. Это позволило не тратиться на отдельную комнату, а его скромное платье вряд ли у кого-нибудь возбудило бы нездоровый интерес к наживе.

Но и на завтра утешить себя было нечем. Синяки, конечно, бледнели, но со всем лицом вместе. Равиля опять знобило, и он опасался, что не до конца отступившая болезнь вернется — это было бы полной катастрофой, а время и так становилось страшным врагом: еще один день почти впроголодь и на ногах, еще одна ночь урывками, привалившись головой к заплеванной стене — как долго он так протянет? И без того запах чужого ужина сводил с ума, того и гляди, через пару подобных дней он будет заходить в заведение только для того, чтобы попроситься мыть тарелки и убирать объедки со стола… Найти сколько-нибудь приличное место казалось непосильной задачей.

Что только не приходит в голову от отчаяния! Впору было изумляться собственной наглости, но Равиль направился не к кому-нибудь, а к синьору Джероннимо, твердя про себя заготовленную фразу.

— Синьор, я безмерно благодарен вам за свое излечение, и еще больше — за добрые советы. Быть может, вы закончите начатое и поможете раскаявшемуся грешнику стать на путь исправления?

Она даже казалась остроумной. Ответ он тоже услышал весьма ироничный, но не обнадеживающий:

— Любезный юноша, — ответил донельзя удивленный врач, — я врачую тела, а не души! С последним вам стоило сходить на исповедь, а не ко мне.

— Я ищу не столько утешения, сколько пропитания, — с мертвенным спокойствием объяснил Равиль. — Я ничего не смыслю в медицине, но сносно разбираю латынь и хорошо знаю арабский. Говорю и пишу на провансальском и француском…

Мужчина прервал его взмахом руки.

— Похвально, конечно… — лекарь обескуражено оглядел юношу, с сожалением глуша в себе чувство симпатии. — Однако у меня не бывает ежедневно больных французов. И… я не бедствую… но… тем не менее, не могу себе позволить нанимать и содержать человека, в чьих услугах нет острой необходимости. Лишь из чувства сострадания…

Это было предсказуемо.

— Само собой, — согласился Равиль. — Тогда остается последний вопрос: я должен вам за лечение, но не имею средств для оплаты. Поэтому могу лишь отработать тем или иным способом.

Какой бы смысл, вплоть до откровенной пошлости, не было бы возможно усмотреть в последних словах юноши — его там все же не было. Равиль имел в виду ровно то, что сказал.

— Мне вы ничего не должны, — обрезал лекарь.

В себе — синьор Джеронимо уже сожалел до глубины души, но никак не мог придумать, чем мог бы занять этого мальчика, чтобы не растоптать излишней жалостью его и без него подраненное самоуважение, а вместе с ним и характер. Порыв заслуживал сострадания и поддержки, но… Итог не ясен. Он бы с радостью приютил его на ночь, или одолжил из своих сбережений с молчаливого соглашения Беаты, однако предложить милостыню не поворачивался язык.

Да и связываться с взыгравшим толстым кошельком — себе дороже! У него жена и дочь, и свои обязательства:

— Ваш… товарищ щедро оплатил мои услуги, — сдержано заметил мужчина.

Юноша побледнел вовсе до невозможности, — так, что разливы цвета на его лице стали предельно четкими, как и ссадина на губе.

— Я бы не хотел быть обязанным этому человеку даже краюхой хлеба в голодный год! — прошипел Равиль сквозь зубы.

А когда через мгновение опомнился, — подумал: поздравить себя надо, что ли, с достижением… Вот она, гордость-то! Нашлась все-таки.

С голодухи и сдохнешь с ее помощью! Пади, дурак, ручку облобызай, возрыдай слезно… А может глазки сделать страстные, горячие, раздеться красиво и подрочить, раз уж с книжной премудростью мимо вышло… Господи! Неведомо чей уж… За что?!!

— Тогда расчет вам следует делать с ним. Я не вмешиваюсь в… семейные распри, — закончил синьор медикус.

Равиль коротко поклонился, прежде чем уйти: этикет, особенно крепко заученный, — великая вещь!

Но он так надеялся, что за работу его пустят поспать в какой-нибудь чулан…

* * *

Кому можно продать нательный крест? Разумеется, жиду-ростовщику! Независимо от того, насколько это соответствовало истине, Равиль почему-то рассудил именно так, явившись в Еврейский квартал, чтобы продать единственную свою ценную вещь прежде, чем голод и отчаяние все-таки вынудят его продать кому-нибудь вроде синьора Кьяци себя.

Мысли юноши не могли бы стать более горькими. Легко быть гордым на сытый желудок, и сетовать на отсутствие заботы и внимания, лежа в мягкой постели под теплым одеялом. А что с ней делать, с этой гордостью, теперь? Ее на хлеб не намажешь, под голову не постелешь! — Равиль мрачно рассматривал свое отражение в воде: вроде сошло почти, при определенном освещении и если не присматриваться — наверняка даже незаметно будет…

А потом сплюнул зло, и откинулся к перилам. Вопрос как быть и что делать стоял не праздный! Собственно, сам крест для него ничего не значил, но его продажа не станет счастливым избавлением, а только продлит агонию, если он так и не отыщет выход. Проще было прямо сейчас бросить все и сигануть в мутную взвесь из помоев, обмылков и речного ила, которые гордо назывались каналами Венеции!

Однако подобное решение было противно всему его существу. Что ж он тогда в том борделе не сдох сразу, после первой ночи, чего уж проще было — закрыть глаза, соскользнуть глубже в беспамятство, избавляющее от боли и безысходной действительности… Но ведь не зря боролся! Мог бы в самом деле так и не узнать никогда настоящей, бескорыстной, ласки и тепла, и даже не задуматься, что во всяком случае мечтать о любви — можно всем. Даже шлюхам…

Равиль вернулся к тому, с чего начал. Да, Ожье для него давно безнадежно потерян. Как и доброе его отношение, по собственной глупости… Но если сейчас уступить слабости, оставив до лучших времен и так не кстати обнаруженную гордость, и то подобие достоинства, которое пытался вырастить в нем его спаситель, и любовь, о которой посмел не только замечтаться — то получится, что этот год он прожил впустую, абсолютно лишним, бездарно растранжирив негаданный подарок судьбы!

А транжирой Равиль не был. Определившись хотя бы в том, чего он хотел бы добиться для себя, что его жизни следует стать простой и скромной, какой и должна была быть в Тулузе, какой он сам видел ее в начале своего пути, пока не возжелал недостижимого, — юноша ощутил к Ташу нечто вроде извращенного чувства благодарности. Что ж, видимо просто рыжий «лисенок» оказался из тех людей, которым для понимания нужно приложиться мордой о стену, а урок заучивается только с кровью! Остается лишь вздохнуть «такова жизнь», и попытаться возделать свой маленький сад несмотря ни на что, а прежде — просто отыскать кусок хлеба.

Не видя для себя и дальше смысла переливать из пустого в порожнее, вместо того, чтобы заняться наконец полезным, Равиль встал с бордюрного камня, на котором сидел… и, подняв голову, вздрогнул, едва не нырнув в канал уже по случайности: суеверным он не был, но эта еврейка появлялась словно из ниоткуда. И именно тогда, когда он был расстроен, в смятении, а значит, чересчур уязвим.

Женщина стояла на незначительном отдалении и смотрела на него со странным непередаваемым выражением. Так смотрят на хорошо знакомого человека, даже больше — на старого друга, с которым уже не чаяли свидеться, а теперь счастливо убеждаются, что переживания были напрасны, а время было милостиво к нему. Равиль невольно поежился и поторопился уйти, но на этот раз женщина не ограничилась одними взглядами. Она догнала юношу в несколько шагов и схватила за рукав:

— Поль… — перед именем вышла заминка, как будто назвать она хотела совсем другое.

— Что вам нужно?! — это было грубо, но внезапное вторжение в его мысли разозлило, и Равиль сам не понимал, что мешает ему стряхнуть ее руку.

Женщина поймала брошенный им взгляд и отпустила рукав, но тут же заступила дорогу, не давая уйти и улыбаясь одновременно виновато и ожидающе.

— Не бойся, я не сумасшедшая!

Равиль не был так уж в этом уверен.

— Подожди, пожалуйста! — это уже походило на мольбу. — Только один вопрос!

Юноша передернул плечами, как бы говоря, что слушает. Вопрос его ошеломил:

— Кто твоя семья, Поль? Где они?

— Это два вопроса, — Равиль снова попытался отступить, чувствуя, как в нем поднимается все более усиливающийся, ничем не объяснимый страх. — И какое вам дело!

Вместо того чтобы оскорбиться на резкий ответ, еврейка вдруг расцвела, как будто им — он оправдал самые сокровенные ее надежды. Она снова вцепилась в одежду юноши, похоже, даже не замечая треска швов и шнурков — с такой силой тонкие женские пальцы держали ткань.

— У тебя никого нет? Ты не знаешь их? Не помнишь…

— Да за каким дьяволом вам это надо?! — беспомощно выпалил Равиль, безуспешно пытаясь стряхнуть ее с себя.

— Не бойся, успокойся… — было непонятно, кого она успокаивает: его или себя. — Пожалуйста, Поль, пойдем со мной! Я все объясню… Пожалуйста!

Идти ему было особо некуда, а просьба была настолько проникновенной, что юноша сдался. Оглянувшись на крепкую старуху, сопровождавшую еврейку, и тоже смотревшую на него как на второе явление Господне или самого Мухаммада, излагающего новую суру непререкаемой мудрости, Равиль передернул плечами и согласился.

— Так и быть…

* * *

Сказать, что Равилю было не по себе — значит ничего не сказать! Он уже всей душой жалел, что пошел на поводу у собственной впечатлительности, вызванной не иначе, как тоскливым воем пустого желудка, однако Хедва Бенцони вцепилась в него мертвенной хваткой, так что идти на попятный было поздно.

К чему ведут ее расспросы, было трудно не сообразить, хотя слезливые истории про потерянных и найденных детей для Равиля не тянули даже на сказку на ночь, а пользоваться чьим-то горем ради бесплатного обеда было совестно. Юноша лишь поздравил себя с еще одним благополучно обнаруженным свойством, которое в данный конкретный момент тоже оказывалось совсем не вовремя.

То, что он не имеет отношения к семейным драмам уважаемого и состоятельного еврейского семейства, Равиль был уверен абсолютно, и сомнениям у него было взяться неоткуда. Он как-то никогда не задумывался о своих родителях и прочей родне, априори подразумевая, что их просто не существует. То есть, разумеется, мать-то у него наверняка была, как-то же он появился на свет… Однако сейчас, единственная, кого он мог вспомнить, это ворчливая рабыня в доме хозяина Сайдаха, которая присматривала за ним одно время, пока не началось обучение. Да и ошейник уже тогда был на нем.

Как не напрягал Равиль память, он не мог припомнить в своем детстве ничего, за что можно было бы ухватиться и протянуть ниточку к Венеции. И потом, старик обращался к нему совершенно по-другому, а как раз свое имя юноша помнил великолепно. Конечно, чаще всего хозяева называли понравившегося наложника как им заблагорассудиться — желанием, усладой, красивым, нежным, названиями цветов и самоцветов, и так далее. Но его хозяевам, как видно, подобные подробности были безразличны, а клиентам и подавно! А хотел бы хозяин Сайдах сменить ему имя сразу — назывался бы он сейчас каким-нибудь Али, а не Равилем… Так что как не любопытно было бы узнать, что где-то на свете есть люди, родные ему по крови, да еще так кстати, когда хвататься впору за любую возможность, — юноша не стал давать веры этим подозрениям. Мало ли в мире похожих людей, а если судить по Библии, евреи вообще все друг другу родственники.

Пытаясь изложить свои сумбурные мысли в нечто связное, да так, чтобы не обидеть счастливую женщину, смягчив разочарование насколько возможно, Равиль за дорогу успел проклясть себя тысячу и один раз, хотя по времени они шли недолго. Однако в доме стало еще хуже — как бы не был голоден юноша, ему кусок не лез в горло под обожающе ласковым взглядом женщины.

Она то и дело норовила дотронуться до него, как будто не верила собственным глазам. Перебивая себя и его, пододвигая разнообразные вкусности, засыпала множеством вопросов, которые поставили Равиля в тупик — допустим, она действительно его близкая родственница, по возрасту и в матери годится, и что? Рассказать ей в ответ на интерес о школе хозяина Сайдаха, серале хозяина аль Фатхи, позабавив напоследок описанием, чем обернулась для него смерть хозяина Латифа и бытом заведения братьев Пайда… Равиль не замечал, что уже довольно долгое время сидит молча, закусив губу.

Очередной слуга скользнул мимо, тоже бросив на юношу восторженный взгляд, и зашептал что-то на ухо госпожи. Та нахмурилась досадливо, но прежде, чем Хедва вышла, Равилю досталась еще одна улыбка.

— Извини, Поль, ты ведь никуда не торопишься? Подожди, пожалуйста…

Даже если бы его на самом деле ждала гора непеределанных дел, чтобы отказать на просьбу, высказанную подобным тоном, — нужно иметь изрядное мужество, и вовсе не иметь той самой совести. Равиль смог только кивнуть.

А ждать ему пришлось долго. И чем дольше он ждал, тем больше убеждался, что ему в этом доме делать нечего, независимо от того, ошиблась ли синьора Хедва и ее отец, или даже нет… Да что с ним такое?! Получаса не прошло, а уже готов хвататься за руки, облить слезами плоскую грудь банкирши Бенцони… Разве что матушкой не назвал!

Разумеется, случись что, бить его лицом о зеркало никто не станет, но изо дня в день видеть в глазах тех, кто был так рад тебе, отражение своего клейма? Полно, тебе ли радовались!

А если смолчать, а если плюнуть на правду-истину и просто подыграть тому, что так хотят увидеть в этом доме — сможешь? Не о законах и заветах речь — выучил одни, выучишь и другие. Сможешь пить-есть-спать, улыбаться им, называться чужим именем и не задавиться как-нибудь с утречка…

Ладонь уже лежала на ручке двери, когда неясный шум разделился на голоса:

— …твой отец сошел с ума еще 15 лет назад!

— Как ты можешь, Лейб! Только посмотри на него… он точно такой, каким был Иафет в его годы! А волосы, глаза! — в голосе хозяйки дома прорезались сварливые ноты. — Тебе ли не помнить! Когда ты только и говорил, что о дымчатых очах Ханы и ее кудрях…

— Уймись, женщина! Ты так же безумна, как вся ваша семья Луцатто, и твой отец Менахем!

— Не смей поносить мою семью!

— Я о ней и думаю! И думаю, что Яфет не сказал бы мне спасибо за позор на седины его отца, и за такого сына, который без всякого понятия о грехе совокупляется с мужчинами!

Повисшая тишина была отрезвляющей. Равиль спокойно вышел, удачно разминувшись со спорившими на лестнице хозяевами: он услышал достаточно!

Юноша не жалел, что не стал дожидаться возвращения Хедвы: к чему? Увидеть как радушие сменится отвращением? Можно много рассуждать о гордости и насколько она уместна, когда кроме нее, собственно, ничего нет, да и с той не знаешь что делать, и не глупость ли несусветная уходить куда глаза глядят из дома, который может оказаться твоим… Но на самом деле гордость никакого отношения к этому поступку не имела.

Равиль честно мог признаться, что просто сбежал, не видя смысла оставаться и выслушивать, как его в очередной раз назовут подстилкой, шлюхой и блядью. Он не услышит для себя ничего нового, тогда зачем лишний травить душу и терпеть очередной ушат дерьма, от которого и без того не получается отмыться, как ни старайся…

Он действительно услышал достаточно, чтобы подтвердились его самые невеселые мысли: даже случись чудо, его — такого — семья все равно не примет. А другим стать уже не получится, ведь запятнавшее его прошлое не изменить…

И банкир знает еще только про Ксавьера! И Ксавьера тоже знает. Равиль легко мог представить, что его бывший любовник с удовольствием выложит все известные ему подробности о новообретенном «племяннике» Бенцони, ведь Ксавьер не выносит, если что-то случается не по его и наверняка пришел в ярость из-за побега юноши.

Представлять реакцию Бенцони и Луцатто на его бордельное прошлое не хотелось вовсе, добрая женщина и так наверное в обморок упала, а патриарха скорее всего удар хватит… Жить и трястись, что в любой момент все откроется? Нет! Уж лучше самому и сразу оборвать ниточки к этой семье, не смущать их покой грязными тайнами и не ждать, когда станет поздно, когда поверишь и прирастешь к ним сердцем, как к… Будет не так больно, ведь больно бывает даже шлюхам.

Равиль утонул в мрачном самобичевании, так что задержись он немного, горячая защита женщины, пожалуй, лишь настроила бы его более непримиримо и безнадежно. А возможно, наоборот прошла бы сквозь бреши в броне, которой юноша тщетно пытался закрыть свою душу от новых напастей… Как бы там ни было этого не случилось, хотя что бы Равиль не надумал, молчание означало отнюдь не согласие! Хедва Бенцони не собиралась сдаваться, и заставить ее отступить, когда она твердо уверена, в своей правоте было невозможно. Из фразы мужа, она вынесла совсем иной смысл, чем он желал. Хедва медленно выпрямилась, безотрывно глядя в глаза мужчине:

— Ты знал о нем, ты его видел и ничего не сделал… — она была неприятно поражена, если не потрясена.

— Да, видел и знал, как любовника мужчины…! — продолжал бесноваться Лейб Бенцони.

— ДА КАК ТЫ МОГ!

Ни одно соображение не могло оправдать в ее глазах тот факт, что муж мог совершенно спокойно оставить юношу в неведении о его семье, и очевидно, что даже не попытался узнать о нем. Не задумался, что быть может оставляет его в беде, — мальчик не выглядел счастливым, — что он и так столько лет был лишен родного дома… Сорвавшись с места, она бросилась туда, где оставила «Поля», возможно намереваясь поставить мужчину перед неоспоримым существованием племянника лицом к лицу, но опоздала.

Когда после бесконечно долгой тишины, Лейб вошел следом, его жена даже не подняла головы, так и оставшись сидеть на полу, куда опустилась потому что просто подкосились ноги при виде пустой комнаты. В груди тупо ныло от понимания, что мог услышать и подумать мальчик, он и так чувствовал себя неловко…

— Хедва… Хедва! Опомнись… Ты готова цепляться за цыганские гадания на рынке! — Лейб попробовал зайти с другой стороны. — Посмотри правде в глаза! Если это — сын твоего брата, может и имя его скажешь?!

— Равиль… — отозвалась женщина, не шевельнувшись, — Дан и Лея были бы старше.

— Хедва! — он говорил что-то еще. Убеждал, и его аргументам обычно верили, но его жена по-прежнему сидела на полу, раскачиваясь с заломленными руками.

— Лейб, как умер мой брат? — раздался неожиданный вопрос.

— Они все умерли! Алон, Левана, Бина, и Иафет, Хана… — вдруг мужчина опомнился и ужаснулся. — Что ты надумала, женщина?!

Хедва подняла голову, но смотрела куда-то мимо него:

— Человек, который может прогнать ребенка от порога родного дома, — она тяжело поднялась, — способен на все… Из-за тебя Бог не дал нам детей! Чего ты трясешься? Что он нас объест? Или думаешь, что сможешь забрать свои деньги с собой в могилу? Или просто мстишь сейчас и ему за то, что Хана не пошла за тебя, когда ты сватался к ней? Думал, я не знала…

Женщина неотвратимо наступала на мужа, и приблизившись вплотную, с силой ткнула в грудь:

— А теперь послушай меня, Лейб. — Ты пойдешь к мужчине, с которым его встречал, и приведешь Равиля обратно в его родной дом! Иначе это сделаю я сама, даже если мне понадобится перевернуть всю Венецию!

* * *

— Молодой человек, я не ваши святые и не подаю милостыни! — своим унылым постным лицом ростовщик был похож скорее на ощипанную монастырскую ворону: сравнение более чем неуместное и нелепое!

— То есть? — хладнокровно поинтересовался Равиль, хотя дополнительных объяснений ему не требовалось.

Он принес не фамильные бриллианты, а всего лишь нательный крест. Цепочка была тонкой, изящной, но вполне обычной работы, и вместе с самой подвеской потянула бы золотом монеты на две, не больше. Однако и этих монет у него не было, а обед у радушной Хедвы Бенцони, — он же завтрак и предыдущий ужин, обед и завтрак, — уже давно слезно попрощался со вновь затосковавшим желудком, канув в небытие.

Кроме того, помимо первоочередной задачи не протянуть с голодухи ноги, нужно было в принципе как-то выгребать из трясины, в которую он угодил. Решение находилось только одно — пробираться обратно в Тулузу, где его лицо по крайней мере примелькалось среди торгового люда без шлейфа любовника, и тем более продажного — кто-то его отметил, как мэтр Кер, кому-то и в ножки не погнушался бы пасть, а там видно было бы…

Но Тулуза — не соседняя деревня, до заката налегке не добежишь. Поэтому, эти две монетки, которые можно было разменять на полезную мелочевку — оказывались в самом деле вопросом жизни и смерти.

И именно потому, с ним можно было не церемониться: уж кому, как не ростовщику это чуять! В конце концов, сторговать удалось ровно столько, насколько Равиль и рассчитывал вначале, безо всяких радужных надежд на людское благородство. То есть удручающе мало.

Выбор тоже был не велик: либо прибиться к кому-нибудь хоть для черной работы, либо тем же подсобным попробовать пристать к кому-то в порту, и по вполне понятным причинам Равиль выбрал первое, хотя с трудом представлял, как это выполнить. Не стоять же дозорным у ворот, спрашивая каждого выходящего из города… Спустя еще один бесплодный день поисков, идея уже не казалась настолько безумной: вдруг какому-нибудь синьору приспичит, скажем, в Милан — и повезет обратить на себя внимание…

Милан уже ближе к «земле обетованной», а может удастся зарекомендовать себя и вопрос возвращения в Тулузу потеряет свою остроту. К тому же, должен же кому-нибудь пригодиться скромный молодой человек со знанием языков, письма и арифметики, и приличными манерами без простонародных примесей! — измотанный после очередного круга по городу Равиль пытался хоть как-то ободрить себя, отстраненно наблюдая за кабацкой дракой.

Он уже цеплялся за слухи и сплетни, наобум ходил по домам, где теоретически могла бы найтись работа, даже в кафедральном соборе спрашивал — помощи, не милостыни. Осталось только сходить в синагогу и предъявить доказательство своей принадлежности к еврейскому народу! Может, еще раз накормят…

И в первый момент Равиль даже не понял что происходит.

Короткий кивок, ухмылка стражника:

— Лис?

— Что? — только и успел переспросить юноша.

И вот уже в «блошницу» волокут именно его, а не подвыпивших забияк-смутьянов из местного сброда.

Равиль не пытался кричать — звать на помощь все равно некого, не пытался доказывать — ни тугого кошелька, ни солидного имени у него в распоряжении не было, не пытался возмущаться — подобный тип служак везде одинаков и он рисковал получить взамен только лишние синяки да сломанные ребра в зависимости от настроения конвоиров. Вбитые в кровь инстинкты снова сработали сами по себе, и юноша затих и затаился до поры, пока ситуация не прояснится и он не сможет найти выход. Все же, вряд ли венецианским стражам закона настолько нечего делать, что они хватают людей с улицы лишь бы поразвлечься и засудить кого-нибудь!

Он оказался прав, и первая странность обнаружилась сразу же. Равиль не был в подробностях знаком с бытом подобных заведений, но обоснованно сомневался, что каждому жулику в каталажке предоставляют отдельную камеру, как какому-нибудь опальному барону!

Собственно камера представляла собой закуток, в котором с трудом можно было вытянуть ноги, с решеткой вместо одной стены, холодная и сырая с деловито шуршавшими в соломе крысами. Равиля передергивало всем телом от шороха и писка, — он надеялся, что больше никогда не придется свести с этими неразлучными спутниками людского быта настолько тесного знакомства!

Никогда не говори никогда. Рыжая горбунья оглядела своего забившегося в угол сокамерника с философским пренебрежением ко всяческим условностям мира и скрылась, видимо сочтя, что ничего стоящего с него не возьмешь. Действительно нечего. Юноша невесело усмехнулся: от мысли, что его тощий кошелек оказался у стражников, тянуло повеситься на этой же решетке… Или хотя бы расплакаться.

— Лис, подъем!

Равиль сам не заметил, как ему удалось задремать под утро, привалившись к заплесневелой стене. Затекшие мышцы слушались плохо, поэтому он тут же схлопотал пинка и был выволочен из камеры без всяких церемоний. Однако возмущаться совсем не тянуло — зубы были еще дороги, и юноша только понадеялся, что сейчас все объяснится.

Дорогу по коридорам и лестницам он не запомнил, да и незачем было. Равиль все еще надеялся, что это какое-то недоразумение — даже не из-за того, что на самом деле ни в чем не виноват, а потому что он никто, и интереса к нему быть не может. Скучающая физиономия представителя правосудия его даже обнадежила, а вот присутствие коллеги памятного Черного Ги — не очень.

— … подожди, это не займет много времени, — дознаватель мило беседовал о чьих-то крестинах или именинах, и очевидно, пребывал в прекрасном расположении духа. Равилю достался только вопрос через плечо. — Павел, по прозванью Лис не установленного происхождения?

— Мое имя Поль Ринардо, — тихо назвался юноша, стараясь, чтобы это не выглядело как спор.

— Да-да, — рассеяно кивнул судейский, не глядя ворохнув бумагами. — Выдает себя за аквитанца… Заметьте, рассадник ересей и греха!

Последнее было адресовано уже приятелю.

— Ну, признаешь ли ты себя виновным в мошенничестве и краже имущества досточтимого купца Таша, а именно 30 турских грошей золотом?

— Что?!!

То, что ответ не верный, Равиль понял сразу, рухнув на пол и захлебываясь воздухом от боли. Удар пришелся по ногам почти под коленями, и кое-как выпрямившись, юноша остался стоять так, не будучи уверенным, что вообще получится встать.

— Еще и не признает! — посетовал дознаватель товарищу.

— Я слыхал, Оро, — сочувствующе согласился тот, — у магометан ворам сразу руки отрубают за воровство…

— Не терплю язычников, — доверительно сообщил страж, закончив с воодушевлением, — но так и нужно! Бруно, поставлю я ему клеймо, ну кнута дам — и дальше что? Разве что шкурку попорчу, и мужики платить меньше будут…

— О! — приятель оживился.

— Да, вот такие у нас диковинки! — Оро ухмыльнулся особенно паскудно и сделал небрежный знак.

Прежде, чем Равиль успел что-то сообразить, его вздернули, сноровисто и привычно заломив руки, ткнули лицом в лавку у стены, стягивая нижнюю часть одежды… Он кричал, пинался и отбивался, выворачивался из захвата, кусался, не помня себя — незабываемое никак прошлое накрыло без предупреждения и уже с головой. Короткий, по-профессиональному выверенный удар в бок оставил юношу лежать прозрачной медузой, распластанной прибоем по гальке. Ягодицы раздвинули, и словно мало было этого зрелища — потыкались чем-то вроде рукояти… И посмеялись.

— Так, — продолжил дознаватель, — пункт следующий!

Весельчаку Бруно он даже подмигнул, обещая особое развлечение.

— Не кто-нибудь, а сам Бенцони…

— Твою ж… Мадонна! — вовремя поправился Бруно. — Этот жид пол-Италии за пояс заткнет!

— …жалуется на то, что сей молодой человек имел наглость побеспокоить его добродетельную супругу и ее немощного отца…

Бруно уже давился всхлипами.

— … подло воспользовавшись трагедией их семьи и всего еврейского народа, — Оро вдохнул, делая вид, что утирает несуществующую слезу, — смутить их покой! Представившись не кем-нибудь, а чудесно обретенным племянником Равилем, сыном покойного Иафета, урожденного Луциатто…

Отсмеявшись всласть и утирая слезы, оба забавника обернулись к предмету развлечения:

— Лис, признаешь себя виновным?

Ответа не последовало, но его особо никто не ждал.

— Всыпь ему от души, пусть подумает на досуге, — распорядился палачу Оро перед уходом. — Глядишь, вспомнит, что он не кто-нибудь, а любимый племянник святейшего Папы!!

Согласный ржачь стал последним, что услышал Равиль перед долгой-долгой тьмой.

— Только кожу не попорти: наш комендант ох как охоч до этого дела! Ему хоть полено дубовое — и то сойдет…

Равиль очнулся уже в камере, лежа ничком в вонючей соломе. Спина просто вопила от боли, на ребрах уже вспухли черно-багровые полосы, рубашка местами все-таки была в крови, но насколько он мог судить, лисью шкурку и правда не попортили сильно, и беспамятством заключенного тоже никто не воспользовался. Только радоваться этому особо не получалось. Возможное «свидание» с комендантом не шло из головы, как и грозившие кнут и клейма.

Стараясь двигаться осторожно, юноша забился в относительно чистый угол, уткнувшись в колени лицом. Словно зеркало Ксавьера снова встало перед глазами: видно от судьбы не уйдешь! Свел прежние метки, и вот опять знаки вора и шлюхи окажутся выжжены на теле, чтобы ни у кого, включая его самого, не могло возникнуть сомнений с кем имеют дело… Глупая-глупая шлюха! Но понимание, что сам, своими же руками, затянул себе на шее петлю, с пренебрежением отвернувшись от единственного выпавшего в жизни счастливого случая, хлопнул дверью перед носом у шанса, о котором даже не мечталось никогда, требуя себе еще и звезд с неба в придачу, — сейчас мало чем могло помочь, а утешить тем более.

Ковыряясь в плескавшихся в тюремной миске помоях, которыми побрезговали даже крысы, Равиль отчаянно пытался придумать способ спасения, но безуспешно. Тандему Бенцони-Таш противопоставить ему было нечего — ни денег, ни влиятельных знакомств, кто мог бы хотя бы поручиться, что он не вор… Слуги Ксавьера не пойдут против хозяина, а семейство банкира вообще одни сплошные неизвестные.

Насколько было бы проще, если бы он мог связаться с Ожье! Да он бы на коленях вымаливал прощение за свою неблагодарность и наглость, весь собор бы ополз с молитвами за здравие его чад и домочадцев во всех поколениях до второго Христова пришествия!

К тому же, Ожье не такой человек, чтобы оставить без помощи в безвыходном положении. А главное — мог бы подтвердить, что его имя действительно Равиль, а Поль было дано уже при крещении в его же присутствии подвыпившим падре из деревенской церквушки под Неаполем. И это же еврейское имя прямо указано в вольной, которая тоже осталась в доме Грие! — юноша в бесчисленный по счету раз обругал себя последними словами.

Пусть само по себе это проклятое имя тоже ничего не доказывало, но даже слуги в доме Бенцони таращились на него как на выходца с того света. У него лицо его отца, а роскошные волосы, которые так ценились хозяевами — от матери… — такие простые слова звучали для слуха юноши непривычно и странно, странно было представлять, какими они были, и что могло бы быть, если бы они были живы…

Ничего бы особенного не было! — Равиль резко оборвал поток жалости к себе. — И он был бы совсем другим человеком, а исходить нужно из того, что уже есть — тюремной баланды и висящей над головой угрозой позорного клейма, не упоминая о порке на площади! Запас чудес он, вероятно, уже исчерпал до конца жизни, и знание, что у него есть тетка и дед не принесло ни радости, ни облегчения. По большому счету дядюшку Лейба, юноша прекрасно понимал: как же, известный банкир, уважаемый человек, а найденный после стольких лет драгоценный племянничек — под мужиков ложится. Скорее всего, если бы Хедва знала о нем хоть половину подробностей, — не то что не позвала бы в дом, на другую сторону дороги перешла!

— А ниче жиденок! И правда хорошенький! — веселый окрик будто продолжил его горькие размышления.

— Напарник, — второй тюремщик как раз деловито залязгал ключами, — че-то и тебя не туда заносит… С похмела, что ли?

— Ну, знаешь, на безбабье и рыбу раком!

— Те чего, девок не хватает?

— Так девкам платить надо, а тут чисто уважение, — гогот сопровождал скрип отодвигаемой решетки.

— У коменданта науважается, а твой номер десятый… Эй, Лис, заскучал? Щас проветришься! На выход.

Заледеневший Равиль, и не подумал подчиниться приказу, буквально влипнув в гнилую стену, хотя и знал, чем чреваты задержки, не говоря уж о прямом непослушании.

— Оглох? — любитель «уважения» попробовал дернуть сидевшего юношу за руку, но не тут-то было.

Равиль бился молча, целеустремленно и упорно, не обращая внимания на удары, изворачиваясь всем телом и отпихиваясь так, что его никак не удавалось скрутить и вытащить из угла. Однажды, ему уже приходилось драться с такой же безнадежной решимостью, и память о том, чем все закончилось — только придавала сил. Двоим, далеко не немощным мужчинам едва удавалось его удерживать, во рту стоял ржавый привкус своей и чужой крови. Он не чувствовал боли, не чувствовал страха, не осталось ни единой внятной мысли, кроме одной — никогда больше! Ни ради чего. Никогда.

Даже для спасения мира, даже для спасения жизни. Никогда.

* * *

— Ну, и кто из вас, уроды, испортил такую симпатичную мордашку? — ласково поинтересовался господин комендант, оглядев юношу, доставленного пред его хмурые, несколько осоловелые очи.

— Да взбесился он что ли… Вон, покусал даже, еле вытащили! — попытался оправдаться кто-то из охранников.

Щурясь на свет, от которого почти отвык за эту пару дней, Равиль покачнулся и облизнул разбитые губы. После того как он пересчитал собой все углы в коридорах и ступени на лестницах, стоять получалось с трудом, но зубы по счастью не вышибли, хотя двигать челюстью было страшно. Ничего, чтобы откусить то, что этот боров попытается в него засунуть, много не нужно!

Никогда!

Однако на его удачу зрелище синяков и ссадин, видимо, не привлекало достойного служителя правосудия:

— Я что по-вашему, упырь голодный, кровушки людской испить захотел? — продолжал отчитывать подчиненных господин комендант. — Зачем так бить-то было? А девки не нашлось? Поглаже, погорячее…

— Так он и есть за девку, — оправдывался охранник.

— И куда уж горячее… — пробурчал второй, шевельнув прокушенной рукой.

— Ты мне поостри, умник! Самого сейчас на четыре кости поставлю! — рявкнул окончательно взбешенный комендант. — Марш исполнять приказ начальника!

— Так ведь Страстная нынче, какие девки… — робко подал голос конвоир, — а из того, что есть — Лис по этой части самого высшего сорта, во дворцы был вхож, говорят…

Речь коменданта о том, какие пошли праведные шлюхи и стражники в славном городе Венеции, того и смотри, не иначе как все разом во власяницу оденутся, вервием подпояшутся и айда в монастырь грехи замаливать, — была долгой, подробной и прочувствованной. Равиль даже посмеялся бы, если бы не приходилось тратить столько сил, чтобы оставаться при памяти. К тому же, было ясно, что негодование тюремного начальства по поводу отсутствия подходящей девицы свободных нравов, дабы скрасить одинокий ужин — персонально для него ничего не меняет. Отказываться от дармового развлечения эта скотина не намерена, а сложение имел такое, что юноше, — тем более в нынешнем состоянии, — хватило бы одного удара. А дальше… Равиля уже колотило всем телом.

— Хорош, хорош… — тем временем мужчина обошел его, оценив своего недобровольного гостя в подробностях. — И правда, красавчик! Да ты садись, винца выпьем… На, утрись.

Платок Равиль принял, и послушно сел за стол с далеко не скудным ужином, но от вина отказался:

— Не нужно, — хриплым шепотом выдавил юноша, не поднимая глаз. — Я тогда сразу сомлею…

— Да, ты прав, было бы обидно, — охотно согласился комендант, обрадованный полученным откликом. — А ты чего дрался, испугался? Не бойся, насиловать не стану! Не люблю грубости.

Равиль зло усмехнулся, тут же поморщившись от боли: отлично, значит швырять на койку и сношать его никто не будет, и если он полежит тихонько, то обойдется без новых синяков… Скажи он сейчас, что не желает никаких постельных развлечений, господин начальник наверное до утра бы слезами от смеха заходился!

— Да ты ешь, красавчик, не стесняйся! Оголодал наверняка на наших харчах, а силы тебе понадобятся… — пообещал мужчина.

Понадобятся, — молча согласился юноша. Пальцы сами по себе протянулись по столешнице, но вместо подвинутого к нему аппетитного куска рульки, прибрали забытый с краю, невидный за бутылками, пузатыми под стать «любезному» хозяину, широкий нож, молниеносно сунув его за пазуху разодранной рубашки, и прижав локтем для верности.

Нет, он не питал никаких иллюзий: буде сотворит Вседержитель еще одно чудо, и ему удастся вырваться от коменданта, далеко уйти не получится, не говоря уж о том, чтобы выйти совсем. И думал как распорядиться драгоценной сандедеей: улучив момент «вернуть» коменданту, или все-таки оставить себе, чтобы хоть закончилось все быстрее… Жить свободным никак не получается, может сдохнуть свободным получится лучше!

Да чего бояться, он же живучий. И везучий, сколько уже протянул!

— Ты скажи спасибо, Лис, что в общую не попал, — философски вещал тем временем «господин начальник», потягивая вино. — Помещений у нас не так уж и много, жулья развелось, с другой стороны… Тебе стоило бы меня поблагодарить хорошенько.

Мужчина подсел поближе, уверенно обхватывая юношу за плечи и придвигая к себе — стало плохо. Так плохо, что впору опасаться за собственный рассудок! Перед глазами повело, а в голове что-то помутилось…

…Его опрокидывают навзничь, раскладывают прямо на заплеванном столе среди бутылок и стаканов с поилом. В волосы вцепляется рука, удобно отворачивая голову, и, немытый вероятно с самого появления на свет, член тыкается в плотно сомкнутые губы:

— Ну, блядовочка моя, постарайся, отблагодари меня! Заберу на всю ночь!

И он старается — потому что пока только в рот, потому что их семеро пьяных ублюдков из матросни, и каторга по ним плачет. Потому что на всю ночь — это значит один единственный, и никого больше…

Его уже укладывали на койку, организованную видимо для пущего удобства коменданта. Осознав происходящее полностью, Равиль стремительно вскинулся и ударил краденным лезвием, вложив в бросок всю оставшуюся силу и крайнюю готовность…

Как мечтал всегда, и черт с ним, что будет потом: запах крови — крови их всех — того стоил!

А потом… Потом не было ничего. Юноша пришел в себя под ругань и пинки:

— Жидовское отродье, шалава уличная, сученка мелкая…

Провал.

— Давай, твареныш, просыпайся! И скажи спасибо своему купцу, что у него кошель такой толстый! — пинки в сломанные ребра.

…Купцу?! — Равиль больше ничего не слышал.

Юношу словно подкинуло, он пытался встать, ослепленный совершенно безумной мыслью — Ожье! Он все-таки его простил, как всегда, и поехал следом… Он здесь, он здесь, защитит и больше никому на потеху и расправу не отдаст!!!

«Я больше не уйду, слова не скажу!!!»

— Набегался, лисенок? — голос Ксавьера Таша безжалостным ударом вернул с небес на землю.

С нескрываемым удовлетворением мужчина оглядел сидевшего на полу юношу, казалось пересчитав каждый синяк и каждое пятнышко на его грязной разорванной одежде.

— Я смотрю, ты весело проводишь время! — усмехнулся Таш.

— Вашими молитвами! — отрезал Равиль, безуспешно пытаясь стянуть трясущимися руками обрывки рубашки.

— Не говори, что я тебя не предупреждал, золотко.

От набившего оскомину обращения юношу просто передернуло, и ноющее тело скрутило от боли. С трудом переведя дыхание и цепляясь за стену, Равиль попытался снова хотя бы сесть. И без того было плохо, а понимание, что мерзавец откровенно наслаждается его жалким видом и плачевным состоянием, лишило последней осторожности.

— Золотко? Конечно, 30 грошей. Сильно я в цене поднялся! — прошипел юноша.

— Что верно, то верно, — без тени смущения или недовольства согласился Ксавьер, удобно устраиваясь напротив. — Как Рыжик Поль ты стоил недорого, а вот Равиль Луциатто — несколько иное дело!

— Это мое имя! — Равиль вскинулся, за что тут же был наказан следующей вспышкой боли. — Это мое имя! — отдышавшись, упорно повторил юноша, сверкнув на мужчину глазами сквозь упавшие на лицо волосы. — Я могу это доказать! Есть человек, который это подтвердит!

— Ага, — Ксавьер даже улыбнулся упрямому мальчишке. — Не сомневаюсь, о ком идет речь. И не премину передать моему любезному родственнику, какую неоценимую помощь он может оказать тебе в обретении семейства… Я, видишь ли, отбываю на днях, на прощанье зашел…

Равиль хмуро слушал неторопливые разглагольствования, тщетно пытаясь понять, к чему ведет Таш, и что именно не так. Его не заставили долго ждать:

— Уверен, что Грие, как человек большого душевного благородства, немедленно кинется восстанавливать справедливость, полностью подтвердит твои права! Вот только, лисенок, от Тулузы до Венеции путь не близкий. Боюсь, что к тому времени как твой благодетель об этом услышит, твое нежное плечико украсит новое клеймо, а на спине кожи вовсе может не остаться! — мужчина говорил так, как будто беседовал о чудесной погоде и приятной прогулке солнечным деньком, лишь холодный и злой блеск в глазах полностью противоречил мягкому тону. — Да и мало ли что может приключиться. Чем ты так насолил нашему уважаемому господину коменданту? За член укусил? Очень неосторожно, золотко, кусать руку, которая держит тебя за горло! Опрометчиво…

Это даже не было намеком, Ксавьер Таш мстил и мстил изощренно и жестоко тому, кто ничем не мог защититься.

А защитить себя юноше действительно было нечем, и Равиль прекрасно все понимал сам: никто не будет слать гонцов в Тулузу, вызывая Ожье с вольной, а даже случись такое, обозленный за рану комендант за это время превратит его в кусок мяса, умоляющий о пощаде и привилегии доставить удовольствие всеми известными способами… Или лисенок просто не доживет до того.

Поэтому, устало прикрыв веки, Равиль спросил о самой сути:

— И зачем вы пришли? Позлорадствовать?

— Правильный вопрос, малыш, — Ксавьер обворожительно улыбнулся. — Разумеется, нет. Я не трачу зря ни свое, ни чужое время.

Он поднялся и прошелся по комнате, отчего у следившего за ним юноши отчаянно закружилась голова, глаза снова пришлось закрыть.

— Как ты понимаешь, я легко могу разрешить все проблемы и вытащить тебя отсюда. Исходя из этого, есть два варианта. Первый: я забираю тебя у доброго господина коменданта, ты лично извиняешься перед семейством Бенцони за недостойную аферу, — в том числе письменно — потом возвращаешься со мной в Аквитанию. Все счастливы, все довольны. Бенцони остается при своих деньгах, я получаю банкира, который мне очень обязан, и своего хорошенького и послушного мальчика обратно…

Перспектива вернуться к Ксавьеру заставила юношу содрогнуться.

— … ты получаешь свободу — за пределами Венеции, разумеется, — и безопасность. — Ксавьер сделал долгую паузу, давая мальчишке возможность оценить его великодушное предложение, после чего продолжил. — Вариант второй: всем плохо, все проигрывают. Ты доказываешь, что ты племянник этого банкира. Допустим, тебе это даже удается. Бенцони теряет часть своих денег, и получает большие проблемы с их общиной, которую уже поставила на уши его жена. Его жена получает племянника с прошлым, от которого впору задавиться от позора на весь их род.

Равиль прикусил задрожавшие губы: он не стал бы навязываться и лезть в эту семью, но по крайней мере доказал бы, кто он, что он есть, что не обманщик и дело не в корысти!

— Ты, — конечно, получаешь безусловную свободу, — продолжал между тем Ксавьер, цепко следя за реакцией юноши, — и даже имя, но иметь своим врагом Лейба Бенцони — я бы не советовал. Я не получаю ничего, кроме одного — судебно подтвержденного доказательства, что мой свояк почти год укрывал у себя в доме еврея… Здесь, в Италии это не проблема, а вот французская инквизиция, думаю, заинтересуется. Кто знает, что там происходило, кто знает!

Таш наклонился над обессилено привалившимся к стене юношей и нежно поинтересовался в заключение своей содержательной речи:

— Как полагаешь, лисенок, быть может, мне стоит затратить некоторые усилия и восстановить твое честное еврейское имя, прежде чем отправиться в обратный путь?

* * *

Как просто! Господи, насколько же это оказалось легко и просто, даже неприлично как-то! — Ксавьер Таш наблюдал за юношей, с заметным содроганием переступавшим порог зажиточного еврейского дома, даже с примесью некоторой досады. — Как младенца отшлепать, право! Неужели не взбрыкнет? Но судя по бледной мордашке и потупленным глазкам, теперь хоть на виску вешай рыжего лисенка, мальчишка будет кричать, что он Поль, христианин в десятом поколении, а член ему негодяи-магометане укоротили… Как и задницу выдолбили, нечестивцы!

Да, удар был направлен в бровь, а попал точно в глаз. Парнишка всегда так дергался при упоминании его тулузского покровителя, что невольно напрашивались всяческие мысли, а уж Ожье-то разве что брусчатку не взрыл, разыскивая своего мальчика. Пришлось потрудиться, чтобы дошло, до самой печенки проняло, что маленький рыжик укатил с любовником в Венецию… Ксавьер от души пожалел, что не видел в тот момент лица незваного родственничка, но успокоил себя тем, что полюбоваться на него еще успеет, вернувшись с присмиревшим лисенком.

А лисенок стал очень смирным, особенно когда уяснил, что весь его выбор только в том кто отправится к палачу — он или его дорогой Ожье. Разумеется, на самом деле, это была чистой воды ложь, как бы ни было приятно вовсе устранить Грие руками церкви. Однако обвинение выходило смехотворным, а игры с инквизицией — чреваты.

Зато иметь в своем распоряжении банкира, куда как полезно и удобно: от таких предложений, с которым пришел Лейб Бенцони, не отказываются в здравом рассудке. Бумага с перечислением обвинений от занятия проституцией до воровства и мошенничества, и полным признанием в том малыша Поля — более чем окупила себя, к тому же надежно гарантируя, что рыжик больше никуда не денется из рук хозяина: второй собственноручно написанный мальчишкой под его диктовку экземпляр, Ксавьер оставил себе.

После чего договорился с комендантом, не затратив на то даже медной монетки из своих денег, ибо все расходы покрывал Бенцони, привел домой, подождал, пока парнишку отмоют от тюремной вони и комендантских слюней… и хорошенько трахнул. С удовольствием наблюдая, как он кусает губы, пальцы, пытаясь зажать себе рот, вцепившись в простыни, жмурится, чтобы удержать слезы. Так-то лисенок, будешь послушным — будет тебе и ласка, а пока не обессудь!

Дав мальчишке пару дней отлежаться, чтобы смог сесть в седло и не дай бог не напугал впечатлительную банкиршу своей разукрашенной во все цвета радуги физиономией и обморочным видом, Ксавьер исполнил последнее обязательство по состоявшейся договоренности, приведя своего рыжика в дом Бенцони.

Признаться, зная норов маленького лиса, Ксавьер несколько опасался за его примерное поведение, но логику в требовании Лейба Бенцони видел: его настырная женушка не успокоится, если племянник просто исчезнет. Нет, нужно было подтверждение, что племянника никогда и не было, причем из его собственных уст!

Письменное раскаяние низкого, заблудшего в своих пороках грешника было зачитано одним из приглашенных свидетелей из числа членов общины в присутствии еще четверых толи родичей, толи не понять кого. Все это время лисенок был тих и молчалив, будто пришиблен, лишь коротким ломким кивком подтвердив, что все изложенное написано им самим, добровольно и чистая правда. Бурный взрыв негодования заставил его слегка вздрогнуть, и Равиль все же оторвал глаза от пола, бросив единственный взгляд на мертвенно бледную женщину, лишившуюся голоса от ужаса:

— Простите…

За жену ответил Лейб:

— Я думаю, что мы узнали уже достаточно, и был признателен, если бы вы избавили нас от присутствия этого… — он брезгливо покривил губы, удачно скрывая торжество, — юноши!

Так же молча, не поднимая головы и не глядя вокруг, Равиль подчинился потянувшему его за рукав Ташу. В спину неслись возмущенные реплики о том, что его следует немедленно водворить в тюрьму, и нелестные комментарии относительно судейских, светских властей и христиан в целом, поддерживаемые мнением, что не стоит выносить сор из избы, то есть общины. Равиль не протестовал, и мысли о побеге не возникло: то, что надеяться ему не на что, он знал задолго до этого момента…

Оказавшись на улице, новый хозяин, тоже довольный успешным окончанием предприятия, весело заметил:

— А вы с этой банкиршей похожи, золотко!

У юноши вырвался придушенный всхлип, он покачнулся, но жесткие пальцы по-прежнему держали крепко.

— Не переживай, рыженький! Ты принес мне неплохое состояние…

В тот же день они возвращались в Тулузу.

Часть пятая

Гремевшая на весь город свадьба, была торжественной и пышной! Старший Кер словно на показ демонстрировал свою непотопляемость и презрение ко всяческим козням, которые не так давно серьезно пошатнули его положение. Мать жениха радовалась, что помимо материальных выгод от брака, которые — увы — нынче ставятся во главу угла, дети сами выбрали такой удел, как венец, к тому же уже знала главный секрет молодых, заключавшихся в том, что скоро Мадлена Кер станет бабушкой. Жених просто сиял, стоя у алтаря со своей молодой женой, которая изредка поглядывала в сторону довольной свекрови… а будущая невестка держала себя гордо: она не хлыщиха какая-нибудь, вроде дражайшей свояченицы! Помимо претензий, надо честь блюсти и ум иметь!

Свадьба гуляла богато, вольно, хотя гостей было столько, что казалось не только яблоку упасть некуда, а горчичному семени! Никакой грусти и печали не было там места, и увидев одного из гостей, Ожье вовсе расцвел редкой для него особенно в последнее время, искренней и чистой улыбкой без какого-нибудь подтекста или ехидства.

— Вот так встреча, малыш! Кого не думал увидеть!

Темноволосый молодой человек обернулся на оклик, и пронзительно синие глаза тут же осветила ответная улыбка.

— Мэтр Грие!

— У, как официально! Совсем загордился, соловей ты наш аравийский! — разжав железные объятья, мужчина лукаво поинтересовался. — Лекарь твой не заревнует? Сомневаюсь, что он тебя одного за моря отпустил… ох, рисковые вы!

Чуть покраснев, Айсен рассмеялся и покачал головой.

— Такой повод нельзя пропустить! А я же мертв, за полтора года даже лицо забыли наверняка.

— Хорошо выглядишь для покойника! Действительно не узнать, как похорошел, — хохотнул Ожье и легонько поддел его за подбородок. — Лицо, может, и забыли, котенок, а твои глаза не забудешь! Песни — тем более! Сыграешь?

— Попозже, — охотно согласился смутившийся молодой человек, пока они все дальше отходили от света и толпы к прохладе палисадника.

Мужчина смотрел на него с задумчивой улыбкой, слова сорвались сами собой:

— Ты ведь весь светишься от счастья, маленький…

— Я счастлив, — просто ответил Айсен.

— Ну и слава Богу! — Ожье немедленно свел болезненный когда-то вопрос к шутке. — Давно пора было, а то я уж думал, и правда тебя похищать придется… Запросто бы не отпустил ни за что, глядишь, покусал бы тогда славный доктор себе локти!

Юноша рассмеялся снова, легко и свободно, и внезапно остановившись, окинул своего собеседника пытливым взглядом:

— А вы?

— Что?

Айсен серьезно и вдумчиво посмотрел на мужчину, тихо заметив:

— Что случилось с вами, вы не выглядите счастливым… Простите! — он тут же смущенно отступил.

— Что ты, котенок! — вполне естественно удивился и возмутился Ожье. — Мне на жизнь жаловаться грех! Сыновья недавно родились…

— Поздравляю, — синие глаза тронула тень: человек, сам испытавший сильную боль, легко узнает ее в других.

Но лезть в душу с расспросами, ковыряясь в ранах, не всем доставляет удовольствие, а неловкий момент вовремя прервали:

— Все хорошо, любимый?

Руки бережно легли на плечи юноши, окутывая теплом присутствия, близости, поддержки и заботы. Грие досталось ровное приветствие и лишь малая толика неприязни во взгляде, — Ожье хмыкнул про себя: злопамятный вы человек, господин лекарь Фейран! Ну да с вами нам детей не крестить, главное, что мальчик радуется. Синие глаза мягко светились, утонув в зеленовато-ореховых.

Не просто радуется! Какими словами удалось бы выразить очевидную и неразрывную связь между этими двумя? Передать едва уловимое бессознательное движение, которым Айсен подался к обнявшему его любимому — не ища защиты, не укрываясь от угрозы или неловкости, только лишь из желания быть еще ближе… Описать, как узкие красивые ладони хирурга лелеют безмятежно покоящиеся в них тонкие пальцы юноши, тихонько поглаживая их подушечками, хотя любовники сейчас даже не смотрят друг на друга, занятые каждый своим разговором. А песня? Как можно слушать ее и сохранить сердце целым?!

— …Лишь прошу ни днем, ни ночью —

Ты меня не покидай…

Не в голосе крылся секрет. Много на свете было, есть и будет более сильных и красивых голосов, но этот — был голосом души.

— То, что ты мое дыханье —

Никогда не забывай!

Айсен пел, и песня неудержимо тянулась к тому, кто был ее средоточием:

— …Не покидай! Мне без тебя нельзя.

К нему… Единственному и любимому! И опять: глаза у юноши закрыты, его возлюбленный тоже не смотрит. Он стоит в отдалении в полумраке, но видно как плотно сжаты губы мужчины… И видно, что для них сейчас никого здесь нет, только они двое, снова и снова безмолвно признаваясь друг другу — только ты!

— Все забыв и перепутав,

Ошибайся и страдай,

Но прошу ни на минуту

Ты меня не покидай…

Господи, как же ты можешь петь о таком, маленький!

А может быть, именно петь об этом и надо…

— Пусть рухнет небо и предаст любовь,

Не покидай, чтоб все вернулось вновь!!!

И можно было бы сказать, что сказки все, глупые сказки которые придумывают себе глупые люди и рвут затем ими душу. Что не бывает любви, тем более такой, абсолютной. Безграничной, в самом деле заменяющей собой дыхание и кровь в жилах… Но хватает одного взгляда на синеглазого музыканта и его неразговорчивого спокойного спутника, чтобы раз и навсегда понять, что это неправда, что любовь есть. Просто она прошла стороной, дав тебе на себя полюбоваться и ускользнув из небрежных рук.

* * *

Ксавьер Таш въехал в Тулузу на следующий день после свадьбы Алана Кера. Катарина как раз была у матери, обсуждая прошедший праздник, в том ключе, что по крайней мере одной из младших сестриц самое время тоже подыскать приличного мужа, пока отец еще в памяти, хоть и не встает. Старик Гримо вряд ли доживет до следующего Рождества, и без того протянул куда дольше, чем все ожидали. Онорине всего 15-ть, и траур не станет помехой, а вот Клеманс уже перестарок почти. В голове ветер, и никого, кроме чахоточно-бледного Ноэля из отцовых приказчиков, покорно сносившего все ее выходки, на горизонте так и не появилось.

Беседа шла живо, но вполне мирно: поглядев, как дочка твердой ручкой ведет собственный дом, Мари Таш заключила, что из этого ее ребенка толк все-таки вышел. Катарина же, разбирая достоинства и недостатки пресловутого Ноэля, подумывала как бы поудобнее выспросить у матери, когда же ждут дорогого кузена.

Выспрашивать не пришлось, кузен явился сам, раньше почти на неделю. А по левую руку от него ехал красиво одетый молодой человек с каштановыми, отливающими в рыжину кудрями и темно-серыми дымчатыми глазами… Мадам Грие ажно дар речи потеряла, когда «лисенок Поль» ничтоже сумняшеся поклонился ей как ни в чем не бывало, будто они расстались вчера за обедом у любимой тетушки! И явно искал возможность что-то спросить.

Да уж, наглость — второе счастье! Видно, нашли они с «братцем» друг друга, а она-то, дура, парня еще жалела… Зная, что связь с Ксавьером ничем хорошим не оканчивается, Катарина действительно жалела юношу, по глупости попавшегося на его уловки, но теперь жалость примолкла. На более внимательный взгляд, рыжик был бледен, вид имел болезненный, зато ничуть не виноватый, и принаряжен — куда там иной моднице!

Молодая женщина пришла в растерянность как рассказать мужу о том, что увидела и стоит ли рассказывать вообще: о приезде Таша он узнает без ее помощи, с другой стороны беглый Поль, разумеется, не был постоянным предметом их разговоров, а уподобиться досужей сплетнице, которой что свадьба, что похороны, — не хотелось.

Катарина пробыла недолго после появления кузена, и ушла в недоумении. По всему выглядело, что парень неплохо устроился — Ксавьер придерживал его рядом с собой, и похоже, ему от лисенка требовалось только одно, а именно украшать собой его персону. Даже несмотря на безумный побег, не похожа была эта возмутительно открытая, вызывающая демонстрация на скромного помощника Поля, да и Грие в свое время на подобное условие не повелся бы, и в своем доме не потерпел… Так может быть все просто? Осла манят морковкой, а собаку костью, в монастыре нужно молиться, а в кабаке — пить да веселиться! И мальчишку не стоит винить, что он исполняет то, что ждет от него очередной покровитель… Неприязнь, пока еще подспудная, окончательно сменила жалость.

Она бы совсем выкинула из головы красавчика Поля — что ей за дело до кузеновых любовников, — но чересчур близко к сердцу принял тогда Ожье его исчезновение, а бегство тем более, чтобы эта история тихо закончилась сейчас! Катарина была уверена, что что-то обязательно произойдет, причем что-то скверное, и дождалась быстрее, чем могла бы: каким-то образом вывернувшись от своего патрона, Поль догнал ее у самых ворот.

— Мадам Грие! Подождите…

Молодая женщина обернулась, и юноша запнулся, опустив глаза, явно не решаясь начать. Наконец он все же произнес еле слышно и торопливо:

— Мадам, извините, что беспокою вас, но мне нужно как можно быстрее встретиться с мэтром Грие!

Катарина выгнула бровь, усилием воли оторвав взгляд от его красноречиво припухших губ:

— Вы запамятовали, где располагается наш дом?

— Нет, — голос совсем упал, юноша мучительно побледнел, — но… это будет неудобно…

— Неудобно? — холодно переспросила Катарина и невозмутимо добила. — Вы правы, молодой человек, ваше появление будет не слишком уместным.

Как ни странно, ее слова оказали совершенно обратный эффект. Юноша выпрямился, впервые прямо взглянув ей в глаза, и твердо сказал:

— Я уверен, что это очень важно, мадам!

— Что ж, если вам так необходимо, переговорить с моим мужем, и вы считаете, что в домашней обстановке делать это неудобно, полагаю вы так же прекрасно помните, где находится его контора. А теперь, прошу прощения, но я спешу!

Юный Поль спокойно кивнул, видимо не задетый резкой отповедью, и шагнул с дороги, оставив женщину в еще большем удивлении.

* * *

— Разве я тебя отпускал? — жесткая рука сгребла волосы, с силой отдергивая опущенную голову назад.

Даже не пытаясь удержаться, Равиль рухнул на пол с табурета, на котором сидел, уткнувшись лбом в сплетенные на подоконнике руки.

Волосы Ксавьер так и не выпустил…

— Нет, — равнодушно отозвался юноша, глядя в сторону.

Пощечина: ответ был верным, но это не имело значения в игре, которая так забавляла его нового хозяина.

И Таш всегда сначала бил по лицу. Не так, как в первый раз, когда синяки сходили неделю, а аккуратно и точно — только боль и вечно разбитые губы. Иногда носом шла кровь, но это случалось редко, ведь на утро нужно было отправляться в дорогу, а полуобморочное состояние игрушки мужчину не устраивало.

— Тогда, быть может, я что-то просил передать моей очаровательной кузине или ее мычащим на лугу подружкам? — вкрадчиво продолжил допрос Ксавьер.

— Нет… — когда собственная жизнь и борьба за нее потеряла смысл?

Настоящий ливень из презрения, который обрушила на него достойная супруга Ожье ле Грие, Равиля не тронул: он знал, что не заслужил ничего иного…

В самом начале, несколько раз он пытался сбежать: один раз истерично, сразу по выезде из города. Наивно надеясь на то, что теперь, когда все получили от него, что хотели, когда его существование больше не позорит семью и не угрожает по-прежнему любимому человеку и уже его семье — он может позволить себе хотя бы такую роскошь, как спокойно умереть с голоду в какой-нибудь канаве… Его догнали быстро. Довезли до постоялого двора, где Ксавьер запер дверь, скрутил верещавшего, отбивающегося лисенка, заткнул ему рот и отходил ремнем так, что им пришлось задержаться на три дня. Трахаться это не помешало.

Равиль встал, как вставал всегда. И подготовился более тщательно, снова сбежав в первом же попавшемся по пути городишке… Появление Ксавьера в местной разновидности тюрьмы было как повторяющийся кошмар, а последнее, что он запомнил, — как разгневанный хозяин хлещет его по лицу вырванным в Венеции признанием во всех существующих грехах и преступлениях, ласково объясняя очевидное.

…Что просто сдохнуть ему никто не даст, что он лично позаботится, чтобы неблагодарную шлюху отымели так, что даже казнь показалась бы милостью Господней… Что не меньше, чем у благородных, а то и больше, — в торговой среде значит репутация. И опять таки лично он позаботится о том, чтобы даже дети Ожье через 20 лет не могли выйти из дома, а признание вора и грязной бляди, получившего по заслугам, — ему в том неоценимо поможет… Больше Равиль не сбегал и не сопротивлялся.

Но на самом деле сломался он куда раньше — в пресловутой «блошнице», когда понял, что единственное, на что годится, и единственное, что способен сделать для дорогого человека — это молчать и раздвигать ноги перед очередной сволочью в людском облике.

И исступленное «никогда», «ни за что» — канули в небытие…

Лишний раз подтверждая правоту Таша: блядь! Обретенные принципы продержались меньше ночи.

Он крепился как мог, уговаривая себя, что выдержит, и испугавшись даже не смерти, не коменданта, не клейма, — а того, что если не согласится и не отрежет единственную ниточку, Ксавьер воспользуется уже горем Хедвы, все равно добившись в Тулузе обвинения Ожье.

А потом оказалось, что его существование в купе с письменным раскаянием так или иначе способно навредить, и надо было умереть еще тогда, сразу, а теперь уже поздно…

С того дня Равиль оставался запредельно спокоен, чтобы не происходило, и больше не спорил со своим хозяином. Да, он грязная бордельная шлюха, он не заслужил ничего хорошего, если бы он не имел наглости об этом забыть — над Ожье сейчас не висела бы угроза!

И поэтому он обязан попробовать что-то исправить, хотя бы предупредить, даже если для того, чтобы его выслушали, придется целовать пыль под ногами любимого и терпеть все остальное! Равиль не сопротивлялся, когда уставший от собственных ругательств и издевок, мужчина грубо бросил его на кровать. Не сопротивлялся, когда дернуло ноги, и член втиснулся внутрь. Не сопротивлялся, пока ему остервенело рвало проход… И закрыв глаза, юноша убеждал себя, что это всего лишь кошмар, их у него было много. Что он проснется в каюте и рядом будет Ожье, который поцелует своего рыжего лисенка крепко, властно и нежно, погладит волосы, посадит к себе на колени, баюкая в могучих и ласковых руках…

Равиля здесь не было. Как Ксавьер ушел, он даже не заметил, провалившись в муторное забытье, заменявшее сон, и не заботясь о том, что подумают о нем домочадцы Ташей.

* * *

Вставать не хотелось. Равиль глубже зарылся в измятую постель, натянув одеяло на голову, и усмехнулся себе: одеяло его не спрячет и не защитит. Ни от чего.

К тому же подушка отвратительно пахла сыростью и пылью, влажные от пота простыни липли к телу, а в промежности и меж ягодиц стянуло от засохшей спермы… юношу передернуло от омерзения.

Он все-таки вздернул себя на ноги, намочив полотенце в стоявшем на окне кувшине с водой, утер лицо от испарины и помешкав немного, сбросил с себя рубашку, обтеревшись уже целиком. Вздрагивающие губы кривила усмешка, больше похожая на гримасу боли — вряд ли в доме Ташей ему будут готовить горячую ванну, чтобы игрушка могла смыть с себя кончу хозяина, но чистым хотелось быть невыразимо. Хотя бы в таком простом смысле…

Тем более перед встречей с Ожье. Юноша пошатнулся обессилено и замер, опираясь на стену и уткнувшись в нее лбом — он выдержит. Он смог отказаться даже не от семьи, а от самой надежды на то, что она могла бы быть, что у него тоже могли бы появиться близкие люди, для которых он бы что-то значил, кроме обузы, и разумеется он сможет сегодня пережить холодное презрение из глаз цвета стали… Он его заслужил.

Он — как та тварь, которая всегда найдет грязь и нечистоты, чтобы в них вляпаться! — мысленная пощечина была не менее увесистой, чем те, которыми любил награждать его Ксавьер и превосходно помогла собраться с духом. Юноша не сомневался, для чего Таш вздумал тащить его на помпезное торжество в ратуше: фантазия его любовника и хозяина в изобретении новых способов поглумиться не знала границ. Упрямо не желая доставлять ублюдочной мрази еще одно удовольствие, Равиль лишь молчал в ответ, стиснув зубы, и надеялся, что однажды эта забава все-таки надоест Ксавьеру и мужчина потеряет к нему интерес — юноша давно понял, что его сопротивление только сильнее заводит «господина».

Равиль собирался так тщательно, как никогда, пытаясь придать себе хоть отдаленно приличный вид из того, что было ему оставлено для прикрытия срама. Конечно, это все же не ошейник, и было глупо и наивно, думать, что если он будет хотя бы выглядеть достойно, — что-то изменится… Что вдруг появится волшебная фея, одним взмахом радужных крылышек отменив всю его проклятую жизнь!

Но это было хоть что-то. Юноша невозмутимо принял снисходительный осмотр Ксавьера перед выходом, — значение имело то, что он не просто увидит Ожье, но другой такой возможности объясниться им, скорее всего, не представится…

Целый вечер впереди! Вечер до оглашения приговора.

Само собой, он все знал, все понимал, а что не понимал, ему предельно ясно объяснили! Однако, по крайней мере, те стремительно истекающие минуты, что он шел вслед за Ташем, можно было надеяться и верить, что не понадобится ничего говорить… Что в следующий миг вокруг сомкнется тесное кольцо объятий, отсекая его от всего остального мира неодолимым щитом, и Ожье тихо шепнет на ушко, что не сердится больше на глупого заблудившегося лисенка.

Равиль оцепенел: Ожье выслушает, конечно, в любом случае, уж таков он, но что если все-таки не поверит?

Но ведь он ничего не взял уходя, обманул всего один раз, в самом начале, но обманул ведь… О Господи!!! — ни одна пытка не могла бы сравниться с этими мгновениями, и Равиль совершенно не замечал направленных на него косых взглядов, а потом… Это даже нельзя было назвать ударом, просто сердце остановилось вдруг ни с того, ни с сего: Ожье уже был здесь, среди разряженного сборища самодовольных буржуа.

Только не с женой, — свадьбу Равиль давно принял и смирился. — Не с кем-нибудь…

Мужчина стоял оживленно беседуя с миловидным молодым человеком, опирающимся на гриф гитары, чьи пронзительно синие глаза выбили из-под ног последние островки решимости: певчая птичка… Каким-то чудом упорхнувшая из лап инквизиции. Вот уж кого не ждали!

Однако напоминание об инквизиции отрезвило, и юноша решительно направился к ним.

— Прошу прощения, метр Грие, что вмешиваюсь и отвлекаю, но мне нужно поговорить с вами. Срочно… — негромко проговорил он.

Ожье приподнял бровь, всем видом выражая легкое недоумение:

— Нам есть о чем разговаривать?

Хотя казалось, что это уже невозможно, Равиль побледнел еще сильнее, чем был до того, но голос звучал твердо: он понимал, что у него есть только одна попытка для объяснения, отступать и трусить уже поздно.

— Есть! У вас есть враг, который способен очернить репутацию вашей семьи, обвинив в противоестественной связи с вором, мошенником и проституткой. Разумеется, это не преступление, — юноша нервно передернул плечами и торопливо продолжил, вскинув глаза на торговца, — но грязные сплетни способны отравить жизнь даже самому безупречному человеку, а письменное признание послужит бесспорным доказательством, и вас никто не станет слушать, тоже причислив к людям низким…

— И чье же это признание? — прищурившись поинтересовался Ожье, оборвав сбивчивую речь. Впрочем, он вполне догадывался об ответе, как и не сомневался в имени персонального недоброжелателя.

— Мое, — мертвенным тоном подтвердил Равиль.

— Вот как. И как же так вышло? — Грие оглядел его с отстраненным любопытством: рыжик все-таки рассказал своему любовнику о сведенных клеймах правду? А когда понял, чем это может обернуться — совесть взыграла? Или просто испугался…

— Если бы не это, обвинения к вам были бы более серьезными! — Равиль отмахнулся от направленной на него явной недоброжелательности, и сбивчиво продолжил, уже почти не понижая тона и не обращая внимания на изумленно наблюдавшего за ними со стороны музыканта. — Ксавьер мог обвинить вас в укрывательстве евреев и донести инквизиции… Не смейтесь! Вы же сами рассказывали мне, что это за система! А сейчас вы к тому же даете ему в руки еще одно оружие, опять связавшись с вашим драгоценным синеглазым Айсеном… или ему в прошлый раз не хватило?!

Юношу трясло от всего сразу: чудовищного напряжения на самой грани, жгучего разочарования и отчаяния, что ему не верят, какой-то жуткой опустошенности от того, что таяла даже тень его робких надеж на прощение, и сосущего холодка в груди в предчувствии чего-то скверного. Хотя что плохого могло еще с ним случиться… А потом наступил конец.

— Айсена трепать не смей, — жестко бросил Ожье, окинув смертельно бледного юношу в богатом платье потяжелевшим неприязненным взглядом. — Ты его мизинца не стоишь.

Равиль задохнулся от боли, даже перед глазами все поплыло — за что? Отчего же так… Одним на золотом блюдечке любовь и уважение, а ему лишь очередной пинок в канаву с помоями! Задрожавшие губы искривила злая усмешка, юноша резко откинул голову:

— Куда уж мне, дешевой шлюхе!

— Ну, что шлюха это еще ничего, — презрительно бросил мужчина, разворачиваясь чтобы уйти, — другая беда, что дешевка.

Провал. Он просто не думал, что это будет ТАК больно…

* * *

Когда Равиль опомнился, и снова начал воспринимать окружающую реальность, Грие рядом не было. Юноша поднес внезапно ослабевшую руку к виску, всерьез опасаясь, что может опять упасть в обморок, как с ним порой случалось в самый неподходящий момент, но своему удивлению понял, что его во-первых, кто-то осторожно поддерживает за плечо и пытается отвести в сторону, а во-вторых, — этот кто-то не кто иной, как само Святое Причастие во плоти с незабвенными небесными очами, несравненный талант и предмет всеобщей любви.

Но сопротивляться не осталось сил, вообще ничего не осталось. Равиль послушно подчинился, позволив вывести себя и усадить на какую-то скамеечку в нише. Айсен дал ему глотнуть вина из неведомо откуда взявшегося бокала, быстро распустил ворот. На краткий миг пальцы молодого человека замерли: несмотря на полумрак, темные пятна на ключице у шеи юноши были отчетливо видны и могли быть только одним…

— Лучше? — ровно спросил Айсен, мягко продолжив. — Я тебя помню. Равиль, да?

Юноша механически кивнул. В душе и в мыслях царила звенящая пустота, но новый вопрос заставил его вздрогнуть.

— Ты… с Ожье?.. — яркие синие глаза взглянули испытующе, но Айсен сразу же встал, давая Равилю возможность придти в себя, и отошел к проему, спокойно заметив после паузы. — Он достойный человек. Правда, если и с ним вести себя достойно…

Это что, намек?! Или сразу упрек?! — затопившее чувство унижения оказалось чересчур острым, полоснув бритвой по натянутым нервам. Равиль распрямился пережатой пружинной, и прежде чем заставил себя задуматься над услышанным, с ядовитой горечью бросил:

— Если он тебе так нравится, что же ты не с ним?!

Айсен снова изумленно посмотрел на него и просто сказал:

— Я? Я люблю другого человека.

Слишком просто, чтобы это было игрой и притворством… Будто чужое счастье каким-то образом делало его ношу еще более тяжкой, Равиль устало сгорбился, уткнувшись лицом в ладони, и едва слышно проговорил:

— Любви не всегда бывает достаточно…

— Возможно, — признал Айсен после долгого молчания, глядя на раздавленного терзаниями юношу тревожно потемневшими глазами.

Равиль вымучено улыбнулся, и неожиданно для себя произнес:

— А ты бы вел себя поосторожнее, узнают и запросто могут донести опять!

— Спасибо за предупреждение, — без тени издевки поблагодарил Айсен. — Мы уезжаем обратно через пару дней.

Равиль снова кивнул, молодые люди помолчали еще немного. Айсен неуверенно прикусил губу, раздумывая может ли он позволить себе еще один бесцеремонный вопрос, и кто знает, до чего они могли бы в конце концов договориться, если бы он все же был задан, однако задумавшегося музыканта неожиданно окликнул неуверенный голос:

— Простите, вы будете петь? — очевидно, его давно разыскивали.

Айсен встрепенулся, оборачиваясь к подошедшему к ним светловолосому жизнерадостному парню, примерно одного с ними возраста и тоже вооруженному гитарой.

— Конечно, иду. Посмотрите за моим товарищем, ему нехорошо?

Юный коллега-менестрель согласился охотно, весело обратившись к Равилю, когда они остались наедине:

— Мое имя Августин, Августин Эспри. Быть может, проводить вас до дома?

До дома? Дикая бессмысленность обращенного к нему вопроса едва не заставила юношу рассмеяться. К счастью Равиль вовремя прикусил губу, с ужасом чувствуя, что до истерики ему совсем недалеко, поэтому просто отрицательно покачал головой.

— Может, принести что-нибудь или хотя бы выйдите на воздух? — Августин само собой расценил усталый жест несколько иначе.

Прозвучало все как-то глупо, и музыкант умолк, растеряно замявшись: красивый и, как видно по одежде, довольно состоятельный молодой человек совершенно очевидно не был пьян, скорее действительно болен и нуждался в помощи.

— Позвать кого-нибудь?..

— Не надо!!!

На сей раз Равилю не удалось сдержаться полностью. Он обругал себя, что в довершении ко всем своим недостаткам еще и истеричная шлюха, если срывается на абсолютно незнакомом человеке, тем более, что даже такую пустячную помощь ему в жизни предлагали не часто. В последнее время особенно. И тут же горько усмехнулся — знал бы этот херувимчик с гитарой кому…

И вновь Августин понял знак иначе, к тому же неверное освещение скрадывало многие детали, несмотря на то, что в отсутствии наблюдательности его упрекнуть было трудно.

— Пожалуй, вы правы и следует подождать вашего друга. Хотя не думаю, что ему позволят быстро уйти… — жизнерадостно заметил менестрель, за неимением лучшей идеи пытаясь немного отвлечь так и не назвавшегося юношу. — Да, теперь я понимаю, почему Кантор, когда разойдется, постоянно вспоминает его!

Густо восхищенно присвистнул, со своего места наблюдая за работой товарища по призванию.

— Почему же? — вырвалось у Равиля с долей насмешки: да уж, действительно, куда ему до синеглазого чуда — все знают, все восторгаются… Но даже эта привычная ядовито-горькая зависть к счастливчику, на котором рабское прошлое постельной игрушки не оставило следа, оказалась пустой, какой-то блеклой и не настоящей.

В свою очередь, музыкант от изумления едва не лишился дара речи от подобного заявления, но потом подумал, что человек ведь не в себе сейчас и ему простительно задавать странные вопросы.

— Ты послушай просто! — Августин многозначительно поднял палец, подчеркивая необходимость крайнего внимания, и опять отвернулся, глядя на знаменитость. Равиль пожал плечами, покорно прислушался… и онемевшее от боли сердце словно прошило огненной иглой, когда к музыке прибавился теплый мягкий голос:

— Мы знать не знаем и не помним,

Пока не встретимся с бедой,

Что весь наш мир, такой огромный

Висит на ниточке одной…

Сомнительно, что у него не было других песен, и что именно эта больше всего подходила для самодовольного сборища набобов местного разлива! Догадка КОМУ на самом деле предназначается песня — точно кипятком окатила. Одновременно хотелось броситься, крикнуть «Да что ты знаешь!», заставить замолчать, а к глазам неудержимым потоком подступали слезы…

— В часы, когда все бесполезно,

И смысла нет на свете жить,

Над черной бездной, жуткой бездной

Нас держит тоненькая нить.

Равиля уже колотило всем телом: а ведь песня права, смысла жить у него не осталось. Или нет?

— Она надеждою зовется, и верить хочется,

Так верить хочется,

Что эта нить не оборвется…

Надежда… это как раз самое страшное испытание, и ты похоже, об этом знаешь! — юноша коротко взглянул на против обещаний быстро возвратившегося Айсена. Тот спокойно выдержал его взгляд, тоже ответив одними глазами, а вслух произнес совсем другое:

— Держи, — и, как нечто совершенно естественное и ожидаемое, протянул бутылку и один из захваченных стаканов.

Равиль не выдержал и рассмеялся, выпуская хотя бы часть накопившегося напряжения: почему-то всем хочется его напоить!

— Не стоит, — еле смог выговорить он, — на меня очень сильно вино действует…

— Да? — Айсен усиленно делал вид, что не замечает, как юноша лихорадочно утирает выступившие слезы, а глухой смех все больше похож на всхлипы.

Он сел так, чтобы прикрывать Равиля от случайных любопытных взглядов, в том числе частично от Августина, и ровно продолжил, тем не менее заставляя юношу сделать несколько глотков:

— На меня тоже. Хватало одного запаха… Получается, именно вам придется разводить нас по домам, — последнее относилось уже к смущенному парню, топчущемуся рядом, пока он растирал вздрагивающие ледяные руки.

Наверное впервые не зная куда себя деть от неловкости, ясно чувствуя себя третьим лишним, и разрываясь от желания помочь, — а судя по всему, его помощь действительно могла понадобиться, Густо уже открыл было рот для какой-нибудь шуточки, чтобы разрядить обстановку, и поперхнулся собственными словами от равнодушного сообщения:

— У меня нет дома.

Эээ… да что здесь, черт побери, творится?! У него было впечатление, что воздух вокруг можно резать ножом, а эти двое сейчас неслышно проговаривают друг другу какие-то жуткие тайны, маскируя их пустой обрывочной болтовней…

Потому что Айсен воспринял слова юноши абсолютно спокойно, и в свою очередь ошеломил заявлением, определив самым обыденным тоном:

— Тогда, значит, к нам!

У Равиля даже истерика пропала! Он безропотно позволил поправить на себе одежду и поставить на ноги, лишь слегка пошатнувшись, а когда его поддержали, бездумно вцепился в тонкую, но вполне твердую руку.

— Тем более что тебе без всяких споров нужно к врачу, — закончил Айсен.

Слезы снова покатились по щекам юноши: одновременно от мучительного стыда за себя такого и признательности. Может, он и правда святой, — вот так запросто протянуть руку человеку, которого видит второй раз в жизни, ничего почти не знает о нем и наверняка слышал последнюю фразу Грие, которого явно уважает? А никакого пренебрежения ни в словах, ни в обращении не было, и синие глаза как будто омывали душу теплым светом…

И не так уж замечательно у него все было, — пристыжено напомнил себе Равиль подслушанный однажды разговор, а кожа на запястье, за которое он цеплялся, под смятыми манжетами была шероховатой от шрамов. Ожье прав в своем мнении, в отличие от лиса, Айсен бы не предал доверия, и никакого прощения не понадобилось бы!

— Я не могу… — вырвалось само собой.

Айсен слегка нахмурился и отпускать его не торопился.

«Почему? Чего ты боишься?»

«Нового удара».

Более очевидный ответ пришел сам собой в лице приближающегося Ксавьера. Он шел в их сторону и явно искал Равиля — это выражение лица рыжик знал слишком хорошо. Не раздумывая, что им движет, прежде чем мужчина заметил их сам, юноша резко отстранился и шагнул на свет, потянув за собой окончательно потерявшегося Августина, так, чтобы уже они вдвоем загораживали оставшегося в тени Айсена: с Таша станется выдать того церковникам только потому, что видел их рядом, к тому же Айсен был куда дороже для Ожье.

— Вот ты где, лисенок! — маневр удался, и все внимание досталось Равилю, от довольной улыбки сразу же замутило. — Я уж забеспокоился, не сбежал ли…

— Нет, как видишь.

— Вашему знакомому стало плохо, — сухо произнес Августин, совершенно переставая понимать происходящее, но вступая в игру.

— И вы ему, конечно, помогли. Достойно, достойно… — дернул губами мужчина, окинув нахального мальчишку небрежным взглядом, и распорядился. — Идем.

Он ушел, не сомневаясь, что Равиль следует за ним. На прощание, юноша с бледной улыбкой кивнул хмурому Густо, и отыскал глазами в волнении кусавшего губы Айсена.

Глядя в след удаляющейся паре, мрачный Августин поинтересовался:

— Ну, и что это была за скотина?!

— Пока не знаю, — отозвался не менее мрачный Айсен, не задумываясь над тем, что четверть часа назад они вовсе не знали друг друга.

Поискав глазами кого-то среди гостей и не обнаружив, он нахмурился еще больше, и направился в сторону Филиппа.

* * *

Мари Таш, урожденная Тиль, не знала таких слов как печаль и грусть — на глупости у нее всегда было мало времени. Шутка ли, десятеро детей, из которых семеро выжили, дом, который еще надо было построить, — а значит, в первую очередь позаботиться, чтобы было на что… Это восторженная идиотка Клеманс да красавчик Дамиан, которого при рождении Господь тоже обделил мозгами, думают, что монеты в сундуке берутся сами собой и плодятся навроде кроликов в садке, или растут аки листья на деревьях в саду, дожидаючись в нетерпении пока их сорвут. А Мари еще помнила, как скребла полы в захудалой скобяной лавке своего отца! Может, просто память была хорошая, несмотря на возраст…

Да, возраст! Возраст не шутки, тем более, когда твоему сыну сейчас было бы тридцать, а то что осталось… Ни украсть, ни покараулить! Катарина вроде еще ничего оказалась на удивление, но старухе Смерти следовало быть готовой к тому, что другая старуха встретит ее словами:

— Ты куда смотрела, курва костлявая?! Кого взяла!

Потеря старшего сына, любимого, первенца, а не очередного младенца — вопящего куска мяса в вечно мокрых пеленках, — стала ударом, от которого до неприличия успешное семейство так и не смогло оправиться до конца, по правде сказать. В общем, заказывали службу за здравие, а слушали за упокой, хватило одного удара ножа в темном переулке.

Но даже самая острая боль, если не проходит, то притупляется, и от части, любимого сына заменил любимый племянник. Всем хорош был Ксавьер! Парень сметливый, расторопный, к тетке и дяде льнул пуще родных детей и чем им обязан — не забывал. И даже лицом, как покойник Гримо-младший пошел в мужнину породу… Что ж, любящее сердце слишком часто бывает слепо и глухо!

Особенно женское. Старик Таш, может, теперь и рад был бы сказать что, а оставаясь в силе точно бы не спустил, но разговор с зятем, завещание и последовавший затем на днях удар — его доконали. Когда-то сильный и властный человек теперь не всегда мог вовремя позаботиться о естественной нужде, а его будущую вдову хватило лишь на сравнительно мягкий упрек: ткнув своей неизменной тростью, Хромая Мари нудно вычитала племяннику относительно его якобы помощника.

— Годы молодые, всякое бывает, — завершила отповедь старуха Таш, — но в доме своем подобное держать невместно!

Разумеется, слуги донесли ей все подробности в тот же день прибытия.

Несмотря на свой характер, Ксавьер тетку действительно любил и уважал, потому свою оплошность признал сразу, не дожидаясь пока Мари Таш не только ткнет костылем в разряженного мальчишку за его плечом, но и огреет тем же от души.

— Простите, матушка, — мужчина поклонился ей, как знатной даме, хотя досада в глубине души никуда не делась. — Само собой, что такого оскорбления сей кров не заслужил! И я немедленно исправлюсь.

Он развернулся к белому как полотно Равилю, — следы слез на лице никого из участников сцены не тронули.

Юноша не позволил себе надеяться на лучшее, но в этот раз судьба почему-то смилостивилась над ним! Его грубо выволокли на улицу обратно, кликнув двоих из слуг, чтоб проводили…

— Так даже лучше, лисенок! — с веселой ухмылкой бросил Таш, засасывая незаживающие, треснувшие от напора губы до крови.

Равиль с ним молча согласился: он вообще в последнее время всегда молчал, и охотнее бы на дыбу променял свою участь — по крайней мере, конец пришел бы скорей — чем каждую ночь ложиться с этой скотиной в постель. Если он станет жить отдельно, то — сутки-через-ночь он выдержать наверное сможет…

Он не прикидывал, он знал.

И нужно было убедиться, что уехал пожалевший, прикрывший его «святой» Айсен, оплатить прощеный остаток Черному Ги… и как-то выкрасть у Ксавьера признание, чтобы оно наверняка не смогло никому навредить… Проще сказать, чем сделать!

Впрочем, когда ему было просто?!

Равиль оглядел конуру из двух помещений над конторой, где наспех был брошен матрац — и решил, что новое место полностью ему подходит: невесть что, невесть где, бог знает зачем и для чего…

Само собой, что Ксавьер не мог так просто его оставить в покое, не напомнив о себе. Он заявился с утра пораньше, походя пнув сапогом свернувшегося на тюфяке юношу, больно попав по косточке.

Равиль не спал. Шум на лестнице и за дверью сказал ему о приходе, к тому же он почти не сомкнул глаз, немилосердно продрогнув под утро. Пока юноша не поднимая головы натягивал снятые башмаки, Таш скривившись оглядел выделенное рыжику пристанище: даже о простейших удобствах тут ничего не напоминало, само собой… а ведь он рассчитывал частенько проводить здесь время в свое удовольствие. Да и лисенок выглядит под стать этой дыре: волосы свалялись, мордашка ажно бледно-синяя и помятая, одежда в беспорядке, — скоро и правда будет похож на затасканную шлюшку.

Мужчина порылся в кошельке, выудив монетку, и бросил ее на матрац, распорядившись:

— Золотко, прогуляйся-ка до бани и приведи себя в пристойный вид, пока твои новые апартаменты до ума доведут, — валяться в грязи Ксавьер никакого желания не испытывал. — И не делай глупостей, малыш. Если мне опять придется тебя искать, я сильно рассержусь!

Равиль вздрогнул, все так же сидя на тюфяке и не поднимая головы.

Не дождавшись более внятного ответа, мужчина вышел, раздраженно саданув дверью. Его от души забавляло, когда лисеныш начинал кусаться и огрызаться — до известной границы, конечно, — но в последние недели красавчик Равиль вел себя так, что невольно хотелось снова хорошенько поучить его ремнем. Боль по крайней мере вызывала хоть какую-то живую реакцию, тогда как остальное время мальчишка разве что под себя не ходил и даже в постели больше напоминал кладбищенскую статую, так что приходилось пробовать все более изощренные и острые забавы, чтобы добиться какого-нибудь отклика.

А это злило, хотя за разговором рыжика с любимым родственничком Ксавьер наблюдал пусть издали, но с непередаваемым удовлетворением. Правда, потом его отвлекла какая-то тупая свинья, и юноша исчез на некоторое время из поля зрения, да и отсутствие Ожье доставило пару неприятных минут… Однако компания какого-то смазливого музыкантика и раздавленный, убитый вид лисенка — успокоили, подтвердив, что все идет как задумывалось.

Ну разумеется! Он не собирался обнародовать признание Поля Ринардо — рисковать еще и своей репутацией? Увольте! Может быть, как крайнюю меру оставить и стоит, — предусмотрительность, вот главное достоинство успешного негоцианта, и никогда не знаешь, что может пригодиться. Но… По зрелому размышлению игра не стоила свеч, зато очаровательный юный лис оказывался на надежном и коротком поводке.

Ожье дергать за хвост — вообще было одно удовольствие! Расправиться с конкурентом по делу, есть много способов, но трудно отказать себе в изысканном наслаждении взять, наиграться вволю, растоптать и выкинуть обратно в грязь то, чем так дорожил твой соперник…

Свое законное — Ксавьер вернет, не будь он Таш, и как же сладко было бросать казавшемуся таким непрошибаемым и толстокожим, охочему ходоку по женской и мужской части, о котором гулящие бляди обоего пола и всякого достатка отзывались не иначе, как с восхищенным придыханием, — какой горячий и отзывчивый рыжик в постели…

Строптивый, правда! И хитренький: пол-Венеции на него слюной истекли, а он не много, ни мало наметился выше обычного мальчика-помощника… По «особым» поручениям в том числе.

К евреям местным полез, такую сделку сорвал… Из тюрьмы его еще вытаскивать пришлось! Уезжать спешно… Однако хорош, чертенок, ничего ради него не жалко! Где только такое чудо откопал, в какую цену тот обошелся, чтоб из борделя выкупить — не представить, наверняка!..

И стоял, смотрел как железный Грие желваки катает, понимая, что не может просто броситься сейчас и глотку жениному братцу перегрызть… И улыбался: как скажешь, свояк, — равноценный обмен? Тебе — состояние, мне — твой рыжик и сделаю я с ним все, что захочу…

Уже делаю. Он и не пищит даже. Но ведь можно постараться, чтобы запищал — и громко… Тебе как больше нравится?..

О, этот вечер был его триумфом, и предложение мамаши Таш его увенчало — в доме еще можно скрыть что-то, а так — содержанка. Выставленная мишень. У святых отцов руки, скорей всего не дойдут, да еще подмасленные, но соседние мальчишки дверь дерьмом будут мазать изрядно! И слухи… — Ксавьер выглянул в низкое оконце и широко улыбнулся: кто бы мог подумать! Ангелочек с гитарой.

Как же ты вовремя, мальчик!

* * *

Когда шаги мужчины и распоряжения сопровождавшим его слугам затихли на лестнице, Равиль наконец шевельнулся, дотягиваясь до монеты: трогать ее было противно, но полная лохань горячей воды, кусок мыла и чистая смена одежды — то искушение, с которым даже не хотелось бороться. Юноша расправил затекшее за ночь, занемевшее тело и, переждав внезапный приступ головокружения, упрямо направился, куда было сказано хозяином — никакое недомогание и никакие посторонние мысли не помешают ему получить такое удовольствие!

С вечера еще моросил мелкий дождик, превратив улочку в чавкающее болото грязи. Равиль с сомнением осмотрелся, выбирая более-менее пригодную дорогу…

— Надо же, какая встреча!

Бодрый оклик над самым ухом, заставил его подскочить, тут же вляпавшись в лужу.

— Ой, простите! — лучившиеся жизнерадостностью голубые глаза приняли смущенное извиняющееся выражение, и Густо нераздумывая потянул юношу на себя, чтобы исправить свою оплошность.

Равиль машинально поблагодарил его кивком, чем спровоцировал на следующее оптимистичное до банальности замечание:

— Погодка нынче не очень… Вы куда-то собираетесь?

Равиль с усталым раздражением подумал, что разумеется уже заметил, что погода оставляет желать лучшего. Еще до рассвета заметил, потому что продрог как бездомная собака, но вслух сказал лишь:

— В бани.

Виски ныли, как под сверлом и тратить силы на поддержание светской беседы, казалось непозволительной роскошью. Однако молчать было бы грубо, а шарахаться от каждой тени глупо. Юноша пожал плечами, словно говоря, что ничего из ряда вон выходящего он не планирует и посещение бани вместо утренней службы для него самое естественное дело.

— Значит, я вас провожу, — радостно заключил Августин. Неприветливость вчерашнего знакомого, судя по всему, не произвела на него должного впечатления и не смутила. — Нам, кажется, по пути…

Равиль вздохнул и в ответ одарил своего непрошенного попутчика укоризненным взглядом, который пропал втуне. Простодушная улыбка молодого музыканта не изменилась: слишком простодушная, чтобы поверить в случайную встречу. Равиль только снова пожал плечами и пошел, не оглядываясь.

Августин явно разыскивал и ждал его целенаправленно, только зачем? — меланхолично спросил себя юноша, не пытаясь вникать в веселую болтовню не отстававшего настойчивого спутника.

Необъяснимое внимание выглядело чересчур подозрительно, и хотелось от него поскорее избавиться, так что порог бани Равиль переступил с облегчением, не подозревая до какой степени настойчивым на самом деле мог быть музыкант.

Юноша отмокал в чане долго, несколько раз просил еще горячей воды. Правда, от прочих услуг отказался, не будучи уверенным, что сможет их оплатить, а помимо всего, не желая к тому же, чтобы даже банщик видел его голым. Кроме того, ни один банщик не смог бы сравниться дотошностью в подобном вопросе с ним самим.

Увы, то от чего он, не признаваясь себе, пытался отмыться, было неподвластно обычным воде и мылу, и даже самой дорогой парфюмерии! Пока он одевался, рассудок безнадежно цеплялся за какие-то незначительные мелочи, вроде того, что башмаки так и не просохли, только бы не думать, что нужно возвращаться…

Никаких иллюзий о том, что его ждет, Равиль не испытывал и за пустые надежды тоже больше не цеплялся. Единственный, кто мог бы его понять сейчас, — это Айсен: и потому что святой, и потому что сам был по другую сторону и знает, как это бывает. Но надеяться на него?.. — Равиль на минуту спрятал лицо в ладонях. — И тем более просить о помощи, он не станет! Синеглазенький хоть и трижды талант, зато Таш опытный мерзавец. Так что, пусть Айсен едет подальше со своим лекарем и будет счастлив… Должен же хоть кто-то быть счастлив в этом паскудном мире!

Отняв ладони, юноша поправил ворот и влажные волосы, и вышел, расплатившись с хозяином заведения, вот только далеко ему уйти не удалось. Оба молодых человека замерли напротив, потрясенно уставившись друг на друга. Изумленный преображением завешенного пышными нарядами загадочного молодца в скромного достойного юношу, чья строгая красота не имела себе подобия, Августин тем не менее пришел в себя первым и приблизился, решительно произнеся:

— Вы нездоровы, это видно, и я хотел проводить вас обратно тоже… Но время уже обеденное. Не составите мне компанию за столом?

Сказать, что Равиль очень удивился, — было бы слишком скромно! Молодой человек стоял под козырьком крыши, но мокрые кольца светлых волос, промокшая на плечах куртка и грязная обувь со всей определенность говорили, что все эти несколько часов музыкант топтался поблизости в ожидании. А предложение об обеде, сделанное весьма категоричным тоном, на мгновение лишило дара связной речи!

Следующая мысль заставила неуверенно нахмуриться: поесть действительно стоило бы. Юноша не чувствовал голода, но с трудом припоминал, когда в последний раз ел… То есть вчера он, разумеется, ел… наверное… но вот когда?

Не имеет значения, — Равиль тряхнул головой, — его денег не хватит даже на малюсенькую булочку, не говоря уж о чем-то более существенном.

Густо принял его движение за отказ, и не слишком ошибся, но отступать не собирался:

— Я не заметил, чтобы вы куда-то торопились, — сухо произнес оскорбленный молодой человек. — Или вы считаете низкой мою профессию?

Последнее предположение добило Равиля своей нелепостью:

— Боже, конечно нет! — наконец смог произнести нечто внятное потрясенный юноша. — Наоборот, я…

— Тогда все отлично! — просиял Августин, обрывая его и буквально утаскивая за собой, при этом второй рукой он ловко подхватил с перилок корзинку. — Вы не думайте, я не про кабак какой, посидим у меня… Ну, то есть не совсем у меня, я у знакомого остановился, но он против гостя не будет, да и скорее всего сейчас не дома…

Ничего не понимающий, Равиль даже не пытался сопротивляться: во-первых, с сумасшедшими не спорят. Во-вторых, слова про приятеля, у которого поселился сам Августин, его странным образом успокоили — может, у них так принято. Парень — из компании Айсена, может, они вообще в свободное время бродячих кошек отлавливают, чтоб накормить и в хорошие руки пристроить, вот наметанный глаз за него и зацепился. Мол, тоже — накормить и пристроить… идея показалась настолько забавной, что юноша не удержался и фыркнул.

Густо поддержал его открытой улыбкой: смешок вышел нервным, но это все равно было лучше застывшей мертвенной отрешенности.

— И чего это мы «выкаем», как при дворе? — оптимистично поинтересовался парень, гостеприимно распахивая дверь перед Равилем и пропуская его перед собой. — Чтобы быть благородным человеком, не нужно расшаркиваться как индюку!

— Хорошо, — согласился юноша даже с некоторым разочарованием: представшее жилище не поражало воображение, было далеко от роскоши и прямо говорило, что его хозяин личность исключительно творческая, ибо чтобы сотворить такой бедлам, да еще и жить в нем — способности должны быть исключительными.

— Не обращай внимания, — махнул рукой Августин, одновременно отсылая кивком высунувшуюся откуда-то девицу и раскладывая на столе аппетитное содержимое корзинки. — Кантор любит, чтобы у него все было под рукой…

Равиль хмыкнул: судя по стройному ряду бутылок, последнее относилось в первую очередь к ним. Ничего угрожающего и настораживающего он пока не заметил, и стоило немного расслабиться, как проснулся интерес — ему ведь нравились песни этой страны, пусть сам он и не умел ничего такого, а теперь он в гостях у одного из поэтов… Он все еще осматривался, цапнув со стола колбаску, и только через пару минут понял, ЧТО ответил на вопрос нового знакомого об имени… И замер.

— Красивое имя, — как ни в чем не бывало заметил Густо. — Еврейское, так?

Равиль медленно поднял на него глаза… Августин невольно сглотнул, а потом вспыхнул:

— Да ты что?! Мне какая разница!!!

Побелевший юноша обессилено ткнулся на подвернувшийся кстати стул, уронив тяжелую голову на руки.

— Прости, — но закончил с нажимом. — Я крещен. В крещении Поль.

— Как скажешь, — Густо дернул ртом, про себя изумляясь: сколько же еще тайн у этого парня!

Однако потрясение видимо пошло на пользу, и Равиль немного оттаял. Грея в ладонях стакан, он с увлечением слушал красочные рассказы о трубадурах, о самом Эспри, подвизавшемся на этом поприще с 13-ти лет, и анекдоты о норове хозяина квартиры, где они сидели, и у которого оказывается учился даже Айсен…

— А ты его давно знаешь?

— Года два, — прикинул Равиль, — но можно сказать, что со вчерашнего вечера…

— Года два? — удивился Августин. — Так вот откуда у тебя акцент, ты тоже на Востоке жил!

И прикусил язык, потому что юноша снова переменился в лице и подобрался.

— Прости! — Густо даже вскочил. — Ты не думай… Я не лезу! И спрашивать больше не буду! Просто…

Молодой человек беспомощно запнулся, впервые не зная, как подобрать слова и объяснить, почему ему так хочется, чтобы этот бледный паренек хотя бы улыбнулся. И без всяких заморочек. К тому же, трудно объяснить то, чего не понимаешь сам до конца, а между тем Равиль серьезно и напряженно ждал продолжения.

— Не буду, и все, — путано закончил Августин, найдя как выкрутиться и уйти от щекотливой темы. — Кстати, может приляжешь? На часок. А то не в обиду, но вид у тебя, как будто с тобой всю ночь черте-что творили!

И опять, видно, попал на больное, потому что юношу откровенно передернуло. Пунцовый от неловкого смущения Густо замолк с несчастным видом, уже боясь даже открыть рот, но Равиль лишь коротко взглянул на него и неожиданно согласился с усмешкой.

* * *

Редкий человек, разменяв тридцать пятый год, может честно сказать о себе, что ни за один поступок в жизни ему не было стыдно, а кто говорит так — либо дурак, либо слаб памятью. К Ожье ле Грие не относилось ни первое, ни второе, он не был глуп, и на память тоже никогда не жаловался.

Память его была тверда, как кремень, и с завидной регулярностью напоминала то, что хотелось бы навсегда забыть, отзываясь пинком в старую незаживающую рану, которая упорно не хотела становиться шрамом. Она тянула и ныла, Ожье усмехался себе — мол, как у стариков на плохую погоду, только смех выходил сквозь зубы, и мэтр Грие мог дать свое честное купеческое слово, что время, считающееся, как известно, лучшим лекарем, на самом деле ловкий шарлатан и ничерта не лечит! От его рыжекудрой болезни по имени Равиль — лекарства не существовало, как от чумы…

Только смерть. Иногда хотелось убить его собственными руками — не образно, без шуток. Почувствовать, как замирает под пальцами бьющаяся голубая жилка, увидеть как с трепетом опускаются длинные ресницы, чтобы уже не подняться больше, царапнув до крови взглядом дымчатых глаз… И быть может тогда, отделенный неодолимой преградой, навсегда затерявшийся среди теней прошлого, лисенок наконец вынет остренькие зубки из чужого сердца.

Наваждение рассеется… Он перестанет чувствовать будто наяву, на грани дремы и бодрствования, — как кусачий звереныш прижимается к нему во сне, сопит, уткнувшись носом куда-то в грудь, только взлохмаченные кудри торчат во все стороны. Ожье очень наделся забыть и не вспомнить однажды, как маленький рыжик ерзал у него на коленях, стреляя глазками, как выгибался под ласками, обхватывая своими стройными ножками, всхлипывал и кричал, кончая… А главное, что однажды он наконец перестанет думать о том, что сейчас это все познает другой.

Перестанет ненавидеть своего соперника, свое юное проклятие, весь окружающий мир за то, что все не так, и себя самого… Раз за разом спрашивая себя, в чем он ошибся, мужчина находил один ответ и злобно интересовался: ну что, наигрался в благородство?! На кой хрен сдалось снимать с парня ошейник, какого дьявола носился с ним как дурень с писаной торбой! Надо было по правде посадить на цепь у своей постели, и никуда бы лисеныш не делся!

И счастлив бы был, что пощадили и при себе оставили… Ох, Господи, на луну впору выть! Хотелось ведь, чтоб от души, хотелось его настоящего, а для того рыжику еще найти себя нужно было… Нашел? Нашел, как видно! И ушел.

А тебе осталось только локти кусать поминая последними словами те дни когда невозможное рыжее чудо ночевал под твоей крышей. Ведь пальцем тронуть не смел, неловким вздохом задеть опасался… Доосторожничал! Что мальчишка вильнул хвостом и ушел в чем был, чтоб, дескать, даже повода для попрека не оставить.

Так получается, что и упрекнуть его не в чем: ты ему кто, — не отец, не хозяин, чтобы за ошейник обратно приволочь да дурь из головы выбить, и уж точно не любовник. Опекун… Все, что давал — давал сам, за полу никто не дергал, милостыню не клянчил, да и не денег потраченных жалко, он хоть целый приют содержать может, не обеднеет. Просто настал момент, когда мальчик решил, что опека ему больше не нужна…

И оказался прав. Судя по тряпкам, любовник, пусть и паскуда порядочная, но в черном теле его не держал, за конторку не усаживал и спину гнуть не заставлял. Повзрослел лисенок, похорошел — хоть сейчас на икону! Бледноват, конечно, под глазами опять тени, но ведь волновался, это видно… к тому же, с дороги и, само собой, бессонные ночи в постельных игрищах тоже способны утомить… Аж зубы свело, — так сжал челюсти, когда его увидел!

Все такой же гордый, лисенок подошел предупредить, что свояк на него зубы и когти точит — и опять тебе плюс, малыш, добра не забываешь… А сам чем ответил? То, что чувствовал Ожье сейчас, даже стыдом назвать было трудно! Глаз сомкнуть не смог: так и стояло перед ними помертвевшее лицо в обрамлении сияющих золотом каштановых кудрей, изумленно застывший взгляд человека, получившего внезапный и подлый удар в сердце…

Сам не мог сказать, как язык повернулся. Обернувшись сквозь толпу, едва не бросился к мальчику, но рядом возник лучащийся довольством Таш, и опять накатило совсем другое. Ожье ушел с празднества, как только смог. Не дождавшись песен Айсена, не сделав ничего из того, что планировал… Заперся у себя в конторе и пил не пьянея почти до самого рассвета.

К утру, не то что упился, скорее проспался, стряхнув с себя прошлый день и прошедшую ночь ладонью по лицу… Новый день, новые заботы, а мало их никогда не бывает. Деловой человек потому так и называется, что у него всегда есть дела, которые нужно решать, и Ожье с головой погрузился в повседневные надобности, — свою надежную опору в изменившемся мире всяческих чувств, которые не так давно вовсе его не интересовали, а теперь только работа и спасала, чтобы не наворотить глупостей.

Как узнал, куда собственно рыжик делся, — Грие пустился во все тяжкие, разве что беременность жены немного охладила, да к тому же не помогло нисколько… Ведь, чуть на Айсена не накинулся, когда увидел! А мальчик любит, любим и счастлив, да и не мальчик уже — красавец, умница, талант… Грие оторвался от пересчета последних поставок и крякнул от неожиданности, увидев, что этот самый талант неторопливо приближается к конторе.

— Какими судьбами?! Решил в гости заглянуть? — Ожье вышел навстречу и, не стесняясь, крепко обнял смутившегося юношу.

— Да вот…

Айсен больше молчал, по своему обыкновению. Слушал, улыбался тихо в ответ на шутки-прибаутки и прочие присказки, и пристально вглядывался в балагурящего мужчину невероятными своими глазищами-омутами… А потом сказал за чем приходил так же запросто и серьезно:

— Я вас искал вчера еще. Хотел поговорить…

— О чем же?

— О Равиле.

— О чем тут говорить! — бросил мужчина, и его тут же оборвали:

— О ком, — с нажимом поправил сидевший напротив молодой человек.

— О ком-о ком, — раздраженно согласился Грие. — Но почему именно со мной?

— Фейран тогда отослал его к вам, — спокойно объяснил Айсен, — а вчера вы говорили с ним не как хозяин и раб.

— Так он не раб, а я ему не хозяин, — пожал плечами Ожье, отходя к окну.

Айсен хмурился, глядя на широкую спину, но упорство с каким мужчина уклонялся от разговора о юноше, лишний раз убеждало в том, что он пришел по адресу.

— Я не имею привычки подслушивать, но ваши последние слова расслышал… — осторожно начал он.

Этого оказалось достаточно: хлопнув ладонью по подоконнику, Ожье сорвался:

— Ты прав, малыш, оскорблять кого бы то ни было не слишком достойно, но…

— Вы не оскорбили, вы ранили его, — оборвал мужчину Айсен. — Равиль едва пришел в себя после.

Мужчина от души порадовался, что молодой человек сейчас не видит его лица, едва зубами не заскрипел, слушая мягкий укоризненный голос:

— Он не стоял на ногах, едва не упал в обморок. Ему было плохо, и я уверен, что сейчас тоже все еще плохо. Я не знаю, что случилось между вами и не имею права лезть… Но Равиль, судя по всему, любит вас и ему нужна помощь…

Айсен осекся, потому что Ожье резко развернулся, воззрившись на него в изумлении, а потом упорно тряхнул головой, с восхищенным сожалением признав:

— Ох, маленький, как же повезло тому, кого любит твое чистое сердечко! Но ты и правда ничего не знаешь, а Равиль не ты.

Синие глаза стремительно потемнели от чего-то невероятно похожего на гнев:

— Спасибо, конечно! Но вам нужна моя копия или все-таки Равиль? Он ведь вам не безразличен, это видно! Вы слышите, ему нужна помощь! Очень нужна. Этот человек, что был с ним…

— Равиль ушел к нему сам! Это был его выбор и его право! — жестко отрезал Ожье.

— А вы узнали почему? — Айсен не позволил сбить себя с главной темы. — Я видел их: Таш презирает его и относится как к вещи, а Равиль считает его человеком низким и опасным, способным навредить из подлости. Он готов был уйти со мной, но стоило появиться этому Ташу, как все изменилось, и Равиль сделал все, чтобы Таш не заметил меня, очевидно думая, что тот может донести церковникам, как он и предупреждал чуть раньше. Равиль его боится! Он болен, ему нужна помощь врача… Я не знаю, что произошло и что происходит теперь, но почему вы даже не пытаетесь узнать?

Молодой человек уже поднялся, и Ожье смотрел на него, не узнавая хрупкого мальчика-раба компаньона Кера в этом решительном юноше.

— А может, знаете, но считаете, что так и должно быть?! Возможно, что Равиль в чем-то виноват перед вами, но сейчас он сломлен и измучен! Почему вы бросили его? Я думал о вас лучше, — с сожалением закончил Айсен, направившись к двери.

От последнего заявления, мужчина дернулся, как от пощечины.

— Малыш…

Айсен обернулся, и откровенное разочарование в синих глазах — резануло словно ножом.

— Таш бьет его, — обыденно сообщил молодой человек. — Я видел синяки, а уж в них толк знаю…

Он ушел, не задерживаясь больше и оставив мужчину стоять, как пораженного громом.

* * *

Два года назад в доме Фейрана, Айсен и Равиль не сказали друг другу и слова, к тому же Айсен тогда был, мягко говоря, не в самом лучшем состоянии. Однако юноша, с которым он познакомился буквально вчера, — не походил на того, кто будет продавать себя первому встречному за содержание и дорогое колечко. Все в его облике буквально кричало о помощи, а в глазах уже не осталось надежды, лишь пепел ее… Так что пройти мимо становилось совершенно невозможно.

Особенно тому, кто на собственном опыте узнал, каково это. Следующий, кого навестил в тот день Айсен, был его учитель и наставник. Мэтр Филипп ничего конкретного о Таше сообщить не смог: пересекались они не часто, исключительно по делам, и с тех пор, как Грие женился, а предприятия с оборотами перешли под его руку, вовсе ничего не слышал. Разве что, тот провел где-то почти год в Италии, налаживая поставки ценных тканей. Равиль судя по всему тоже был с ним…

Вот и причина, по которой Ожье сейчас не желает пальцем о палец ударить для юноши, только ревность и гордыня еще никого до добра не доводили! Допустим, Равиль ушел к Ташу от великой любви — во что верилось с огромным трудом — тем более, глядя чем все закончилось, юноша был достоин лишь сострадания. Любовь — не преступление, а боль разочарования и предательства жжет душу сильнее, чем любое железо способно жечь тело.

Если же нет, если дело не в привязанности, — тогда еще страшнее! Но чем Таш мог шантажировать юношу?!

Ответ напрашивался сам собой. Однако, оставив вопрос, как об этом мог узнать Таш, Ожье прошлое постельного мальчика никогда не волновало, эту тревогу он бы решил запросто. Да и отдавать себя негодяю, только лишь для того, чтобы не быть обвиненным в распутстве — здравый смысл здесь даже не появлялся! Определенно, все было куда сложнее, и быть может именно Кантор, более сведущий и в нравах, и в интригах сможет им помочь?

Айсен чувствовал себя так, как будто одновременно нашел… брата, что ли… По несчастью — точно! И мог наконец вернуть тот неизмеримый, не имеющий цены долг, который позволил ему жить, радоваться жизни и быть счастливым, несмотря на уже предписанную судьбу, ведь книгу судьбы, как и все книги, пишут люди — своими ошибками, своими порывами, своим выбором. И его выбором было возвратить сейчас другому то, что однажды было подарено ему самому: единственный случай, когда ничего не теряя, даритель наоборот приобретает большее, а дар не уменьшается в цене…

Задумавшись о своем, Айсен едва не оказался сбит с ног вылетевшим сломя голову, пунцовым толи от злости, толи от смущения Августином. Молодой человек уже имел возможность убедиться, что несносный норов знаменитости с годами становился лишь еще более несносным, поэтому только улыбнулся трубадуру через распахнутую дверь.

— О! Явление Христа народу, — язвительно приветствовал Кантор любимого ученика.

— Как скажете, мэтр! — парировал Айсен, чувствуя, что гнетущее со вчерашнего вечера напряжение понемногу спадает. — Это значит, что мне придется остаться до Рождества и наклеивать бороду перед выступлением?

— Чертенок! — Кантор фыркнул и довольно ухмыльнулся.

— Это значит, что дурной пример заразителен, — продолжил он, отщипывая кусок от сдобы, выложенной перед ним верной Элен, в исключительных случаях проявлявшей исключительную расторопность. — Стоило Густо один вечер появиться в твоем обществе, как на утро я обнаруживаю в своей постели весьма утомленное жизнью рыженькое нечто, не обделенное мужскими причиндалами!

Два и два сложились быстрее, чем на счетах.

— Равиль? — Айсен сразу же перекинулся к главному. — Равиль был у вас?

— Да хоть царь Давид!

Айсен с усталым вздохом опустился на предложенный кивком стул:

— Он нездоров. Наверное, опять почувствовал себя нехорошо, а Густо предложил отдохнуть…

Кантор хмыкнул в ответ на подобное заявление.

— Да видел, я что твой Равиль, отнюдь не в неглиже, спал, аки младенец в святой обители, и в развращении невинного отрока не упрекаю! И, кстати, не знаю как у него с остальным здоровьем, но голову подлечить не помешало бы. Первый раз в жизни симпатичная штучка пугается чуть не до икоты, видя меня у кровати… Да еще парень, а не девица! Ощутил себя сразу ревнивым мужем и суровым папенькой на страже целомудрия. Не понравилось… — завершил менестрель свою речь неожиданным выводом.

Айсен невольно рассмеялся, но тут же снова стал серьезным.

— О нем я и собирался поговорить, когда шел к вам…

Обойтись в двух словах не получилось. Айсен сводил догадки с тем, что успел заметить, подводя к единственному выводу — юношу надо спасать, а чтобы спасать, надо знать как и чем Таш ему угрожает. Где-то на середине беседы, появился Фейран, встревоженный долгим отсутствием любимого и отправившийся на его поиски. Кантор только кусал губы, из последних сил сдерживая улыбку и какое-нибудь ехидное замечание, наблюдая, как господин лекарь ласково журит «свое солнышко», тут же обнимая его, а расстроенный Айсен хмурится от того, что заставил волноваться за себя и успокаивает… Идиллия просто! Но свое счастье они выстрадали.

И теперь Айсен сам рвется помогать тем, кому в жизни еще не повезло. Однако прекрасные порывы частенько заканчиваются далеко не прекрасно.

— Все это, конечно, интересно, — протянул мужчина, — но насколько я понял, Равиль тебя ни о чем не просил. И может быть, что спасибо совсем не скажет, за то что мы вмешались…

Это было нужно сказать, но Айсен дернулся:

— Вы же не думаете, что мне нужна какая-то особая благодарность? — в тоне сквозило удивление. — Я лишь хочу помочь тому, кто в том нуждается.

— Достойное желание, но всех спасти нельзя, — с сожалением произнес Кантор.

Задетый разговором с Ожье, а точнее отсутствием его результата, Айсен воспринял в сущности верные слова чересчур остро и вспыхнул:

— Я и не рвусь в святые подвижники! Но не вижу причин оставлять человека в беде. Если бы мэтр Филипп когда-то начал отговариваться, вместо того, чтобы действовать, меня бы здесь просто не было!

— Сядь! — жестко оборвал вскочившего юношу Кантор, прежде чем вмешался молчавший все это время Фейран. — И успокойся! Как все серьезно…

— Простите! Я не хотел вас упрекать… — алеющий от стыда из-за несвойственной ему вспыльчивости Айсен немедленно укрылся в объятиях возлюбленного, подняв на него потемневшие синие глаза. — Ты тоже так думаешь?

— Мы что-нибудь придумаем, — спокойно и твердо пообещал Фейран, погладив висок юноши кончиками пальцев.

Он чувствовал и свою вину: Айсен раним и отзывчив, принимая чужие радости и горе, как свои, но на пустом месте поднимать панику не будет. Вдосталь набросавшись нелепыми обвинениями и домыслами, он скорее не поверил бы в землю под ногами, чем своему ненаглядному мальчику — и в том, что Равиль, которого и вспомнил-то с трудом, заслуживает, чтобы ему протянули руку, и в том, что юноше нужна помощь. А если сейчас тот мальчик в беде, то в этом есть и его «заслуга», ведь отослал к Грие в сердцах, не задумываясь, не пытаясь присмотреться, только бы сплавить подальше…

— Разве я сказал, что ты неправ? — поинтересовался Кантор, тяжело глядя на эту пару. — Наоборот, именно ты и прав, что не равнодушен! Это я, старая корка, которая считает, что если рвать сердце по каждому встречному — никакого сердца не хватит… И разумеется, я попробую что-то узнать, хотя бы об этом торгаше… Потому что узнать, чем он связал с собой парнишку, достоверно вы сможете только у Равиля. Да и спасать человека куда проще, если он хотя бы знает, что его спасают! А то, если ты прав во всем, мой не по годам мудрый ученик, шантаж — дело тонкое, твой Равильчик может начать и упираться своему спасению… Исключительно из высоких побуждений, а это я вам скажу такие твари, коли заведутся — уже не переломишь!

Айсен вновь вспыхнул смущенным румянцем от намека, ясно читавшегося в искристых светлых глазах музыканта.

— И что же делать?

— А ничего не делать! — безмятежно потянулся мужчина. — Думать! Спешка, она сам знаешь когда хороша. Густо с ним как видно накоротке сошелся, вот пусть и дальше встречаются. Августин парень простой, за душой ничего не держит, а главное — его ваш рыженький тоже цепанул — лучше помощника не найти!

Возможно, методы ему и не нравились. Не нравилось использовать привязанность другого человека, пусть даже в благих целях. Но приходилось признать, что у Кантора куда больше опыта по части форм, которые могут принимать людские пороки, и Айсен согласился с объединившимися наставником и любимым, у которого отлегло от сердца, что юноша не будет рисковать собой, опять попадаясь на глаза какой-нибудь беспринципной мрази.

На том и порешили.

* * *

Августин ошибся, прошлой ночью по счастью с ним ничего не делали, но возвращаться к Ксавьеру Равилю хотелось примерно так же, как приговоренному к казни прыгать в кипящее масло или надевать петлю на шею. И юноша малодушно поддался порыву оттянуть этот момент как можно дольше: тем более, что вряд ли заминка обернется чем-то худшим, чем то, что уже есть.

Равиль был уверен, что не уснет в незнакомом месте, у человека, с которым познакомился всего пару часов назад, но отключился едва ли не раньше, чем голова коснулась подушки. Похоже, проверенный рецепт из сытной еды, приятного вина и спокойной располагающей обстановки по-прежнему действовал на него безотказно, и юноша безмятежно проспал почти до темноты. Разбудили его голоса, а когда смысл едкого комментария ехидно взиравшего на него мужчины дошел до затуманенного со сна сознания, юноша мгновенно оказался на ногах, лихорадочно пытаясь стянуть шнуровку на одежде, которую ослабил перед тем, как лечь. Господи-ты-боже-мой, его застали в чужом доме в чужой кровати(!) и… — дальше мысли не шли.

То бледнеющий до призрачной синевы, то заливающийся багровым румянцем от стыда, Равиль, сбивчиво бормоча извинения за беспокойство, и мешая их с уверениями, что ему уже непременно пора уходить в ответ на попытки Августина его задержать, опрометью вылетел вон, едва не свернув себе шею на лестнице, так что остановился уже только в каком-то переулке. И понял, что поторопиться с возвращением ему действительно следовало: смеркалось, а пока он добрался до конторы, ставшей его новым пристанищем, сумерки уже плавно перешли в ночь.

День начался отвратительно, а закончиться грозил еще хуже — сквозь ставни пробивались полоски света. Равиль горячо взмолился всем высшим силам, какие существуют только, чтобы это были слуги, которых Ксавьер само собой приставит к нему для присмотра за своей собственностью… Зря, конечно.

За время его отсутствия две небольшие комнаты разительно переменились. Очищенные от хлама и пыли, вплоть до выскобленных стен и полов, они обзавелись простой неброской мебелью, а в уголке юноша даже разглядел небольшой сундучок с тем, что с некоторой натяжкой он мог бы назвать своей одеждой и принадлежностями… Наверное, будь ситуация иной, Равиль был бы счастлив и смущен, что кто-то постарался обустроить жилище, в котором ему предстоит существовать, но в этом случае ни о какой признательности говорить не приходилось. Вид огромной постели, занимавшей половину второй комнаты, наводил на самые конкретные мысли и вызывал лишь тошноту, ставшую практически неодолимой, стоило увидеть, кто его дожидается, вольготно расположившись на обширном ложе с бокалом вина.

— Так-так-так, — протянул мужчина с улыбкой, от которой заныло под ложечкой и по спине побежал холодок. Он непринужденно поднялся, надвигаясь на застывшего юношу. — Явился, рыженький, не запылился?

Равиль дернулся невольно, но бежать было бесполезно, да и не куда. Он молчал, не отрывая глаз от пола, к тому же давно понял, что говорить что-то не только бессмысленно, но и чревато куда худшим.

— Нагулялся, дрянь дешовая? Ну, кого спрашиваю?! — Таш сгреб кудри, оттягивая голову в сторону, чтобы лицо оказалось запрокинутым к нему, но юноша упорно отводил взгляд.

Пощечина. Равиль все так же молча ударился плечом о стену, по подбородку поползла кровь… Так и есть, ничего нового.

— Сученок… — следующие пощечины сопровождались бранью, она ответа не требовала. — Открой глаза подстилка и отвечай: я тебя предупреждал?

А вот теперь лучше ответить, потому что Ксавьер действительно в гневе.

— Да… — одними разбитыми в который раз губами.

И понял, что это тоже ошибка, вовсе не лучше, чем молчание, но вся его жизнь ошибка на ошибке, и эта не самая большая…

— Я тебя предупреждал, чтобы ты меня не сердил, лисенок? — во вкрадчивом тоне мужчины прорезались угрожающие шипящие нотки.

— Да… — юношу внезапно затрясло от понимания, что этот день закончится очередным кошмаром наяву.

— Значит, ты должен попросить прощения и хорошенько за то время, что я волновался, куда ты делся.

Почему-то издевка о тревоге показалась самым горьким из всего, что с ним случалось! Равиль всхлипнул, ощутив, как безжалостные пальцы сноровисто перехватывают горло, чтобы удобнее было держать, и пригибают вниз… и вдруг забился изо всех сил, выворачиваясь из захвата, отбиваясь от пытавшихся скрутить его рук.

Однако злость на сопротивление лишь подпитала азарт, а силы были слишком неравны. Когда Ксавьеру все-таки удалось перехватить обезумевшего мальчишку, он без сожалений приложил того о стену затылком, так что пацан обмяк, и швырнул на пол — Равиль едва успел подставить локти, упав на четвереньки. Пинок ногой под дых свалил юношу окончательно, а в следующий момент он ощутил, что с него целенаправленно срывают одежду, и ударил ногами… Попал. Последовавший пинок вышиб весь воздух из груди, а второй раз ударить он не успел.

За время, что дыхание пробовало восстановиться, Таш успел ловко расправиться с одеждой, обнажив именно то, что его интересовало. Обрывки рубашки стянули руки, не давая сопротивляться дальше, сдернутые и перекрученные у колен штаны мешали пинаться.

— Кажется, малыш, у тебя очень скверная память, и ты опять забыл, как наказывается непослушание, — приторно-ласково произнес Ксавьер, затаскивая юношу на пресловутую кровать с краю. — Значит, самое время напомнить…

Равиль сдавленно выл, вцепившись зубами в покрывало, пока сложенный в двое ремень гулял по голой коже выставленных ягодиц и бедрам — не торопясь, методично распределяя удары, вперехлест и поверх уже вспухающих рубцов от предыдущих. Если бы мог разжать зубы, он бы взмолился о пощаде, он бы просил прощенья, сделал бы все, чтобы только прекратить порку, потому что Ксавьер в этот раз превзошел сам себя… А потом Равиль снова разучился дышать на несколько минут, когда отшвырнув свое излюбленное орудие, и отдохнув немного за бокалом вина, мужчина вернулся, дабы приступить к главной и неизменной части своих развлечений.

Жесткие пальцы впивались в истерзанную плоть, отзываясь в голове огненными вспышками. Внутри ощущения могли бы сравниться с тем, как если бы «любовник» орудовал в проходе юноши неструганым поленом, а не собственным членом. Непрерывный прибой безбрежной как море боли, накрыл его, утянул за собой и бил измученное тело соленой от слез и крови волной…

Когда Касавьер отстранился, Равиль просто безвольно сполз на пол рядом с кроватью, скорчившись у его ног. С пренебрежительной ленцой оглядывая из-за стола распростертого юношу, Таш все же перед уходом распустил узлы и даже потрепал слипшиеся от пота волосы:

— Сам виноват, золотко! Учишь тебя, учишь, а ты все брыкаешься…

Даже если бы хотел, Равиль не смог бы ответить сейчас! Обнимая себя руками, он бессознательно пытался свернуться, прикрыться хоть немного, содрогаясь в сухих рыданиях. О да, он знает, одно он уже выучил — он не заслуживает ничего другого. Это ясно как божий день, не нужно больше объяснять! Потому что грязная потасканная шлюха… и самый страшный грех — шлюха неблагодарная. Все просто на самом деле, он не заслуживал ни Ожье, ни того, что ему давал Ожье, поэтому и потерял его…

Но по крайней мере в глазах любимого человека вчера было презрение, а не проклятие, и пока Таш не наигрался, пока держит рыжика Поля при себе — пускать в ход признание побоится, чтобы ненароком не задеть себя…

Равиль так и забылся на полу, провалившись в болезненное забытье, мало напоминающее сон.

Он очнулся где-то к середине ночи оттого, что опять продрог. Кое-как, почти ползком юноша добрался до сундучка с одеждой, натянул первую попавшуюся рубаху, с омерзением обтеревшись от засохшей спермы обрывками прежней, и с облегчением забрался в холодную постель. Это обширное сооружение — для Равиля впору было сравнивать с самыми изобретательными орудиями уважаемого мэтра Барро, но по своему основному назначению, оно тоже вполне могло использоваться, хотя, желать спокойного сна было глупо, а самому себе — тем более…

Голова кружилась от слабости, и казалось, что кровать покачивается, как на корабле. Корабль… — Равиль охотно соскользнул в накатывавшие прибоем грезы.

Как невыразимо ласково звучало это небрежное «рыжик» от Ожье — как никогда! Ни до, ни после. Пальцы нежно перебирали спадавшие волнами на плечо мужчины пряди, и юноша затихал под его рукой, почти не дыша, растворяясь без остатка в невесомых касаниях, которые не несли в себе ничего, кроме невинного любования. Никогда не было холодно, наоборот, крепкое большое тело рядом просто обдавало жаром. И ожидаемая по привычке боль — преображалась, выворачивалась наизнанку, становясь: сладкой, сытой, томящейся, манящей обещанием скорого повторения восхитительной игры на струнах, сокрытых в его податливом теле…

Всплывающие перед затуманенным рассудком образы были чересчур яркими для истощенного сознания. Равиль знал, что бредит, но это был слишком заманчивый бред, чтобы желать от него освободиться! И не замечал, что беспомощно кусает губы, в который раз срывая корочки с затянувшихся трещин, а по щекам бегут прозрачные дорожки запоздавших слез: счастлив тот человек, который может вспомнить хотя бы несколько дней безоблачного счастья! Его счастье — было как пасмурное осеннее северное небо…

Потому что досталось обманом. Оно предназначалось другому, дорогому мальчику, которого господину не стыдно взять в свою постель, милому маленькому лисенку, а не клейменой подстилке из портового притона… Дешевке, проворонившей свой единственный шанс изменить судьбу и сколько-нибудь подняться в цене.

Но ведь он старался! Правда, старался. Но так и не заслужил, чтобы сквозь хмарь снова пробился хотя бы один тоненький солнечный лучик… Не заслужил и все.

Равиль заснул снова лишь под утро, когда рассвет уже нехотя вползал в город. Юношу знобило, он метался и прерывисто всхлипывал во сне, безнадежно кутаясь в одеяло и вжимаясь в подушки, не способные ответить на бессознательную мольбу об успокаивающе сильных объятьях.

* * *

Позднее пробуждение принесло с собой отчетливое ощущение дежавю: возмущенный голос несомненно принадлежал Августину. Юноша изумленно вскинулся, но тут же сдавленно охнув, упал обратно: возможно, встать он и сможет, чтобы хотя бы оправиться, но вот сидеть и даже лежать навзничь — вряд ли. Спорившие голоса немедленно затихли при звуках возни, и в следующий миг перед Равилем возник сам улыбающийся Густо, подтверждая, что его появление не продолжение бреда.

— Разбудили? — спросил молодой человек, опустив на подоконник прикрытый салфеткой поднос. — Извини, не хотел. Представляешь, эта дубина говорит, что ты болен, а сам битый час любезничал с какой-то девкой!

Возмущение Густо не знало предела.

— Кто? — только и смог выдавить Равиль, абсолютно не понимающий, что происходит. Вечером здесь был Ксавьер, который выпорол его и отымел до потери сознания, а с утра он просыпается в обществе весельчака Августина.

— Да слуга твой, — дернул плечом Густо, непринужденно присаживаясь на краешек кровати, как будто не было ничего более естественного, чем его присутствие, либо настойчивое внимание, которое он проявляет к совершенно чужому и малознакомому парню.

Равиль кивнул и внутренне содрогнулся: само собой, что Ксавьер кого-то к нему приставил, и само собой, что о визите Августина Ташу донесут в мгновение ока, само собой, что Ксавьер опять разозлится… Господи, пожалуйста, только не ремень снова!

— Не нужно было приходить…

— Ну да, не нужно! — скептически хмыкнул Густо, пожав плечами. — Я хотел извиниться за вчерашний вечер. Кантор не имел в виду ничего дурного, просто человек он своеобразный. Не обижайся и не бери в голову, ладно?

— Хорошо…

— Пришел, — между тем продолжал рассказ Густо, — а ты слег. Наверное, промок вчера сильно?

— Просто нездоровится, — тихо отозвался юноша, стараясь держать голову так, чтобы ссадина на губе не бросалась в глаза, и бездумно подергивая манжеты и ворот рубахи.

— Лекарь хоть был? — так же запросто поинтересовался молодой человек.

— Нет!

Вот уж за лекарем Равиль не стал бы посылать даже лежи он при смерти после вечерней «беседы» с Ташем! Представив дотошный осмотр в духе строгого синьора Джероннимо, юноша опять вздрогнул: у него в синяках все руки, на ребрах тоже наверняка что-то осталось, а во что превратились его ноги и зад — страшно даже представить! Еще страшнее представить, что это кто-нибудь увидит…

— Как знаешь, — неодобрительно нахмурился Густо. — Но от завтрака, хоть он и на обед больше смахивает, ты не отвертишься! Я уже все принес.

Равиль вспыхнул: музыкант не обязан его кормить изо дня в день, даже если никто другой этого не делает!

— Я не… — юноша собирался решительно возразить, но неловко повернулся, и едва удержался от стона.

— Не вздумай отказываться, а то силой накормлю! — с деланной шутливостью пригрозил Густо, напряженно глядя на уткнувшегося в подушку бледного юношу.

Не открывая глаз, Равиль вымученно улыбнулся в ответ и сдался, постаравшись устроиться как-нибудь боком, чтобы было не так больно, и не случилось выдать себя. По счастью, в комнате царил полумрак, потому что ставни оставались прикрыты.

— Спасибо, — почти шепотом поблагодарил он упорного музыканта, принимая из его рук ложку и миску с чем-то ароматным. Есть действительно хотелось, и юноша лишь понадеялся, что Ксавьер не заявится в ближайшие полчаса. — Но все же не стоило…

— Вот еще! — Августин упрямо свел брови, пристально наблюдая за «больным». — Знаешь, я обещал ни о чем не спрашивать… Но это не значит, что должен оставить тебя околевать тут в гордом одиночестве!

Равиль ажно поперхнулся супом от настолько прямого заявления, однако чем возразить на него не нашелся.

Густо просидел у него почти до самого вечера, порываясь помочь в чем нужно и не нужно, каждые 20 минут сбегать за доктором или хотя бы к аптекарю за чем-нибудь укрепляющим, и всячески развлекая. Так что, сколько бы усилий не приходилось прилагать юноше, чтобы прятать истинную причину его «болезни», сердиться на само воплощение непосредственности — было абсолютно невозможно!

А прогнать духу не хватало. Он знал, что просто опять трусит, боится остаться наедине со своими кошмарами, виной, грезами о недостижимом, боится ожидания неотвратимой кары за все свои грехи в лице персонального демона… Наверное, так радуется осужденный, видя, что палач немного ослабляет дыбу, что цепи не слишком трут, а казнь откладывается на часок — не избавление, но хоть поблажка…

— Сыграть тебе что-нибудь? — неожиданно предложил гость.

— Сыграй…

Равиль улыбнулся: минуты бежали неумолимо, и в каждое следующее мгновение на пороге мог появиться Ксавьер. Что тогда? Ведь он опять идет по тому же пути, что с Ожье, и знай Августин о нем правду — разве подошел бы еще хоть раз ближе, чем на полет стрелы?

Это было подло использовать чьи-то лучшие порывы, чтобы продержаться на плаву лишний миг! По крайней мере, когда он отсасывал продавшему его потом агенту, — оба не заблуждались в сути происходящего…

Для таких, как он — всегда другие правила, хорошо хоть с Хедвой удержался! Но… просто представить, вообразить, унестись душой, а не избитым телом в недостижимую сказку — как тут устоять! Ведь бывает же она и наяву, стоит на Айсена посмотреть…

Шлюха! Дрянь, тварь продажная! — Ксавьера не было, Равиль надавал пощечин себе сам, пусть и мысленно. — Правильно Ожье зверьком называл: кто поманит, погладит — к тому и ластится… Дешевка, за кормежку и ласковое слово на все готов!

Его уже колотило всем телом, когда обрадованный Густо вернулся с гитарой.

— Ты что?! Плохо, да?! — Августин кинулся к юноше, свернувшемуся в уголке постели в обнимку с подушкой, от которой так и не оторвался за весь день.

Равиль просто помотал головой, не в состоянии выдавить из себя ни слова, даже если б от этого зависела его жизнь, но опять растянул губы в улыбке. Повисшая тишина была томительной и тяжелой…

— Знаешь, — молодой человек сел на сундучок у окна, где было светлее. Начинать с соло выступлением он не торопился, — я такую улыбку, как у тебя, в первый раз вижу!

— Какую, — прошелестел вопрос.

Неужели разглядел метки, несмотря на то, что Равиль удачно отговаривался, что от света болят глаза?..

Густо хотел было ответить, но запнулся, не сумев подобрать достойных слов:

— Светлую, но… горькую, что ли! — он попытался все-таки объяснить. — Как печаль по младенцу: вроде не мучился, ангелом невинным ушел, а все же своей жизни не прожил… Будто у вышнего ангела, скорбящего по неведомому и незримому, что мы понять не в силах! Нездешнему… Сказал бы — потустороннему… Но она не ужасом веет, а скорбью, — такой, что слезы из глаз! Ты… Нет, я не спрашиваю!!!

Августин оборвал себя на самой пронзительной ноте, а Равиль так и не перестал улыбаться: вот оно что… певец-музыкант ищет новых острых душещипательных впечатлений, как натура творческая и ищущая в принципе. Нашел, вот…

Он думал, что мелодия окажется если не хулиганской, то удалой, веселой и разбитной, — под стать тем чертам характера, что выставляет напоказ сам Густо… Нет. Она была, как капель в ненастный день. Как последнее прости… как пелена тумана. Равиль не заметил, как один сонет превратился совсем в другой:

— «…Чрезмерно узкое его лицо

Подобно шпаге…

Безмолвен рот его, углами вниз,

Мучительно-великолепны брови…

В его лице трагически слились

Две древних крови.

Он тонок первой тонкостью ветвей.

Его глаза…»

Аккорд замер на полуноте. Августин вскочил, сбивчиво попрощавшись, притихший Равиль недоуменно смотрел ему вслед.

* * *

И все же хорошо, что Густо ушел! С Ксавьером он разминулся буквально на пару минут и очень может быть, что они даже встретились на лестнице, потому что первые слова мужчины были о музыканте:

— Завел себе нового приятеля, лисенок?

— Да… — тихо проговорил Равиль, не отрывая взгляда от одеяла, в которое кутался. Отрицать что-либо было бессмысленно.

Однако по-видимому Таш сегодня был в превосходном настроении, и ожидаемой пощечины так и не последовало. Ксавьер потрепал юношу по щеке, заметив только:

— Ты же будешь вести себя аккуратно, да золотко? — и благодушно добавил после кивка. — Это правильно, я же не зверь какой и не люблю тебя наказывать. Просто слушайся и все будет хорошо.

— Хорошо… — эхом отозвался безжизненный шепот.

Довольный жизнью и собой, мужчина сбросил верхнюю одежду, но в постель забираться не торопился.

— Иди ужинать, малыш, — раздался его голос из соседней комнаты.

— Мне не хочется…

Равиль сжался, когда Таш оказался около кровати.

— Что я только что сказал? — вкрадчиво поинтересовался мужчина.

Правильный ответ был очевиден.

— Слушаться, — проговорил юноша занемевшими губами.

— Вот именно! — одеяло было отброшено, его вытащили из кровати, вздернув на ноги.

Ксавьер с удовольствием оглядел встрепанного рыжика в одной рубашке, сползшей с плеча — хорош лисенок! Сложен он все-таки, что надо: эти ноги, ровные как колонны, полушария ягодиц половинками спелого персика, гладкая спинка, точеная шея, и кудри настоящей гривой… а что мордашка бледновата легко исправить!

— Снимай, — коротко распорядился мужчина, отпуская его и направляясь обратно в первую комнату.

Кроме сорочки на нем ничего не было, так что к чему относится приказ, Равилю переспрашивать не пришлось. Стараясь унять жалко дрожащие руки, он стянул с себя рубашку и застыл, прижав ее к груди, отчаянно сожалея, что пол не может сейчас провалиться под его ногами.

— Ну, где ты потерялся? — бросил мужчина, вольготно устроившись у стола с принесенным слугой ужином. — Иди сюда!

Собственная изобретательность будоражила кровь, а у лисенка глазищи мгновенно стали на пол лица.

— Что? — непонимающе выдохнул Равиль, недоверчиво глядя на хищно улыбающегося мужчину.

— Сюда иди!! — рявкнул Таш с удовольствием отмечая, как юноша вздрогнул.

Спасибо господи, за маленькие милости твои, — хоть бояться начал и дерзить перестал, да и кладбищенскую статую изображать тоже уже не выходит.

— Хватит разыгрывать из себя монашку! — пренебрежительно фыркнул Ксавьер. — Можно подумать, я чего-то у тебя не видел…

И добил:

— … как и еще половина мужиков со всего света!

Равиль побелел так, что казалось, вот-вот начнет светиться. Оцепеневший юноша едва мог дышать от затопившего его унижения, не говоря уж о том, чтобы пошевелиться, но самое страшное было то, что промедлением он лишь делал себе хуже и знал об этом.

— Тебе похоже нравится испытывать мое терпение, золотко, — в голосе мужчины прибавились угрожающие нотки, подтверждая его самые черные мысли, а руки Таша потянулись к ремню. — Я тебя, скромник ты мой, сейчас так по улице прогоню, если ты наконец не отомрешь и не пошевелишь лапками!

Равиль сам не понял, как оказался у стола, по-прежнему судорожно прижимая рубаху к груди. Голова кружилась и слегка подташнивало. Его дернули за руку, заставляя почти упасть на колени к мужчине, ткань полетела в сторону.

— Вот так, — Ксавьер провел ладонью по груди юноши к животу, больно ущипнув ногтями сосок. — Не бойся, золотко, здесь мы одни, и Шарло никого постороннего не пустит. Любоваться твоей красотой я предпочитаю в одиночестве.

И на том спасибо! — Равиль слабо вздрагивал, прикрыв глаза. Чтобы не тревожить черные от синяков ягодицы и бедра, пришлось сесть почти верхом, пошло раздвинув ноги, и бесстыдная поза пришлась мучителю по душе. Мужчина немедленно с энтузиазмом принялся теребить в паху юноши, щипая и тиская в издевательском подобии ласки, вторая рука крепко держала за поясницу, лишая возможности сколько-нибудь отстраниться.

Казалось, это продолжается целую вечность, его немного откинуло, пальцы несколько раз ткнулись в анус, царапая внутри и снаружи… Равиль будто горел в жару, но к сожалению все происходящее не было бредом и не могло сравниться ни с одним кошмаром. Сердце словно остановилось, и одна мысль стучала в висках — как он узнал? Откуда, как смог добраться до его сокровенной фантазии, дорогого воспоминания о мгновениях нежности, чтобы надругаться и над ними, разыграв это отвратительное представление? Отнимая последнее утешение, приходившее хотя бы в снах и грезах…

— Хм, — недовольный тон Ксавьера заставил юношу немного очнуться, в губы ткнулся край стакана. — Так и знал, что пригодиться, чтоб тебя расшевелить.

Равиль запоздало понял, что в вино было что-то подмешано. Снадобье действовало практически мгновенно: по телу прокатилась жаркая волна, он точно со стороны видел себя с пылающими щеками, торчащим возбужденным членом, ерзающего и выгибающегося в руках мужчины, подставляя совершенно обнаженное тело под жадные бесцеремонные пальцы и рот… Настоящая шлюха!

— Ну что, золотой мой, загорелся все-таки? — низкий смех лился в ухо, одновременно заставляя вибрировать натянутые жилки, и пробуждая паническое желание хотя бы уползти куда-нибудь, потому что ноги стали как ватные. — На-ка еще немножко, упрямец!

Юноша пытался отвернуться от следующей порции наркотика, но ему не позволили, буквально залив в глотку, и мир вокруг померк…

Этой ночью было все. Ксавьер трахал его пальцами, разложив на столе и засаживая руку едва ли не целиком. Где-то в середине было: «ложись на спинку, я хочу видеть твое личико…». Он трясся и плакал, а бедра сами двигались, подмахивая толчкам, вбивавшим его в матрац… Равиль пришел в себя только под утро на развороченной постели, пропахшей потом и спермой, потеки которой пятнали живот, ягодицы и бедра. Проход жгло, поясницу ломило, как будто его долго били ногами, шею, плечи и грудь в дополнении к синякам ниже — расцветили засосы и укусы. Юноша сполз с кровати, ощупью добрался до искомого, и его почти час выворачивало наизнанку, пока не начало казаться, что он выплюнул желудок целиком, а не только его скудное содержимое. Равиль так и остался сидеть на полу, уткнувшись пылающим лбом в стену, и поджав под себя ноги, — не хватало сил встать.

Уже одевшийся Ксавьер, оглядел юношу и брезгливо скривился:

— Да, пожалуй, стоит прибраться и сказать Шарло, чтоб нагрел тебе обмыться, — довольно потянулся. — Жаркая ночка, лисенок, всегда бы так!

И бросил на подоконник золотой:

— Заслужил по высшему тарифу…

У юноши не осталось даже слез: лучше бы он его избил!

* * *

Это было наваждение, это было почти безумие, но Августин точно знал, что не идти туда снова — он не сможет, хотя предлог был еще более притянутый, чем предыдущий. Корил себя последними словами, что сбежал, что каким-то боком у него вырвались эти невообразимые строчки… Хотя все же нет, за строчки не корил! Он привык жить с душой на распашку. Конечно, в нее могут и плюнуть, но когда сам знаешь, что скрывать тебе нечего, — у других тем более нет повода упрекать, потому что задеть тогда не за что.

Вот такая вот своеобразная философия, и в неровных, еще не выглаженных строфах он просто выразил, — точнее попытался, — то, что видел и чувствовал. Что в том дурного?

Он хотел сказать, что тонкое, с нежными изящными чертами лицо юноши бесспорно красиво по самому строгому канону, но ранит сердце совсем другим — проступающим на каждой из черт отблеском неизбывной печали… И ранит это сочетание вернее острого клинка в опытной руке. Что трагедия всех тайн, сокрытых за печатью его молчания, уже согнула хрупкую фигуру и непосильна для одного! Что его глаза как опрокинутое небо… А дальше язык примерзал к небу.

Он много чего хотел сказать, причем из самых светлых чувств и лучших побуждений, но вместо того постыдным образом сбежал… Так оставлять это было нельзя, однако Густо почему-то теперь оттягивал момент встречи, храбро сражаясь с не вовремя нахлынувшим смущением. Перевесил все один железный довод — мальчик болен, и он, судя по всему, один… А что если ему стало хуже?!

Густо помчался по знакомому адресу, готовый с драконом сразиться, а не то что с обнаглевшей прислугой! И с первого взгляда понял, что да, стало, и ничего героического от него не потребовалось вовсе. Не внушающий даже тени доверия малый и его подружка явно нашли себе куда более занимательное занятие, чем забота о юном занедужившем господине, а сам господин…

Юноша опять спал, закутавшись в одеяло так, что открытыми оставались лишь лицо и сжатая кисть — ничего удивительного, ведь погода не радовала привычным теплом, а все ставни были распахнуты настежь и холодный воздух гулял по комнатам. И в свете ясного дня в глаза отчетливо бросалась не бледность даже, а почти трупная синева облепленного влажными прядями лица, почерневшие веки, обметанные растрескавшиеся губы. Поль-Равиль хрипло неровно дышал, изредка вздрагивая в своем забытьи, и это было так непереносимо жутко, что у Густо просто подкосились ноги. В буквальном смысле — молодой человек опустился на колени перед постелью, в которой мальчик, казалось, потерялся, если не утонул совсем, и с трепетом сжал его руку. В ответ — стрелочки ресниц чуть дрогнули, юноша медленно, словно через силу раскрыл глаза и… улыбнулся своей неповторимой нездешней улыбкой.

Августин сам забыл, что людям положено дышать!

— Потерпи, пожалуйста, — сбивчиво забормотал он, даже не слыша, что несет. — Держись, я сейчас все сделаю… Потерпи, маленький ангел… совсем немножко, я сейчас приведу доктора…

Юноша прерывисто вздохнул, опять в изнеможении опуская веки, но пальцы впились в ладонь до судорожной боли.

— Не надо! Никого не надо… Не ходи.

Это «не ходи» какой-то совсем сумасшедший выверт сознания превратил в «не уходи», и Густо беспомощно замер, цепляясь за его ладонь так, как будто сам он был перепуганным одиноким ребенком и просил о помощи, а не Равиль.

Равиль как раз ни о чем не просил, наоборот, — что резануло по сердцу еще острее! Августин беспомощно огляделся, точно ища подсказку… и она нашлась. Вода в кувшине на окне удачно простыла, под компресс Густо приспособил свой платок. Найденную там же монету, он сунул под подушку, чтобы не вводить заглянувшего разок Шарло в искушение.

Несколько раз Августин подносил просыпавшемуся юноше напиться, остальное время просто сидя рядом с кроватью и успокаивающе гладя почти прозрачную кисть. Один раз Равиль вдруг резко взметнулся к краю и молодой человек лишь по наитию успел подставить ему тазик, предназначенный вообще-то для умывания: рвотные позывы буквально выворачивали юношу несмотря на то, что желудок его был совсем пуст. Равиль выхлебал последний стакан воды до дна и снова забылся, спрятавшись под одеялом.

Разумеется, молодой человек понимал, что лекаря звать необходимо, и рвался от страха оставить мальчика в таком состоянии даже на минутку, обещания не вмешиваться и его настойчивых просьб не вмешивать кого-то еще, опасаясь сделать только хуже… Наконец, определившись, Густо дал себе твердый зарок, что если увидит хоть малейший признак ухудшения, или к утру юноше не полегчает, то он отправиться за врачом, наплевав на все тайны и клятвы. Тут не до сонетов и реверансов, оклемался бы хоть немного!

Ночь прошла в тревожном бдении, на рассвете Густо сморило самого, как и сидел, в неловкой позе, приткнувшись головой к краю постели. Ощутив сквозь некрепкий поверхностный сон какое-то шевеление рядом, молодой человек подскочил и с облегчением выдохнул, расслабив плечи, при виде Равиля, который осторожно пытался выбраться из опутавшего его кокона одеяла и покрывал.

— Тебе помочь дойти?

Юноша вздрогнул, почему-то сразу же стянув рубашку у ворота, а на скулах вспыхнули пятна румянца.

— Нет!

— Брось, ты же на ногах не удержишься сейчас!

Не слушая дальнейших возражений, Густо поднялся, поддерживая его за плечи, но Равиль отстранился, твердо возразив:

— Не нужно, я справлюсь. И выйди, пожалуйста.

Молодой человек несколько обиженно пожал плечами на то, что его помощью пренебрегли, но смесь упорства, силы воли, скромности и какой-то исступленной стыдливости юноши в самых обычных вещах, да еще в несовершенном мире, где приветствуется софистика и схоластика вместо науки, воспеваются измены под покровом любви, а даже графы не стесняются справлять нужду посреди двора — восхищала и трогала почти до слез… Это хрупкое печальное созданье хотелось оберегать и лелеять, чтобы пылинка не смела потревожить его и смутить покой!

Густо вышел, как его и просили, но некоторое время все-таки задержался под дверью, прислушиваясь, потому что опасался услышать звук падения. Однако в комнатах оставалось тихо, и он отправился на розыски беспутного Шарло, намереваясь поручить тому прибраться и позаботиться о завтраке, подходящем для больного.

Когда Августин вернулся, Равиль уже опять лежал в постели, вертя в пальцах монету, которую наверняка обнаружил у себя под подушкой, и лицо у него было такое, что музыканта передернуло:

— Ты как?

Густо усилием воли встряхнул себя от жутковатого впечатления — примерещится же с недосыпу всякая чертовщина, — и присел в ногах.

— Спасибо, лучше уже, — Равиль коротко взглянул на него и опять опустил взгляд. — Ничего страшного, просто отравился…

— Чем? — изумился менестрель, прежде чем догадался прикусить язык.

— Снадобьем. Не знаю, как называется, не…

— …спрашивай! — закончил за него Августин, пытаясь немного сгладить впечатление пошутил. — Ты прав, большинством микстур только отравиться и можно.

Юноша виновато и грустно улыбнулся, поглаживая пальцами реверс гроша.

— Ты здесь всю ночь просидел?

Густо смущенно повел плечами.

— Ну да… Я уж думал за кем бежать: за лекарем или сразу за священником, чтоб отпел…

— А больше никто не приходил? — странным тоном перебил его Равиль и услышав отрицательный ответ с облегчением сполз в подушки.

Ксавьер остался верен себе: разумеется, ему сообщили, что для постельных забав лисенок временно не годен, и Таш не стал утруждать себя визитом.

Что ж, хоть какое-то утешение: если ему в самом деле вздумается умереть, то по крайней мере он сможет сделать это спокойно, и Ксавьер просто не успеет поглумиться над ним напоследок или придумать еще какую-нибудь гадость, — Равиль не заметил как к глазам подступили слезы. Зачем он столько времени цеплялся за свое жалкое существование? Только для того, чтобы теперь его трахала скотина в бархате? О да, он несравненно поднялся в цене: только один хозяин и платит золотом! Насколько все было бы проще, если бы он все-таки сдох у той отхожей ямы либо под очередным клиентом портового притона…

— Равиль, не плачь, пожалуйста!

Растерянный жалобный голос Августина вернул его в настоящее, и юноша обнаружил, что настойчивый музыкант осторожно поглаживает его по плечу. Конечно, Густо представить не мог о чем только что думал тот, кого он уже записал в ангелы небесные, но попытался утешить, как понимал.

— Не плачь. Кого бы ты не ждал, раз никто не пришел тебя проведать, значит, у них нет сердца, и они тебя не стоят!

Равиль невольно рассмеялся сквозь слезы над подобной наивной уверенностью.

— Не бери в голову. Мне и некого ждать, — мягко объяснил он.

Августин окончательно потерялся от неловкости, сердце щемило от боли за измученного и по всей вероятности очень несчастного, одинокого юношу.

— Я с тобой, — вырвалось нечаянно, молодой человек тут же смущенно покраснел. — Хочешь я тебе спою что-нибудь? Веселое, а не как в прошлый раз?

— Спой, — беззвучно согласился Равиль.

Музыкант был, даже старше него, наверное ровесник Айсена, но в чем-то казался сущим ребенком и вываливать на него всю грязь, что пристала, было бы подлостью не меньшей, чем обманом пользоваться незаслуженной симпатией. Увы, никакие песни не помогут шлюхе отмыться и очиститься!

Трусливой шлюхе, которая боится, что если останется одна, то сойдет с ума или струсит и попросту задавится на собственном поясе…

* * *

Горькие мысли было кому подтвердить.

— Что, лисенок, ты уже дал этому воробышку, — смеялся Ксавьер, задирая рубашку и залезая пальцами меж ягодиц юноши. — Или соскучился по любимому представлению, давно никому мозги не пудрил про невинность? Не хорошо детей обманывать!

Таш объявился, едва Августина удалось убедить, что Равиль вполне сносно себя чувствует, и уговорить свою добровольную сиделку уйти домой отдохнуть самому. Ксавьер как будто специально подкарауливал момент, чтобы снова столкнуться с уходящим музыкантом на пороге, с улыбкой бросив тому какую-то двусмысленную фразу насчет трудной ночи, и похоже совсем не был разозлен, что Равиль позволил себе с кем-то общаться без его разрешения. Мужчина пребывал в более чем великолепном расположении духа и, по-видимому, дела его шли лучше день ото дня.

Равиль не знал радоваться ли, что на нем не срывают скверное настроение, или начинать бояться, что за мерзкие планы претворяются в жизнь… Впрочем, в дурном Ксавьер настроении или хорошем, — для юноши особой роли не играло, все равно от основной обязанности ложиться под своего господина, по первому требованию подставляя пригодное к соитию отверстие, его это не избавляло. Равиль не протестовал, не пытался уворачиваться от лапающих его рук, не зажимался, послушно раздвинув ноги, когда внутрь втиснулась ладонь целиком, безжалостно растягивая без того воспаленные ткани. Лишь увидев, как Ксавьер достает маленький конвертик, намереваясь высыпать порошок в стакан с вином, тихо попросил:

— Не надо, пожалуйста… Я без снадобья все сделаю. Сам.

И сделал. Все и даже больше. Какой у него был выбор — наглотаться отравы или начать сопротивляться и в конце концов опять оказаться избитым? Он и так до сих пор не может нормально сесть, а трахаться это Ксавьеру никогда не мешало… Тоска душила хлеще настоящей петли.

Зато довольный мужчина не торопился его отпускать от себя, тиская член и мошонку, щипая соски, живот, глубоко залезая в рот языком. Ночь выдалась долгой, и на прощание господин Таш расщедрился, бросив мальчишке весь кошелек.

— Давно бы так, золотко. Взялся бы за ум сразу — никаких обид бы не было ни у кого!

Равиль взвесил кошель на ладони, оценивая плату за добровольный позор.

— А сколько стоит мое признание? — бесцветно поинтересовался юноша.

— Надеешься выкупить? — усмехнулся мужчина. — Зря! Твое признание тянет на приличное состояние, и буквально на днях еще поднялось в цене, так что тебе столько не заработать, даже если собьешь свою нежную дырочку до кровавых мозолей. А впрочем… Старайся, рыженький, у тебя чудо какой хорошенький умелый ротик! Мне сегодня понравилось, сразу виден большой опыт… Может, и отработаешь как-нибудь всю цену!

Равиль даже не вздрагивал от его слов, по новой привычке уткнувшись взглядом на покрывало: подумаешь, посмеялся и вытер ноги… От Ксавьера он давно уже не ожидал ничего иного, привык. Гораздо важнее, почему Таш так радуется, неужели у Ожье из-за него проблемы? Сердце сжалось, пропустив удар, а мужчина, лишь еще больше усугубляя его тревогу, благодушно заметил:

— Купи себе лучше что-нибудь, малыш… Масла там какого-нибудь ароматного… — Ксавьер хмыкнул. — И не стесняйся Шарло гонять: воды в Гаронне много, а что мне в тебе больше всего нравится, так это то, что ты всегда чистенький.

— Элитная девка, значит… — тем же мертвенным тоном подтвердил Равиль.

— Первый сорт, — мужчина снисходительно потрепал его по щеке и подчеркнул. — Моя личная «девочка». И советую об этом не забывать.

Он наконец ушел. Равиль потер лицо и откинулся на спинку, прикрыв глаза: он смертельно устал… с него текло, ныли натруженные мышцы паха, живота, бедер, к горлу подкатывала тошнота, и казалось, что вместо спермы внутрь попала кислота, разъедая всего от пищевода до анального прохода. А на душе… По своей глупости он думал, что гаже быть не может, но сейчас чувство было такое, как будто изнасиловал себя сам.

Хотя почему как? Именно это он и сделал только что… и не в первый раз, — безжалостно обозначил юноша. Стоит ли теперь убиваться! Лучше в самом деле заняться чем-нибудь полезным. Например, сменить простыни и действительно вымыться — когда-то он изыскивал сотни возможностей ради подобной необходимости, так стоит ли пренебрегать ею теперь…

Равиль действовал спокойно и методично, без малейшей истерики. Правда, в полной теплой воды лохани просидел больше часа сосредоточенно оттирая себя… Но ведь дорогой шлюшке положены свои невинные причуды!

Часть шестая

Череда последующих дней и ночей слилась в неразрывный безумный хоровод, больше напоминающий навязчивый бред. Сломив упорство строптивого лисенка и наконец добившись от него того, что требовалось, Ксавьер приходил каждый вечер, откровенно наслаждаясь полученным результатом: хорошенький послушный, исполнительный мальчик, по первому щелчку раздвигает ножки, старательно двигает попкой и работает губками. Не перечит больше и не капризничает, но реагирует вполне живенько. Мужчина даже как-то остался до утра, однако потом рыжик был совсем замученный, и развлечение лишилось всякого интереса.

Было бы забавно пригласить сюда как-нибудь Ожье, чтобы увидел своего драгоценного малыша таким — трясущегося, потного, едва дышащего… Затраханной подстилкой, которая не может свести ноги, со спермой, присохшей к щеке, и более свежей порцией, сочащейся из выставленной раскрытой задницы. Ксавьер не отказал бы себе и в этом удовольствии, только не мог предугадать реакцию Грие: либо взбесится и устроит погром, но вполне может быть, что просто плюнет, побрезговав, и уйдет, забрав с собой свои выгодные предложения, которые так грели душу… Все могло быть. Тем не менее, идея пощекотать нервы в том числе и себе — нравилась несказанно!

Ксавьер даже поделился ею с лисенком, любуясь мгновенно дико расширившимися зрачками.

— Не надо, пожалуйста!!! — юноша как-то странно дергался, вероятно, пытаясь сползти с кровати и упасть на колени: дивное зрелище!

— Хотя ты прав, златокудрый херувимчик, который тебя так трогательно навещает, куда интереснее! — смеялся мужчина. — Может, как-нибудь пригласишь его присоединиться к нам?

— Пожалуйста!

Равиль все же встал на колени у постели: всего лишь еще одно унижение, но с тем, чем грозил Ксавьер, вполне способный это выполнить, — оно было не сравнимо! Он совершенно точно знал, что подобного уже не переживет, хотя говорят, что от позора и стыда не умирают… Возможно, просто тихо сойдет с ума, ведь у каждого есть какой-то предел прочности.

— «Пожалуйста, да» или «пожалуйста, нет?» — продолжал развлекаться палач.

Юноша внезапно вскинул голову:

— Тогда ты отдашь мне признание? — застывший взгляд был холоден, как могильные плиты.

— Торгуешься, шлюшка? — в мужчине проснулся азарт.

— Торгуюсь, — спокойно подтвердил Равиль.

— Хорошо, — мило улыбнулся Ксавьер в потемневшие до грозовой черноты глаза. — Я запомню на будущее, что ты готов обслужить любого, кого я скажу за… определенную плату.

Юноша не дрогнул: жить без надежды оказалось не так уж сложно. Он достаточно изучил своего хозяина, чтобы быть уверенным — Таш не отдаст ему признание ни при каких условиях. Даже положи ему пол царства к ногам, он прибережет его напоследок, чтобы лишний раз поглумиться. Признание возможно было украсть, но где Ксавьер мог его держать? Не при себе точно, и не дома под подушкой, неусыпно сторожа. Скорее всего, среди других важных бумаг, однако как до них добраться, особенно добраться теперь, когда его обязанности окончательно сократились до постельных утех, Равиль не представлял… Все кончено? Или еще возможно как-то втереться к нему в доверие…

Если конечно, удастся собрать осколки, оставшиеся от рыжика — лисенка.

Ксавьер уходил, но чудовищная головная боль оставалась. Она сводила всю левую половину от виска до челюсти так, что ныли даже зубы и больно было касаться щеки, как если бы с нее была содрана кожа. Обессилено вытянувшись под одеялом, в которое кутался потому, что в последнее время мерз постоянно, юноша с усмешкой вспоминал верное замечание синьора Джероннимо: молодость может пересилить далеко не все… Парадоксально, но факт — он выжил там, где сгнивали самые двужильные, зато определенный достаток его доконал.

Он до сих пор почти не вставал с пресловутой постели, отлеживаясь после «визитов» господина, потому что потом сил хватало только помыться. Однако отказаться от этой привычки, превратившейся в нечто, сродни священному ритуалу, — Равиль просто не мог. Он даже начал испытывать что-то вроде благодарности к понятливому Шарло, который после прямого приказа хозяина всегда в нужное время держал горячую воду… Простыни и сорочки он тоже менял, но все равно казалось, что тяжелый запах чужой похоти пропитал каждую нитку, каждый участок кожи и будет преследовать даже в небытие…

А мысли о собственной смерти уже не пугали и не вызывали отвращения. Перспектива однажды тихо заснуть и не проснуться наоборот рождала мечтательную улыбку. Реальность превратилась в кошмар, и даже ласковые сны, в которых не было боли, тоски по несбыточному, усталого страха и вины перед единственным в жизни, самым важным человеком — лишь терзали душу, каждый раз оставляя после себя истекающие слезами раны.

Августин был абсолютно прав, эта ноша становилась непосильной день ото дня, но разделить ее было не с кем… Не с Густо же, каким бы добрым малым тот не был!

Внимание молодого музыканта, который не забывал о своем новом друге и исправно появлялся у него каждый день примерно к полудню, когда Равиль как раз вовремя немного отходил от ночных «развлечений», чтобы никого не пугать своим видом, — отогревало измученное сердце юноши, заставляя его чувствовать хоть что-то кроме отвращения к себе.

Густо заботился о нем, как умел, переживая за него с неожиданной для себя самого горячностью. Он следил, чтобы Равиль ел, отшучиваясь, что парень итак похож на бесплотный дух, а не живого человека, сидел с ним, всячески развлекая болтовней и веселыми песенками, помогал в чем мог, но… Возможно, Гюсто был прост, но далеко не глуп, и непонятная игра по еще более странным правилам ему совсем не нравилась, ведь очевидно, что платой за них уже сейчас становилось ни много, ни мало — душевное и физическое здоровье худющего, бледного парнишки с крутыми кудрями цвета каштанов и всегда насмерть затянутыми завязками сорочки.

И по уши в одеяле.

— Послушай, это не дело! — серьезно заявил молодой человек, вдруг обрывая нежную мелодию, которую выводили его пальцы на струнах верной гитары, и прямо взглянул на Равиля. — Ты выглядишь не просто скверно, а так, что покойник позавидует. Краше в гроб кладут! И насколько я могу судить, лучше тебе не становится…

— Ты прав, — невыразительно согласился юноша, теребя тонкое кружево на манжете: на тряпки Ксавьер не скупился по обыкновению.

Стать лучше ему могло только по одной причине, но к ее воплощению, за 4 дня полной покорности он так и не продвинулся… Уже четыре? Или пять? — Равиль беспомощно растер вечно ноющие виски. Да, он немного потерялся во времени, но в конце концов, считать дни имеет смысл, когда чего-то ждешь.

А ему ждать нечего! — жестокое понимание, но вызрело оно не вчера.

— Знаешь, — между тем с нажимом продолжал Августин, — Айсен о тебе каждый день спрашивает, а его… мм… друг — настоящий гений медицины! Давай я схожу за ним, а?

Воодушевленный идеей молодой человек, неловко замялся.

— Если дело в деньгах, ты не думай! Если даже спросит… или если что-то эдакое надо, — судя по тону, мечтательный служитель муз уже навоображал себе едва ли не новый поход аргонавтов, причем за птичьим молоком самой птицы гамаюн. — Я уверен, что-нибудь придумаем: Кантор само собой поможет, хоть и постебается в волюшку, а Айсен вообще из тех, кто с себя последнюю рубашку снимет. И меценаты у него не жадные — мэтр Керр, мэтр Грие…

Густо осекся в тоже мгновение, как поднял посветлевший взгляд на Равиля:

— Они еще не уехали?!! — агатовые, темно серые глубокие глаза сменили цвет на антрацитово черный из-за расширившихся зрачков.

— И не собираются, — в замешательстве простодушно ляпнул Августин.

После этих слов даже самый заслуженный древний призрак своей бледностью не смог бы сравнится с одним больным юношей! Покрывало под истончившимися пальцами превратилось в ветошь.

— Равиль… — робко окликнул его молодой человек настоящим именем.

— НЕ СМЕЙ! — раздавшийся звук напоминал нечто среднее между шипением сотни змей и последним хрипом умирающего от их укуса. Обессиливший от внезапной мгновенной вспышки, Равиль утонул в подушках, сравнявшись цветом лица со свежими белоснежными наволочками.

— НЕ ВЗДУМАЙ! Никого из них не вздумай сюда звать!!! Ни «синеглазку», ни лекаря его… — юноша впился ногтями до крови в протянутую руку ошеломленного Густо, отчаянно и исступленно пытаясь донести хоть до кого-нибудь свои страхи. — И говорить не смей, куда, к кому ходишь! Они один раз от церковников вырвались, чтобы теперь из за меня паскуда…

Судорожный кивок в сторону двери, за которой неизменно дежурит Шарло.

— …и другая тварь, позубастее, — им опять жизнь переломала?! В костер сам будешь дровишки подкидывать…

Равиль уже бредил снова, беспорядочно метаясь из стороны в сторону, — на силу удалось унять, чтобы хоть забылся, и вновь перепуганный Августин сидел около него всю ночь до утра.

* * *

Защищать чужое счастье — последняя привилегия тех, кто знает, что своего уже не будет. Попытка хоть как-то оправдаться в собственных глазах и одновременно стремление избежать нового груза вины… Совесть, как злой хозяин — каким бы страшным не был приказ, но выполнять его нужно, потому что кара за самовольность обернется во сто крат хуже.

Придя в себя, Равиль уже не срываясь, строго-настрого запретил мрачному Августину что-то говорить Айсену о нем и тем более приводить их сюда, разложив все на пальцах, хоть и постарался смягчить выражения: незачем светлому и доброму парню ввязываться в подобную мерзость.

В том, что Фейран в помощи не откажет, юноша не сомневался, как не мог не признать, что помощь врача была бы куда как кстати. Нет, попроси его Гюсто или сам Равиль — лекарь придет и сделает все необходимое, хотя бы потому, что если юноша помнил правильно — Фейран в огонь бы шагнул ради синих глаз своего любимого, а тут требовалось всего-то осмотреть «девочку» и дать какую-никакую микстуру да мазь для болячек. И судя потому, как держался Айсен все у них благополучно, а это блаженное чудо непременно вмешалось бы… ангел-заступник нашелся!

Язвить не получалось. Айсен знает, что значит быть чужой забавой, ничего смешного в его желании помочь и поддержать не было. О каком-то унижении речи вообще быть не могло, и Равиль с радостью ухватился бы за протянутую руку, обливаясь благодарными слезами от облегчения, но… Айсен и Фейран тоже не знали о нем главного, получался такой же обман как всегда, а Ташу лекарь и музыкант были не противники. Наоборот, Ксавьер мог не пошевелив пальцем сломать их спокойное счастье, не говоря уж о том, что вместо спасения, вмешательство возлюбленных наверняка обернулось бы еще одной цепью горле лисенка, подбрасывая новый повод для шантажа.

Последний довод Равиль оставил при себе, а чтобы угомонить разошедшегося настырного Густо, пришлось смести в кучку остатки воли и сил и встать. Он оделся и впервые со дня возвращения в Тулузу поел за столом, как положено. У Августина брови казалось вылезут вовсе от зрелища изысканных манер, за которыми юноша прятал боль и слабость. Равиль замечал его взгляды, и уголки губ горько подрагивали: забавный, сейчас точно придумывает какую-нибудь таинственную историю о пропавшем царевиче… Как же страшно все, Господи!

— Ты прав! — Равиль резко поднялся. Он всегда поднимался, даже зная, что ничего хорошего за этим не последует. — К врачу обратиться все равно стоит. Знаешь кого-нибудь еще?

Настороженный Августин неуверенно пожал плечами, растерявшись: радоваться от его решимости и тому, что юноша немного ожил, или пугаться — с такими глазами в последний бой идут.

— Сходить?

— Пойдем, — ровно соглашается Равиль. Голова болит невыносимо, больно даже смотреть, но если сейчас он опять заберется в постель и продолжит с упоением жалеть себя, то Густо точно побежит за друзьями и вся их компания подставится под удар только затем, чтобы в конце узнать, что пострадали они из-за одной глупой бляди.

Да и блядь так долго не протянет, посещение лекаря простая необходимость.

Он лишь отыскал оставленный Ксавьером кошелек, в который до сих пор не удосужился заглянуть, и понадеялся, что богатая плата отобьет охоту к расспросам, а кроме того если он придет сам, а не будет валяться на одре немощным телом, то залезть дальше, чем он позволит никто не сможет. На сочувствие рассчитывать было глупо, — к кому, с чего бы, — так зачем лишний раз выставлять на показ то, что может вызвать только гадливость!

Расчет оказался верен: пожилой врачеватель, к которому привел юношу все менее довольный происходящим Густо, не рвался срывать со странного посетителя одежду, — признаки запущенного физического и нервного истощения и без того были на лицо в буквальном смысле. Высказанные ровным тихим тоном жалобы, вынудившие юношу обратиться к лекарю, добавили еще несколько жирных штрихов, завершив ясную картину упадка сил и нервического заболевания. Само собой, что мэтр Роше не отказал в лекарстве, способном облегчить мигрени, но напоследок все же мягко высказал свое мнение, не подозревая, что почти слово в слово повторяет советы другого врача, еще пару месяцев назад, пришедшего к аналогичным выводам.

— Когда закончится, приходите еще… Однако, самым лучшим же лекарством для вас был бы спокойный долгий отдых. Сон, простая пища регулярно, прогулки и приятные впечатления…

Равиль непонятно дернул губами: толи хотел улыбнуться, но не получилось, толи судорога: рецепт действительно оказывался предельно прост, и чтобы его получить, не нужно было куда-то идти, лекарь перечислил то, что он знал сам. У порога юноша вдруг запнулся и обернулся, впервые подняв взгляд на старого служителя эскулапа.

— Простите, совсем забыл! Один мой друг как оказалось совсем не умеет ездить верхом и вчера стер себе все что можно и что нельзя, но стыдится это показывать. Нет ли у вас мази или бальзама, чтобы я мог передать ему?

Ложь легко слетала с губ юноши, и не вызвала подозрений, поэтому к поджидавшему его на улице Густо Равиль вышел довольный результатом визита: секрет не раскрыт, никто не пострадает, наоборот Ксавьер может быть доволен, что игрушка сломается не скоро, Августин угомонится со своей тревогой, а многократно использованное тело получит немного облегчения.

— Ну, что сказал? — изнервничавшийся в ожидании, Густо бросился к невозможному рыжему мальчишке, который наконец появился из дверей, окрашенных в благопристойный коричневый цвет и с соответствующим знаком над ними.

Разумеется, он не потащился вслед за Равилем к врачу, щадя его стыдливость и исключительную щепетильность в некоторых вопросах, но долгое ожидание на улице далось нелегко. Однако юноша лишь мягко взглянул на друга, и неожиданно улыбнулся в ответ с долей лукавства.

— Сказал, что нужны прогулки и хорошие впечатления!

Ошарашенный Августин настороженно вгляделся в этого Равиля, непохожего на того угнетенного юношу, каким он увидел его впервые и знал последние дни. Но вроде бы рыжик действительно оживился и повеселел!

Стараясь особо не задумываться, чтобы не потревожить еще одну тщательно скрытую рану, молодой человек сказал себе, что просто вердикт лекаря по всей видимости не нес в себе ничего фатального и непоправимого, вот парень и воспрянул духом. Самое время тоже за него порадоваться, а не подозревать невесть что…

— Хорошие впечатления, это здорово! — открыто улыбнулся музыкант и поспешил закрепить результат. — Может, начнем прямо сейчас? Куда бы ты хотел прогуляться?

И тут же едва не выругался, потому что, кажется, опять спросил что-то не дозволенное: Равиль споткнулся и остановился, молчаливый отсутствующий взгляд, который он уже замечал у юноши, — пугал до дрожи. Как будто он смотрел на что-то, что никто другой увидеть не мог, и для него такое же безнадежно недоступное, пусть благоговейно-желанное. Священную Чашу Грааля, которую не взять в руки… Иногда, от взгляда этих дымчато-агатовых глаз под густыми бровями, точно вырисованными рукой старого иконописца — хотелось попросту перекреститься!

Однако беспокоить юношу очередной своей досадной неловкостью, как влюбившемуся недорослю — Густо не решался, кусая губы и терпеливо подставляя свое не самое крепкое плечо. Все, что мог… И через пару томительных невыносимых минут, юноша очнулся от нездешних видений и так же ровно зашагал рядом.

Наверное, знай Равиль о чем в этот момент думает его товарищ, какие сравнения приходят ему на ум — посмеялся бы над неуемной восторженностью неисправимого балованного ребенка муз! А может и не стал бы, потому что то, о чем на самом деле он вспомнил, пожалуй для юноши и вправду было сравнимо разве что с мифическим Граалем!

Которого не может коснуться нечистая длань, и даже нечистому оку его не узреть…

Если проще, он вдруг словно обжегся о собственный растерянный вопрос, напрямую вытекающий из невинного предложения Августина — где!

А когда в последний раз он гулял в принципе? Это событие всяко имело место еще до того, как лисенок Поль сошел с палубы «Магдалены», тоже превратившейся уже во что-то подобное священным символам и реликвиям… И Равиль мучительно пытался вспомнить, что это была за стоянка, что за порт.

Тулузу он не знал, забегавшись и загнав себя. Что он помнит из города — как пройти к тюрьме?

Марсель? Ох нет, тогда появился Таш!

Неаполь с крещением? Конечно, нет…

Первые неуверенные вылазки в Алжире? Ответ есть и он верный: Родос. Господи, — все равно чей, но прости. Он ведь знал тогда, спотыкаясь на острой крупной гальке и хохоча во все горло, потому как из набегающей пены прибоя мог выбраться обратно только на четвереньках… Совсем не Афродита, конечно! Зато — знал, что его великодушный господин, любимый мужчина, — пришел за ним и смотрит сейчас!

…Его избавитель, его негаданная мечта, сказка, которая угасает к рассвету вместе со счастливыми снами…

«— Мне от тебя ничего не нужно!»

— Равиль!!! — Густо подхватил юношу уже в падении, почти у самой земли.

И услышал сквозь слабое шевеление губ:

— Не надо… Полем зови, как крещен…

— Да хоть самим Иисусом! — Густо поднял на руки, оказавшееся почти невесомым тело, но упорно нес его далеко от приевшегося прибежища скорбей.

Равиль, хотя опомнился почти сразу, но вначале не понял, что происходит. Лишь осознав, что отпускать его никто не собирается, осторожно завозился:

— Куда ты меня несешь?

— Туда, где тебе помогут! — молодой человек только крепче прижал к себе свою ношу.

Равиль не сдержал улыбки: милый, наивный как мальчишка, Августин! Как будто действительно есть кто-то, кто захотел бы помочь именно ему, тому, кто он есть на самом деле…

— Густо, — негромко проговорил юноша, — у меня просто слегка закружилась голова. Это от слабости, ничего страшного. Отпусти…

Мир рухнул как всегда неожиданно. Августин действительно остановился, но не оттого, что собирался выпустить из рук болезненно-хрупкое тело друга, а от того, что отзыв на горячечный шепот почти у самой щеки — случился совсем не дружеский! Теплая волна пробежала вниз от мгновенно вспыхнувших щек до предательски ослабевших коленей, не миновав некую часть тела, которой уж в этой ситуации беспокоиться безусловно не следовало бы!

Если бы мог, Августин точно куда-нибудь сбежал, чтобы уже там спокойно сгореть от стыда: откликнуться пусть крохотным, но желанием на близость парня, да еще больного! Хотя, он красивый, даже сейчас… тонкие линии черт, в темном кружеве ресниц глаза чистого насыщенного, темно-серого цвета, изящные дуги густых бровей, и нежные губы… Настолько красивый, что у тебя, приятель, совсем крышу унесло!

Любоваться им это одно, красота всегда заслуживает восхищения и поклонения, а другое дело думать о поцелуе! Их лица впервые оказались так близко друг к другу, Густо впервые настолько тесно касался юноши, его плеча, бедра, и мягкие кудри ласково щекотали кожу… Господи, только бы Равиль ничего не заметил!

Хорошо, допустим, ничего катастрофического не произошло, — молодой человек отчаянно пытался успокоить накатившую панику, — захотеть можно и парня. Айсен замечательный человек, но со своим доктором, судя по едким замечаниям Кантора, они явно не стихи по ночам разучивают! Ага, скорее интенсивно изучают строение человеческого тела…

И счастливы! И горело все для них пламенем того самого костра, о котором предупреждал Равиль! Так что мир пока еще на месте.

Только вот почему-то Густо был абсолютно уверен, что именно Равиль от внимания подобного рода в восторг не придет. Ну и что, что он тоже хороший приятель Айсена, а значит, об отношениях между мужчинами тоже осведомлен, и они его не коробят, не взирая на всю стеснительность… Однако меньше всего музыкант хотел бы оскорбить этого бледного мальчика, дать ему новый повод для печали и грусти! Августин сам испугался того слова, которым можно было передать щемящую нежность, теснившуюся сейчас в груди.

— Августин, отпусти, — немного нервный смешок отрезвил взбудораженного своим открытием поэта, и он почел за благо аккуратно поставить юношу на ноги, чуть придерживая на всякий случай.

— Густо, — Равиль искренне улыбался, тронутый его порывом: кажется, испуганный Густо был готов тащить его на край света и дальше, — я не принцесса, и за мной не гонятся стаи драконов! И врач сказал, что все в порядке. Просто ты спросил, куда бы я хотел пойти, и я задумался. Не знаю подходящих мест.

— Ты так хочешь прогуляться? — беспомощно переспросил Августин, глядя на объект своей неожиданной страсти несчастными глазами.

— Подумай сам, — Равиль очень не хотел обижать своего негаданного утешителя, — я неделю провалялся в кровати, город не видел давно, да и знаю его не очень хорошо. Порт, склады, конторы, церковь…

Юноша оборвал себя, будто о чем-то вспомнив.

— Мне зайти надо к одному человеку.

И быстро зашагал по улице, менестрелю осталось только последовать за ним, и адрес оказался на удивление недалек.

— Мэтр Барро дома? — учтиво поинтересовалось рыжее загадочное наваждение у распахнувшей дверь тетки. Августина едва не впечатало в противоположную стену от названного имени.

— Дома, — ворчливо отозвалась женщина, мотнув белоснежным чепцом. — Во дворе.

Дорогу указывать не пришлось, юноша уверенно нырнул в проем между домами, напрочь забыв о следующем за ним Августине.

Что-то чинивший палач при виде гостя, даже не поднялся с колоды, но явно узнал. Окинул тяжелым испытующим взглядом и вместо приветствия сухо признал:

— Не впрок пошло тебе мое мастерство.

— Не впрок, — легко и спокойно согласился Равиль, заставив содрогнуться своего добровольного провожатого. — Но оно того стоило.

Отстегнул от пояса вычурно расшитый кошель и положил на рабочий стол:

— Здесь долг. Я не считал, но должно хватить…

Черные, страшные глаза с костистого, почти уродливого лица смотрели долго и внимательно, наконец озвучив вердикт:

— В церковь отдай, сиротам.

— Сами и отдайте.

— Гордый… — с улыбкой протянул городской палач. — Ну, ступай с Богом, мы с тобой давно в расчете.

* * *

Ну вот и все! Finita la кomedia, поклон и сальто Арлекина, Пьеро смывает слезы, а Коломбина удаляется с «тяжелым кошельком», — мысленно усмехнулся Равиль, взглянув на перекошенного музыканта. Встреча с городским палачом подействовала на чувствительное дитя муз, как ведро ледяной воды за шиворот, заставив вопростить: не многовато ли страшных тайн на одного маленького бедного человечка! Даже на двоих.

И действительно, так уж ли нужно в них соваться… Ради чего? Ради прекрасных серых глаз — и мальчика?! Хотя глаза в самом деле прекрасные.

А сейчас эти глаза смотрели на замешкавшегося поэта с таким невыносимым пониманием, — что несчастного Августина буквально затошнило. От себя. Как будто «мальчик» ничего другого и не ожидал. Все понимал, все оправдывал… Не надеялся, — знал.

Страшно… На самом деле. Будто в бездну инферно глянул.

Густо вдруг передернуло до глубины существа, до самого нутра: вот оно как, по чистоте душевной настырно лез, куда не просят, а только открылось нечто большее — в кусты? Вздыхать по страдальцу — пожалуйте, а большее стерпеть — боязно стало?!

Даже не правду, тень ее, и так ли нужна тебе та самая правда: Августин натянуто улыбнулся юноше и услышал чистый тихий голос:

— Знаешь, я устал. Отложим прогулку?

Холодок пробежал по спине, обдал до кончиков пальцев: вот теперь и ты понимаешь, что такое трусость, сударь Густо…

— Если устал, конечно отложим, — послушно согласился молодой человек.

И — как в омут:

— Я тебя провожу до дома! — потому что если не сейчас, то больше никогда!

— Провожай… — мрачно уронил Равиль.

И на том спасибо! Сам виноват.

По улочке они снова шли рядом, а третьим спутником шло молчание. Августин не выдержал первым — да что ему такое померещилось! От сумы и от тюрьмы не зарекайся. Поговорка недаром придумана, а Равиль еще и еврей, и вообще с Востока… Кто там знает, как могло сложиться со всеми его секретами. Не суди, в Писании сказано, тем более не суди поспешно!

— Ангел мой… загадочный, — молодой человек улыбнулся почти естественно, заступая дорогу перед рыжиком, напряженным и собранным, будто перед прыжком в прорубь, — завтра сходим. Я очень хорошие места знаю и все тебе покажу… Ни один лекарь не придерется к впечатлениям!

От того, что решали сейчас сосредоточенно смотревшие на него в упор темные глаза на бледном личике, было как-то до оторопи жутко. Остро и все же сладко… Невероятно как-то.

— Давно в городе не был?.. — не зная как выбраться из щекотливого положения, потерянный Августин снова перешел на шаг, и сразу в ногу. — А сколько тебе лет вообще?

Какой вопрос может быть безобиднее — не девушка же все-таки, — и больше говорить о внимании!

— Будет двадцать, — все так же мертво отозвался Равиль, старательно рассматривая каждый булыжник на мостовой.

— Странно, да, — еще более ненатурально восхитился Густо, — я тебя всего на год старше…

— Да, забавно, — погребальным тоном согласился юноша, но следующий вопрос его немного встряхнул.

— А когда ты родился? — Августин отчаянно пытался убедить в первую очередь себя, что его разлад с собственными душевными порывами не стоил внимания. Совсем.

И уж точно не должен был отражаться на парнишке, добавляя тому новых терзаний!

— Должен же я знать, когда запасаться подарком другу… — с деланной шутливостью объяснил поэт.

— Мне почем известно, я же не помню этого счастливого события! — измотанный лис не выдержал и огрызнулся.

У Густо перехватило горло: как оказывается много, может сказать о человеке одна короткая фраза! Если некто не помнит дату своего рождения, это значит, что рядом с ним никогда не было кого-нибудь, кому тот день был бы хоть немного интересен. Никого и ничего! Даже монастырские сироты знают день своего рождения или же то, что может считаться таковым!..

Мысль показалась неожиданно здравой:

— Равиль… Прости, Поль, я знаю, что обещал и расспрашивать не собираюсь, но… подумай! Даже если ты не можешь определить точную дату своего рождения, наверняка есть какой-то день, который ты хотел бы назвать особенным…

Да сколько можно блуждать вокруг неприступной хрустальной стены, окружившей рыжего парнишку и биться в нее лбом! Августин опять зашел прямо перед своим товарищем, теперь уже остановившись и вновь заграждая ему путь, но юноша не возмутился и не протестовал, ошеломленно взглянув на своего нечаянного друга и утешителя: а ведь Густо был в чем-то прав…

Равиль отодвинул привычную боль от понимания, что никого раньше, — как и сейчас, — такие пустяки, как день его рождения не волновали, даже Грие. Но единственный день, который мог бы соперничать по значимости — был тот, когда однажды утром он готовился к смерти, а получил свободу… Воистину чудо, сравни рождению на свет новой жизни!

И жизнь его, какая бы она не оказалась, после того — текла по-новому. Хуже ли, лучше, — но словно река проложила себе другое русло… Равиль старательно восстановил в памяти все ориентиры, прикинул, пересчитал по календарям… и рассмеялся, как-то совсем открыто и беззащитно взглянув на насупленного музыканта:

— Густо, ты не поверишь! А ведь такой день — вот он, здесь! Где-то в этих числах получается!

— Я рад, — шепот у Августина получился почти с надрывом. — И… и… это тебе!

Рванув с какого-то подвернувшегося куста пунцовую розу, и нещадно ободрав пальцы о ее шипы, молодой человек бережно вложил цветок в ладонь ошарашенного юноши. Ткнулся губами в висок и умчался, шатаясь, как спьяну, пробормотав что-то вроде того, что дом рыжика Поля уже виден…

Поцелуй и роза, роза и поцелуй… Несколько шагов до своего жилища Равиль проделал на деревянных ногах, как сомнамбула. Так же поднялся по лестнице, не обращая внимания на пристальный взгляд своего слуги-охранника, и плотно прикрыл хлипкие двери: был бы он женщиной — алая роза страсти и т. д. и т. п… но и без того все ясно.

Поцелуй и роза. И стихи эти чертовы… и песни. Тут без песен ничего не бывает, у Густо тем более! Юноша дико взглянул на цветок, который успел опустить в воду, и внезапно зашвырнул его в распахнутое окно прямо так, вместе с кувшином. Мыслей не было, только ощущение растерянной беспомощности и жуткой паники: Господи, что же он наделал?!

Доигрался! Он отгораживался Августином от собственных страхов, боли, отчаяния, безысходности и тоски, и не подумал, что молодой человек мог испытать к нему нечто большее, чем обычное сострадание.

Однако с чего ему было думать иначе! Они знакомы не дольше недели, и большую часть этого времени Густо просиживал у его постели, ухаживая за больным, а что может быть скучнее… Было бы понятно, если бы это он воспылал к музыканту любовью, откликнувшись на искренний интерес и заботу, которую встречал не часто, зато заподозрить нечто обратное — куда как сложно!

Но ведь Густо — личность творческая, впечатлительная. Испытать влечение кому-то одного с ним пола? Почему бы и нет, наверное опьянен своей дерзостью и думает, что не только умнице Айсену позволено любить мужчину. И влюбился мечтательный певец вовсе не в Равиля, а тот образ, который себе напридумывал. Чтобы оттолкнуть его, достаточно просто сказать правду о том, чем занимался и фактически занимается до сих пор его сомнительный друг… Юноша пошатнулся под звон осколков, плеск и ругань, и без сил сполз по стене, обреченно закрыв глаза.

Уже поздно напоминать себе, что с самого начала знал: ничем хорошим их встречи с Густо обернуться не могут. Любить можно и образ, и влюбленное сердце не станет болеть от того меньше. Равиль извелся от понимания собственной подлости: Августин подарил ему кое-что более ценное, чем цветок, а в ответ получит боль кошмарного разочарования, когда вся грязь, составляющая настоящую жизнь «ангелочка» Поля выйдет наружу. Это даже не Ожье, — беднягу поэта с его чувствительностью тошнить будет при одном имени приключившейся с ним рыжей беды…

Да кого он обманывает! В первую очередь он боится причинить боль не Августину, а себе. Не хочет терять возникшую между ними стараниями Густо привязанность, ведь так приятно, когда о тебе беспокоятся, переживают… Он уже почти забыл, как это бывает, а такое забывать нельзя! И даже шлюхам хочется ощутить себя для кого-то дорогим, важным, обрести немного обычного тепла… отогреться хоть чуточку. Юноша чувствовал себя так, как если бы он очень долго шел под холодным дождем. Путь его был не близкий, конца его не было видно, и он остановился на пороге чужого дома. Что его не пустят, он знал и не желал стучать, чтобы не прогнали, но кому помешало бы то, что немного тепла от общего очага досталось бы и ему, позволив идти дальше?!

Равиль буквально скатился вниз, на улицу. На коленях в грязи, режась об осколки, шарил по мостовой, холодея от ужаса, что цветок могли раздавить, затоптать, просто откинуть куда-нибудь в канаву с помоями. Однако Господь в этот раз оказался милосердным, — роза нашлась быстро. Жадно схватив свое сокровище, юноша так же бегом вернулся в комнату, с улыбкой бережно погладил лепестки, оттерев от приставшей пыли: цветок сломался, но розу можно будет засушить…

Конечно, Равиль не думал играть со вспыхнувшей любовью Августина — таким не шутят даже ради спасения жизни, и он слишком хорошо помнил, как болело собственное сердце, а открытый и честный парень тем более не заслужил подобного. Но и правду сказать был не в силах. Он просто объяснит Густо, что вместе им не быть, отучит постепенно от себя, дав ему время привыкнуть к этой мысли и смириться, а себе — еще немного побыть любимым для кого-то… Ведь это будет не обман! Наверное…

* * *

Если начать изощряться в эпитетах и метафорах, выискивая наиболее разящие из них, то Августин шел к дому своей неожиданной и необычной любви примерно с тем же чувством, с каким Христос молился в Гефсиманском саду.

Любовь это ощущение избранности, прикосновения к чуду и посвящение в сакральные тайны бытия… Откровение. Это радужные крылья за спиной, но в тоже время некая обреченность, неизбежность. Когда осознаешь ее — она уже свершилась, и от нее уже никуда не деться, как от уготованного судьбой общего жребия… И уж так сложилось, что испугать может даже самый счастливый жребий, что ж говорить о другом! Тем более, когда знаешь, что это все же не сказка и просто — ничего не будет… Остается только лишь тщетно повторять: «Господи, пронеси чашу сию, мимо губ моих!»

А поздно. Поцелуй уже состоялся и впору повторить: «Что делаешь, делай скорее…» Но кому из двоих?

С первого взгляда от порога, Густо понял две вещи: что ему встретился настоящий ангел… Он застал Равиля впервые не в постели, а одетым, сидящем на широком подоконнике, и чахлый свет пасмурного утра словно пронизывал тонкую фигуру, серебрил темные пряди, придавая им вместо привычного золотистого отблеска чистое прозрачное сияние. Юноша тихо улыбался, каким-то своим думам, а рядом лежал пресловутый цветок, сорванный и подаренный в приступе умопомрачения, не иначе…

Второе, — именно цветок. Ведь он выдал себя вчера, но если роза не выброшена, значит, Равиль не сердится на него, не оскорблен, и не намерен разрывать дружбу. Августин вздохнул — думал ли он когда-нибудь, что будет дарить цветы юноше, сходить с ума перед встречами, и носить ленту цвета его глаз! А вот случилось, и когда сумрачные глаза взглянули на него с пониманием и сочувствием, молодой человек уже знал, какой ответ получит в любом случае, несмотря на все обнадеживающие знаки.

Однако Равиль заговорил о другом:

— Густо, мне необходим мастер, который бы сделал ключ по оттиску, только очень быстро. Ты никого не знаешь?

— Я могу спросить… — пожал плечами поэт.

— Спроси, пожалуйста, — серьезно проговорил Равиль, — это очень важно и надо сделать быстрее.

Августин не позволил себе ни одного вопроса, с порога развернувшись и отправившись исполнять просьбу юноши.

Тот улыбнулся вслед, но не шутил: болезнь уже отняла у него целую неделю, и сдаваться не собиралась, вполне возможно, что вскоре он опять сляжет от какой-нибудь задумки хозяина. А сейчас, пока чем-то обеспокоенный Ксавьер собрался отлучиться из города, — самое время порыться среди его бумаг в конторе. Шанс, который упускать нельзя, остается лишь надеяться, что оттиск он сделал от нужного ключа, а денег за последний визит Таша хватило не только отдать долг палачу. Юноша мрачно усмехнулся: то, что он продажная девка, — не новость, и задница у него действительно закаленная, но было бы забавно и даже в чем-то справедливо, что Ксавьер фактически сам оплатит ключ на свободу для лисенка и безопасность для своего врага.

Он только не думал, что будет потом, когда он уничтожит признание — до этого еще надо было дожить, сделать ключ, пробраться в контору, и молиться, молиться, молиться… всем богам сразу, чтобы свидетельство своей глупости и предательства отыскалось там, потому что в дом его теперь не пустят ни под каким предлогом.

Да и будет ли для лисенка это «потом». Таш не простит подобного удара по своим планам, и зная мерзавца, с уверенностью можно сказать, что из-под земли достанет, чтобы отыграться… Но это неважно.

Важно, что хотя бы самому простить себя станет можно.

События, до того тянувшиеся нудными осенними дождливыми сумерками, вдруг начали катиться как нарастающий снежный ком, и остановить их было уже невозможно. Ключ Равилю сделали в тот же день, и кто знает, чем могла бы в целом окончиться для юноши авантюра Таша с признанием, если бы Августин спросил о мастере у другого человека. А так, менее чем через час Кантор стоял у сельского домика рядом с предместьями, где остановилась пара гостей с заморского Востока, не рискуя бросать тень на свою семью пусть и желанным присутствием.

— Значит, мальчика держит не только знание о его прошлой жизни, но нечто материальное, — быстро подвел итог Фейран.

Всем было ясно, что ключ по слепку не заказывают просто так — не от пояса же верности прекрасной дамы с ооочень ревнивым супругом, в самом деле! И для кого спрашивает малыш Густо тоже не вызывало сомнений: молодой коллега знаменитого трувера словно сошел с ума и ни о чем не способен был думать, кроме как об ангеле с глазами цвета предрассветного тумана…

На последних словах Кантор скривился, с мученическим видом массируя виски, Айсен подавился смешком. Я не ревную, — молча отозвался Фейран на эти едва заметные знаки близости и привязанности. — Уж точно не в том смысле, в котором могло бы быть!

Да и глупо ревновать к тому, что жизнь любимого человека не сводится к одной единственной бездушной функции в постели… — наградой задумавшемуся мужчине стала светлая, такая драгоценная улыбка в синих глазах: кажется, за эти безмерно короткие годы они уже научились понимать друг друга без слов.

— Тем лучше! — Кантор не отвлекался от сути. — А ваш Равиль, как видно, молодец отчаянный, но с головой. И главное, что он знает, что именно ему угрожает и готов забрать это «что-то»! Ему бы помочь немного, а дальше дело за малым…

— Я не могу понять одного… — тихо, почти с болью произнес Айсен, — ведь мэтр Грие был так добр ко мне, так внимателен… Тогда почему он не хочет помочь ему?! Куда он делся?!! Ведь пожелай мэтр Грие, помочь Равилю, лучшей защиты бы не было.

— Любезный мой ученик, — проговорил менезингер, отводя взгляд в сторону, — мэтр Грие почти неделю хоронит тестя и делит немалое наследство! У старика Таша бывало и графы в трудный год занимали… Куда уж среди таких важных дел, отвлекаться на вашего мальчишку!

Айсен не сказал больше ни слова, только дышал тяжело, опустив голову, и вжимался в надежные объятия любимого. Горькое было чувство: оказывается, все имеет свою цену, и чтобы продать человека, совсем не обязательно надевать на него ошейник.

— Будем исходить из того, что есть, — решительно заключил Фейран, крепче прижимая к себе свое единственное сокровище. — Если захочет, Равиль может поехать с нами, — не разоримся. Язык и обычаи он знает лучше здешних, работу какую-нибудь найти поможем. Было бы желание. А о прошлом… На нем именного тавра не стоит!

Взглянув на возлюбленного, Айсен в ответ на великодушное обещание осветился нежной благодарной улыбкой.

— Что ж, видно судьба у вас такая, — беззлобно усмехнулся отвернувшийся Кантор, — из Тулузы не иначе как бегством спасаться. Наследство наследством, но Таш вас в покое не оставит… Та еще сволочь. Нынче он уехал решать какие-то проблемы с банкирами, но отлучился точно ненадолго — такой куш, как после дядюшки остался, на самотек не пускают. Что бы парень не задумал, пусть делает быстрее и еще быстрее делает ноги. Предупредить его надо, да и о вашей помощи договориться наконец…

— Чего проще! — Айсен уже стоял, вертя перо в пальцах. — Я напишу записку и передадим через Густо.

— Ты уверен, что он сможет это прочитать? — только и спросил Фейран, заглянув через плечо торопливо выводившего строчки юноши.

— Разумеется, — бездумно отмахнулся Айсен. — В нем видна высокая выучка…

Вот оно как… менестрель спрятал взгляд в тени, когда еще один камушек из мозаики опустился на свое место. Что ж, оставалось надеяться, что чутье Айсена не менее остро и в прочих вопросах относительно дикого рыжика, а главная проблема решится так же просто.

* * *

Равиль был в буквальном смысле сражен полученным посланием. Он понял порыв Айсена на приеме — что может быть естественнее, чем поддержать человека, которому стало дурно на твоих глазах. Был уверен, что ведомый врачебным долгом и еще чем-нибудь вроде христианского милосердия, позволь он Густо позвать их общих знакомых, лекарь Фейран не отказал бы в помощи… но ЭТО! Юноше потребовалось перечесть записку не меньше трех раз, чтобы поверить, что перед ним не обман зрения, а смысл летящих строк дошел до рассудка еще позже:

«Равиль,

в нашу встречу было нетрудно догадаться, что с Ксавьером Ташем ты не по своей воле. А раз не ушел до сих пор, то значит, есть что-то, чем нельзя пренебречь. Я не знаю, чем он держит тебя, и не напрашиваюсь на откровения, но ключ, о котором спрашивал Августин — для тебя, ведь так?

Что бы ты не задумал, поторопись. Из-за наследства Таш вернется через пару дней максимум. И в любом случае знай, мы готовы к отъезду обратно в Фесс, но тебя примем с радостью как здесь, так и дома. Мы будем тебя ждать. Решай, поедешь ли ты с нами: Таш даже не догадается искать тебя там.

Р.S. И прежде, чем отказываться, понадумав Бог весть что, ты всегда можешь сказать себе, что просто взял у меня взаймы и когда-нибудь вернешь. Если нужна еще какая-либо помощь, кроме ключа, напиши. Густо передаст через Кантора.

Айсен».

Письмо можно было счесть чем угодно — от глупого розыгрыша до очередной хитроумной ловушки того же Таша, если бы не одно «но»: оно было написано не просто насхом, но на классическом аль-фусхи… Что ж, кто бы сомневался, что Айсен тоже прошел одну из лучших школ, в которых обучают развлекать хозяина не только в постели!

И почему бы не принять протянутую руку? Они в конце концов, почти земляки, да к тому же вроде как у вагантов — выпускники одного заведения… Во всяком случае заведения одного рода.

Конечно, опять придется начинать все сначала, но все-таки свободным, с багажом уже не только постельных навыков и без обязательного условия постели. Не вещью, которую потом сбывают по бросовой цене, чтобы не остаться в убытке, выбрасывая вовсе… — Равиль улыбнулся, не чувствуя, как сами собой распрямились усталые плечи.

И все же, острая иголочка не преминула опять кольнуть изболевшееся сердце. Айсен с одного взгляда рассудил все верно, романтик Густо влюбился в того, кого сам же и придумал, однако все то время, что лисенок малодушно захлебывался жалостью к себе, завернувшись в бесполезное одеяло, были люди, которые его не оставляли, помнили и действовали. Но не тот, о ком он мечтал. Видимо, взбалмошный рыжик, хлопнув дверью, исчерпал лимит великодушия достойного мэтра Грие… Равиль не замечал, отвернувшись к окну, каким отчаянием наполнился взгляд его верного друга от тихой горечи улыбки, а между тем, все взвесив, в этот момент юноша поклялся себе быть честным до конца с теми людьми рядом, кто того заслуживал.

Чудом откопав какой-то непонятный огрызок, он нацарапал на оборотной стороне листа короткий ответ тем же насхом:

«Ты прав во всем. Спасибо. Не ждите — …

Равиль».

Объяснением стало грубое, но узнаваемое изображение одного из, казалось, вечность назад сведенных клейм: Айсен поймет. Улыбнувшись бледному от бессильной злости Августину, спросил:

— Ты передашь ответ?

— Передам! — тихо выдохнул молодой человек, круто развернувшись и сбегая по лестнице, чтобы хоть как-то выплеснуть накопившееся напряжение.

Наверное, любой человек больше всего в жизни не любит оказываться в дураках, попадать в глупое положение. Не намеренно, с какой-либо целью, или из-за дружеской шутки, а так — когда точно знаешь, что вокруг происходит что-то важное, и вполне возможно, страшное, решительно все знают об этом, что-то делают… Или не делают, но знают, имеют возможность принимать решения и осознанно оценивать свои и чужие поступки. И только одного наивного дурачка водят на веревочке с завязанными глазами — не потешаясь, нет, но тем самым словно подчеркивая, что ни на что большее он не способен.

И кто! Люди, которых уважаешь, симпатизируешь… любишь. Густо сорвался, увидев реакцию на доставленный ответ. Далеко идти никуда не пришлось: Айсен, на этот раз без своего любовника, сидел у наставника, и они с увлечением обсуждали что-то свое. Однако прочитав несколько слов от Равиля, молодой человек переменился в лице, побелев как полотно. Улыбка сначала застыла, а потом просто осыпалась с губ: мог ли он подумать, что тайна Равиля окажется настолько жуткой и… мерзкой!

Да, это было правильное слово — именно омерзение подкатило к горлу тошнотворной волной. Разумеется, Айсену никогда не случалось бывать в подобных местах, но школа из стен, которой он вышел, действительно была и остается лучшей в Фессе, и обучение его было весьма разносторонним. Так что в значении клейма, как и в том, что за ним стояло, молодой человек не сомневался. К тому же, дети любят сказки, а они бывают не только добрыми, но и страшными. О чем может мечтать ребенок, приученный и живущий со знанием, что он предназначен для ублажения мужской похоти? Правильно, о добром и ласковом господине, который будет его любить и заботиться. Чего он может бояться? Тоже правильно, и общий барак это еще не самая страшная сказка…

А Равиль там выжил.

Выжил!!!

Айсен до крови прикусил губу, сминая в пальцах злополучное письмо. Он вспомнил разбитого, раздавленного юношу на приеме, безмолвные слезы торопливо сползающие по бледным щекам, словно стыдясь, что их увидят… Теперь понятно, почему Грие, знать о Равиле ничего не хочет, но ведь существует одно весомое «но», о котором все почему-то забывают — какой выбор может быть у раба, продаваемой и покупаемой вещи? Только один — либо терпеть покорно все, что не преподносит судьба, либо умереть. Так не подлость ли ставить в вину человеку то, что он выжил, и как-то еще живет дальше!

Справившись с первым потрясением, молодой человек поднял голову на все еще стоявшего перед ним Августина… и не смог произнести ни слова от того, что увидел в светлых глазах.

— Он в беде, так? — сдавленно проговорил Густо, явно едва сдерживая самое настоящее бешенство. — Что бы вы не думали, я не идиот и не слепой! Я вижу, что ему плохо, что он держится из последних сил, и не понимаю — зачем?! Что за прятки…

Чужие письма читать как минимум некрасиво. Это объективный факт, в котором Августин никогда не сомневался. Однако если речь шла о помощи, а вполне возможно и спасении дорогого человека, то это уже не бестактность, а благородство: поступиться чем-то ради другого… Увы, душевные муки его оказались напрасными и из записки Густо не понял ни буквы, ни знака! Зато очень хорошо понял по обморочному виду Айсена, что как раз хорошего ничего не происходит.

Тоже поднявшийся (Айсен слегка удивился, когда он успел сесть?), молодой человек уже спокойно выдержал его взгляд: если даже Ожье, не отличавшийся строгостью нравов, отвернулся от Равиля, то как отреагирует Густо? И как сказать в глаза человеку, что все это время его любимого били… да и в остальном Таш наверняка себя не ограничивал! Что тайна, которая держит Равиля рядом с шантажистом, еще ужаснее и еще грязнее.

— Ты прав, в беде, — согласился Айсен. — Очень большой беде, из которой один он не выберется. Но раз Равиль не сказал тебе сам, то и я говорить не имею права!

Сказал, как отрезал. Августин не знал, как умеет молчать превозносимая синеглазая знаменитость, но от спокойного тона — поперхнулся всеми гневными обличениями.

— Передай, пожалуйста, Равилю, что для меня ничего не изменилось, — так же спокойно попросил Айсен.

* * *

Вот даже как… — Равиль сам не смог бы охарактеризовать то чувство, которое возникло у него, когда он услышал ответ на свое признание: не благодарность либо признательность, не удивление, а скорее недоверчивое восхищение с примесью уважительной зависти. Достойный человек достоин во всем, и протянув руку помощи, скажем, человеку больному, не позволит себе ее отдернуть, узнав, что недуг куда более тяжел, чем казалось. Он бы так не смог.

Однако, говоря честно, юноша вовсе не ожидал ответа, и позднее возвращение хмурого и раздраженного Августина, заставило сердце вначале испуганно дернуться, что тайна его поколебала даже благородство Айсена, и тот счел необходимым предупредить Августина, с кем тому приходится иметь дело. Затем, вслед за облегчением, пришла досада: чем позднее уйдет Густо, тем позже отвлечется на свои заботы приставленный к слежке Шарло, а Равиль без предупреждений знал, что времени у него совсем немного. Каждое мгновение еще не вступившей в свои права ночи было на счету, и юноша вообще намеревался сказаться больным и лечь: очередное недомогание не вызвало бы никакого подозрения, зато ловкий парень несомненно с радостью избавил бы себя от необходимости присматривать за хозяйским содержанцем, найдя занятие поинтереснее.

Равиль знал, что излишняя торопливость губительна в подобном деле, как впрочем, и любом другом, но и без того порядком издерганные нервы были натянуты до предела, и любая заминка, любая неловкость лишь подливали масла в огонь. Может поэтому, обещание Айсена и не тронуло в той степени, как первое письмо — до встречи и разговора с ним еще надо постараться, чтобы они могли состояться! И страх неудачи, разоблачения не оставлял места ничему другому.

Как ни пытался Равиль делать вид, что все в порядке, но получалось это из рук вон плохо. Однако смятение Августина тоже достигло критической точки, проглотив последние крохи самообладания. Он был открытым, легким человеком из тех, про кого обычно говорят, что они просто излучают хорошее настроение, а самым бурным проявлением чувств всегда оставалось восхищение прекрасным. Только теперь оно сыграло дурную шутку, когда Густо с порога понял, что впервые здесь ему не рады совершенно.

— Равиль! — в неожиданном для себя порыве, Густо развернул юношу за плечи к себе лицом. — Пожалуйста, прошу об одном, скажи мне прямо! Ты считаешь меня навязчивым и бесцеремонным? Мое присутствие так утомило тебя?

— Да нет же… — ошеломленный резкой вспышкой Равиль, взглянул на друга в немалом изумлении. — Но час уже поздний…

Которая по счету отговорка, как и прежние, была видна насквозь. Августин сцепил зубы, чтобы не застонать, наивность юноши уже казалось нарочитой, и только ранила сильнее.

— Тогда, — медленно проговорил поэт, отпуская юношу и отступая от него. — Дело в этом? — он кивнул на привядшую розу на подоконнике. — Ты ведь все понял, и я тебе теперь не противен ровно настолько, чтобы бегать с поручениями! Но побыть с тобою рядом уже не позволено…

Равиль в отчаянии прикрыл глаза и сел на сундук там, где стоял: господи, ну почему Густо прорвало именно сегодня и именно сейчас?! На какое-то мгновение он даже понял Грие — мужчина полностью был погружен в дела и заботы, а приставучий мальчишка постоянно путался под ногами со своей сентиментальной блажью… И устыдился того, о чем подумал.

Однако ему ведь не скажешь, даже, что плохо стало, потому что останется и будет ухаживать, не отходя от постели. Равиль успел схватить за запястье уже сорвавшегося с места Густо:

— Подожди! Послушай… — юноша запнулся, кусая губы, и Августин усмехнулся горько, глядя на своего ангела больными глазами.

Равиль глубоко вздохнул, как будто собирался прыгнуть в ледяную воду, и постарался выдержать его взгляд, мягко продолжив тщательно подбирая слова:

— Ты прав, я понял по твоему подарку, что ты испытываешь ко мне несколько иные… чувства, чем дружеское расположение…

— Тебя это оскорбляет? — резко бросил Густо, лишь губы все равно дрожали.

— Что ты! Нет! Мне… приятно, я очень польщен… И невозможно оскорбить такой нежностью, — помимо воли пальцы юноши бездумно погладили подсыхающие лепестки, — но…

— Но я тебе не нравлюсь, — с мертвенным спокойствием закончил за него Августин.

— Как друг нравишься, — согласился Равиль.

Это стало ошибкой: изменчивое дитя муз улыбнулся, с усилием оторвав взгляд от обласканного цветка, и твердо пообещал:

— Тогда я подожду, и постараюсь сделать все, чтобы это изменить.

Августин потрясенно вздрогнул, когда Равиль внезапно рассмеялся. Его остановило лишь то, что смех больше походил на всхлипы, и успокоившись чуть-чуть, юноша произнес, ломко стирая выступившие слезы:

— Прости, я не над тобой смеюсь… И прости, что я все-равно никогда с тобой быть не смогу.

— Почему? — Густо сел напротив, сосредоточенно сверля глазами пол под ногами. — Из-за веры? Я знаю, что любая религия считает такую связь грехом, но Бог никогда не карал за любовь так жестоко, как люди! И все же есть те, кто счастливы…

Равиль благоразумно промолчал, а может просто не смог подобрать слов… Грехи! Ну да, кому как не ему плотского греха бояться! Но сказать что-то надо, потому что Густо с его настырностью и трубадурскими традициями подобная мелочь не остановит. Что ж, часть правды лучше большой лжи! Как там Айсен говорил?..

— Я люблю другого человека…

В парня словно ударила молния, он содрогнулся всем телом, вскинув на предельно спокойного юношу неверящий взгляд.

— Кого?! — выпалил он, когда дар речи соизволил вернуться.

— Мужчину, — Равиль вернул сраженному музыканту горькую улыбку.

Августин с минуту что-то соображал, а потом вдруг презрительно скривился:

— Этого торговца, который иногда приходит? Тогда ты врешь!!

Равиль поразился его уверенности.

— Не его, конечно, — подтвердил юноша, порадовавшись, что голос не сорвался оттого, что означал для него Ксавьер Таш, но Густо опять заметил неладное.

Помолчали. Один пытался медленно собраться с духом, второй не мешал ему это делать, и уже вполне спокойный голос Августина заставил вздрогнуть Равиля.

— Можно я спрошу только одно?

— Спрашивай, — через силу уронил Равиль, не отпуская с ладони розу.

— Почему ты не с… ним?

Густо тотчас прикусил язык, безжалостно упрекая себя за то, что спросил не из-за сочувствия, и даже не из пустого любопытства, а чтобы уязвить в отместку, напомнив о боли… Бледный поэт едва дышал, не решаясь взглянуть на юношу, но тот все же ответил, и голос его серебрили инеем грустинки:

— Хотя бы потому, что он счастливо женат. Еще от того, что я повел с ним себя по-дурацки, а право разочаровать себя он предоставляет только один раз… И хотя бы просто потому, что я ему не нужен.

Августин зажмурился, переводя дыхание от острой боли в сердце: собственно, этот голос сказал своим звучанием безмерно больше, чем словами. Сказал куда яснее, чем все прочее, что надежды для певца-музыканта, баловня муз, действительно нет.

— Знаешь, я пойду, и правда! Тебе нужно отдыхать больше, как врач сказал, — Густо спокойно поднялся, но один бог знал, как далось ему и напускная уверенность и выдержка. — Не волнуйся, и… не извиняйся больше. Ты передо мной ни в чем не виноват. Я очень надеюсь, что мы останемся друзьями.

Как трудно, оказывается, произносить то, во что абсолютно не веришь!

Августин обернулся уже от дверей и с совсем непохожей на него яростью бросил:

— Кто бы он ни был… этот… — он явно проглотил какое-то грязное ругательство, — он просто идиот!!!

Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась паутина.

«Он просто меня не любит», — молча возразил Равиль дверному полотну, понимая, что Густо сюда уже не вернется, и боль новой утраты, как ни странно, мешалась с облегчением. Поэт открытый и легкий человек, он сможет пережить одну случайную несчастную любовь, и пусть уж лучше вспоминает тот хрупкий образ, который себе создал, чем окунется в правду!

Любовные раны заживают долго, затягиваются еще неохотнее, так что юноша от души понадеялся, что Августин не появится хотя бы в течение ближайшей пары дней. Независимо от того, чем увенчается назначенная на нынешнюю ночь авантюра, успехом или неудачей, — вместе с Густо им не быть все-равно. Если признание окажется у него в руках, и разожмутся зубья державшего лисенка капкана, то Равиль не задержится в этом доме дольше минуты.

А потом понадобится опять выживать, и выбираться из затянувшей по горло трясины безнадежности, не говоря уж о том, чтобы прятаться от Ксавьера, который наверняка озвереет, когда добыча сорвется с крючка. Густо во всем этом места не было, наоборот — сбежав к нему, Равиль поставил бы друга под удар в первую очередь, потому что больше им со времени возвращения никто не интересовался.

Айсен не в счет. Слава Богу, что наученный собственным горьким опытом парень не стал лезть на рожон! — Равиль даже улыбнулся тихонько, осторожно спускаясь по внешней лестнице. — Если сделать все осторожно, то Таш и вправду даже не узнает, куда пропало его излюбленное развлечение!

Густо в этот сценарий, понятное дело, не вписывался, да и как не тяжко было терять симпатию такого искреннего и светлого человека, но играть с ним, обнадеживая попусту — элементарная подлость… — прокрадываясь вдоль стены ко входу в контору мимо охранников, занятых беседой с двумя сомнительными девицами, Равиль почему-то думал о своей розе. Пожалуй, она была поистине воплощением всего того счастья и любви, которые он когда-либо испытывал в жизни. Символическим знаком, даже более весомым, чем забытая в смятении вольная: просто потому, что настолько невинный и чистый, совершенно бесполезный, но такой дорогой подарок — ему делали впервые.

Вставляя ключ в скважину, и напряженно прислушиваясь к малейшему шороху в проулке, хотя стоял третий час ночи, Равиль расстроился вдруг потому, что цветок почти засох. Может сломаться, если уходя, засунуть его в кошелек или карман… Посмеявшись на упрямо лезущие в голову мысли о всякой ерунде, когда нужно было сосредоточится на главном.

А было совсем не до смеха: слепок, конечно, не совпадал до малейших линий, ключ получился с припусками и неточностями… Суть в том, насколько! Дрожащие потные руки вновь и вновь пробовали провернуть в скважине добытое с таким трудом орудие борьбы. Казалось, что прошел как минимум час! Равиль взмок уже весь, едва заметно пошевеливая отмычкой, чтобы каким-то чудом язычки и впадинки совпали. Когда раздался скрежет, и крепость все же поддалась, юноша не поверил своим ушам, и, быстро скользнув в приоткрывшуюся щель, буквально рухнул на пыльный пол, почти плача от счастья.

Он заставлял себя верить в успех и удачу. Иначе… Ну, скажем, тогда Густо тоже не будет больше места в этой игре, ибо придется пойти на то, по сравнению с чем, портовый бордель покажется храмом! Там, по крайней мере, удавалось закрыть душу, потому что в нее никто не лез и не ломал, а здесь и сейчас — Ксавьеру с изумляющей виртуозностью удавалось изнасиловать не тело, а самое сокровенное в сердце!

Равиль отчетливо понимал, что если эта ночь выйдет зря, то он рискует не просто попасться. Чтобы искать признание дальше, придется выстелиться под хозяина так, как и не снилось до сих пор, причем играть одну из отвратительнейших ролей…

И он молился! Перерывая ящики и полки в колеблющемся свете одной из благоразумно запасенных церковных свечей, чей слабый огонек едва позволял различать буквы, зато не был бы заметен сквозь ставни.

Ничего. Ни-че-го…

Уже светало. Равиль беспомощно огляделся — надо было уходить, а перед тем тщательно скрыть следы постороннего вторжения.

Он как раз придвигал на место кресло, старательно затирая разводы от ножек на полу, когда внезапная догадка осенила юношу. Равиль заметался по закутку, служившему кабинетом, проверяя каждую полку, штору, одновременно простукивая каблуками каждую половицу… Ничего!

В такой момент понимаешь, что отчаяние — слишком блеклое слово! Уже ни на что не надеясь, юноша обвел взглядом тесную комнатушку… и понял!

Вся стена за хозяйским креслом была обита дорогими обоями в диковинных стеблях и птицах. Равиль уже не торопился, прощупывая швы на ней так, как будто слепой пытался бы нащупать очертания букв в книге единой истины… Истина открылась ищущему!

Поддев ногтями край, Равиль обнаружил в самом углу тайник, где стоял окованный ларчик две на две на пядь размером — как раз для бумаг.

Запертый ларчик, от которого у лисенка не было ключа.

Времени на раздумья тоже особо не было, в любой момент кто-нибудь из особо старательных людей Ксавьера мог появиться здесь или поблизости, и лисенок оказался бы уже не в капкане, а в положении, словесное определение которого просто еще не придумано! Тем более приличное. Правда… до приличий ли тут! — Равиль поднял голову, оббежав глазами небольшое помещение и остался доволен: вроде бы он был достаточно аккуратен, чтобы не выдать своего вторжения.

С усилием подхватив немало весивший сундучок, юноша метнулся к выходу, но задержался, чтобы запереть за собой дверь. Ключ опять отказывался подчиняться, однако по счастью, ни охранников, ни девиц видно не было. И все же, лишь так же бегом влетев в занимаемые им комнаты и одним движением запихнув ящик под кровать, наконец-то сгодившуюся на что-то полезное, Равиль смог перевести дыхание и обнаружил, что его колотит, как в припадке падучей.

Хотя почему как… Наоборот, стоило бы удивляться тому, что он падает в обмороки всего через день, а не каждый! Смертельно уставший юноша кое-как разделся, запихнув одежду туда же под кровать, прикрыв ею ларец, и нырнул под одеяло. Вовремя: не прошло и четверти часа, как раздались осторожные шаги, и приставленный соглядатай бесшумно заглянул проверить хозяйскую игрушку.

Равиль лежал неподвижно, стараясь дышать легко и ровно, но кровь гремела в висках африканскими барабанами, никак не желая успокаиваться, и казалось, что не различить этот звук невозможно. Юношу по-прежнему трясло, он перебирал в голове каждое свое движение, мучительно убеждая себя, что все сделал правильно и переполох не поднимется уже через несколько часов. Что у него еще есть время завершить начатое…

Равиль пытался успокоить себя — не ждал же он, что Таш повесит его признание в красивой рамочке вместо иконы, дабы максимально облегчить рыжику возможность его забрать! Однако утешения действовали из рук вон плохо, и то, что он сейчас чувствовал, напоминало банальную обиду — оказывается, какая-то самая упрямая и неисправимо наивная его часть была уверена, что все закончится уже этой ночью, и единственное, зачем Равилю нужно будет возвратиться, так это за драгоценной розой.

Но освобождение откладывалось. Надежда и уверенность, что все его страхи напрасны, скатывались в отчаяние. Тягостные мысли клубились стаей голодного воронья над падалью, и даже бессонная ночь не могла их переломить. Подумать и в самом деле было о чем: во-первых, судя по тому, как просто удалось закрепить обои обратно, Таш частенько пользовался тайником за своим креслом. С одной стороны, это конечно увеличивало шансы найти в ларце нужное, но с другой, означало, что пропажа сундучка целиком — будет обнаружена очень быстро. Получалось, что ларец необходимо вернуть на место, особенно если свободы лисенка там не окажется… — Равиля мгновенно обдало жаром от подобного предположения, но и такой исход был не менее вероятен, чем все остальные.

А если не вернуть ларец в тайник, то разумеется Ксавьер не сможет обвинить его прямо, но хватало и обычной привычки срывать на «золотце» дурное настроение, не говоря уж о том, что Таш станет держаться настороже, и на продолжении поисков временно можно будет ставить крест!

Далее, из первого вытекает второе. Сундучок надо возвратить на место в следующую же ночь, потому что Ксавьер может вернуться в любой момент, и тогда у юноши просто не останется либо возможности это сделать, проводя ночь с мужчиной, либо сил после тех ночей. И Равиль все равно окажется перед тем, чего хотел избежать.

Однако все эти соображения, весь риск — меркли перед главной проблемой: раз ларец необходимо вернуть, значит и вскрывать его надо так, чтобы это не было заметно, иначе терялся весь смысл авантюры. Разумеется, существовали всякие умельцы, но не мог же он заявить Шарло или тому же Августину, буде последний вообще когда-нибудь еще появится, — «любезный друг, мне тут занадобился набор отмычек, а еще лучше опытный мастер по обращению с ними»… К тому же, заплатить за такую услугу просто нечем.

И, да — у него есть всего один день, — Равиль обреченно распахнул глаза навстречу золотому рассвету. Который уже начался.

* * *

Казалось, судьба все же решила сменить гнев на милость, и если уж не осыпать благодеяниями, то во всяком случае направить хмурые очи в другую сторону, давая возможность исполнить задуманное без помех. Весь день Равиль провел в постели, успешно труда очередной приступ недомогания, лишь немного поел. Приставленного к нему слугу предсказуемо сдуло со своего поста, а расстроенный Августин так же предсказуемо не давал о себе знать.

Что ж, время пожалеть себя у него еще будет, а сейчас и первое, и второе было только кстати. Затащив сундучок на кровать и кое-как замаскировав одеялом и подушками, юноша кончиком ножа процарапывал стыки днища и стенок ларца, пока лезвие не начинало проходить внутрь. Нож был тупым, что сильно затрудняло задачу. С другой стороны, следовало считать удачей уже то, что днище не входило в пазы в стенках, а сами стенки обычного сундучка для бумаг, пусть и с хитрым замочком, вряд ли были толщиной с палец. Щели потом можно будет забить той же бумагой, чтобы дно не вывалилось, и Равиль уже знал, что для этого использует. По крайней мере, он очень надеялся, что сразу следы его махинаций в глаза не бросятся, и у него будет время, чтобы в случае неудачи, продумать, что делать дальше.

Правда, при мысли о подобном развитии событий больше всего хотелось лечь и тихо умереть. Просто сдаться и отдохнуть наконец от кошмара, который представляет собой его жизнь… Стряхивая древесную труху, разминая занемевшие пальцы, юноша безуспешно пытался справиться с признаками надвигающейся истерики, сосредоточившись на том, сколько еще осталось пропилить, и не раздаются ли на лестнице шаги.

Юноша взмок от усилий, а за окном уже начинало темнеть, когда нож сломался прямо в руке. Глядя, как набухает тягучими алыми каплями глубокая ссадина на сведенной судорогой кисти, Равиль физически ощутил сдавивший сердце железный обруч дурного предчувствия…

Нет! Все не может быть зря! — он замотал ладонь платком и снова взялся за рукоять, удвоив старания. Однако прошел еще час упорного труда, солнце село совсем, прежде чем дно начало поддаваться.

Равиль обломал все ногти до живого мяса и опять порезался, торопясь подцепить выпиленное днище и вытащить его, но уже не обращал внимания на такие мелочи: шкатулка была буквально забита бумагами, которые он принялся лихорадочно перебирать, торопясь добраться до верха пачки, ставшего временно низом. Юноша методично раскладывал по покрывалу какие-то договора, расписки на нескольких языках и разной степени давности, даже что-то, что определенно было любовными посланиями обезумевшей женщины, — не фиксируя их содержание. Только губы шевелились, беззвучно проговаривая:

— Не то, не то, не то!!! — разумеется, ему не нужно было прилагать усилий, чтобы узнать свой собственный подчерк. — Не то…

Последний лист лег в сторону. Юноша остекленевшими глазами смотрел на внутреннюю сторону изящно изогнутой крышки из дорогого красного дерева: он отказывался верить… Он вновь и вновь перебирал бумаги дрожащими руками, твердя себе, что просто просмотрел, что одинокий лист мог затеряться, завалиться, в конце концов бумаги лежали плотно, листы могли склеиться… Он разве что на зуб их не попробовал и не шептал колдовских заклинаний, чтобы увидеть невидимое, но все было без толку. Не было…

Признания Н-Е Б-Ы-Л-О, — Равиль повторил это по буквам, отказываясь воспринимать очевидное, а сундучок-обманка пинком отправился за кровать. — Господи… все равно чей, тот, кто услышит… Он знал, не сомневался, что виноват во всем сам, но разве так уж многого он хотел?!

Не такая уж экстравагантная была его мечта. Только чтобы рядом был кто-то сильный, надежный, кто поймет и поддержит. Защитит, не обидит сам и не даст другим. Приласкает, успокоит, кто захочет принять в ответ то немногое, что он может предложить… — по щекам без единого всхлипа сбегали ручейки слез, исхудавшие плечи заходились в судороге.

Он очень устал. Да, он ошибся, забылся, был слишком самонадеян, но Господи, неужели еще мало заплатил за это!..

— Ра… Поль! — юноша содрогнулся всем телом, оборачиваясь, а стоявший в дверях Августин не смог договорить: у «Поля» было лицо покойника.

И даже у покойников никогда не бывает таких глаз — мертвых, пустота в которых не застывает, а стремительно разворачивается бесконечной лентой инферно…

Ощущение было такое, словно собственную душу резко вывернули наизнанку, и Густо не был уверен, что Равиль сейчас что-нибудь видит, или хотя бы понимает, кто перед ним находится. Августин бездумно сделал шаг к юноше, однако, ни гадать, как вывести его из этого жуткого состояния, ни даже спросить, что произошло, поэту не довелось. Явно отслеживающий его появление, нахальный «слуга», возник в проеме чертиком из табакерки, окинул взглядом разыгравшуюся сцену, и скривившись бросил в сторону застывшего Равиля:

— Ты бы поостерегся хоть немного. Господин Таш вернулся, и сдается мне, сейчас будет здесь!

Наверное, Шарль был все же неплохим человеком, а может ему просто надоело оттирать кровь и прочие следы «вразумления» лисенка не слишком терпеливым хозяином… Как бы там ни было, имени купца оказалось достаточно, чтобы привести Равиля в сознание, и присутствие Августина наконец дошло до его рассудка.

— Немедленно уходи! — юноша вскочил на ноги, отбросив от себя какие-то бумаги из тех, которыми была усыпана вся постель. — Таш не должен застать тебя со мной!

Молодой человек задохнулся от подобного недвусмысленного приветствия. Уязвленный и разочарованный после объяснения, разозленный всеми недомолвками и секретами, испуганный только что виденным состоянием Равиля, Густо не стал, да и не счел нужным сдержаться: хватит отговорок!

— Да почему?! Какого черта он к тебе шляется, как к себе домой, а ты дышать рядом с ним не смеешь?!

До сих пор единственным бурным проявлением чувств у Густо оставалось выражение восхищения, но в этот миг он сам не мог бы сказать, как оказался вплотную к Равилю, что есть силы тряхнув юношу за плечи. Когда опомнился, было поздно.

Равиль как-то чересчур аккуратно высвободился из захвата, и тихо рассмеялся, глядя на друга безумными, лихорадочно сверкавшими глазами: этот смех впору было слышать в самых страшных кошмарах.

— Почему? — переспросил он, мелкими шажками отступая от Августина обратно к кровати. — Наверное потому, что это его дом. Куда он приходит потому, что я его шлюха, которую он ебет во все пригодные для того щели… иногда кормит, иногда пинка дает…

Голова юноши была откинута под каким-то несовсем естественным углом, губы и руки подрагивали в судороге, а глаза казались уже не серыми, а черными из-за зрачков. То, что он явно не в себе — не требовало каких-то дополнительных пояснений, но… Ответ прозвучал. Так долго ожидаемое и все же вытребованное признание было получено в самой недвусмысленной форме и сомнений в его правдивости не возникало. Вопрос теперь заключался только в том, как сделать следующий вздох, потому что люди, получившие удар в сердце обычно умирают на месте.

Что, друг Густо, ангел оказался отнюдь не невинным? Понятно, что он мог написать Айсену…

— ТЕПЕРЬ ты все-таки уйдешь?! — выкрик, прозвучавший рывком по оголенного нерва, отозвался для поэта хлесткой пощечиной.

— Почему… — это было внезапно: Августин действительно направился к дверям, но переступить порог не смог, уткнувшись лбом в косяк. — Почему ты…

Язык не поворачивался проговорить то, что так легко было брошено в лицо. Легко ли? Ведь видел же, как ему плохо… и сейчас…

— Ты… Тебе нужны деньги? Я заработаю, достану… Украду, если нужно!

Слова едва проходили, царапая сведенное горло, но как ни ужасно было нахлынувшее понимание: он все еще хотел любить этого мальчика и быть им любимым.

Горячечный шепот обрезало краткое:

— Нет.

— Почему?!

— Не имеет значения. Уходи.

Если бы Густо обернулся в этот момент, он никогда не смог бы сделать того последнего шага через порог, который навсегда оборвал тонкую ниточку к рыжему сероглазому юноше, забравшему его душу своей невероятной нездешней улыбкой. Но история, даже одного обычного человека, — не знает сослагательных наклонений. Августин не обернулся, а при виде поднимавшегося навстречу Таша — брезгливо обогнул его по крутой дуге…

Почти неслышные шаги вниз по ступенькам отдавались в ушах оцепеневшего Равиля колокольным звоном, но никаких сомнений в верности поступка у него не осталось, как и времени на них — на лестнице раздался хорошо узнаваемый голос, отпустивший какое-то едкое замечание вслед убитому его откровением поэту. Кипятком окатило понимание — Таш вернулся даже раньше, чем его предупреждали. Сундучок на место уже не вернуть, но это просто досадное недоразумение по сравнению с тем, что вся кровать засыпана бумагами, которые его хозяин счел нужным спрятать…

И Ксавьер войдет уже через пару мгновений. Сколько требуется времени, чтобы пройти три — четыре оставшиеся ступеньки?.. — юноша беспомощно огляделся и… метнулся к постели молниеносно сгребая документы вместе с покрывалом в один беспорядочный ком.

Прижимая его к груди, юноша пинком отправил обломки ларца глубже под кровать и вылетел следом за Августином, едва не сбив с ног входящего мужчину, благо хоть дверь оставалась распахнута. Окрик вдогонку не заставил его остановиться: Равиль знал, что поплатится за это позже, но вернуть украденное на место возможности не оставалось, грядущая кара была неизбежна при любом раскладе, так что пусть уж лучше пройденное испытание окажется не зря!

Выбежав на улицу и в панике оглядываясь в густо-синих сумерках, юноша едва не потерял сознание, успев испугаться, что Густо ушел слишком далеко, но почти сразу увидел знакомую спину с опущенными словно под неодолимым гнетом плечами, затянутыми в щегольский пурпуэн.

— Густо!!!

Отчаянно скользя по неожиданно подмерзшей грязи, он бросился к уходящему музыканту, выкрикивая его имя. Голос, звучавший истошно и надрывно, заметался по затихнувшей улочке, а удаляющиеся плечи лишь однажды дрогнули, и молодой человек похоже споткнулся, но не остановился.

Равиль тоже. Он забежал вперед, преграждая дорогу, и, прежде чем его успели оттолкнуть или еще как-нибудь выразить свое возмущение и негодование, — сунул скомканное покрывало в руки окончательно потерявшегося в происходящем Августина:

— Пожалуйста! Прости меня… Ты можешь презирать меня, можешь ненавидеть, можешь ударить сейчас, все, что хочешь… Только пожалуйста, пожалуйста в последний раз… выполни одну последнюю просьбу!!! Вот это, как есть, прямо сейчас, отнеси мэтру Грие, а… если его не окажется дома, отдай мадам Катарине, его жене, и… им назови мое настоящее имя…

Равиль находился не в том состоянии, чтобы вчитываться в каждую бумажку, однако если бы они были не важны, то и прятать документы не было бы нужды. В верности Катарины мужу он был уверен, как и не сомневался, что Ожье разберется и найдет всему применение для противостояния недругу…

И вполне возможно, что спроси его Августин еще о чем-нибудь в этот миг, задержи хоть немного, — юноша, смог бы справиться с уже понемногу отступавшим потрясением и задуматься: у Ксавьера на руках оставалось всего только признание бог весть кого, какого-то мальчишки, вора и проститутки, мошенника по тому же самому признанию. Может, скандал бы и разразился, и не прошел бесследно, но он-то передавал Ожье куда более весомые аргументы для спора! До скандала бы и не дошло, скорее всего, а он бы мог свободно развернуться сейчас в противоположную сторону, туда, где его ждали великодушный Айсен и его любимый лекарь… Но Августин лишь коротко кивнул, глухо уронив:

— Передам, — и зашагал дальше, отстранив от себя Равиля.

Юноша остался один на перекрестке извилистых темных улочек. Ночь все больше предъявляла свои права, даже в окнах света мелькало совсем немного… Было пусто и холодно, и вовсе не потому, что он стоял на улице босиком в одной рубашке, едва прикрывавшей бедра. Равиль еще раз, теперь вполне осознанно, напомнил себе, что так будет лучше для всех: Густо перестанет заблуждаться на его счет и испытывать ложные надежды, Ожье обретет преимущество в противостоянии с «родственичком», он сам — получит новую порцию насилия, побоев и издевательств, но это было совсем не удивительно и вполне ожидаемо…

Он мог представить даже в мелочах то, что придется сегодня вытерпеть так или иначе, а о большем думать не хотелось: в душе Равилю было уже абсолютно все равно как и сколько Таш брал его тело — грязнее изваляться все равно некуда.

Тем более, куда хуже пришлось бы, увидь Ксавьер точно выставленные на обозрение свидетельства взлома его тайника! — убеждал себя юноша, возвращаясь, однако сил не достало и он замер на входе, не смея поднять взгляд.

Потому что все предыдущее, было не более чем жалкими отговорками.

* * *

Предчувствие, к сожалению, не обмануло и на этот раз, хотя иллюзий относительно своей участи Равиль не испытывал: его действительно с нетерпением ждали.

— Так-так, — протянул мужчина, не глядя в его сторону, — как вижу, золотко, память у тебя тоже девичья. А еще вернее блядская, как и пристрастие к мужским членам. Стоит мне хоть на день оставить тебя без присмотра, так из кудрявой рыженькой головки напрочь вылетают элементарные правила!

Неприкрытая угроза в ленивом тягучем голосе заставила юношу содрогнуться всем телом, и Таш хищно усмехнулся, заметив непроизвольное движение.

— Поссорился со своим певуном-приятелем, малыш? — задушевным тоном поинтересовался Ксавьер, тут же бросив следом грубую усмешку. — Что, твоя потасканная дырка оказалась великовата для его стручка? Конечно, где уж херувимчику нашему… Он, бедненький, оказался первый с конца, у тебя ведь задница хорошенько разработанная. Туда королевская конница парадным строем въедет!

Тон стал откровенно издевательским, заставив сердце испуганно замереть и сжаться. Равиль резко вскинул голову на удобно расположившегося у окна мужчину: несмотря на небрежную вальяжную позу, он почувствовал, что его хозяин в дикой ярости…

И внезапно сообразил, как должна выглядеть со стороны вся сцена — разворошенная постель, он сам растрепанный, в одной мятой рубашке, да еще ком покрывала с чем-то… Не хватало только забытое нижнее белье спугнутому любовнику из окна выкидывать, как в балаганных пьесках!

— Это не то, что ты думаешь… — занемевшими губами выговорил юноша через силу, едва заставив себя отвести взгляд от кровати и отлепиться от косяка двери.

— А что я думаю, золотко? — ласково уточнил Ксавьер, хищно следя за каждым жестом трясущегося мальчишки. — Подойди, объясни мне… — и рявкнул, — ну! Живо!! Исполнять!!!

От оглушающего окрика Равиль пошатнулся и едва не упал, но несколько торопливых шагов все же сделал, даже не задумавшись.

— Я с ним не спа…

Голос юноши внезапно пресекся и угас, воздух покинул легкие, а тело будто окостенело. Увидь он в руках своего мучителя пресловутый ремень, плеть, да хоть раскаленные щипцы, чтобы рвать на куски живую плоть — и то испугался бы куда меньше!

…пальцы мужчины небрежно вертели короткий стебелек его розы…

Нет! Нет. Нет…

Словно ледяной поток обрушился сверху, мгновенно возвращая в подобие сознания!

— Я никогда не спал с ним и даже не собирался, — ровно произнес Равиль выпрямляясь. — Просто был нездоров, и Августин застал меня в постели, но теперь он больше сюда не придет.

— Вот как? — ненатурально удивился Таш, постукивая по хрупким засохшим лепесткам.

— Да, — бесцветно подтвердил юноша, ловя каждое его небрежное движение, — я сказал ему правду о том, что я твоя шлюха…

Брови мужчины дернулись вверх уже в непритворном изумлении, и он бездумно сжал цветок…

— В покрывале были записи его стихов, — Равиль продолжал говорить тем же невыразительным тоном, не отрывая взгляда от своего последнего и единственного сокровища. — Я не хотел собирать их при тебе, но вернул, потому что… потому что он больше не придет сюда.

— Поэт! — понимающе протянул Ксавьер, делая вид, что задумался. — Как же, стихи свои растерять…

— Да.

— И милый парень, к тому же! — улыбнулся мужчина, покачав засохшей розой перед глазами, и словно бы не замечая реакции юноши. — Цветочки дарит…

— Я не девушка, — неживым, равнодушным тоном, сообщил Равиль очевидное. — С чего бы ему дарить мне цветы?

Наверное, только потому, что все мышцы его одеревенели от чудовищного запредельного напряжения, а последние ошметки чувств окончательно провалились куда-то в разверстывающуюся в груди бездну, — юноша еще мог стоять и говорить. Но холод все больше сковывал тело: немели пальцы на руках, он не ощущал босыми ступнями пола, тяжело было двигать челюстью и ворочать языком, вздох обжигал, а перед глазами что-то постоянно мерцало.

— Это просто роза, — Равиль сделал попытку пожать плечами. — Она была красивой, и мне понравился аромат. Отдай, пожалуйста…

Он протянул руку, а когда Ксавьер поднялся, — даже улыбнулся, не представляя насколько жутко легкая улыбка контрастирует с глазами, черными из-за расширившихся на всю радужку зрачков.

— Отдай, — зачарованно попросил юноша. — Это всего лишь цветок!

— Да? — улыбнулся Таш, и поддерживая своей протянутую к нему ладонь, опустил на нее невинную розочку. — Раз ты так говоришь… Тогда держи!

Равиль заискивающе растянул губы… И в тот же миг, когда цветок коснулся ладони юноши, Ксавьер с силой и резко сжал пальцы на его раскрытой кисти, вынуждая в свою очередь сжаться его пальцы в кулак. Жалобно хрустнули сухие лепестки.

— Аааах… — Равиль смог только жалко вздохнуть распахивая глаза до предела, как если бы грудь вдруг прошил на вылет широкий наконечник стрелы…

Удар в лицо не оставил времени на сентиментальное оплакивание трухи, прилипшей к беспомощно разжавшейся ладони вместо хрупкого призрака любви. Юноша без звука рухнул на пол к ногам своего мучителя, затылок тоже взорвало слепящей вспышкой боли. Немедленно следом обрушился сокрушительный град ударов, и ничего не оставалось кроме как дрожащим комком вжиматься в доски, отчаянно молясь, чтобы мужчина все-таки опомнился.

Даже если бы у него еще оставались силы и возможность, Равиль не смог бы сопротивляться или бежать, смертный ужас сковал волю… Побои не были новостью, и чего-то подобного он ожидал от сегодняшнего вечера, но раньше Ксавьер никогда не бил его так. Таш всегда наказывал его, утверждал свою власть, расчетливо и верно. Несмотря на злость, Ксавьер всегда бил метко и точно, чтобы не причинить повреждений больше, чем он намерен позволить в данный конкретный момент, и тонко проходя по грани, которую был способен выдержать «лисенок», не упав затем при всех мордочкой в грязь, и не забрызгав оной своего господина… Ксавьер всегда знал, что делал и какого результата хочет достичь. Сейчас же он попросту месил ногами беспомощно сжавшееся тело, осыпая бессмысленной бранью, и остановился только тогда, когда юноша перестал вздрагивать, потеряв наконец сознание.

— Шалава жидовская! — от души пнув напоследок острым мыском туфли меж ягодиц юноши, мужчина откинул с лица волосы, и отошел, чтобы перевести дыхание и утолить жажду. Кажется, лисенок перестал его забавлять.

Да и не до возни с мальчишкой сейчас было! Ему нужны были деньги и немалые, чтобы противостоять Ожье, а на казну старика Таша, которой он привык пользоваться как своим карманом, с подачи ловкого свояка был наложен арест в целях обеспечения интересов всех наследников. Получался замкнутый круг: чтобы не упустить свой лакомый кусок из наследства дядюшки, нужны были деньги, а получить их он мог только после дележа наследства. Те средства, что были в обороте, никто не торопился ему предоставлять, резонно требуя доказательств, что поддержка Таша-младшего принесет большие выгоды нежели дела с Грие, а банкиры и вовсе принялись играть в молчанку, изображая из себя слепых, глухих и беспамятных. Дом Бенцони вообще свернул свои дела…

Он сам оказался обложен как лиса в капкане, и как бы не хотелось стереть с блаженной физиономии Медада Луциатто приторно сочувствующую улыбочку, позволить себе это даже в скором будущем Ксавьер не мог.

Зато сорвался на его отверженном племяннике, сожалея лишь о том, что паскудной банкирской семейке от этого не жарко ни холодно… Услышав за спиной тихий мучительный стон, Ксавьер обернулся, равнодушно наблюдая, как его жертва пытается встать или хотя бы отползти. Когда мужчина приблизился к нему, Равиль замер, снова сжимаясь в ожидании удара, но тот только скучающе проговорил в подернутые пеленой боли глаза:

— Ты абсолютно никчемное созданье, золотко! Твой хитрожопый еврейский родственник, стоило им от тебя избавиться, благополучно забыл о нашем честном договоре…

Ксавьер медленно достал из-за отворота кота свернутый вчетверо лист, и юноша дернулся, разом забывая об избитом теле: как же он не подумал, что Таш может взять признание с собой! Мужчина заметил его реакцию на признание и усмехнулся, помахивая в сущности совершенно бесполезной бумажкой. Хорошее настроение понемногу возвращалось.

— Да и мой дорогой свояк, оказался не таким идиотом, как хотелось бы, и на предложение забрать своего малыша Поля на взаимовыгодных условиях, послал в Ад чертей развлекать…

Равиль не отрываясь следил за его движениями и не сразу вник в смысл слов, тем более, что в голове все кружилось и шумело. А потом, внутри вдруг что-то тоненько дернулось и оборвалось — Ксавьер предлагал Ожье его выкупить?!

— Я ему даже намекнул, перед отъездом как раз, что ты не очень-то рад нашему тесному общению, — с наслаждением продолжал Таш, как бледнеет и без того далеко не цветущее лицо юноши, украшенное свежими ссадинами, как шире раскрываются стремительно темнеющие глаза и начинают жалко вздрагивать губы. — Даже намекнул, что очень не рад, и вполне возможно будешь не рад еще больше… Со здоровьем опять же не все гладко… Не стану пересказывать весь разговор, золотко, но ты еще здесь как видишь. Что ж, его понять можно. Ожье человек деловой, себе в убыток действовать не привык, а тебе ж красная цена — грош.

Равиль вздрагивал от каждого слова, беспомощно глядя на своего палача. Больно… как же больно, не вздохнуть даже. ОН — все знал. Он все знал и… дальше мысли идти просто отказывались, но понимание уже наваливалось на него тяжелой глыбой, подминая под себя. Любимый все знал… лишь одна слезинка, неведомо откуда взявшись, скатилась из совершенно сухих глаз.

— Держи, можешь подтереться, — вожделенное признание упало на пол, и Ксавьер все-таки решил добить мальчишку. — Мне ты тоже порядком осточертел, возни больше, чем удовольствия. Но не переживай, рыженький, на улицу не выгоню, пристрою в надежные руки. Мне хоть какое-то возмещение за все труды, а тебе в борделе будет как дома.

Мужчина ушел решать навалившиеся заботы, не интересуясь больше рыжиком-лисенком. К чему, в самом деле? Толку с него как с козла молока, даже трахать уже надоело: пока добьешься чего нужно, никакого терпения не остается, а личико — еретики на костер веселее всходят. К тому же, все, что хотел, Ксавьер Таш уже сделал.

А лисенок тихонько скулил от боли, забившись в уголок между стеной и кроватью, до которой все-таки дополз, а вот подняться не осталось ни сил ни желания. Во рту стоял ржаво-соленый привкус, и из носа тоже продолжала сочиться кровь, расплавленным свинцом налились спина и поясница, а при каждом вздохе вдоль ребер проходила острая пила, и проворачивались зубцы штыря, заменившего собой позвоночник. Но это не больно и не страшно. Это всего лишь сломанные ребра и отбитые почки…

И все же боль была настолько сильной, что рассудок оказался неспособен ее вместить в себя. Просто в груди, — вот тут, под самой ладонью, — что-то перевернулось и умерло. Что-то очень важное и дорогое, что помогало жить дальше. Жить, потом ложится под эту скотину, терпеть, сносить побои и издевательства, вставать снова и упрямо идти к цели, надеясь однажды шагнуть на свободу… Какой бы не оказалась и она.

Просто все это время упорно верилось в чудо: что что бы ты не натворил, есть на свете человек, который если узнает, что тебе плохо, обязательно поможет… Просто потому, что такой человек. Наверное, так дети верят в маму и папу, пока не начинают взрослеть, открывая для себя подчас очень горькую правду жизни.

Ребенком Равиль не был очень давно, но верил. Верил в домике у реки, что он придет и заберет домой, только написать, наверное, надо было по-другому… Где-то в глубине души верил, бродя голодным по славному городу Венеции, что если бы узнал, если бы была возможность передать весточку, то примчался бы и помог… Только стыдно было. В тюрьме под тушей коменданта несколько секунд верил, что это он вмешался и спас. Верил, что просто нужно выдержать, дотерпеть и все рассказать, и он не оставит, придумает, как выбраться из западни без потерь… И потом все равно заставлял себя верить, что даже без признания, что если бы только узнал как же плохо, то конечно бы сразу пришел и помог…

Разумеется, он никогда бы не стал плакаться и клянчить, и пусть не суждено было добиться в ответ той самой, единственной любви, — но все же знать, что ты ему не безразличен, не пустое место — тоже многое значит, и именно эта вера до сих пор давала ему силы.

Увы, сказка как всегда оказалась не более чем красивой ложью. Тем более придуманной им самим, и все-все было напрасно… Конечно, Ксавьер наверняка потребовал очень большие отступные, лисенок столько не стоит… Эта боль ничего не стоит, потому что ничего не стоит он сам! Так и не заслужил ничего…

И все-таки, как больно!

Чьи-то чуткие руки бережно приподняли, разворачивая навзничь.

— Равиль!

Нет, не он. Он не пришел, не помог и уже не придет… Зачем ему какая-то шлюха? Юноша с трудом разомкнул опухшие веки, чтобы кануть в глубокую синеву… Ну конечно! Следовало догадаться, что Густо сначала побежит к друзьям.

— Равиль… не бойся, — перепуганный до исступления, Айсен лихорадочно гладил спутанные и слипшиеся кудри, — потерпи чуть-чуть! Пожалуйста, только держись, я сейчас приведу Тристана!

Айсен не мог унести юношу, — они были примерно одинакового сложения, — и опасался его поднять. Брызги крови, кровавый след на полу, обрывки рубашки сплошь заляпанные кровью, бурые разводы — молодой человек не понаслышке знал, что может сделать обычный кулак при определенных стараниях, поэтому убедившись, что серьезных открытых ран нигде нет, лишь стащил на пол одеяло, тихонько переложив на него Равиля.

— Потерпи чуть-чуть, я сейчас вернусь, и мы тебя заберем отсюда!

Благодаря Бога, чувствительность Августина, явившегося к наставнику со своими сомнениями, а не в ближайший кабак, и даже Алана с Амелией, у которой едва не случился выкидыш, из-за чего они с Фейраном остались сегодня в городе, а он оказался у Кантора… Айсен прикрыл истерзанного собрата тем, что попалось под руку, чтобы не замерз на полу, и еще раз решительно проговорил в мутные от немролитых слез глаза, что бежит за помощью.

— Дождись! — руку юноши буквально сдавило.

Дождись… Равиль устало опустил ресницы, прислушиваясь к торопливым шагам на лестнице. Чего и зачем? Ксавьер прав, он конченая, никому не нужная шлюха, грязнее некуда. Так чего еще ему ждать? Таш отдал признание, значит больше не может его использовать, а лисенок свободен уйти на все четыре стороны, пока Ксавьер по правде не продал его в бордель, чтобы поглумиться напоследок… А куда? Куда ему идти с клеймом содержанца, не выжженным, но от того не менее явным. Дождаться, опять встать, уехать с Айсеном? И вновь начинать путь сначала, только уже без иллюзий о любви, тепле и поддержке, при том видя изо дня в день чужое счастье, и твердо зная, что тебе ничего похожего не испытать?..

Сможешь так жить? — спросил себя Равиль, и честно ответил. — Смогу… Но не хочу.

Ему понадобилось всего лишь протянуть руку, чтобы взять с пола завалившийся обломок ножа. Жаль, тот оказался остер, но короток, так что несколько очевидных вариантов пришлось отбросить, но Равиль только утвердился в своем решении. Так и должно быть…

Стоило поторопиться, ведь Айсен мог вернуться с минуты на минуту. Юноша сел поудобнее, не отвлекаясь на протесты избитого тела, сжал нож… и спокойно и методично вскрыл себе вены на обеих руках от запястья почти до локтя.

Часть седьмая

Рыжего лисенка больше нет. А был ли он вообще этот мальчик с дерзкой улыбкой и лукавыми золотистыми искорками в серых глазищах или существовал только в твоем воображении? Какие мысли на самом деле бродили в рыжей головушке, какие чувства заставляли биться его сердце… Очень своевременный вопрос!

Но люди часто опаздывают. Можно опоздать на встречу, на корабль, да даже на собственную свадьбу! А можно опоздать на жизнь и нет ничего страшнее этого понимания, умещающегося всего в двух самых обычных словах: ты опоздал… И ничего уже не исправить, ничего не будет так, как прежде, вообще ничего не будет.

И уже не важно, что разве что кулаком себя в грудь не бил, крича, что жизнь за него отдашь, упивался собственным благородством, отпуская на свободу лисенка, широким жестом бросал ему под ноги право выбора… А спросил — нужно ли ему это пресловутое право?

Нет, не спросил. Не посадил перед собой, не заглянул в серые, как пасмурное небо, глаза, не сказал: малыш, скажи, чего ты хочешь, о чем мечтаешь, я все для тебя сделаю… Вон сколько же этих «не» набралось! И не на свободу отпустил, а бросил, только что не выставил на все четыре стороны, восхищаясь, что сброшенный за борт на глубину мальчишка не утонул, и вполне себе ничего держится на плаву среди акул.

Мразь! Но даже ненавидеть себя не получается, потому что это уже не важно. И не нужны уже все хитроумные схемы, чтобы вырвать у гадины ядовитые зубы и задавить раз и навсегда, ведь уступать состояние Гримо он просто не мог себе позволить, а шантаж надежно можно пресечь только убрав шантажиста… Потому что иногда бывает так, что нужно просто встать и бежать на помощь.

Но даже тогда может оказаться уже поздно, как тогда, когда незнакомый парень с безумными от тоски глазами, принесший ворох каких-то бумаг и почему-то в покрывале, увидев стремительную перемену в вальяжном купчине, стоило упомянуть имя того, кто эти бумаги передал, кричал ему:

— Это вы! Это вы, тот человек, о котором он говорил… Значит, это вы виноваты, это из-за вас он стал подстилкой для этого мерзавца!

Как тогда, когда разобравшись, и осознав, что Равиль выкрал документы у Таша, явился по подсказанному адресу, чтобы объясниться наконец, выяснить все и расставить точки над «и»…

И опоздал. Потому что все страшное и мерзкое уже произошло, а Равиль устал ждать чьей-то помощи и сделал все сам.

Мужчина застыл на пороге распахнутой двери, не способный сделать шаг навстречу жуткому пониманию. Разум не справился, угас, воспринимая происходящее какими-то отрывками, резкими, слепящими вспышками: белый, как полотно Айсен со сжатыми до белизны губами… сосредоточенный почти до медитативного транса Фейран, точные, скупые движения испачканных кровью пальцев. Кровь повсюду — на полу, на одеяле, на котором лежит юноша, на его лице, на ногах… Везде. Так много крови…

Но и она не может скрыть очевидного: пятна кровоподтеков по всему истончившемуся, словно прозрачному (Боже, какой же он худой под всеми роскошными тряпками!) телу. Еще только собирающиеся налиться густой чернотой. Уже застарелые, едва виднеющиеся на груди и у шеи, желто-зеленые сходящие полосы на бедрах и ягодицах, когда врач переворачивает юношу, чтобы осмотреть то, что между ними. Руки искромсаны, поэтому нельзя сказать были ли синяки и там, но это такая незначительная деталь по сравнению со всем остальным, что не стоит упоминания.

Ты хотел ясности? Все предельно ясно — его просто в очередной раз избили и изнасиловали, что такого, тебе же говорили… А потом лисенок истек кровью на грязном полу, перерезав себе вены.

— Все, — не поднимая головы, Фейран с пугающей сосредоточенностью вытирает руки.

Айсен молча, так же медленно начинает стирать бурые разводы с разбитой щеки юноши.

Не произнеся ни слова — все слова тоже уже опоздали, — Ожье развернулся и вышел, жалея, что один простейший способ решать проблемы с врагами, как и все прочее пришел ему в голову слишком поздно.

Удар был настолько сильным, что дверь практически впечатало в стену, едва вовсе не сорвав ее с петель, а смазливая девчонка с визгом слетела с колен мужчины и по одному взгляду опрометью вылетела из комнатки, забыв натянуть что-нибудь из одежды на внушительных размеров грудь.

— Свояк, да у тебя редкий дар портить себе и другим удовольствие! — осклабился ничуть не смущенный и не встревоженный Таш.

— Развлекаешься? — голос Ожье был гладким как самое дорогое стекло и таким же прозрачным и ломким.

— Отчего бы и не развлечься пока возможность есть, — улыбка Ксавьера стала больше смахивать на оскал. — А то, того и гляди, по миру пойду скоро…

— Не прибедняйся, свояк, — в тон ему отозвался Грие, — не могу точно сказать как насчет богатой жизни, но на красивые похороны ты уже заработал…

И спросил без перехода, задушевно взглянув в глаза:

— Сладко было над мальчишкой измываться?!!

Ксавьер фыркнул: так он и думал, что если прижать посильнее, то истеричный рыжик все-таки с претензиями рванется за защитой к своему ненаглядному благодетелю. Неужто хоть что-то с этими двумя наконец получилось верно и сальдо на выходе все-таки окажется положительным?

— Сладко, ох сладко! — протянул Таш, откидываясь и покачиваясь на стуле. Улыбка была такой сахарной, что недвусмысленно тошнило. — Особенно сладко было смотреть как он своей гордостью подтирается, лишь бы у его драгоценного любимого Ожье — волоса не шелохнулось!

Не столько слова, сколько снисходительная усмешка на красивом в сущности, но от того не менее порочном лице — окатили мужчину крещенским морозом.

— Отчего такие грустные глаза, окиянами вселенской печали?! — продолжал изгаляться без стеснения наслаждающийся моментом Ксавьер. — Ах, ты Господи прости, — неужто не знал, не ведал?!.

— Вот уж и впрямь забавно, — резким переходом обрубил Таш, в то время как потрясенный открывшейся простейшей истиной Ожье не мог даже сдвинуться с места. — Куда веселее: шалава портовая от любови сохнет аки в балладах, одного имени упомянуть довольно было, чтоб стал как шелковый — и сосал, и ебался, и себе дрочил до мозолей! Краснел, бледнел, бедняжечка, — но ради ненаглядного Ожье ножки раздвигал почем зря…

Уверенный даже не столько в своей безнаказанности, сколько в том, что умный и осторожный в нужных вопросах, Грие никогда не рискнет даже замахнуться, зная что в крайнем случае свидетелями окажется весь бордель (куда он за эти четверть часа уже договорился сплавить рыженькое бледно-немощное недоразумение), Ксавьер безудержно наслаждался торжеством… Вот уж действительно зря!

…Могучий кулак стремительно врезался ему в висок прежде, чем была окончена последняя фраза. Таш упал, но Ожье это не задержало — с легкостью дернув валящийся следом стул, он с той же силой обрушил его на голову мужчины. Не замешкавшись ни и на сотую долю секунды, Ожье обмотал запястья «родственника» его же поясом…

Он не помнил, что именно потом оказалось в его руках, может быть, забытая у стола плеть, а может и какие-то части этого же стола, — но помнил, что Таш кричал — сильно, пронзительно и очень долго, хотя последнее, быть может, только казалось. А когда помешательство схлынуло, обернувшись паралитической слабостью во всех членах, на полу остался лишь кусок окровавленного мяса, схожий по очертаниям с человеческим телом того, кто был так уверен в своей гнусной победе… Мнимое торжество обернулось тем, что даже стены оказались в крови.

Мужчина спокойно взглянул на дело рук своих, и то, что кровь обволакивала их почти до локтей, промочив плотную ткань, оставило его безразличным: подумаешь, камзол с рубашкой испортил… Зато опасная и подлая мразь не испортит уже ничего и никому. Ожье с равнодушной бесцеремонностью, не брезгуя, сделал глубокий глоток из отставленного перепуганной девкой стакана — что такого, в горле пересохло после трудов неправедных!

Только вино оказалось дрянным и кислым, будто вместо него плеснули винного уксуса…

И по мере того, как рассудок возвращался из глубокого беспамятства на свое положенное место, первым из чувств проснулось сожаление, но совсем не то, которое полагалось христианину только что убившему человека. Мэтр Грие не шутил, говоря однажды Айсену, что у него есть люди на любые случаи, те, кому он мог доверить и свою жизнь, и чью-то смерть… Просто делать последнее нужно было не самому или же хотя бы куда аккуратнее, замаскировав, например, под банальное ограбление.

Подольше, быть может, — в новом доме у него помнится, есть чудесный подвал для вин, но уж ради «дорогого» родственничка мэтр Грие вполне мог себе позволить расстараться и сделать его куда «уютнее», тщательно переняв практику знаменитого мэтра Барро… И уж разумеется, своим решением не бросая тень на жену и детей, которые вовсе не причем ко всей этой истории!

Поэтому сейчас, поневоле приходилось думать очень быстро, тем более что Ожье примчался в излюбленное место отдыха свояка один, а на лестнице уже слышались шаги, и спустя буквально пару мгновений тяжелому, как пудовые сваи, взгляду мужчины неожиданно предстал невысокий полноватый человечек, больше всего похожий на унылого монаха в пост, нежели на главу Гильдии нищих, темное одеяние его щедро украшали дребезжащие ракушки.

При виде него Грие мгновенно понял, что риск последствий его опрометчивого спонтанного поступка — будем называть своими именами: убийства, — возрастает стремительно и многократно, одновременно увеличивая и шансы на успех.

— Брат во Христе, вы хотите стать в одночасье состоятельным и честным человеком? — резко бросил мужчина вместо приветствия.

Вот уж чем-чем, а этаким вопросом ему удалось с порога впечатлить странного визитера, но тот не замешкался с ответом:

— Боже меня упаси! Мэтр Грие, за что вы так откровенно желаете зла своему земляку, бедняге Барнаби?! — притворно ужаснулся «пилигрим», всплеснувши бледными ручками, и выпростав их на миг из широких рукавов. — Ничего личного, но одно заведение подобного рода куда прибыльнее разведения коров! Уж такому человеку как вы грех заблуждаться в вопросах цены!

— А сколько стоит конкретно это? — продолжал настаивать Ожье, сверля собеседника глазами, все еще поддернутыми розоватой мутью.

По крайней мере, стража еще не громыхала на лестнице, вопли прекратились и проделывать в нем пару-другую лишних отверстий никто не торопился.

— Да про что это вы? — с простодушной физиономией развел руками Барнаби, темный взгляд жестко и цепко оббежал и застигнутого на месте преступления убийцу и сопутствующий антураж. — Такой интерес со стороны почтенного буржуа…

Ожье криво ухмыльнулся, продемонстрировав жуткий оскал:

— Ну, зато в вашем деле почти дилетант и не прочь отметить почин салютом, щедро его оплатив!

— Хм, — чопорно отозвался Барнаби, с сомнением покосившись в сторону тела, и многозначительно продолжил, зябко ежа руками, соединенными в свободных рукавах, — мне ясен ваш порыв, мэтр, но мэтр Таш был одним из выгоднейших наших клиентов…

— Как видите, выгоды от него теперь абсолютно никакой! — до циничности прямо указал на очевидное Ожье, вновь начиная терять самообладание. От напряжения на скулах пухли и катались желваки, а ниточки нервов лопались одни за другими.

— Не скажите! — улыбка «пилигрима» могла бы принадлежать довольной акуле. — Есть люди, которые гораздо удобнее мертвые, нежели живые, и боюсь нынче мэтр Таш, к общему прискорбию, попал в их число… Заодно со слугами.

— Ужо поскорбим! — многозначительно пообещал Ожье сквозь зубы.

Торговаться он и не думал, наоборот, цену удвоил сразу, лишь высказав пожелание, чтобы даже мыши потом пищали о случайном пожаре.

— Помилуйте, мэтр, какие мыши на пепелище! — мягко упрекнул клиента Барнаби, подбирая и аккуратно складывая пояс убиенного, но оставляя перстни на сбитых в лохмотья вокруг размолотых костей пальцах. На приподнятую бровь, спокойно и ласково объяснил. — Ничего такого, мэтр! Вам ли не знать, что любому договору гарантия полагается… Золотишко-то вы надеюсь не задержите, особливо ежели желаете, чтобы чада ваши и домочадцы по улицам в спокойствии ходили и без опаски! Да и мало ли какая оказия еще приключится…

«Пилигрим» на прощание улыбнулся той же пронизывающей до костей улыбкой, и зарево рассвета встречали ревом полыхающие навстречу языки пожара.

* * *

Кровь почему-то никак не хотела оттираться с рук… Темно-бурый отсвет все равно оставался на коже, несмотря на все усилия, хотя она тоже уже покраснела от стараний, а кабинет насквозь пропитался запахом вина, невзирая на то, что его хозяин не сделал ни глотка с тех пор, как пришел. Сидя за столом, Ожье с отрешенным упорством полировал пальцы мокрым полотенцем в розовато-бордовых пятнах, а на полу грязной кучей была свалена одежда, в которой он появился дома в это проклятое утро.

— Что случилось?

Мужчина вздрогнул, но это оказалась всего лишь Катарина с неприбранными косами и в небрежно наброшенном домашнем платье. Ожье медленно оглядел приблизившуюся к кому окровавленной одежды жену и так же спокойно ответил на ее безличный вопрос:

— Я убил твоего брата… — на мгновение он даже прервал свое важное занятие.

Ожье пожалел о своем спонтанном признании прежде, чем его закончил, но слова уже прозвучали. Правда, Като удалось его удивить:

— Дами?! — негромко вскрикнула Катарина, пошатнувшись, и вскинула на него голову, обдав изумленным и потрясенным взглядом. — За что?

— Да причем тут этот сопляк! — вырвалось у Грие.

Молодая женщина замерла на минуту… после чего удобно устроилась на высоком стуле и поинтересовалась с вежливым вниманием:

— Я могу узнать как это случилось?

Мэтр Грие окинул свою молодую жену новым оценивающим взглядом и с недобрым смешком заметил:

— А ты, Като, не слишком печалишься на счет родственника!

— По-твоему, я должна заливаться слезами по тому, кто присосался к моей семье, как пиявка, — резко возразила Катарина, сверкая глазами и постепенно повышая голос, — вытягивая из нее все соки, развратил младшего моего брата и на месте отца, я бы сама проверила так ли случайно умер старший…

Молодая женщина задохнулась от негодования, и оборвала себя, отрезав:

— Мне нечего стыдится божьего суда!

Ее супруг непонятно дернул губами и отложил наконец пропитанную вином тряпку.

— Не совсем божьего. Хочешь знать как? — протянул он. — Тогда слушай…

С дотошной подробностью, он не торопясь изложил то, что запомнил из овладевшего им приступа ярости, пристально наблюдая за женой, матерью своих детей. Когда Ожье закончил повествование о событиях ночи, оказавшееся коротким и емким, на некоторое время повисла тишина. Катарина была бледна, но как-то еще умудрялась хранить подобие невозмутимости.

— То есть… ты попросту забил его кочергой в борделе? — спокойно уточнила она, видимо собравшись всеми возможными силами.

Ожье кивнул в подтверждение…

Тягостное молчание заполнило комнату. Оно тянулось горькой едкой смолой, стискивало в себе, как янтарь попавшую тысячи лет назад в него муху, висло на плечах липкой паутиной и сковывало пудовыми кандалами, набиваясь легкие вместо воздуха. Катарина нервно кусала губы, сжимая побелевшими пальцами подлокотники, Ожье тупо ждал, глядя в стол перед собой на помятый и довольно потертый лист с убористым почерком лисенка…

— Скажи прямо, — молодая женщина справилась с собой первой, — к чему мне стоит быть готовой?

— Ко всему, — честно ответил Ожье. С плеч упал немаленький камень, но всей ноши это не облегчило ни сколько. — Я не думаю, что этот человек удовольствуется оговоренной суммой, как бы велика она не была…

Катарина согласно кивнула, поднявшись, и задержавшись вдруг на полдороги к дверям, аккуратно подобрала сваленную на полу одежду мужа, методично отправляя ее в почти угасший камин, — таким причудливым образом еще раз подтвердив брачные клятвы верности.

Странная женщина, — отстранено констатировал Ожье, провожая уходившую распорядиться насчет завтрака жену и признавая, что совсем не знает ее настоящую. — Зато достойнее супруги для убийцы трудно представить…

И совсем не обернувшегося пеплом Таша, в этот момент имел в виду мэтр Грие.

«Малыш-малыш, даже в смерти я тебя подвел…»

Рыжик остался лежать на том же полу, где его пинали ногами, а мэтр Грие вместо того, чтобы забрать его оттуда, хотя бы помогая тем, кто в отличие от него пытался спасти попавшего в капкан лисеныша, — мэтр Грие не нашел ничего лучше, чем помчаться размазывать по стенам притона мерзавца-родственничка.

Будто другого времени для этого выбрать было нельзя! Теперь-то какая разница, если б сдох ублюдок одним днем позже? Ты, братец Ожье, опоздал и здесь! Убивать Ксавьера Таша, — хоть медленно, хоть быстро, — следовало сразу, когда еще он только появился на горизонте со своими выгодными предложениями о дележке шкуры вполне живого на тот момент медведя Гримо… Спугнув тем вечером пригревшегося у торговца на коленях рыжика, — навсегда, как оказалось.

По крайней мере, нужно было не смеяться над подобными своими желаниями, а без проволочек позаботится о вечном покое скользкого гада тогда, когда тот полез к Равилю с поцелуями, потянул к нему свои грязные ручонки с еще более скверными намерениями. Не выпускать из Тулузы, на виске выпытав, куда делся Равиль, ведь был уверен, что без стараний любезного свояка побег юноши не обошелся. Должен был догнать и раскатать ровным слоем по дороге будущего насильника и шантажиста прежде, чем он успел хоть пальцем коснуться запутавшегося лисенка… Да хотя бы вчера, до того, как ошалевшей от безнаказанности скотине пришло в голову снова замахнутся на мальчишку!

Но он этого не сделал, как впрочем, и многого другого… Стоило побежать по крыше пресловутого борделя маленьким юрким язычкам пламени, как наступило окончательное отрезвление, и Ожье внезапно осознал, что вновь катастрофически ошибся в выборе. В этот момент он должен был быть не здесь, кое-как обстряпав в высшей степени сомнительное дельце и теперь поспешно направляясь в сторону дома, чтобы обеспечить себе алиби в теплой женушкиной постели… он должен был быть с ним.

С тем, кого опять не задумываясь бросил на произвол судьбы. Ну да, конечно: Айсен, у которого сердечко отзывчиво на самую малую радость, а на боль тем паче, и любимый лекарь его ради горней выси ненаглядных глаз, — эти не уйдут так просто ни ради чего, и закопать как бездомную собаку не позволят… Но это — они! А не ты.

Впору спрашивать имеешь ли вообще, после всего, право его касаться, не говоря уж о том, чтобы провожать в вечность!

Только жизнь ни свою, ни чужую обратно не повернешь, нельзя заново переиграть даже одно мгновение. Ожье поступил так, как поступил, часы судьбы пробили время, и вернуться уже было невозможно: люди Ракушечника несомненно следовали за ним, да и почтенный буржуа бегающий по городу с ног до головы в кровище — то еще зрелище! Равиль заслужил хотя бы покой, и потому Ожье ограничился лишь тем, что едва переступив порог дома послал Реми узнать о юноше, разыскав Айсена с Фейраном.

Расторопный малый, превзошедший в молчаливой надежности крепостные стены, вернулся быстро, — его господин едва успел переодеться, — итак же без слов отдал аккуратно сложенный лист, слегка замаранный чем-то бурым в уголке.

Ожье вопросительно приподнял бровь, принимая бумагу в некоторой растерянности, но доверенный слуга промолчал не столько по своему обыкновению, сколько потому что не знал как объяснить и передать взгляд и выражение лица, с которым усталый молодой человек с яркими синими глазами посреди забрызганной кровью комнатки сунул ему в руки этот лист, в ответ на осторожное пояснение, что мэтр Грие просил узнать о Рыжем Поле.

— Скажи своему хозяину, что «Поль» — умер нынче ночью! — звенящим от напряжения, гнева и боли голосом бросил парень, швыряя листок, который читал, под ноги Реми. — А это — отнеси ему, на случай вдруг он потерял свой!

И вот теперь Ожье действительно оставалось только читать ровные четкие строчки, выведенные недрогнувшей рукой Равиля:

«Я, Поль прозванный Ринардо, рожденный от неизвестных родителей в **** году от Рождества Христова, искренне раскаиваюсь перед Богом и людьми и сим подтверждаю…

…о чем наложены были железом знаки вора, распутника и бродяги, коие неправедно свел, вытравив огнем тако же, дабы люд вводить в заблуждение и далее».

В числе прочих прегрешений следовала строчка: «…по своему почину вступил в грешную содомскую связь с купцом Грие из города Тулузы, коего склонил к тому и предавался плотскому греху»…

Господи, лисеныш ты мой маленький, как же ему удалось эту дрянь из тебя выбить?!!

Глупейший вопрос! Ага, позакатывай глаза теперь, позаламывай руки, попричитай напоследок — «малыш, что же этот мерзавец с тобой сделал…» Лживыми слезами еще облейся с ног до головы!

Почему лживыми? Да потому что нечего переспрашивать о том, на что тебе уже давно прямо ответили! Глумливое замечание Таша — «…сладко было смотреть, как он своей гордостью подтирается, лишь бы у его драгоценного любимого Ожье…» — гудело набатом, эхом раскалывая голову на тусклые, мертво хрустевшие черепки, а следом звенел срывающийся голос Равиля: «… если бы не это, обвинения к вам были бы более серьезными! Ксавьер мог обвинить вас в укрывательстве евреев и донести инквизиции… Не смейтесь! Вы же сами рассказывали мне, что это за система!..»

Да уж, в самое время смеяться над собственной слепотой до колик, вопрошая горестно «что ж ты не пришел ко мне, маленький, не рассказал сразу…» Вот только он приходил. И говорил, и не он один говорил. Но куда приятнее было тешить уязвленное самолюбие и гордыню, продолжая тщательно, — как привык, — заботиться о семейном капитале и подсчитывая прибыль… Вот и живи теперь, зная, что твое благополучие оплачено по самому высшему тарифу!

Болью и жизнью того, кого кажется мечталось на руках носить, лелеять и оберегать… Только получилось почему-то так, что это не богатый и влиятельный мэтр Грие защитил одинокого бесприютного мальчишку, а несчастный мальчик в буквальном смысле прикрывал собой его и его семью.

«Это из-за вас он стал подстилкой…» — мужчина уронил невыносимо тяжелую голову на руки, всей кожей чувствуя присохшую к ним кровь. Ту самую, которая покрывала пальцы хирурга, пытавшегося зашить глубокие раны на тонких предплечьях, которая превращала любимое лицо в жуткую, отстраненно-далекую посмертную маску, и словно мазком огромной кисти кричала в глаза о том, где именно тот вытерпел последнее избиение, и куда отполз, чтобы окончательно рассчитаться со всеми мнимыми долгами самым надежным способом.

И уже не важно, какую мерзость удалось измыслить Ташу из еврейского имени Равиля, хотя всего день тому назад Медад Луцато лично — осторожно пытался выспросить у мэтра Грие не только о любезном родственничке по жене, что было вполне понятно, учитывая драку между ними за деньги покойного Гримо, но и о его ближайшем окружении…

Что наводило на определенные мысли, если вспомнить обмолвку Ксавьера о Равиле и евреях на злополучном приеме. Недоумевая почему когда-то попросту отмахнулся и забыл предупреждение Като, в глубине души с присущей мужчинам самоуверенностью списав его на обычную женскую чувствительность, которой как оказалось в его супруге не было и в помине, — дети не в счет, — теперь Ожье не сомневался, что в Италии Таш, используя Равиля, провернул или даже просто пытался провернуть еще какую-то сомнительную комбинацию.

Только никакого значения это уже не могло иметь по одной простой причине: потому что маленький лисенок как умел, как мог, — защищал ТЕБЯ!!! Твою семью, которой ты все-таки дорожил больше…

Семью, — захотелось напиться до беспамятства и больше никогда не возвращаться в ясное сознание.

Если хотя бы допустить мысль о том, что юноша испытывал к нему что-то большее чем благодарность и обычную привязанность, то следом приходится понять, что эти чувства просто не могли возникнуть в Тулузе — с самого приезда они только все больше уходили друг от друга… И какими же глазами Равиль тогда должен был смотреть, как он ведет Като к алтарю?!

На закрывшиеся за молодоженами двери, а потом изо дня в день садиться за один стол, вечером учтиво желая спокойной ночи… От жестокого понимания некуда было деться: твоя вина, и больше ничья. И ты сам научил его этому, ты и больше никто, — научил молча, без объяснений делать то, что считаешь нужным, наплевав на все прочее! Жестом шулера, тасующего крапленую колоду, ловкой гадалкой-мошенницей, цыганскими прокопченными костром пальцами — память раскладывала перед ним таро, чьи карты вспыхивали под веками язычками пламени:

«Я пришел сказать, что ухожу»…

«Я хочу, чтобы меня любили!»

«Я же вас на самом деле…»

«Я не сделал ничего дурного!»

«Ты теперь совсем не хочешь меня?»

Нет… нет-нет-нет-нет-нет — только не это…

Ты! Ты, у которого по возрасту уже собственные дети должны по лавкам скакать десятками — ждал и требовал, чтобы поломанный всякой мразью мальчик пришел к тебе сам, открыто признавшись?!

В чем? И как он должен был это сказать, чтобы его услышали…

А ведь он приходил раз за разом!

И что получил в ответ?

«Мне от тебя этого не надо…», «Дешевка…» — впору сейчас самому себе жилы зубами рвать, только такое и на том свете до Страшного суда не забудешь!!!

— Господин…

Ожье скрипнул зубами на тихий оклик слуги: он приказал никого его не беспокоить, да и Катарина наверняка повторила распоряжение мужа, поэтому мужчина удивился возникшей в дверном проеме фигуре Реми.

— К вам Давид Фреско, Медад и Хедва Луцато. Говорят очень важно…

Странное продолжение странного утра и страшной ночи. Даже без упоминания имен было ясно, что все трое визитеров — родственники, фамильное сходство говорило само за себя. А всмотревшись попристальнее в женщину, весь вид которой кричал о долгой и нелегкой дороге, Ожье переменился в лице: схожие черты не бросались в глаза, но все же не приходилось сомневаться о чем, а вернее о ком пойдет речь.

Бурная реакция уже на одно их появление само по себе, тоже не могла остаться незамеченной. Мгновенно бледнея и до боли стискивая руку молодого мужчины, на которую опиралась, Хедва Луцато шагнула вперед, а Медад, хотя и удержал ее, заговорил резко и жестко:

— Покорнейше прошу простить и за вторжение, — в голосе мужчины не было даже намека на любезность, — и за тон, но ваш, прямо сказать, испуг, мэтр Грие, при виде моей кузины, ни разу вам не знакомой, неоспоримо свидетельствует, что мы пришли по нужному адресу! Поэтому давайте обойдемся без недомолвок и перейдем прямо к сути, в конце концов, мы оба деловые люди… Госпожа Луцато только нынче прибыла из Венеции, а вместе с ней неоспоримые доказательства того, что брат вашей без сомнения достойнейшей супруги насильно, угрозами и шантажом удерживает юношу, известного как Поль Ринардо, принуждая… — Медад пожевал кривившиеся губы, но подобрав подходящее слово, твердо закончил, — к омерзительным вещам. И судя потому, как вы разволновались, увидя тех, кто вправе требовать ответа, вам о том известно!

— Да… — безжизненно уронил Ожье.

— Где он, отвечайте?! — услышав сухой безэмоциальный ответ, Хедва снова рванулась вперед, гневно сверкая глазами на хозяина дома. — Иначе, клянусь могилой его родителей, может от суда вам с приятелем и удастся откупиться, но я ославлю всю вашу семейку от Тулузы до Венеции!

— Тетя… Хедва!

Мужчинам удалось несколькими торопливыми фразами на своем языке если не успокоить разгневанную женщину, то хотя бы убедить быть немного сдержаннее, как бы сложно это не было. Ожье смотрел на них, и казалось, что с каждым мгновением грудь все сильнее сдавливает железный обруч, дышать становилось труднее и труднее, а гул крови в висках переходил в оглушительный.

— В этом нет нужды, я отвечу на ваши вопросы, — с усилием проговорил он, — только… Почему вы вообще пришли именно ко мне и кем вам все-таки приходится Равиль?

Хедва тихо вскрикнула, зажимая ладонью рот. Ее спутники тоже выглядели ошеломленными, видимо все же не ожидая услышать настоящее имя от постороннего.

— Почему к вам, — Медад хищно сузил глаза, — думаю понятно, учитывая ваши трения с мэтром Ташем по поводу наследства. А откуда вы взяли, что имя этого юноши действительно Равиль?

— Отсюда, — бесцветно произнес Ожье, не отрывая взгляда от стола.

Потянувшись, он раскрыл стоявшую в уголке небольшую изящную шкатулку, достав оттуда аккуратно сложенный плотный лист, который и пребросил старшему Луцато.

— Я купил его на рыке Фесса где-то за пару месяцев до того. Фамилию он мне не называл никогда, но другого имени у него не было…

Когда тишина стала невыносимо долгой, Ожье все же решился посмотреть в глаза семье того, кого убивал неизмеримо дольше и мучительнее, — и содрогнулся: Медад Луцато придирчиво изучал вольную Равиля, разве что не обнюхивая, молодой человек катал желваками, хмуро глядя перед собой, а в прямо устремленных на него глазах женщины бились торжество и боль.

— Не называл, потому что не мог ее знать… — ее слезы были горячи, как прозрачное пламя, выжигая и без того корчившуюся в агонии душу мужчины. — Простите меня за грубость, но горе часто туманит рассудок… Если вы хотите, чтобы я умоляла — пусть так… Равиль — мой племянник, сын родного брата. Раз вы вернули ему свободу, то значит не плохой человек, но никакая помощь мне не нужна… Только скажите, где он! Верните теперь ему и семью…

Ожье задохнулся, сжав челюсти так, что захрустели зубы, но паузой воспользовался мрачный Давид, сам того не зная своими словами, заколачивая еще один гвоздь в крышку гроба с сердцем и прежней довольной жизнью «мэтра Грие».

— Они уехали так быстро, что мы попросту не успели ничего сделать. Да еще Бенцони… — молодой человек спохватился и вовремя оборвал себя, чтобы не выдать семейных тайн больше, чем уже приходится, и торопливо вернулся к главному. — Таш привез его в Тулузу, но в его доме Равиль пробыл всего один день, и с вечера в ратуше рядом с Ташем его не видели. Дядя Медад наводил справки среди его людей всю эту декаду… Безрезультатно. Если вы расскажете о месте нахождения юноши, наша признательность… — он явно сделал над собой усилие, — будет очень велика!

Если бы мужчины пришли к нему одни, Ожье признался бы не раздумывая, рассказав все, что связывало их с Равилем и даже больше — вина давила пудовой гранитной плитой… Но он не смог. Просто не смог сказать в ищущие жадные глаза женщины самой сути, от чего все остальное уже теряло смысл. Мэтр Грие лишь глухо сообщил, что о Равиле они узнают в доме мэтра Кэра, спросив его воспитанника Айсена или Тристана ле Кера, добавив, что этим людям можно сразу доверить, кем именно им приходится мальчик.

Да, трусость — самый страшный порок, даже если порой она называется осторожностью и предусмотрительностью!

* * *

Чтобы приехать сюда, Хедве тогда еще Бенцони пришлось выдержать настоящую войну. К счастью, чем больше открывалось подробностей, тем дальше тянулись ниточки!.. И все же добившись того, что сражение закончилось полной победой и заслуженной карой, за сумасшедшую по скорости дорогу она даже успела пережить предательство мужа и принять мысль, что прожила жизнь рядом с убийцей своих родных. Так что теперь Хедва уже снова Луцато была готова к новым битвам, лишь утвердившись в намерениях любой ценой вернуть своего племянника домой!

Должно быть, суровый Бог Израилев видел это, и наконец смилостивился над нею, ибо после всего — отыскать названного Грие Айсена оказалось подозрительно легко. Без устали сновавшая и чем-то крайне озабоченная супруга мэтра Кера, едва услышав, что их направил мэтр Грие и женщина разыскивает ее воспитанника, только попросила:

— Они у друзей за городом остановились. Вы подождите немного, я им тут нужное собираю… Мани отнесет и вас проводит, — тяжело вздохнула сама с собой и перекрестилась, — правда, не до того им сейчас…

Идти было далеко, но Хедва наотрез отказалась от предложения племянника спокойно подождать известий, пока он сходит один и вернется: Медад еще раньше отправился в ратушу, намереваясь сильно усложнить жизнь господину Ташу. Однако ей знание последнего — особенно придавало сил, ибо заповедь «око за око» некоторое время назад стала как никогда близка сердцу! При виде маленького и довольно неряшливого с виду домика в предместьях, она испытала чувства, наверное сродни тем, как если бы шагала по Земле обетованной, а перед ней высился Храм Соломона с Ковчегом Завета… И словно в ответ на самые горячие молитвы, после долгой заминки, дверь открыл именно тот, кого они искали.

Миловидный молодой человек с синими солнечными глазами просто не мог быть кем-то иным! К тому же, в отношении слуги он ограничился всего лишь молчаливым кивком, и доброжелательно, хоть и несколько вымучено улыбнулся абсолютно нежданным гостям.

— Что вам угодно?

— Мы разыскиваем юношу по имени Поль Ринардо, — представившись, кратко сообщил Давид, опередив взволнованную тетю.

— Зачем? — улыбка разом исчезла, и юноша настороженно отступил. — Кто вы и кто вам рассказал про меня?

Хедва грустно улыбнулась его явной готовности защищать юношу от кого бы то ни было, и сказала просто:

— Равиль мой племянник…

Айсен в ответ на новость изумленно охнул, и внезапно резко побледнел, а теплые искорки в глазах заслонила острая боль и тревожная озабоченность.

— Как вы нас нашли? — тихо повторил один из своих вопросов молодой человек, и сквозь пелену воодушевления опять подняла голову ядовитая змейка страха, медленно обвивая сердце женщины.

— Через мэтра Грие, — даже Давид ощутил беспокойство.

От упоминания торговца, лицо Айсена исказила нечитаемая болезненная гримаса:

— Значит, он вам ничего не объяснил… — губы будто свела судорога, но молодой человек с усилием продолжил, глядя куда-то мимо. — Мадам, ваш племянник очевидно очень долгое время был разлучен с семьей, но не в этом суть… Не так давно, он… попал в ловушку одного недостойного человека и…

Айсен с трудом подбирал слова, и устав ждать, Хедва мягко, но с силой его прервала:

— Я знаю о Ксавьере Таше, — имя прозвучало плевком. — Мы следовали за ними по пятам, но опоздали и потеряли из виду…

Айсен содрогнулся, в отличие от них точно зная НАСКОЛЬКО опоздала семья Равиля! Тянуть дальше было бы слишком жестоко!

— Мадам, — молодой человек заговорил серьезно и просто, — вы были абсолютно правы, опасаясь за Равиля! Этот человек успел причинил ему достаточно зла…

— Где он? — одними губами, казалось, в тысячный уже раз повторила Хедва, чувствуя, как тягостное, тошнотворно липкое предчувствие неумолимо подступает к горлу.

— Здесь! Только… — Айсен прикусил губу, невольно бросив горький взгляд через плечо вглубь дома.

В груди словно вымерзло все, и женщина решительно шагнула мимо него, тем более что особо раздумывать куда идти не приходилось. Домик был совсем небольшим, всего в пару комнат, и из одной из них с этот момент стремительно вышел раздраженный мужчина. При виде неожиданных гостей, он вопросительно вздернул бровь, а получив в ответ беспомощный взгляд Айсена, помрачнел еще больше… Этого оказалось достаточно.

Словно обезумевшая, Хедва рванулась, распахивая все двери, пока не замерла на пороге подобно жене Лота, а в следующий момент отмер ошеломленный вторжением Фейран, пытаясь подхватить шатнувшуюся женщину. Но та, сделав еще несколько шагов, плавно осела вниз и лишь ладони накрыли собой тонкую до прозрачности кисть, покоившуюся на белоснежном полотне…

* * *

Вероятнее всего, сказался опыт врача, видевшего немало подобных сцен, но первым опомнился Фейран, действуя с уверенностью, которой не ощущал сам.

— Успокойтесь, все еще образуется, — он решительно, но аккуратно поднял упавшую на колени перед постелью женщину, — давайте выйдем и поговорим спокойно, а его нельзя сейчас тревожить.

Хедва качнула головой, отказываясь, и к ней подступил Айсен, помогая сесть рядом, ведь руки Равиля она так и не выпустила. Фейран перевел взгляд на ее спутника и тот подтверждающее кивнул, выходя следом за мужчиной.

— Что произошло? — глухо поинтересовался Давид, когда они вернулись в общую комнату.

Его помощь тете вначале основывалась лишь на личной привязанности. Он слабо верил в чудесную историю о внезапно найденном племяннике, но здраво рассудил, что если проверит откуда взялся этот Поль, то Хедва успокоится, а то второго сумасшедшего на семью будет уже многовато… Вот только сразу же встал вопрос: если парень действительно такая шельма, проститутка, да еще и обокрал любовника на кругленькую сумму, на кой ляд этому любовнику его потом из тюрьмы вытаскивать?! В пылкую всепрощающую любовь со стороны Ксавьера Таша верилось еще меньше.

Комбинация «я тебя освобождаю, ты — пишешь все, что требуется» напротив, сомнений не вызывала… Только каким боком тогда, там прислонился дядюшка Лейб с практически неограниченным кредитом, когда чтобы вывести мошенника на чистую воду таких уступок вовсе не требовалось? И почему ему вдруг так важно оказалось любой ценой избавиться от мальчишки?

Это становилось понятно только в том случае, если объявился прямой наследник состояния деда Менахейма, которым Бенцони фактически лишь управлял, хотя и более чем успешно. Как ни страшно было предполагать подобное, но желание избавиться от помехи, чтобы не упустить из своих рук очень большие деньги, было вполне логичным. И за ним следовали не менее логичные выводы, которые в корне противоречили известным фактам: Лейб знал, что Равиль мог остаться в живых, но если речь шла о фанатиках, убивших даже его брата и сестру, которые были не намного старше, то такого произойти не могло, не говоря уж о том, что именно от Лейба и стало известно о гибели всей семьи… А героически защищавший их дядюшка был ранен и тетя Хедва за ним трогательно ухаживала, после чего они тихо поженились.

И хотя даже одного сговора с Ташем было достаточно, Давид не остановился на том, постепенно привлекая на свою сторону других членов семьи, а искать всегда легче, когда знаешь что и где. Не было никакого погрома в то время, которое указал Лейб Бенцони. Он был раньше, и Иафет с семьей благополучно спаслись, решив возвратиться к отцу, и вероятно обратившись за помощью к хорошему другу… И правда «хорошему», если расправившись со старшими детьми, которые могли рассказать о происшедшем, на младшего руку не поднял, лишь убрав с пути препятствие.

А может быть, Дан и Лея тоже тогда остались живы, изведав на себе тяжесть рабского ошейника, как и Равиль…

Молодой человек все же не был уверен что «Поль» и есть тот самый Равиль, — такое совпадение в самом деле больше похоже на чудо, и мало ли на свете похожих людей… И даже имя, которым парень называл себя всю жизнь не являлось для него таким же неоспоримым доказательством, как для Хедвы. И только стоя на пороге и вглядываясь в заострившиеся черты, он почему-то до конца поверил, что этот истерзанный юноша с разбитым обескровленным лицом и бурыми пятнами, проступающими сквозь бинты на руках — его двоюродный брат.

И что вся вылитая на него Ташем и Бенцони грязь — к нему попросту не относится! Потому что теперь, хотя он еще и не знает, но у него есть семья. Он вернулся из долгого плена…

— Что произошло? — повторил Давид свой вопрос, пристально разглядывая сидевшего перед ним мужчину. То, что они с другом приютили брата, не бросив без помощи, было достаточным поводом для доверия.

— Кроме Таша? — мрачно усмехнулся Фейран, однако смешного было мало, а точнее не было совсем, и прежде чем свалившийся на голову родич несчастного парня успел высказать все, что думает по поводу его веселья, прямо сообщил. — Нынче ночью Равиль перерезал себе вены. Причем серьезно, рана не одна и очень большая потеря крови…

— Вы лекарь? — только уточнил Давид.

Фейран озабоченно кивнул, честно продолжив:

— А перед этим его сильно избили.

— Что-то еще? — нейтральным тоном уточнил молодой человек, глядя в пол.

Мужчина запнулся неловко.

— Говорите, я понимаю…

— Сильных разрывов нет, но трещины и воспаление — само собой… Это не самое главное! Сломано 6 ребер и было повреждено легкое. Ушибы внутренних органов, но… хуже, что удары наносились и в голову, ушиб мозга будет точно. Я надеюсь только на то, что беспамятство вызвано шоком от кровопотери, а не скоплением крови под черепными костями… Но даже если это так, — мужчина запнулся, но потом твердо закончил, — он очень плох, а общее запущенное истощение организма не располагает к надеждам.

— Надежда есть всегда, — упрямо возразил Давид.

Фейран промолчал: положение оставалось критическим, но стоит вспомнить, что творил с Айсеном Магнус Фонтейн. Однако его любимый жив и вполне здоров, и для этого мальчика он тоже обязан сделать возможное и невозможное хотя бы потому, что сам когда-то сплавил его куда подальше, сбросив заботу с плеч. Выходит прав был Айсен, когда кричал ему: «такие как мы помирать должны, чтобы человека увидели…»

— Я сделаю все что смогу, — решительно пообещал врач.

— Я далек от врачевания, и если могу помочь, — то только молитвой, — немедленно отозвался Давид, — но знайте, что в средствах можете себя не ограничивать. Все, что нужно, у вас будет!

* * *

Тонкие до ломкой хрупкости пальцы, беспомощно лежавшие в красивых ухоженных ладонях женщины, были мертвенно холодны в отличие от пылавшего жаром лба, но дыхание, слабое и прерывистое, все же рвано колебало стянутую бинтами грудь юноши.

— Что же ты тогда ушел так… сразу…

Это был единственный укор ему, который позволила себе Хедва, неусыпным стражем дежуря у постели больного, исступленно твердя его имя, как кликуши свои причитания о мессиях и конце света: моя вина…

Разумеется, женщина понимала, что даже подозревай она что-нибудь во вспыхнувшей привязанности Лейба, 16-ть лет назад она вероятнее всего все равно не смогла бы стать на пути его замысла, вовремя оттолкнуть руку, протянутую работорговцу за пресловутыми тридцатью серебрянниками, которыми так любят попрекать их христиане… И даже не за годы покоя подле убийцы сейчас горько упрекала себя Хедва Луциато, но за те краткие мгновения, на которые оставила его одного, разжала пальцы, отпуская подрагивающую от смущения и волнения ладонь мальчика, позволив случиться тому, что он покинул родной для себя дом, опять шагнув навстречу новым бедам и бурям. Не пререкаться следовало с мужем, а костьми лечь на пороге, защитив его жизнь, его молодость, ту чистую искорку, что тлела еще в его душе… наконец отгородить Равиля от грязных происков мерзавцев всех мастей! — Хедва тихо плакала и пела распятому между жизнью и смертью юноше песни, которые раньше ей дарить было некому.

Горе в одночасье согнуло статную фигуру женщины, как будто плечи ее придавили мраморные плиты: в целом мире нет ничего более святого, чем долг матери, ничего чище, чем первый взгляд произведенного ею на свет ребенка, и ничего желаннее, чем таинство зарождения новой жизни. Бог жесток, как и всякое таинство, оно дается не каждому, но — разве в том суть… Что чувствует мать, небрежением обрекшая своего ребенка на страдания и гибель?!

Тем более, здесь не надо было тратить силы на придуманные ужасы, чтобы повздыхать, хватаясь за сердце. У нее уже был опыт ухода за больными, и странный лекарь только обрадовался умелой помощнице, а та считала в эти минуты каждую ссадину, каждый синяк на болезненно худом теле, разворачивавшие перед ней пространную летопись о том, что пришлось вытерпеть мальчику, беззащитному в своем одиночестве. Господи, до какой же степени отчаяния и безнадежности он должен был дойти, чтобы ТАК изрезать руки, попросту вынуждая смерть отойти от своих планов и единственным избавителем немедленно явиться за ним на этот безмолвный крик?!

Но настоящий кошмар начался лишь на третий или четвертый день. То, что с состояние здоровья Равиля далеко от безоблачного и на быстрое и легкое выздоровление надеяться не приходится, — даже не вызывало сомнений. Фейран и без того постоянно хмурился, а меж бровей у мужчины залегла тревожная складочка, хотя прочим казалось, что дело все же сдвинулось с опасного равновесия в лучшую сторону.

Юноша несколько раз открывал глаза, но если для кого-то это было знаком спасения, то уплывающий в сторону мутный взгляд ясно говорил хирургу, что поводов для излишнего оптимизма у них по-прежнему немного. Правда, очнувшись и увидев над собой Хедву, Равиль даже попытался, что-то произнести, но у него не получилось. Совсем: юноша начал задыхаться, судорога прошлась вначале по левой стороне лица, затем без предупреждения свела руку до кисти, а потом добралась и до ног, заставляя тонкое тело с сиплым хрипом выгибаться от боли. Простыни стали мокрыми, а Равиль снова потерял сознание.

К вечеру приступ повторился, пусть и не настолько сильный, но и юноша был слишком слаб даже для него. Помимо того, к ночи прежде вполне умеренная температура подскочила до опасного предела. Равиль часто отрывисто дышал в забытьи, глазные яблоки бешено метались под веками, а судороги и бредовые кошмары сменяли друг друга, заставляя свою жертву иногда сбиваться вовсе на невыносимый, леденящий душу тоненький жалобный вой на грани слуха.

— Что с ним? — каким-то чудом Давиду, взявшему на себя их связи с внешним миром, удавалось вполне терпимо изображать спокойствие на фоне раздавленной бедой женщины, не отходившей от племянника, вечно раздраженного врача, упорно и непримиримо боровшегося со своим бессилием, и его товарища, в чьих синих глазах тоже была скорбь.

— Я же сказал, его сильно избили! — вызверился не сомкнувший за ночь глаз Фейран. — Одно накладывается на другое, и у него тяжелый ушиб мозга. Я даже приблизительно не могу предсказать последствия, но еще вернее то, что мальчику просто не хватит сил бороться…

«Даже если бы у него было такое желание», — закончил мужчина про себя.

— Все еще хуже, чем кажется? — неслышно приблизившийся Айсен опустил ладони на устало ссутулившиеся плечи мужчины.

Сидевший на скамейке Фейран вздохнул, откидываясь на него, и зло дернул губами:

— Ну… чудеса иногда еще случаются на свете…

Айсен прикусил губу и сел рядом, до боли сжав руки: в самом деле, что такого? Наверное, он всего лишь чересчур привык к свободе, забыл, что мальчики для утех должны оставаться именно мальчиками, и половина из них, если не большинство — по тем либо иным причинам не доживает даже до их с Равилем возраста: разница между ними двоими совсем небольшая… Прошлое имеет дурную привычку нагонять, когда уже совсем не ждешь!

Молодой человек уткнулся лицом в плечо любимого, и Фейран утешающе обнял его, тихо объясняя:

— Ты же сам говорил, что Равиль был болен. Судя по всему давно, и положение уже было глубоко запущенным… У его организма не осталось резервов. Теперь меня беспокоит еще его сердце, хотя судить пока трудно… Но Равиль слег бы в ближайшее время даже без последних побоев. Так-то…

— Страшно… — выдохнул Айсен ему в грудь.

Мужчина кивнул, обнимая его крепче, и признался в том, о чем тоже думал с той ночи, когда они забрали юношу с собой, без преувеличений прямо от порога смерти:

— Мне страшно вспоминать дни, когда я мог потерять тебя навсегда…

С прозрачной тихой улыбкой, оживившийся немного Айсен накрыл его ритмично стучавшее сердце ладонью:

— Этого бы не случилось! — уверенно проговорил он. — Ты был со мной. Я помню твой голос, твои руки, которые удержали меня…

«Не что-то спасло меня, а твоя любовь!» — Айсен твердо верил в это, но не произнес вслух: Фейран понял его и так, отвечая почти невесомым поцелуем у виска, а сам молодой человек осознал, что только что ответил на свой самый первый встревоженный вопрос.

И словно подслушав его мысли и продолжая их, Фейран заговорил негромко, чувствуя щекой колеблющиеся от его дыхания пряди:

— Плохо, что он не борется… Желание жить — не заменят никакие лекарства, и очень трудно увести от смерти того, кто этого по-настоящему не хочет…

— Но у него есть семья, которой он важен! — Айсен отчаянно пытался найти хоть что-то, за что мог бы зацепиться Равиль на этом свете, а за прочей поддержкой дело не станет! — Госпожа Хедва не отходит от него: неужели ее любовь и горе — ничего не значат и обречены на утрату?..

Фейран только мягко улыбнулся, не желая дальше разочаровывать своего ненаглядного мальчика. Впрочем… уже совсем не мальчика: Айсену не так давно исполнилось 22. Его любимый совсем вырос из «котенка», преобразившись сильного духом, тонко красивого лицом и телом молодого мужчину, который знает, а еще вернее глубоко понимает и жизнь, и себя самого, и других людей. Глядя на него, Фейран вновь признал чужую правоту: убога та любовь, об руку с которой не идет уважение… Но к счастью, это совсем не про них!

И все же, он не удержал, — да и не хотел удерживать, — свой порыв: отведя от виска темную прядку и с беспокойством отмечая, как поблекли от утомления родные черты, легкие тени усталости вокруг ясных глаз, — мужчина попросил:

— Тогда оставь их вдвоем, дай больше времени ее услышать!

Чтобы не слегла еще и еврейка, за эти тяжелые дни им иногда удавалось убедить ее отойти от постели племянника — поесть и передохнуть. На время, пока женщина крепко спала от тех успокаивающих снадобий, что Фейран тайно добавлял ей в пищу, ее заменял Айсен, сам же мужчина, по въевшейся привычке в том числе полевого лекаря, довольствовался для своего отдыха урывками редких тихих мгновений.

— Солнышко мое, тебе тоже не стоит сильно переутомляться, — мягко, но оттого не менее настойчиво завершил свою мысль Фейран, подкрепляя ее невесомым движением губ, и накрывая ими немедленно раскрывшиеся навстречу губы любимого.

Поцелуй был больше нежным, чем страстным. Знаком поддержки, единства помыслов и чувств, будто в этот миг они делились друг с другом своей силой и слабостями, решимостью свершить невозможное… Руки плавно скользили, переплетаясь в объятиях, пока все лишние ощущения внешнего мира не отступили перед привычным осознанием простой истины, — что они единое целое…

Половинки распались от внезапного судорожного вздоха: женщина, о которой они только что говорили, застыла в коридоре, не переступив в крохотный запущенный садик и не задав вопросов, которые собиралась. Вместо того сорвалось неловкое:

— Вы… вместе?!!

Айсен дернулся, собираясь встать, но Фейран и сам был в состоянии ответить, поэтому лишь теснее прижал к себе юношу.

— Вы что-то имеете против? — ровно поинтересовался мужчина.

Хедва смотрела на них скорее в изумлении, нежели чем с отвращением, негодованием или брезгливостью, и довольно быстро пришла в себя от шока:

— Если вы помогаете моему племяннику выжить, какая мне разница спите вы в одной постели или в разных! — подвела она прямую черту под щекотливой темой, и развернулась обратно в дом, сообщив зачем их искала. — Кажется, Равиль приходит в себя: он опять открывал глаза, и хотя не ответил мне, но думаю, что на этот раз хотя бы услышал…

* * *

Лихорадка упорно не хотела отпускать юношу из своей цепкой хватки, и за несколько дней мучений в ее плену Равиль истаял совсем. Но видимо, знания Фейрана, вера Айсена и любовь Хедвы все же стали тем щитом, неодолимым барьером, который смог удержать по эту сторону бытия, заблудившегося в своих кошмарах мальчика, отчаянно стремившегося уйти от них самым надежным способом.

На исходе долгих дней и бессонных ночей, кнутом палача бивших по растянутым на их дыбе нервам, жар спал так же резко, как и появился, однако вздыхать с облегчением было рано. Равиль впал в прежнее отсутствующее состояние, не двигаясь, ни на что не реагируя вокруг себя, даже когда открывал глаза… К счастью, оно было даже чересчур хорошо знакомо врачевателю, который однажды уже прошел его вместе с Айсеном, и теперь знал, что следует предпринимать, не отвлекаясь на гипотезы, догадки и предположения. Только одно беспокоило мужчину: его любимый был в чем-то прав — поддержка и забота родного, близкого человека порой значат даже больше, чем помощь врача. Но они с Айсеном уже были тесно связаны на тот момент, и мальчику, способному ждать годами, держась лишь за призрак надежды на любовь, хватило скудных крох сознания, чтобы услышать его и начать бороться. Да к тому же, даже уйдя от него тем пасмурным утром в день ареста, Айсен — умирать не собирался, держался даже под пытками и во время не менее болезненного лечения, сдавшись апатии лишь тогда, когда все остальное отступило далеко за горизонт…

Равиль же совсем иное дело, а человек настолько странное и загадочное создание, что способен заболеть от дурного настроения, и в буквальном смысле слечь от горя или отчаяния. Что уж говорить о презираемом всеми юноше, которого изо дня в день открыто насиловали и избивали!

Да, иногда чаще всего не замечаешь именно того, что находится перед глазами! Решение Равиля свести счеты с жизнью было глубоким и искренним, судя по тому, как он порезал себя…

Бред конечно, но Айсен упоминал, что Равиль был влюблен в Грие… Однако Фейран, мысленно скривившись и подивившись такому выбору, сразу же отбросил от себя смутное, внезапно зародившееся побуждение: если бы мальчик торговцу был интересен, тот не остался бы в стороне и давно бы сам был здесь, ведь те же Луциато нашли их запросто!

А между тем о любвеобильном пройдохе Ожье ни слуху ни духу… Так смогут ли одни слезные молитвы Хедвы достучаться до отверженного юноши, и хотя бы дать ощутить на той жуткой грани, на которой он находился, — что Равиль не один и не безразличен кому-то?!

Сможет ли и захочет ли парень ухватиться за них, рискнуть снова…

Что ж, ответ можно было получить только способом эмпирическим. Да и необходимость постоянного дежурства у постели больного — оставалась не лирическими фантазиями, а насущной необходимостью: приступы удушья хоть и пошли на спад, но повторялись с завидной регулярностью, и его совет Айсену был искренен еще и потому, что с колыбельными еврейки — Равиль дышал ровнее и спокойнее.

Хотя как раз тут для эмоций оставалось мало места! До победы было еще далеко, и уважаемый лекарь Фейран аб эль Рахман был готов ко всему. Он отчетливо видел симптомы тяжелой мозговой травмы, потому не испытал и тени должной радости, когда состояние Равиля все же сдвинулось с мертвой точки.

В ту ночь дежурил Айсен. Услышав слабый шорох, похожий на шевеление, молодой человек вскинул голову от свитка, на котором писал:

— Равиль… — мягко окликнул он.

Серые, почти совсем бесцветные глаза смотрели прямо на него, и Айсен поднялся со скамьи:

— Равиль?! Пить хочешь? — когда никакого отклика как всегда не последовало, молодой человек лишь привычно проверил ладонью лоб больного, и умело сменил компресс на новый с резким запахом последнего Фейрановского «озарения».

Айсен терпеливо смочил потрескавшиеся губы юноши некрепким настоем с укрепляющими травами, потянулся проверить постель и… внезапно замер, увидев, как следивший за ним глазами Равиль отвернулся с обреченным вздохом, и сжал пальцами одеяло, укрывавшее его до груди.

Айсен замер — неужели?!

* * *

Каким бы законченным садистом не был покойный Магнус Фонтейн, и как бы зверски он в свое время не издевался над юным Айсеном, в том числе сильно разбив ему лицо, — осматривая очнувшегося Равиля, Фейран со смесью цинизма и искренности от души поблагодарил Бога, что по крайней мере храмовник не бил его со всей дури головой о пол или стены! Что ж, хотя бы этим он заслужил свою быструю смерть, и мэтр Ги профессионал высшего уровня в своем ремесле… А вот Равилю повезло куда меньше.

Юноша пришел в себя, и еще одна песчинка в часах упала в сторону жизни. Он все время спал, что в принципе не удивляло: и потеря крови, и болезнь, решившая сполна отыграться за все время, что ее игнорировали — в общем, все и сразу. Понятно, что сильная слабость должна была пройти не скоро, выздоровление не обещало быть ни быстрым, ни легким. Радовал уже хотя бы тот факт, что юноша вышел из глубокого забытья, реагировал, когда к нему обращались, открывая глаза, шевелился, двигал руками, что порадовало в особенности, указывая, что глубокие порезы не повредили непоправимо. Равиль даже попытался что-то сказать, но помня, чем закончилась предыдущая попытка, врач пока запретил ему напрягаться… Вроде бы, поводов для счастья было достаточно. Еврейка не просто ожила, забыв про собственную усталость, а как будто даже помолодела, скинув с себя несколько лет.

Не радовался только Фейран, чувствовавший себя примерно как полководец, выигравший решающее сражение, но неприятель почему-то не только не торопился сдаться, но и донесения о его действиях приходили какие-то странные.

Во-первых, лихорадка судя по всему доконала сердце юноши, без того измученное потрясениями, нервным и физическим истощением, и навсегда оставила ему после себя как минимум сердечную недостаточность. Про некоторые другие признаки пока не хотелось даже думать, как будто если он не назовет их, то эти последствия последнего избиения обойдут несчастного мальчишку стороной, хотя ничего невероятного в таком развитии событий не было, и что с этим делать многомудрый лекарь не знал… Но настоящее беспокойство вызывало другое.

Сразу после полученных ударов, Равиль еще соображал достаточно, чтобы успеть вскрыть себе вены. Позавчерашней ночью он тоже явно узнал Айсена, одновременно скорее всего проникаясь пониманием, что умереть ему не дали и теперь уже не дадут. Но утром растерянно и тревожно нахмурился, словно вовсе не понимая, что за человек перед ним. Дальше: при осмотре присутствие Хедвы оставило парня абсолютно равнодушным — и в плане того, что тетка приехала и ухаживает за ним, и в плане того, что она видит и дотрагивается до его обнаженного, исхудавшего до состояния скелета тела. Зато самые невинные прикосновения лекаря заставляли юношу вздрагивать и сжиматься, пока обернувшаяся пыткой процедура не закончилась очередным приступом.

Кое-как его удалось свести на нет, но проснувшись и увидев рядом с собой тихо плачущую женщину, Равиль разволновался так, что успокаивать его пришлось уже всем, удерживая рвущееся тело в шесть рук, чтобы юноша не повредил себе и заливая снадобьями. К счастью, скудных сил хватило не намного, но то, что последовало потом было еще страшнее: Равиль отвернулся от них и молча, без единого всхлипа заплакал.

Все трое избегали смотреть друг другу в глаза. Никто не решался первым озвучить жуткую истину, заключавшуюся в том, что шок психологический и травма оказались чересчур сильны для одного, пусть даже очень упрямого и сильного мальчика, и его рассудок оказался поврежден даже больше, чем тело… и самое страшное, что в этом тоже не было ничего удивительного.

Это и рассказывал Фейран Мадлене Кер, которые наравне с Давидом обеспечивали их в эти дни всем необходимым. Суровая госпожа давно сменила в отношении него гнев на милость, а со старшим братом при всей разнице в образе жизни в этот приезд они удивительным образом сблизились, и причина этому была одна — каждый по разному, они любили одного человека, чье счастье, как весеннее солнце, бескорыстно дарило свои лучи всем вокруг. И спокойная поддержка женщины, бессловное одобрение брата, необъяснимым образом помогли сейчас найти в себе самом силы и уверенность, чтобы чуть позже поддержать ласковым словом ли, жестом любимого, разделить чужую беду, давая и им возможность хотя бы перевести дух и собраться силами.

Он уже прощался с Мадленой, торопясь вернуться на свой пост, когда заметил выходившего вместе с Филиппом человека, и что-то непонятное, необъяснимое вновь кольнуло в груди при виде как всегда преуспевающего мэтра Грие…

Отстраненный кивок в сторону торговца, как и вопрос, не вызвали удивления у Мадлены. Естественно, что мужчины были знакомы, не говоря уж о том, что когда-то именно Ожье благополучно доставил в безопасное убежище замученного инквизиторами мальчика, ставшего ей приемным сыном, и ее непутевого деверя.

— Как говорится, — задумчиво заметила в ответ женщина, краем глаза вдруг отмечая, что Грие несвойственным ему нервным жестом тщательно расправляет рукава дорогущего кота, не переставая слушать ее мужа — уж если Бог кому помогает, то и потом не оставляет, а помогает Он тем, кто помогает себе сам! Со всем наследством, уже сейчас Ожье пол Тулузы скупить может, но большие деньги это большие заботы… Может он и прав, что решил с семьей переехать, куда повыгоднее. Да и сам знаешь какой у нас край, под Богом ходим… Хотя, где сейчас спокойно! Фесс…

Фейран что-то рассеяно отвечал ей уже у ворот, в дальнем уголке души все же привычно подосадовав на то, что им с Айсеном не удалось вернуться домой, к своей обычной установившейся жизни так скоро, как планировали.

Однако отвернуться от затравленного, загнанного как зверя юноши было бы оказывается даже не подлостью, а попросту убийством. Хорошо, конечно, что у Равиля есть настоящая семья, которая только рада будет о нем позаботиться, но как врач у постели больного, хаджи Фейран тоже не может с легким сердцем оставить свой пост хотя бы до тех пор, пока Равиль не придет в относительно безопасное и стабильное состояние, чтобы добросовестно передать его на чужие руки.

Тем более что разговор в этом ключе с Айсеном, мужчина даже не пробовал представлять. Настоящее солнце светит любому, кто на него взглянет, и если его синеглазый ангел хочет кому-то помочь, то Фейран будет только счастлив, если все получится!

Зато мэтр Грие, по-видимому, отнюдь не торопился вспомнить о жестоко использованном им с Ташем, перемолотом в жерновах корысти и низости мальчике, судя по всему решив для себя, что раз нашлось кому подобрать парня, — то с господина купца и спрос невелик…

Идя неприметными проулками к их временному пристанищу, мужчина мог только качать головой: про то, что сам он не подарок и наворотил такого, что еле расхлебали сообща, — объяснять и повторять не надо было. Пожалуй, только такое чистое сердце, как у Айсена и способно еще его любить… Без пафоса, безоглядно, преданно, открывая для обоих истинный смысл существования.

Но даже в самые безумные свои приступы ревности, Фейран не мог помыслить, допустить, что кто-то снова причинит его мальчику боль! Да, логика в том была весьма своеобразной и изощренной: с толикой наслаждения, от которой бесполезно отказываться, смотреть на слезы отчаяния любимого, но сунься тот же Грие чуть ближе тогда, и даже сам Магнус — в горло бы впился, чтобы захлебнуться теплой кровью негодяя, посмевшего причинить зло юноше! Так что… О нет, ревнует не тот, кто любит, ревнует тот, кто боится, что не любят его!

Однако ревность — это та же страсть, а всякая страсть — неистово кипит, как забытое ведьмой на огне варево. Зная норов торговца, тем более нужно было ожидать извержения Везувия…

А между тем, мэтр Ожье безмятежно хлопотал о делах, перевозил разросшуюся семью в Марсель, и даже обменявшись взглядами с тем, кто на его же глазах пытался зашить искромсанные руки беззвучно, но истово повторявшего его имя мальчишки, — только вежливо кивнул, здороваясь… И Фейран окончательно отбросил от себя тот слабый зародыш мысли, рассказать Грие о нынешнем состоянии Равиля и просить помочь.

Еще не известно, что было бы лучше для самого Равиля — новое потрясение, которое он не смог бы перенести просто физически, неизбежное разочарование потом, или… А что или?!

«Мы взрослые люди, в конце концов!» — Фейран резко развернулся в прямо противоположную сторону. Итог может остаться между ними, но разговор с Грие состоится, или он не лекарь, да и свои годы прожил напрасно!

* * *

Страшно и странно, парадоксально, но факт — юноша, несмотря ни на что всегда отчаянно боровшийся за каждый день, за каждый вздох, тогда, когда судьба его наконец вроде бы обернулась к лучшему, давая шанс на нормальную жизнь, оказался доведен до того, что захотел умереть… Только совсем не боль и насилие его сломали! Как ни ужасно это звучит, но их в прошлом Равиля было достаточно, чтобы привыкнуть и приспособится.

Однако раньше никогда и никто не касался его сердца, а сейчас, когда мальчик рискнул довериться и приоткрыть душу, — она оказалась подло растоптана, и именно это продолжало убивать его дальше наравне с травмой и болезнью!

По всей видимости, оба мужчины мыслили примерно в одном направлении, поэтому Фейрану не пришлось идти долго, и Ожье нагонял его сам. Правда, один из них постепенно все больше замедлял шаг, а потом и вовсе замер, словно наткнувшись на нечто невидимое, и отвел взгляд от лекаря в сторону, пряча глаза. Изумленный манерой, совершенно не свойственной самоуверенному подчас до бесцеремонности торговцу, Фейран сделал за него несколько оставшихся шагов, и с каждым из них замечал то, что опровергало его поспешные выводы о спокойном благополучии Грие.

Нет, в светлой гриве не прибавилось скорбной седины, а горе не согнуло мощные плечи. Просто внезапно как-то резче проступили все линии, сделав острее рубленые черты, а по верху легло плотное душное покрывало теней. Когда же Ожье все же нашел в себе силы посмотреть в лицо тому, кто принял последний вздох его рыжего лисеныша, то Фейран, хотя не мог знать его мыслей, — едва не отшатнулся. Глаза мужчины были как поддернутое инеем пепелище, и у ресниц тихо звенели невидимые льдинки, как застывшие от ледяного ветра слезы…

— Какое-то дело ко мне? — осторожно и несколько холодно поинтересовался Фейран, вместо накипевшей в груди бури негодования.

Мало ли, может у Грие дорогая жена внебрачного ребенка ждет или с законными детьми какая беда приключилась, и лекарь понадобился… Всякое бывает, и не угадаешь, что за забота подкараулила мэтра, а он тут носится с любовью какого-то умирающего пацана, на которого торговцу чихать было с высокой колокольни.

— Да… — тихо откликнулся Ожье. Голос дрогнул, вовсе ввергая Фейрана в ступор от удивления: что могло такого рокового приключиться с человеком, который на растерзанного мерзавцем мальчика посмотрел, развернулся и ушел?!

— Да! — как прежде решительно заявил Грие, все-таки справившись с собой. — Я хотел спросить, где похоронен Равиль!

После этого ошеломительного сообщения Фейран только краем сознания отметил, что до сих пор он удивлялся происходящему как-то не всерьез, и только теперь может судить, что значит это слово. Он был настолько поражен вопросом торговца, что со всей злости ляпнул первое, что пришло в голову, умудрившись сделать ударение сразу на всех словах:

— Слава богу, нам его хоронить не пришлось!

Однако, после долгой паузы, Ожье только скрипнул зубами, тяжело глядя на опомнившегося и понемногу начинающего складывать два и два врачевателя:

— Понимаю… родственники… — и вдруг совсем неуверенно и даже где-то застенчиво, умоляюще и робко прозвучало. — А они ничего не говорили где? Ведь не может же, чтоб в Италию повезли…

— Да кого повезли?! — Фейран окончательно впал в прострацию от неожиданности. — Какая Италия?! Равиль жив, в доме Жермена, Луциатто при нем, а состояние такое что его трогать нельзя, а не то что везти!

То, что произошло с Ожье дальше, — можно описать лишь избитым сравнением «удар молнии»: на какой-то момент мужчина замер, более всего напоминая статую из белоснежного мрамора… А потом рванул за плечи опешившего врачевателя так, точно хотел вытрясти из бренного тела бессмертную душу:

— ЖИВ?!! Равиль… Жив?!! Где?!! — дар связной речи полностью покинул торговца.

Зато Фейран, быстро сопоставив все возможные догадки, полностью пришел в себя, наконец начиная понимать ситуацию: кажется Равиль Грие более чем не безразличен. Правда, к добру это или к худу теперь и где же его носило раньше — бог ведает! Так что раскрывать объятия и успокаивать разошедшегося не на шутку мужчину Фейран не торопился, плавным движением высвободившись из захвата.

— Я не стану ничего говорить, пока ты не успокоишься, — непривычно жестко осадил он Ожье. — И никуда не поведу. Рядом с Равилем сейчас дышать осторожно надо, а не орать и распускать руки!

На Грие его слова подействовали как ушат ледяной воды: мужчина не просто отпустил лекаря, он буквально отшатнулся, немедленно разжимая пальцы, но продолжая ищуще заглядывать в лицо.

— Равиль… жив?! — последнее он почти выдохнул, боязливо-робко, как будто его неосторожное упоминание могло обернуться катастрофой, или лекарь был бы способен шутить подобными вещами.

— Еле жив! — без обиняков отрезал Фейран, не оставляя шансов всяческим возможным иллюзиям. — Он до сих пор в тяжелом состоянии и… это не уличный разговор.

Однако Грие не услышал его намека. Впрочем, похоже, что он вообще не расслышал ничего, кроме беззвучно повторяемого короткого и емкого слова, означавшего что рыжий лисеныш где-то есть под этим небом, дышит, ходит, что его сердечко где-то бьется… Мальчик жив!

Следующий его поступок заставил Фейрана серьезно усомниться уже в рассудке торговца: богач, делец, разгуляй душа, способный любого за пояс заткнуть и словом и делом, вдруг качнулся, медленно опускаясь на колени, там же где и стоял, глядя на ошеломленного лекаря глазами побитой бездомной собаки:

— Прошу! Увидеть его… только увидеть. Пожалуйста…

Фейран не выдержал бы ни этого взгляда, ни безнадежной мольбы в нем даже если бы изначально не собирался говорить с Грие о том же самом! Он слишком хорошо знал, что это такое, когда своей жизни уже не жалко за один взгляд на любимого, потому что без него она пуста и бессмысленна, превращаясь в жалкое никчемное существование! Только ему когда-то было все же позволено целовать холодные пальцы Айсена, всматриваться с надеждой в бледное лицо любимого, гладить его волосы и шептать его имя, с горечью зовя обратно в мир живых. У него была бесценная привилегия быть рядом с самым дорогим человеком, разделить на двоих жуткую ношу, забирая у него хоть капельку боли…

Как много это значило по сравнению с равнодушной констатацией смерти: безликим отзвуком никогда не стихающих сплетен толпы, приговором, который уже приведен в исполнение, вот только кровь продолжала бы бежать по жилам самой страшной пыткой… Сама мысль о том, что Айсена могло бы не быть сейчас, — нет, не встревожила, не кольнула сердце, — просто остановило его на краткий, но ощутимый миг!

И отвернувшись от казалось бы сверх меры удачливого, преуспевающего, самоуверенного мужчины, стоявшего сейчас перед ним на коленях, в грязи, посреди улицы, Фейран вдруг тоже взглянул на ставшие его самым страшным кошмаром дни совсем иначе. Ведь тогда он все равно оставался со своим синеглазым солнышком, и они были вместе.

— Встань! Встань же… — тихо проговорил Фейран, как только ему удалось справиться со сведенным горлом. — Я провожу. Только с объяснениями и выяснениями придется повременить…

* * *

Как причудливо порой переплетаются нити в узоре судеб! Неприкрытая похоть Грие к такому же мальчику для утех, когда-то открыла Тристану Керру глаза на собственное влечение, приведя тернистой дорогой к счастью любви. Мэтр Грие тоже вряд ли мог представить, что лекарь Фейран, к которому он всегда относился с долей насмешки из-за противоречивых свойств характера, будет держать в руках смысл его жизни… И тем более, что этот смысл окажется сосредоточен в рыжем парнишке с клеймом общей шлюхи на пояснице!

Что уж теперь вопить, что это неважно, что в отличие от Таша ни разу не попрекнул его борделем, куда какая-то мразь продала 16-летнего мальчишку! Просто потому, что это не правда…

Видно, все равно пробрался в глубину души маленький подлый червячок, затаившись там, и тихонько отравляя все вокруг себя. И его присутствие чутко уловил Равиль, вынужденный и привыкший подстраиваться под хозяев, чтобы выжить. Он ведь не столько к свободе стремился, совсем не независимость отвоевывал, кинувшись учиться всему что видит, и рьяно хватаясь за любую работу… Мальчик лишь пытался доказать одному слепому дураку, что чего-то стоит, добивался похвалы и внимания так, как сам Ожье ему и подсказал, первым же вопросом после имени поинтересовавшись, что оголодавший и запуганный парень, еще не понимающий, что его не будут убивать и насиловать без оглядки, — умеет делать кроме постели, как будто прислугу нанимал… А полюбив, мальчик, у которого согласия-то никто никогда не спрашивал, тем более боялся и не знал, как доказать это, чтобы поверили и приняли.

Ему и не верили: с первого же раза, когда юноша пришел к своему покровителю и защитнику, признаваясь в своем желании, как умел, как научила его жизнь… В последнее время постоянно вспоминалось, перехватывая дыхание, как трепетно легли на грудь ладошки, забираясь под рубашку, и прижавшийся к нему лисенок, осторожно потянулся за поцелуем… Словно говоря каждым вздохом — вот он я, твой!

Только мэтр Грие не нашел ничего умнее, чем предположить, что бывший раб лишь пытается «по привычке» расплатиться телом за внезапно свалившуюся свободу, правда, великодушно за это не обвиняя! Потом попрекал, что мальчишка тянется хоть к какой-то ласке, когда о любви он Ожье уже в лицо кричал от разрывающей сердце боли… Такой сильной, что в буквальном смысле терял от нее сознание.

Что ж, некоторым нужно потерять сокровище, чтобы узнать насколько оно было ценным, и понимание чем, прежде чем умереть, изо дня в день жертвовал Равиль, ради его благополучия, кем он должен был чувствовать себя, истекая кровью на грязном полу после всех унижений и бездумно кинутой в сердцах «дешевки», — резало острее ножа, кромсало сердце, оставляя не менее глубокие раны, чем те, что были на тонких руках малыша в роковую ночь… Но Ожье приходилось жить дальше, заниматься насущными делами, в том числе решая дела с Барнаби, и молча нести на плечах это самое страшное наказание. Жить со знанием, что именно ты измучил любимого, отбросив его в круговорот ада, и став причиной его смерти!

И даже теперь, услышав, что мальчик жив, — какое «прости», какие объяснения способны были вместить в себя подобное, перевесить его втоптанную в грязь душу? — Ожье шел за лекарем молча, потому что даже не пытался подобрать слов…

И оказался прав, потому что они были более чем неуместны вовсе даже не по причине душевных терзаний! Ожье не знал и не думал, что ожидает увидеть — все застилала мысль, что любимый лисеныш, которого он так долго считал умершим, — спасен. Пусть не им, но спасен, да и злобная тварь тоже больше не сможет причинить ему вреда, и никаких денег на это не жалко! Фейран, правда, несколько раз порывался рассказать мужчине о состоянии здоровья юноши и своих опасениях, но стоило Грие поднять на него больные от тоски глаза — осекался, давая время справиться с собой.

И потому, несмотря на строгое внушение лекаря, перед тем как впустить его в комнату больного, потрясение стало страшным!! Ожье почему-то не смог пройти больше одного, первого шага через порог под встревоженным взглядом усталого Айсена, а потом ощутил что практически сползает по стене на пол, впервые за свои годы будучи близок к пресловутому обмороку…

От того Равиля, которого он помнил, не осталось ничего! Даже волосы потускнели, утратив присущие им золотистые отблески, и местами слежались, хотя юноша был аккуратно причесан. Лихорадка иссушила его тело, обтянула кожей заострившиеся скулы и торчащие в вороте сорочки ключицы так, что мальчик казался прозрачным, и рядом с ним на самом деле было страшно даже дышать. Его бледность трудно было назвать бледностью в обычном понимании слова, — казалось, что он просто утратил все краски жизни, даже губы стали бесцветными, а стрелочки ресниц смотрелись неестественно темными. Дыхание было настолько слабым, что уловить тихое колебание груди едва удавалось. Тусклый взгляд из черных провалов глазниц был обращен на еврейку, которая с уверенной осторожностью кормила больного с ложечки теплым бульоном.

Юноша со вздохом опустил веки и отвернулся от очередной порции.

— Еще чуть-чуть, — мягко заговорила женщина, — тебе очень нужно поесть!

Равиль с видимым усилием послушно раскрыл глаза, оборачиваясь к ней. Все его силы ушли на то, чтобы проглотить еще две или три ложки, и появления в комнате лекаря, а тем более так и застывшего у дверей Ожье, он попросту не заметил.

Но последний и не делал попыток обратить на себя внимание, к тому же удержав за руку Фейрана и торопливо качая ему головой. Ожье смотрел, как женщина не настаивая больше, отставила тарелку, обтерла лицо юноши салфеткой, поправила подушки, чтобы он лежал удобнее, и снова села рядом беря в ладони истончившиеся пальцы с узлами суставов.

— Бедный мой мальчик! — Хедва легонько поглаживала волосы юноши, ласково проговаривая ему. — Ничего… ты поправишься! Все будет хорошо, все образуется… И ты еще увидишь свой дом, в котором все тебя очень ждут…

Ожье смотрел от порога на измученного болезнью, обессиленного мальчика, а по застывшему лицу мужчины беззвучно катились слезы.

— Уснул, — Хедва с грустью улыбнулась и поднялась, осторожно расправив одеяло вокруг юноши.

Забрав почти полную тарелку, она вышла, давая возможность еще одному человеку, которому оказался не безразличен Равиль, справиться с болью без свидетелей.

И сделала это как раз вовремя, чтобы услышать окончание короткого разговора между Айсеном и Фейраном.

— Ты зря привел сюда Грие, — как-то тускло заметил Айсен несколько раньше.

— Думаешь? — возразил Фейран, бездумно глядя в окно на сияющий солнечный день. — Он стоял передо мной на коленях, чтобы его увидеть…

Кто «он» и кого «его» — уточнять не требовалось.

— Я не об этом.

— Что случилось? — нахмурился Фейран.

— Нет, нового приступа не было! — успокоил его Айсен, сразу же опять помрачнев. — Равиль спал спокойно, после того как ты ушел. Когда проснулся, даже заговорил…

Молодой человек запнулся на мгновение, прикусив губу.

— Попросил попить. И… спросил мое имя, кто я… а потом спросил, как зовут его!

— Может быть, так будет даже лучше? — тихонько заметила подошедшая Хедва. Скорее себе, чем другим. — Он не будет помнить этого… человека. Не будет помнить о боли, насилии и позоре, не будет помнить о рабстве…

— Это не выход, — возразил Фейран, устало опускаясь у стола, и признался. — Я ждал чего-то подобного, но не из-за ударов по голове, хотя они бесспорно могли повлечь нарушения памяти… Но тогда бы Равиль сразу не помнил ничего и никого, а он точно узнавал Айсена и вас! Вероятнее всего, в глубине души он просто не хочет помнить того, что с ним было… Но, боюсь, что от кошмаров и приступов его это не избавит.

Хедва приняла новый удар, не дрогнув. Только заметила после паузы:

— Что уж теперь рассуждать… Лишь бы Равиль поднялся на ноги, а на кого опереться у него есть!

* * *

…Равиль не помнил этого, но по всей вероятности чувствовал, что впервые в дни слабости — он не оставлен один на один с немощью. Он был чист, накормлен, присмотрен, за ним ухаживал лекарь и люди, называвшие себя его родными и друзьями…

Это было слишком много сейчас, чтобы пытаться понять, но просыпаясь, юноша попробовал улыбнуться Хедве, едва не сведя ее с ума от счастья. Огорчать хлопотавшую вокруг него добрую женщину не хотелось, и Равиль послушно проглотил почти все, что она ему давала.

— Умница! — горделивая похвала его достижениям была приятна, но еще приятнее отозвалось ласковое касание теплых рук.

Утомленный юноша прикрыл тяжелые веки: сквозь дрему он слышал, как она говорила что-то еще, такое же согревающее, как и ее ладони, а потом тихонько поднялась, шурша юбками и еле слышно звякнув посудой… Это было так правильно, обыденно, почти успокаивающе, но не спрашивая разрешения, слезинки поползли из-под опущенных ресниц — Равиль боялся оставаться один.

Почему-то казалось, что если рядом не будет кого-то из этих людей, то случится что-то ужасное. Непоправимое. Беда, которую уже не повернуть вспять никакими усилиями… Но сон наваливался тяжелой каменной глыбой, не оставляя возможности выкарабкаться на его поверхность из темной засасывающей глубины.

Ад на одного, в котором не было «слез и зубовного скрежета», — просто не оставалось места. Только пробирающий холодом мрак и тишина…

Тишина была живая. Она была еще хуже, чем кошмар! Она тянула цепкие жадные щупальца отовсюду, безжалостно вгрызаясь в самое больное… Она была как голодная раззявленная пасть в ожидании добычи, а юноша только и мог, что бессильно плакать перед лицом неизбежного. И случилось так, что тишина наконец окликнула его по имени…

Равиль глубоко втянул в себя воздух, но две привычные уже сестрицы-мучительницы вдруг свились в единый клубок непрерывно шевелящихся змей, вылепляя как придирчивый гений-скульптор единый образ, величаво и уверенно выходящий навстречу сжавшемуся в комочек голому мальчишке. Тьма резанула по живому, возвращая ему вдруг разом все краски мира: горько-соленый вкус у губ, запах сырости и пыли, огонь боли, превративший живое тело в подобие остывающего пепелища чьего-то покинутого дома… Во сне, юноша судорожно сжал покрывало, зная до малейшей детали, что последует дальше.

Будто освященная его слезами, неясная фигура совсем выступила из безмолвия, но лица по-прежнему разглядеть было невозможно. Каждый шаг его отдавался в бесстыдно распятом сердце юноши колоколом набата… А Он приближался до тех пор, пока не остановился и это стало мучительнее всего!

Если Ему не хватило просьб истекающего слезами сердца — то, чем он был сейчас, Равиль полз, протягивая плачущие живой кровью руки, но когда ухватился наконец за край тяжелой, шитой слепящим золотом полы и взмолился:

— Пожалуйста, не оставляй… Пожалуйста, кем угодно для тебя буду, — не оставляй!!! Только с тобой… Знаю, не достоин… Пожалуйста, у твоих ног… руки твои целовать…

Пинок!

…Больной юноша взметнулся на белоснежных подушках с беззвучным криком. Захрипел страшно, увидев над собой лицо и узнав наконец одолевавшего его демона безысходной тьмы.

Хедва, Фейран и Айсен влетели в двери спустя доли минуты, оттолкнув не противившегося Ожье, и в три пары слаженных рук держали высохшее корчившееся тело, вливая в недужного юношу лечебные настои, проговаривая на три голоса слова утешения. В конце концов, Равиль утих, а Хедва осталась сидеть подле него и гладить померкнувшие пряди…

Фейран был вынужден признать свою врачебную ошибку: как одно простое лекарство способно по-разному подействовать на двух разных людей в зависимости от каких-нибудь условий, так и в отличие от их с Айсеном истории, появление Грие вовсе не стало путем к выздоровлению Равиля. После злосчастного приступа в присутствии белого как мел Ожье, юноше резко стало хуже. Он провалился в свои кошмары, вернувшись туда, откуда начался его путь в бездну инферно — в бреду его снова тянули десятки чьих-то грязных рук, распяливая беззащитное тело на забаву похоти, и едва один из безликой массы клиентов выходил из него, как его место занимал другой. Лица были только у двоих: вместо хозяев борделя, Таш и Грие сидели за накрытым столом, и если довольный Ксавьер с ехидной улыбочкой пересчитывал деньги, то Ожье просто смотрел, а потом отворачивался и уходил… Равиль больше не звал и не молил. И не кричал — от такой муки уже не кричат.

Настоящий Ожье все это время тоже был здесь. Заканчивая обыденные заботы, отправив наконец жену в новый дом и потихоньку переводя туда же в Марсель часть дел, подготовив очередной «взнос» в молчание Барнаби Ракушечника и его людей, он возвращался в неприметный домик в предместьях, где другие люди упорно боролись за жизнь переломанного жерновами судьбы юноши. Он действительно просто садился, — там, где даже приходя в себя, Равиль не мог его видеть, — и смотрел, молча принимая свое персональное наказание. Видеть его и знать, что не имеешь права даже немного облегчить его страдания…

Если уж невольно сорвавшееся с губ имя могло причинить столько вреда!

Застыв изваянием из теней, он смотрел, как Хедва ловко кормит больного или обтирает его обессиленное исхудавшее тело, как дежуривший Айсен смачивает губы юноши водой, меняет компресс, сосредоточенный лекарь снимает бинты с изуродованных рук, на которых навсегда вырезана печать человеческого бездушия… Это еще пару дней назад казалось, что нет ничего бессмысленнее и страшнее, чем мир без лисенка и знание, что именно ты стал причиной его смерти, и тем более не мог представить, узнав о спасении юноши, что однажды робко заглянет мысль — лучше бы умер! Тихо отмучился бы, избавившись наконец от боли, которую были не в состоянии вместить ни тело, ни разум!

Можно представить себе что-то более кощунственное, чем пожелать смерти любимому?

На некоторые вопросы — лучше не знать ответа!

Ожье тоже часто вспоминал те дни, когда его «Магдалена» уносила на юг умиравшего мальчика и не отходившего от него ни на минуту врача… Он завидовал им тогда, еще не ведая до дна ту пропасть, которую смогли пережить оба, и тем паче завидуя теперь! Особенно то и дело натыкаясь на неприметные отблески чужого счастья: вот усталый Айсен заснул у камина, привалившись головой к плечу любимого… Многомудрый лекарь сейчас сам безапелляционно отправится в царство Морфея, и бессознательно устраивается поудобнее, уткнувшись своим вечно брезгливым носом в волосы его возлюбленного. Айсен выкладывает в хлебницу ароматные булочки Риты Шапочки, а потом они вдвоем тихо говорят на арабском, что князь Тэнер наверняка уже вне себя, и решил, что они сбежали из Фесса от его строгого ока… Почему-то оба только смеются.

ПОЧЕМУ?!!

Почему они смеются, когда медленно умирает твоя душа и почему они имеют наглость быть счастливыми?! В чем секрет, которого ты так и не сумел найти и потому — сейчас бесполезным ненужным наблюдателем торчишь в углу, когда другие унимают очередной припадок…

Но кажется, — Равиль вздохнул чуть легче! Проклятый Кер говорит, что жар спал! И понимаешь, что счастье — это тихонько, чтобы не потревожить, не дай бог! — коснуться губами иссохших пальцев на плотном узорчатом одеяле.

Можно бесконечно долго описывать каждую бессонную ночь, проведенную Хедвой у постели племянника, что даже Айсену не всегда удавалось убедить ее отдохнуть, пока он сам присмотрит за больным юношей, можно скрупулезно перечислить все средства, которые применял лекарь, в глубине души все более склоняющийся к тому, что ожидать следует самого неутешительного развития событий. Можно удовлетворенно подсчитывать каждое из молчаливых «моя вина» от абсолютно бесполезного сейчас Ожье ле Грие, позлорадствовав над запоздавшими душевными терзаниями… Можно. Но не так уж нужно, а в последнем вовсе нет никакой необходимости!

Достаточно сказать, что наверное, все же существует пресловутая, затасканная всем кому не лень, а кому лень — тем более, вещь, как сила любви, потому что на определенном этапе стало отчетливо заметно, что именно в присутствии еврейки Равилю становится легче. Под обычную колыбельную, которую от века поют матери ее народа своим детям, юноша затихал, забываясь пусть болезненным, но все-таки сном, а не бредовым кошмаром. Именно ей удавалось уловить и удержать слабую искорку сознания, чтобы надеясь, что он все же поверит, снова повторить мальчику, что он нужен, что его любят, за него боятся и плачут о нем… Ну или хотя бы просто накормить жидкой постной болтанкой, которую только и мог сейчас принять его организм.

И именно ей достались его первые осмысленные слова: Равиль едва мог удержать веки открытыми, но увидев подле себя женщину, чье согревающее присутствие ощутил даже в забытьи, прошелестел едва различимо:

— Пожалуйста, не отдавайте меня им больше… не пускайте ИХ, — и всхлипнул, — мне больно…

— Никому не отдам! — истово подтвердила Хедва, успокаивающе поглаживая провалившиеся виски и лоб юноши. — Ты мой мальчик, я теперь всегда буду с тобой и никому не дам пальцем тронуть!!

Черный яростный гнев, рядом с которым всяческие порывы, приписываемые еретикам и ведьмам Святым Трибуналом — бледнели и не выдерживали сравнения, помог женщине сохранить выдержку. Она ласково успокоила юношу, убеждаясь, что он вновь заснул и заснул спокойно, и только после того позволила прорваться наружу когтями рвавшей живую плоть боли. Аккуратно прикрыв за собою дверь, Хедва просто сползла по стене на пол, беззвучно, бессловно содрогаясь одновременно от слез и ярости:

— Мальчик мой… Бедный мой мальчик…

В таком положении ее и нашел Айсен спустя почти час. Разбуженному Фейрану пришлось уже женщину отпаивать своими настойками, обрабатывать искусанные до крови губы, разбитые о доски руки, расцарапанные собственными ногтями.

Впрочем, рано или поздно, срыва следовало ожидать — такое, что творилось с Равилем, не проходит легко ни для кого…

— Что-то произошло? — раздался от входа деревянно неживой голос: вовремя для одной, потому что никуда не девшаяся боль наконец нашла себе достойную мишень, и совсем не вовремя для другого.

Опираясь на подлокотники кресла, в которое ее усадили Фейран с его возлюбленным, Хедва медленно поднялась, испепеляя взглядом ничего не понимающего и постепенно бледнеющего в ожидании худших известий Ожье. Женщина наступала, массивный торговец же пятился от нее, не отрывая взгляд от ее горящих глаз.

— Вы! — наконец выплюнула она. Открывающаяся в другую сторону входная дверь остановила это странное движение, и палец еврейки ткнулся почти в лицо. — К сожалению, я не могу разобрать по камешку каждый дом, где издевались над этим ребенком… Но кое-что сделать могу! Если кто-то из вашей гнилой семейки, а тем более вы — еще раз приблизитесь к моему племяннику ближе, чем на сотню лье — я клянусь, что перегрызу вам глотку собственными зубами!

— Что, дьявол меня разбери, произошло и по какому праву… — рявкнул Грие, глядя поверх нее на не менее ошеломленных Айсена и Фейрана.

Точнее попытался рявкнуть.

— Тихо!! — низким тоном прошипела еврейка, не отрывая от него горящего взгляда. — В доме, кажется, больной! Что до прав — я имею их полный пакет с соответствующими печатями и подписями, а если вам требуются еще объяснения — их исчерпывающим образом дал сам Равиль! Или ваше имя недостаточно часто повторялось в его кошмарах, которые, кстати, ваше же появление и вызвало?!!

Это был выстрел без промаха. Глиняные ноги колосса подломились и на какой-то момент показалось, что Ожье в самом деле сейчас упадет… Но это было обманчивое впечатление, как и большинство всех впечатлений.

— Я прошу, — обратился мужчина все так же поверх головы не отличавшейся высоким ростом Хедвы к лекарю любимого и брату старого друга, — если что-то понадобится… или случится… сообщите мне!! Я буду ждать и никуда не уеду.

У женщины даже дыхание перехватило от злости, и она нанесла последний удар, по прежнему не повышая голоса, от чего он звучал совсем сдавленно:

— По какому праву ВЫ смеете это просить?! Вы Равилю — никто! Вон!!!

И как только за Грие захлопнулись двери, повалилась на пол, разрыдавшись на плече у подскочившего к ней Айсена.

* * *

Ожье ле Грие не нужно было задаваться вопросами, когда и почему его более чем успешная жизнь превратилась в бесконечные метания по неразрывному кругу чистилища.

Почему чистилища? Потому что в этой жизни в принципе, грешил он много и со вкусом, не утруждая себя покаянными молитвами, чтобы требовать себе иного воздаяния чем теперь. Однако Ад вроде как подразумевает беспрерывную огненную муку, так что как еще возможно назвать существование, в котором едва успев притерпеться и свыкнуться с болью, когда от сердца откалываются пласты толстого панциря, а следом начинает сходить лоскутами кожа, обнажая нечто, чего раньше в себе не подозревал, — как с резкой вспышкой искр привычная уже боль уходит, чтобы из их пепла фениксом родился новый палач, карающий душу неотвратимым ударом меча правосудия…

Ожье не доводилось прежде замечать за собой склонности к религиозному мистицизму и излишней впечатлительности, однако до определенного момента, он точно так же не мог представить даже сколько оттенков может иметь боль. Оказывается, она может быть едкой, как идущая горлом желчь, чтобы смениться тупой и ноющей, как неудачно сросшаяся кость на сырую погоду. Может стать всплеском пламени, чтобы выжечь все, до чего смогла дотянуться… Гноящейся воспаленной раной, исподволь разъедающей плоть и отравляющей кровь прокаженного, чтобы в какой-то момент обернуться тупым ножом безумного хирурга, кромсающего на живую. Боль неизлечимо больного, который ждет смерти как избавления, но малодушно цепляется за жизнь, не желая смиряться с тем, что ты ничем не отличаешься от прочих, а чудес давно не бывает…

За те дни распятия бессилием и собственной никчемностью, что протянулись от «Он жив!» Фейрана, до исступленного «Вон!» измученной Хедвы, Ожье понял по крайней мере одну банальнейшую истину: иногда жить гораздо труднее, чем умереть.

Если бы он мог себе позволить предать еще и других людей, которые тоже определенным образом от него зависели, ту самую семью, за которую тоже бесшабашно взвалил на себя ответственность, наплевать на собственных детей, только ради появления которых и женился, и которые уж точно не причем во всей этой истории, мог бы позволить себе струсить окончательно и сдаться, решив для себя, что лучше погост, чем ноша вины без права на помилование… Задавился бы однажды утром на каком-нибудь шпагате, вернувшись в контору из скромного домика в предместьях, ставшего вместилищем скорбей. Но увы, к его великому сожалению, такой роскоши как самоубийство, мужчина себе позволить не мог, хотя бы просто потому, что не заслужил поблажек! Их и так было достаточно.

А заслужил он это тоскливое изматывающее ожидание, не смея уже даже возмутиться, и настоять на том, чтобы видеть того, для кого все пресловутое «добро» обернулось таким злом, что не пожелаешь и врагу, если хочешь спать спокойно, и вовек не расплатишься!

Грие ничуть не удивился, когда на пороге его кабинета, пробуждая нелепое чувство «дежавю» возник Айсен, осуждающе передернув плечами при виде удобно стоявшей на столе прямо под рукой початой бутылки.

«А вот и нет, мой карающий серафим! — с горечью усмехнулся про себя мужчина, встречая взглядом торжествующе сияющую ангельски чистую синеву его глаз. — Ты тоже можешь ошибаться!»

Он не был пьян. Вообще не понимал, зачем открыл этот коньяк, потому что подобный способ забыться уже давно не приносил облегчения, и тратить понапрасну благородный напиток было глупо. Ожье молча ждал вердикта, потому что Айсен после всего происшедшего не пришел бы просто так, поболтать о старых деньках.

«Ну же, вестник-архангел, скажи мне! Какая я тварь и дрянь, потому что все остальное уже было сказано до тебя тем, кто сейчас солгать и притвориться не может…

Об одном прошу: не щади!»

Айсен не спешил начинать разговор, как никогда внимательно и глубоко всматриваясь в давнего знакомого, и Ожье не выдержал первым, спрашивая о единственно главном:

— Как он?

— Лучше, — серьезно отозвался молодой человек, успокоив немного его тревоги своей искренней тихой улыбкой. — Правда, лучше! Равиль в сознании и вполне ясном, даже начал нам отвечать. Новых приступов не было, хотя… Фейран опасается, что пусть и не такие сильные, но… они будут преследовать его еще долго.

Если не всю жизнь, и это не пустые домыслы, — закончил про себя Айсен, умолчав до поры о еще одной немаловажной детали.

— Я понял, — глухо прервал его мужчина, сделав нетерпеливый жест рукой, отчего бутылка упала на пол, но поднять ее никто не поторопился, и густо-янтарная жидкость постепенно окрашивала половицы. — Я больше не приду и его не потревожу!

— Я уверен, что это временно, — помолчав, неожиданно мягко заговорил молодой человек. — Ему нужно набраться сил и немного придти в себя. К тому же, Фейран говорил, что у Равиля ослаблено сердце, и его действительно нельзя ничем волновать…

Ожье только скрипнул зубами, отчетливо расслышав, что именно стояло за сдержанной осторожностью Айсена: за его беспечальное существование рыжий лисенок заплатил тем, что вовсе не имеет никакой цены, а счет все рос! Равиль никогда уже не будет прежним, и это касается не только его душевных ран, но и обычного телесного здоровья.

— Если ты тоже пришел просить меня больше не появляться рядом с ним, то я уже сказал: в этом нет нужды, — тяжело проговаривая каждое слово, безжизненным тоном сказал мужчина. — Я ничем больше его не побеспокою!

Айсен задумчиво покачал головой:

— Вы ошибаетесь! И до целей моего визита, и во всем остальном. Какое право я имел бы что-то требовать от вас и лезть с советами…

«Право? Да самое простое — ты свою любовь сберег, мальчик, никому пальцем тронуть не дал! Да и лекарь твой… не знатен, не богач, по большому счету ничего, кроме скальпеля да пробирок за душой нет, а протяни кто к его любимому руки — отгрыз бы и не церемонился! Есть чему поучиться, да поздно. Задним-то умом все умны…»

Между тем молодой человек все так же мягко продолжал:

— Вы ведь любите его! Это бросается в глаза. И неужели после того, что произошло, что мы все слышали в той или иной степени, — нужны еще какие-либо подтверждения, что Равиль любит вас! Или, — это было нелегко допустить, — вы еще продолжаете его за что-то винить? Но любой человек может совершить ошибку, тем более решив, что в его жизни надежды уже быть не может!

Ожье вздрогнул от его укоризненного вопроса и вскочил, заметавшись по кабинету.

— Боже упаси!!! — мужчина остановился, навалившись на подоконник, и глухо уронил. — Но как видишь, одной великой любви не всегда бывает довольно… А чудеса только подтверждают, что избранных не так уж много!

Айсен вначале изумленно приподнял брови, а затем нахмурился:

— Забавно! Даже смешно, если бы не было так страшно! Почти слово в слово тоже самое мне сказал Равиль в тот вечер в ратуше…

Ожье содрогнулся и резко развернулся, впившись в него глазами.

— Я повторюсь, что не имею права судить и навязывать решения, — Айсен пожал плечами. — В конце концов у вас семья и дети… А Равилю сейчас нужна вся любовь, целиком, а не половинка с визитами вежливости или четвертинка из красивых обещаний. Однако ставить перед выбором — семья или он — было бы верхом самонадеянности: есть вопросы, которые человек решает за себя только сам. Я пришел лишь за тем, чтобы сказать, что вас с Равилем связывает слишком многое, чтобы это получилось легко переступить или вычеркнуть! И я уверен только в одном: когда Равиль достаточно окрепнет, вам необходимо будет встретиться с ним и объясниться!

Молодой человек помолчал, подбирая слова, и затрудняясь высказать одну из главных проблем. Ожье его не торопил.

— Конечно, у Равиля тоже теперь есть семья, которым он дорог, а это многое значит, — медленно проговорил Айсен, словно бы нащупывая путь, — но помочь друг другу перейти эту реку, чем бы не закончилось все в итоге, — можете только вы двое! Тем более… — он впервые отвел глаза, — когда я сказал, что Равиль в ясном сознании, это значит, что он понимает, что происходит вокруг, не путает день с ночью, и не мечется в кошмарах, принимая их за явь! Но Равиль ничего о себе не помнит.

Несколько минут мужчина просто смотрел на Айсена, как будто тот вдруг заговорил на языке бедуинов и он силился понять его слова… А потом, прикрыв глаза, в изнеможении сполз в кресло.

— Господи…

— Это не безумие! — быстро заговорил молодой человек. — Он не превратился в растение с простейшими позывами! Фейран считает, что дело в том, что Равиль не хочет помнить о своей боли, и теперь я тоже вижу, что он прав! Он сам закрывает от себя свою память, но она сторицей возвращается в этих проклятых припадках, и если отвернуться от язвы, делая вид, что ее не существует — болезнь от этого не исчезнет! — Айсен уже стоял, опираясь на стол между ними. — Чтобы выздороветь и начать новую жизнь, ему НУЖНО будет прежде встретиться лицом к лицу со старой! Принять и переступить ее! И мне почему-то кажется, что вы — самый первый человек, который может ему в этом помочь…

Повисшее после его пылких слов молчание можно было резать ножом.

— Ты ошибаешься… — выдавил наконец сквозь зубы Ожье.

Айсен резко выдохнул, распрямляясь, и сухо уронил:

— Простите, кажется, я действительно ошибся!

Молодой человек круто развернулся к двери, но его окликнули:

— Айсен… У меня есть дом в тихом местечке… Он достаточно большой, чтобы все могли устроиться с удобством. Там тихо, есть сад, река опять же… И только проверенные люди. Когда Равиля можно будет перевезти… там… ему будет гораздо лучше, а потом будет где гулять…

Взглянув на обернувшегося юношу, Грие осекся: впервые он видел, чтобы небесной кротости и чистоты синие глаза бывшего мальчика-раба — пылали яростью! Айсен глубоко и ровно вздохнул, слегка склонив голову:

— Благодарю, мэтр! Я думаю, мы обойдемся, а семья Равиля тоже не нуждается в подаяниях!

* * *

О неудачном окончании беседы с Грие, как впрочем, и о самом визите, — Айсен не стал рассказывать даже Фейрану: не столько не хотел, сколько не мог пока облечь всю овладевшую им бурю чувств в слова…

Правда, нужно отдать должное, что они ему совсем не понадобились! Мужчина не мог не заметить, что что-то произошло и гложет его ясное солнце: в тот вечер их близость словно горчила, а в ласках сквозило едва ли не отчаяние. Задушив на корню все импульсивные порывы, растущие из старых страхов, только и ждущих, чтобы им ненароком дали воли, Фейран не стал давить и выспрашивать у него, дотошно требуя объяснений, взамен наполняя каждое свое прикосновение исступленной пронзительной нежностью к возлюбленному.

Он бережно собирал губами каждый его прерывистый вздох, а Айсен, наверное, даже в самые их первые ночи не отдавался так, — до конца, безусловно и безвозвратно… Как в омут! И когда мужчина устало обвил руками спину и плечи партнера, привлекая его к себе — то ощутил, что молодой человек с легким утомленным вздохом прижался в ответ еще теснее и с облегчением опустил голову ему на плечо. Фейран улыбнулся про себя, сжимая объятия крепче: какие бы тени не отравили сегодня ранимую душу его светлого ангела, они справились и с этим! Мало ли что способна преподнести судьба, но смысл его жизни по-прежнему ровно бьется спокойным ритмом сердца заснувшего подле него любимого…

Любовь — самая странная, самая непредсказуемая и самая приятная из всех болезней! — он все еще улыбался, перебирая пальцами спутавшиеся темные прядки, щекотавшие кожу в такт дыханию.

— Чудо мое, ненаглядное! — почти беззвучно вырвалось мужчины, не подозревавшего, что Айсен не спит и слышит его. — Господи, спасибо Тебе за него!

Молодой человек до боли прикусил губу, мысленно поправляя и дополняя своего возлюбленного: за тебя сейчас — спасибо, за нас, и за такие мгновения… Встреча с Грие затронула его куда глубже, чем хотелось бы не только из-за Равиля, разбудив вроде бы давно канувшие в небытие воспоминания, которые бередить не стоило вовсе!

Оба мужчины долго еще не спали, думая примерно об одном и том же: если чуткая нежность и любовь оказались способны отбросить от них подло просочившуюся вновь во внезапно открывшуюся лазейку и, казалось бы, верно забытую боль, то у Равиля подобной опоры не было, а первый тревожный звоночек уже прозвучал.

Маленькими, неуверенными шажками, но юноша в самом деле поправлялся физически, — даже если речь шла всего лишь о том, что он заговорил вполне внятно, и просыпался теперь чаще. Было даже решено познакомить его с Давидом: поддержка семьи — единственное, что есть сейчас у Равиля, и знание, что эта семья не заключается в одной только Хедве, но есть другие люди, которые действительно его ждут, любят и готовы принять, — могло бы очень помочь мальчику на пути к желанию жить и обретению себя!

Все произошло спонтанно, и уж конечно никто не готовился специально к визиту Давида, который и так заходил каждый день, принципиально взяв на себя их обеспечение всем необходимым, и в довершении неожиданно нашел для себя неисчерпаемый источник бесед в лице лекаря — о медицине мусульманского Востока, в том числе книгах и медикаментах, которые при должных усилиях могли обернуться немалой выгодой и влиянием… Само собой относительно Равиля речь не шла об официальной церемонии или торжественном принятии в семью так долго разлученного с ней юноши, тем более что Давид в принципе не был старшим по прямой линии, а его несчастный брат попросту еще не набрался сил достаточно, чтобы хотя бы самостоятельно сесть. Это было самое обычное утро, и все, что требовалось сделать, это поменять постельное белье и сорочку больному.

Влажная губка в руках еврейки с размеренной медлительностью скользила по выступающим ребрам, осторожными и бережными движениями постепенно спускаясь по провалившемуся животу с выпирающими косточками таза к ногам юноши. Хедва негромко, успокаивающе проговаривала все свои действия до жеста, и Равиль лежал спокойно, чуть прикрыв глаза, даже когда пришлось согнуть колени и слегка раздвинуть бедра, разрешая дотрагиваться до себя в паху, или повернуться, позволяя обтереть выступающие позвонки на спине и опавшие ягодицы… Неотступно ухаживающая за ним женщина — пока оставалась единственной, чьи касания больной юноша переносил без содрогания.

Хедва споро скатала старую простыню, заменив новой, сияюще чистой, поддержала, помогая перевернуться на другой бок, и убрала несвежее белье совсем, поправив чистое с другой стороны. Она ловко натянула на мальчика рубашку, аккуратно продев вначале поврежденные руки, затем голову, и постепенно расправив до самого низа, чтобы не было складок. Заканчивая, женщина разгладила ладонью воротничок сорочки и узкой лентой собрала отросшие волосы племянника в хвост… Равиль не протестовал, послушно отзываясь направляющим его рукам и о чем-то напряженно размышляя.

— Это сделал я?.. — внезапно раздался тихий и неуверенный вопрос. Юноша сосредоточенно рассматривал багровые с синевой рубцы, выступавшие из-под сбившихся рукавов.

Хедва замерла, до хруста сжимая гребень: о, если бы можно было солгать!!!

Ложь во спасение не такое уж зло. Если бы можно было что-то придумать и как-то обойти обстоятельства появления этих ран на руках ее мальчика, действительно навсегда стерев из его памяти страдания — она бы не колебалась!

Но увы, найти оправдания, которые могли бы заслонить собой жуткую правду и оградить от нее Равиля хоть как-то — было невозможно.

— Да.

Она ощутила, что Равиль содрогнулся всем телом, но следующий вопрос был еще мучительнее для обоих:

— Почему?

Не сразу найдя в себе силы заговорить, Хедва тяжело поднялась, пересев так, чтобы юноша мог видеть ее не напрягаясь, и вздохнула, ласково беря его руки в свои.

— Тебе было очень плохо… — медленно произнесла женщина, с горечью вглядываясь в требовательно и ожидающе распахнутые навстречу серые глаза. — Очень больно и страшно. Тебя оболгали и обманом убедили во лжи, угрозами заставили отказаться от семьи, заставили поверить, что ты совсем один и нет никого, кто бы тебя любил и помог… Что нечего ждать, и только боль и унижения могут быть впереди.

Равиль напряженно хмурился, пытаясь осознать ее слова, и Хедва не стала искать отговорок, хотя для подробностей о своем прошлом — юноша пока не окреп, да и поправится достаточно еще не скоро.

— Да, — прямо и честно ответила она на невысказанный вопрос, — в твоей жизни было много страданий и горя! Куда больше, чем стоило бы помнить. И никто не вправе упрекнуть тебя в малодушной слабости потому лишь, что это решение в какой-то момент показалось единственно верным, чтобы уйти от мучений! Но я прошу тебя, вспомни и то, что у тебя есть друзья, которые не оставили в беде и спасли: мы не знали где тебя искать, приехали только днем позже и опоздали, если бы не они…

Голос женщины пресекся, но глубоко вздохнув, она справилась с собой, тем более что чувствовала, как ломко подрагивают в ее руках руки юноши, а допускать нового припадка было нельзя.

— Я прошу тебя, — не отпуская от себя, Хедва успокаивающе мягко поглаживала его ладони с тыльной стороны, — чтобы не случилось, — не забывай никогда, что у тебя есть семья! Не только я…

Женщина улыбнулась с тихой печалью.

— Или мой отец, твой дед, рассудок которого, как ни скорбно признавать это, помутился от горя и утрат. Медад, мой дядя, младший брат твоего деда, и его семья, — слава Богу живы и здравствуют. Дети Леваны, моей сестры, вполне благополучны… И все они, все, вплоть до старой няньки, которая пеленала еще твоего отца, — все они ждут твоего возвращения! Ты есть, ты был обретен снова, ты нужен нам — даже когда память вернется, главное помни это и не сомневайся… Никто больше не посмеет причинить тебе зло!!!

Равиль невольно вздрогнул, испуганный прорвавшейся вдруг страстностью женщины и пылом ее слов.

Чутко улавливая его тревогу, Хедва тщетно попыталась сдержать навернувшиеся на глаза слезы.

— Прости, маленький!

Но юноша заворочался беспокойно, дыхание участилось:

— Тетя… — он впервые назвал ее так, и Хедва все-таки заплакала.

— Тише, тише! Прости, что испугала, — она гладила изрезанные под рубашкой руки мальчика, лоб, легонько касаясь кончиками пальцев щеки и беззащитно откинутой шеи. — Да, тебе пришлось много раз сталкиваться с самой омерзительной подлостью, но я ни в чем тебя не обманываю! Сейчас здесь Давид, твой кузен… он очень помог мне, помог доказать твое доброе имя… помогает теперь, пока ты болен… Хочешь его увидеть?

Женщина вглядывалась в него с такой надеждой, что Равиль не осмелился бы протестовать, даже если хотел: отказываться, наверное, было бы совсем не хорошо, после всего того, что тетя для него делала. Беззвучно проговорив несколько раз имя нового родственника, он неуверенно кивнул, соглашаясь, и обреченно проводил взглядом почти выбежавшую за дверь Хедву.

Хотя горячность женщины была вполне понятна и объяснима, в отличие от нее Давид не лучился энтузиазмом, переступая порог комнаты больного юноши, — не из особой щепетильности относительно подробностей его прошлого, а лишь опасаясь чересчур его взволновать и нарушить не так давно стабилизировавшееся состояние.

А возможно, наоборот, убедившись, что рядом есть надежная опора, Равиль сможет справиться с глубоко въевшимся страхом и потянется к жизни? Кто скажет точно! Юноша выглядел так, будто любое неловкое движение способно доломать его, причиняя нестерпимую боль, а от взгляда становилось не по себе — как будто до сих пор он лишь телесно отошел от опасного края, душа же его по-прежнему пребывает за роковой чертой, с сомнением взирая на мир живых.

Равиль напряженно разглядывал медленно приближавшегося к нему молодого мужчину, и на лице юноши явственно читались замешательство и страх. Давид улыбнулся ему с мягкой доброжелательностью, но сдержанно, чтобы не оттолкнуть неискренностью, и присел поодаль, отгоняя в глубину острый укол скорби: во истину суров Господь! Испытывая Иова, он отнял и дом, и состояние, и семью, но у этого мальчика — взял даже сверх того, отнимая свободу, достоинство и честь, и даже возможность распоряжаться собственным телом, а под конец забрав еще здоровье и юность…

— Здравствуй, Равиль, — тепло произнес Давид, глядя в мерцающие льдинками непролитых слез серые глаза. — Я — Давид, сын твоей тети…

Что-то странное мелькнуло в глазах юноши, когда он посмотрел на Хедву, и та торопливо приблизилась, успокаивающе поглаживая его плечо:

— Давид сын моей сестры Леваны, как ты сын моего брата, — терпеливо повторила женщина прежние объяснения. — Он очень нам помогает!

Равиль судорожно вздохнул, комкая сухими пальцами одеяло, и виновато отвел глаза в сторону. Грудь его прерывисто и слишком часто вздымалась.

— Простите! Я вас не помню… — прошептал он.

— Ты и не должен был, — спокойно поправил его молодой человек, — мы не были знакомы.

Серые глаза в недоумении распахнулись, вновь обращаясь на него.

— Долгое время все были уверены, что ты тоже погиб, — ровно и честно ответил на невысказанный вопрос Давид. — Только недавно обнаружилось, что к счастью, это не так, и мы приехали за тобой, чтобы отвезти домой.

Равиль не смог бы передать, что почувствовал при этих словах, стало горячо и душно, сердце тяжело заворочалось в груди. Юноша бессознательно выгнулся на подушках, силясь протолкнуть внутрь себя еще хоть немного воздуха, и в панике ожидая, что вот-вот судорога окончательно перехватит горло, а он так и не успеет задать самый важный вопрос, но в следующий момент обнаружил себя в объятии Хедвы, ласково массирующей ему затылок, шею и плечи.

— Тише, мальчик мой, тише! Все хорошо, успокойся… выдохни медленно, глубоко… А теперь так же медленно вдохни. Умница, Равиль! Дыши, мальчик, не бойся, не торопись… Видишь, все хорошо!

Дрожь напряжения понемногу отпускала тело. Юноша позволил уложить себя и поправить подушки, пелена перед глазами нехотя рассеивалась от легких прикосновений к вискам. Так значит, пустота и безнадежность, мучившие его при попытках вспомнить, хотя бы что именно связывало его с самоотверженно выхаживающей его женщиной до болезни, — не его вина, но они все равно никуда не исчезнут… — стрелочки ресниц повлажнели.

— Равиль, — юноша содрогнулся, почувствовав осторожное прикосновение к кисти, но Давид не отпустил его, легонько сжимая пальцы и продолжая с ласковой силой, — не нужно бояться меня или чего бы то ни было! Мы все с тобой, а я никогда не сделаю тебе ничего дурного! Ты — мой брат. Мой младший брат, и я обязан заботиться и защищать тебя!

И хотя вызванная неожиданным касанием паника почти улеглась, ладонь в руке мужчины так и не перестала вздрагивать: вот оно, то самое слово! Обязан…

— Почему? — глухо проговорил Равиль, ни на кого не глядя, — почему вы уверены, что я тот, кто вам нужен? Тот самый Равиль?

— Потому что я это вижу, — со спокойной твердостью ответил Давид, усилием воли загоняя подальше горечь и гнев на всех тех, из-за кого юноша оказался в таком состоянии: поруганное измученное тело и растоптанное, еще более истерзанное сердце, у которого едва хватает сил, чтобы биться. — Не переживай и не терзай себя, ты поправишься немного, и я расскажу тебе о поисках — все, что узнал. Хорошо?

Равиль все-таки заплакал, прижимаясь лбом к руке Хедвы, и кивнул соглашаясь.

— Я скоро встану, — торопливо прошептал юноша.

* * *

Человеческая память причудлива и своеобразна. Даже без непоправимых травм и жутких потрясений, спустя годы человек может забыть многое — и ненависть, которая когда-то сводила с ума, и любовь, которая тогда, казалось, заменяла кровь в жилах. Разучиться говорить на родном языке, забыть лица отца и матери, забыть свое имя и самое себя…

И только свой страх, человек не забывает никогда! Малыш, в младенчестве однажды испугавшийся паука или змеи — седым старцем будет отшатываться от безобидного ужа или сенокосца. Страх может затаиться, но напомнит он о себе всегда, это враг, от которого невозможно убежать, а сражаться не каждому под силу… И разумеется, всяческие битвы были пока не для юноши, неокрепшего телом и больного рассудком!

Хотя паук, вначале опутавший его ловкими цепкими лапками и донельзя заполнивший едким ядом беспрерывного унижения и стыда, уже не являлся в кошмарах, хотя за прошлым, состоявшим из непрерывной пытки то ослабевавшей, то вновь усиливавшейся боли, арсеналу которой мог позавидовать знаменитый мэтр Ги, — опустился душный тяжелый полог, не дававший ничего разглядеть… Хотя титаническими усилиями Равиль даже немного справился со своей боязнью прикосновений, загнав ее подальше вглубь убеждениями, что глупо шарахаться от тех, кто спасает его никчемную жизнь, а его выходки только оскорбляют этих благородных людей, и понадеявшись, что однажды просто привыкнет к тому, что все считают в порядке вещей… Хотя… продолжать можно до бесконечности.

Юноша действительно немного ожил, хотя бы внешне, заставляя себя не морщась до капли выпивать тошнотворные микстуры, съедать до крошки завтрак, обед и ужин, самому орудуя ложкой, несмотря на казавшиеся холодной деревяшкой пальцы и начисто игнорируя отсутствие аппетита. Он без поблажек выполнял все упражнения, необходимые чтобы вернуть в норму высохшие за время болезни мускулы. Он расспрашивал Давида и Хедву, стараясь как можно больше понять и запомнить из их рассказов о семье, в которую ему предстояло вернуться… Но! Оставалось одно весомое «но», которое запросто перечеркивало всеобщие старания, ибо можно забыть причину, но невозможно забыть свой страх.

Можно забыть о попытке самоубийства, но это не вернет желания жить по мановению волшебной палочки прекрасной доброй феи! Страх многоликой пустоты с таким же множеством имен — одиночество, нелюбовь, ненужность, пренебрежение, — гулким эхом гулял по пустоте на месте оставленного позади жизненного пути. То, что Равиль не мог его даже приблизительно внятно объяснить, даже для себя, — только усиливало растерянность, порождая новую волну неуверенности, а следовательно того же самого страха. Он бродил по кругу, уподобляясь даже не слепому, потому что тот пусть ощупью, но ищет выход!

Как ни странно, первым, кто заметил неладное и понял, что происходит, стал Фейран. И пока Давид взвешивал свои выводы и оценивал ситуацию, а Айсен по обыкновению без излишних слов и пафоса подставлял плечо, стараясь по возможности смягчать острые моменты, а еще лучше предотвращать их, — однажды вечером достойнейший на иных берегах хаджи, против воли не сдержался во время обычного осмотра.

— Можешь не пытаться меня обмануть, я все-таки врач, — сухо заметил мужчина отпуская руку своего непрошенного пациента, и отворачиваясь, чтобы скрыть раздражение.

В отличие от своего возлюбленного ангельским терпением он не отличался, а то, что его знания и методы изо дня в день разбиваются о неприступную скалу, — не могло оставить равнодушным.

Равиль же в ответ лишь беспомощно распахнул на него ресницы.

— Так вот, — жестко продолжил Фейран, вновь берясь за запястье юноши, — мне перед тобой кривить душой не зачем! А в Тулузе и окрестностях достаточно лечебниц при монастырях, куда всяких сирых и убогих принимают!

Равиль беспомощно моргал, не в силах подобрать слов в ответ на это заявление.

— Если ты считаешь, — еще более сурово завершил свою речь мужчина, — что там тебе самое место — то ты туда и отправишься! Потому что я не волшебник и мановением руки излечивать не умею. Да и вливаю в тебя галлонами не волшебные зелья! Без твоей помощи я ничего не сделаю, а эта помощь вовсе не в количестве отжимов и сгибаний какой-то из конечностей заключается. А если я тебя завтра кнутом погоню, — ты побежишь?!!

Вопрос не требовал ответа, и Фейран замолчал, не представляя в этот момент какие выражения он мог бы подобрать. Мужчина поднялся:

— Ты… — нужные и значимые слова по-прежнему отказывались приходить на ум, — ты лучше бы сейчас ни о чем не позволял бы себе задумываться… Потому что домысливаешь за других. Просто выздоравливай, и не надо лишних усилий — это только вредит.

Фейран собрал медикаменты вышел, оставив раздавленного юношу думать над его словами, беспорядочно дергая нитки из манжетов рубашки и покрывала…

Он досадовал на себя, что тоже не выдержал напряжения, не смог побороть усталость и позволил себе сорваться на больном. Но все, что Фейран пытался вложить в свои слова, — было нужно кому-то сказать, пока не грянул новый приступ или же не сдало окончательно сердце, лишь усугубляя и без того плачевную картину вместо выздоровления… И утром, между сонными поцелуями, мужчина поделился сомнениями, уже готовый к негодованию своего чуткого и нежного возлюбленного.

Однако Айсену удалось его удивить: молодой человек задумался, а затем резко сел, нервно дергая шнурки на рубашке:

— Ты во всем прав! — наконец признал он, качая головой. — Возможно, прозвучало это жестко, но нельзя жить из страха или из обязанности! Равиль был с Ташем из страха за Грие, сейчас же чувствует себя обязанным перед Луцатто и нами… Я… Я понимаю это! Но… так не должно быть! Он не боролся, он не дорожит собой, потому что никто прежде не дорожил им самим. Теперь это изменилось, только вот Равиль остался прежним. Даже больше того… А на то, чтобы почувствовать и поверить, захотеть — необходимо время.

Айсен поднялся, невидяще глядя в окно, и заключил:

— И его у нас нет. Ведь так?

— Я всего лишь врач, — тяжело уронил Фейран на его сбивчивую речь, — я не умею исцелять души.

Молодой человек слабо усмехнулся в ответ на это заявление.

— Я думал об этом, — признался он, заодно все-таки рассказав о неудачной попытке вмешаться в ход событий.

— А ты, оказывается, можешь быть суровым и решительным! — с удовольствием подразнил любимого мужчина, безжалостно давя в себе собственнические порывы и негодование на Грие, который опять расстроил его синеглазое солнце.

Айсен виновато улыбнулся и вернулся к нему, удобно устраиваясь в объятиях.

— Я знаю, что сглупил и был не сдержан, но…

— Шшшш… Знаешь, если бы каждый лекарь так боялся причинить боль, то мы бы до сих пор не знали что такое операция! Ты тоже прав во всем, мой ангел. Но… — провокационно протянул Фейран, добиваясь, чтобы молодой человек приподнялся, заглядывая ему в глаза, — я думаю, что нам стоит поменяться местами…

Он говорил уже серьезно, озвучивая вдруг пришедшую в голову идею.

— Равиль реагирует на тебя куда спокойнее, без лишних переживаний. Кто как не ты сможешь его понять и поддержать. Будь рядом, говори с ним, не давай окунаться в переживания или по крайней мере сосредоточиться на них… Кому как не тебе он сможет поверить?

— А ты?.. — Айсен уже знал ответ.

— А я посмотрю, что это за дом такой. Равилю ведь правда еще долго понадобится покой и уход. Хорошая обстановка, природа — совсем не лишние для реабилитации. Да и чтобы пробиться сквозь толстую шкуру, нужен острый скальпель, а я, как ты знаешь, не люблю утруждать себя, подбирая слова!

Последняя фраза прозвучала уже на шутливой ноте, но суть не менялась: щадить тонкую душевную натуру, внезапно обнаружившуюся у мэтра Грие, он не собирался совершенно.

И признаться, припомнив как Ожье виртуозно выматывал его и без того истрепанные нервы в конце плавания и в Фессе, пока выздоравливал Айсен, испытал толику недостойного злорадства при виде помертвевшего лица Грие, увидевшего раннего визитера.

— Что с Равилем?!

Фейран — не Айсен, трудно представить, что «добрый доктор» явился обменяться мнениями о превратностях любви, к тому же симпатии друг к другу они никогда не испытывали. А учитывая состояние юноши, когда Ожье видел его в последний раз, вполне понятно, что первой мыслью стало то, что произошло что-то непоправимое.

Хотя куда уж больше!..

А проклятый Кер еще как будто издевался нарочно, невозмутимо пожав плечами:

— С Равилем все благополучно… насколько это возможно в его состоянии. Я хотел поговорить о другом.

Заметно было, что всякие прочие темы интересуют торговца примерно так же, как теологические споры, сколько ангелов уместятся на конце иглы, поэтому Фейран решил не доводить его до крайностей и быстро продолжил о деле:

— Айсен рассказал мне о предложении на счет дома… По зрелому размышлению, оно очень кстати! Уединенность места была бы нелишней, а то наша компания сейчас — как и говорил Равиль, мечта любого инквизитора, — врач мрачно усмехнулся, а Ожье вздрогнул. — Кроме того, дом Жермена мы занимаем исключительно по дружбе, да и разговор вначале шел только о нас двоих с Айсеном и естественно не на такой срок. А ведь Равилю еще далеко до выздоровления, и даже тогда, нужда и любые тревоги ему противопоказаны под страхом смерти… В любом случае, было бы куда удобнее иметь такое место, где юноша мог бы без помех, и никого не обременяя сверх меры, придти в себя, а его семья — позаботиться о нем, не беспокоясь о прочем. Я думаю, с деньгами ни у кого не должно возникнуть проблем: семья Равиля способна возместить вам возможные затраты. Тем более раз есть возможность предупредить все прочие затруднения…

Договорить у него не получилось. На последних словах Ожье откинул голову, резко втянув в себя воздух.

— Ты… — выговорить хоть что-то сквозь сжатые до хруста зубы получилось не сразу. — Смеешь говорить, что я способен потребовать с Равиля деньги?!!

На какой-то миг вместо раздавленного виной и вынужденным бессилием человека, вернулся прежний Ожье ле Грие да еще в состоянии лютого бешенства. Но Фейран не Таш, хотя щадить торговца тоже не собирался:

— Ну, с Равиля еще долго ничего не потребуешь! — жестко осадил лекарь разбушевавшегося мужчину, прекрасно зная, как действует на него имя юноши. Я имел ввиду, что Луцато вряд ли захотят видеть тебя благодетелем. Хедва уж точно…

Гнев все еще мутил разум.

— А тебя, значит, в свое время хотели! — в свою очередь нанес удар Ожье. Было бы кому его вычитывать!

— Нет. Потому что не благодетелем, — так же бесстрастно согласился Фейран, напрочь проигнорировав выпад, — за свои ошибки он ответил, — и поправил, добивая окончательно. — Возлюбленным. Вещи это абсолютно разные, но как видно, кому-то для понимания не доступные! Так что вернемся к тому, какую помощь вы хотели оказать Равилю, и обсудим переезд.

На это Ожье возразить не нашелся.

* * *

Предложенный дом полностью устроил привередливого лекаря, однако как ему удалось уговорить на переезд Хедву — невозможно даже представить. Хотя все высказанные им логические обоснования действительно имели место, женщина упорно сопротивлялась участию Грие, настаивая, что позаботиться о жилье для них способен тот же Давид. И лишь вмешательство самого Давида, поддержавшего доводы Фейрана, что не к чему рисковать зря и привлекать к себе лишнее внимание, заставили женщину сдаться и устало махнуть рукой:

— Делайте, что хотите…

— Вы действительно думаете, что присутствие этого человека способно помочь Равилю? — все же хмуро поинтересовался Давид.

— Да, — твердо отозвался врачеватель. — Чтобы рана зажила, ее надо вычистить.

Давид понимающе кивнул, и однажды утром все они, после недолгих сборов двинулись в новое жилище. Больного юношу тщательно устроили на повозке, обложив подушками и одеялами, по обе стороны от него заняли место Хедва и Айсен. Дорога прошла благополучно, и Равиль даже оживился немного, с любопытством оглядываясь по сторонам.

По приезду, его уложили в приготовленной самой светлой и теплой комнате, юноша выпил лекарство, охотно поел, и спокойно уснул, в то время как остальные занялись хлопотами. Переезд не взволновал его, а причина не вызвала сомнений: каменный двухэтажный дом в самом деле был куда больше, удобнее и даже роскошнее домика приятеля Айсена. И юноша был рад, что по крайней мере, теперь из-за него людям, которые о нем заботились, не придется стеснять себя и ютиться как попало.

Тем более, что мэтр Грие не только позаботился о том, чтобы его «гости» ни в чем не нуждались, но и как можно меньше попадаться им на глаза. Он не удержался, когда они приехали, и увидел достаточно: в чем бы не убеждал его Айсен, но Равилю по прежнему куда нужнее не горе-любовник, грехи замаливающий, а те кто станет готовить бульоны и кашки, поить микстурами и переоденет в чистое.

Он старался иметь дело лишь с лекарем, хотя каждый раз тот умудрялся довести его до бессильного бешенства. Но Хедва воплощала собой живой укор, а случайно услышанный разговор между Фейраном и Айсеном усилил и без того нестерпимо жегшее чувство вины стократно.

Неудивительно, что мальчик до сих пор в настолько плохом состоянии, ибо его болезнь началась отнюдь не с мерзавца Таша, пусть тот и постарался на славу! Равиль намучился еще в борделе, а перекупщикам-агентам его здоровье было без разницы. Придали более-менее товарный вид, и выставили на помост. Потом было короткое пребывание в доме Фейрана, которому тогда ни до кого другого, кроме Айсена дела не было, а потом в его жизни случился Ожье ле Грие… Мужчина вспомнил, как Равиль между занятиями любовью отъедался и отсыпался первые дни, пока не всплыла эта чертова метка, и только зубами скрипнул: уже тогда следовало, чтобы его осмотрел не хозяин-любовник в койке, а врач! Но юноша никогда не жаловался, только стонал в кошмарах, после долгого дня заполненного зубрежкой и новыми обязанностями. В Тулузе прибавились нервные срывы и обмороки, и даже если первое время после побега Таш не издевался над ним, то все равно, вряд ли осторожничал и берег. Не слишком ли много для одного мальчишки, поберечь которого в самом простом смысле никому в голову не приходило?

Равиль поправлялся удручающе медленно, хотя уже сидел сам, а однажды, воспользовавшись, что остался один, попытался встать. Результат оказался вполне предсказуем — в глазах потемнело, закружилась голова, и юноша упал, не сделав и шага.

Со двора услышав грохот через приоткрытое окно, заехавший к ним как обычно, Ожье влетел к нему первым, даже не задумавшись о своих действиях. Разговаривавший с ним Фейран отстал на шаг, а оценив увиденное, принялся ругаться такими словами, грозя привязать дурного мальчишку к кровати, что участие в происшествии мэтра Грие совершенно поблекло.

Больной был незамедлительно водворен туда, куда ему положено, и успокаивать его остался Айсен. Держа юношу за руку, он, как довольно часто делал в последнее время, просто сидел рядом, тихо рассказывая о своей встрече с Филиппом Кером, о том как тот привез его в свой дом, как Керы приняли его в свою семью, всячески помогая и поддерживая, и понемногу переводя тему на семью Равиля, на испереживавшуюся Хедву, весомую поддержку Давида…

— Но они не знают, кем я был… Ничего не знают обо мне… — внезапно прошептал Равиль, невидящим взглядом упершись в окно.

Айсен замер: Равиль начинает вспоминать?

— Они знают, — мягко возразил молодой человек. — Ты бредил и говорил об этом.

Юноша вздрогнул и недоуменно повернулся, произнося уже ясно:

— О чем?

Айсен тяжело перевел дыхание, не сразу справившись с нахлынувшими чувствами.

— Не думай пока, — произнес он так убедительно, как только можно, — ты вспомнишь, когда наберешься побольше сил для того. И сейчас все позади, все будет хорошо!

Равиль слабо усмехнулся в ответ: его так упорно убеждали в этом, вот только что это за «хорошо» — он представлял весьма смутно.

Однако, постепенно дни вошли в ровную обыденную колею. Тревог и волнений не достигало до их тщательно охраняемого убежища, Равиль уже вполне привык к людям, что его окружали и их постоянному присутствию, знал чего следует ждать от них в следующий момент, так что приступы паники и удушья практически сошли на нет.

Возможно, дело было еще и в неявном влиянии Айсена, с которым юноша инстинктивно чувствовал некоторую общность. Судя не столько по глубоким шрамам на запястьях, которые становились заметны, когда ухаживая за больным, молодой человек для удобства поддергивал рукава, откуда-то Равиль точно знал, что этот парень сам пережил немало, — гораздо больше, чем говорил, пробуя его утешить… Айсен не назывался его кровным родственником, не сочинял впустую о давней горячей дружбе между ними, знал о нем больше, чем сам юноша о себе сейчас, но Равиль крепко запомнил слова Хедвы, что именно синеглазый спасал его той ночью, а в солнечных глазах и мягком голосе всегда были лишь терпеливая, искренняя доброжелательность к нему… И такая же искренняя надежда.

Возможно для кого-то, решение показалось бы странным, но Айсен жил и дышал музыкой. Слова тех песен, что восхищали и сводили с ума равно толпу и призванных ценителей — казались ему неверными и тусклыми! Они не вмещали и тысячной доли того, что теснилось в сердце, что трогало струны, заставляя вибрировать их в нескончаемой мелодии любви и жизни во всей ее красоте и жути… И потому, он не столько говорил с больным, сколько садился — не рядом даже, а за стеной, у открытого окна, в уголке комнаты, глядя на тускнеющий закат, и играл то, чем до крика болела всегда его душа. О чем она безмолвно пела…

И видимо, его случайные слова, все же пробились в затуманенное сознание юноши, пусть на каплю, но убеждая, что причин для страха не осталось и даже мертво молчавшая память не станет неодолимым препятствием, отгораживая его стенами одиночества ото всех. Равиль явно чуть успокоился, нерешительно уступая настойчивому внушению, хотя бы попробовать просто жить…

Надо отдать должное, что это определенно, сразу пошло ему на пользу. Во всяком случае, уже не приходилось дежурить при больном сутки безотлучно, карауля каждый его вздох. К тому же, в свете потихоньку возвращающихся сил, всяческие внутренние сомнения заслонила совсем иная насущная проблема: после долгой неподвижности и тяжелой болезни юноше пришлось едва ли не заново учиться ходить. Ноги его не слушались, и Фейран не желал признаваться, что это тоже может быть последствием жестоких побоев, как он и подозревал раньше. Непоправимым, возможно…

Но если в физическом плане каждый новый день превратился в пытку, ноющие мускулы сводили судороги, выжимая из глаз нежеланные слезы, то в части душевных терзаний, странным образом очередная беда помогла сделать еще один шажок от края.

Во-первых, ожила надежда, что пусть после долгих мучительных усилий, но он уже не будет настолько беспомощным и хотя бы до ночного горшка сможет дойти сам. Для Равиля это было действительно важно, чтобы перестать ощущать себя никчемной обузой. Еще более значимым стало то, что наконец, незаметно для себя, он до конца понял, прочувствовал и умом и сердцем, что один — он возможно и выжил бы, после того как Фейран зашил ему руки и оказал самую необходимую первую помощь, но никогда не смог бы пройти через все это, оставшись калекой в лучшем случае. Что ему действительно есть на кого опереться, а ухаживают за ним не потому только, что дать сдохнуть под забором не позволяет совесть, принципы или, скажем, вера.

В буквальном смысле опираясь на надежно поддерживающие его с обеих сторон руки, Равиль делал первые шаги от постели, но вслушивался не столько в пронзающую мышцы боль, сколько в это странное чувство. Неуверенное, слабое, оно все же проникло в сердце, согревая его чуть-чуть, и не выдержав его, юноша расплакался, опять переполошив всех вокруг.

* * *

Встревожившие всех слезы не обернулись новым приступом, и спал Равиль тоже вполне спокойно, так что понаблюдав за состоянием и настроением юноши еще несколько дней, Фейран наконец решился признать, что дело сдвинулось с мертвой точки и движется к выздоровлению. Острая опасность для жизни и рассудка миновала, начинался в полной мере восстановительный период, который обещал быть долгим.

Радовало еще и то, что Равиль действительно немного пришел в себя, перестав безжалостно подгонять свое тело и разум к «нужному» результату. Он честно и как можно точнее отвечал на вопросы о своем самочувствии, ощущениях, даже самых болезненных, не пытаясь больше изображать бодрость и бесстрастие. А на свое замечание, что неужто он взялся за ум и прекратил пытаться бежать впереди лошади, мужчина услышал тихий и рассудительный ответ:

— Я просто хочу выздороветь. Вы лекарь, вам лучше знать, что для этого необходимо…

Фейран пристально оглядел юношу, потупившись теребившего одеяло, и хмыкнул: немаловажно, когда больной доверяет своему врачу, а от Равиля ему большего и не надо было. Куда важнее, что кажется, юноша на самом деле захотел подняться со своего одра уже без всяких «ради», «из-за» или «если». Результат определенно был, и его стоило закрепить.

Жизнь выздоравливающего юноши теперь не была ограничена лишь кроватью и окном во двор, а расположение и устройство нового дома пришлось как нельзя кстати. Когда тому способствовала погода, Равиля принялись выносить, а потом помогали выйти самому в подобие сада, в котором правда, не росло ни яблок, ни слив, вообще ничего полезного. Как видно, сперва строители и работники поленились хорошенько расчистить место, хозяину распорядиться было не досуг и после, потом сами собой протоптались стежки и тропки к реке, а последним штрихом стали как-то внезапно выросшие две скамейки… Юноше здесь нравилось, нравилось бездумно следить за игрой листвы и ветра, переливами солнечных лучей. Удобно расположившись на скамье в тени старого бука, Равиль, прикрыв веки, вдыхал примешивающийся к воздуху прохладный запах чистых текучих вод, иногда даже казалось, что он разбирает плеск и шорох волн у берега, и он обещал себе, что совсем скоро встанет, сможет дойти и взглянуть на них сам…

И как, оказывается, порой может быть важна любая мелочь! Естественно, что даже для робких первых прогулок, юноше нужна была иная одежда помимо ночных рубашек. Ее принесли… Крутя в пальцах черное боннэ, лежавшее сверху, — Равиль точно знал, что это по-настоящему ЕГО вещи… Он их одевал, носил. Боннэ — куплено в Неаполе у смешного, совсем старого мастера, а эта шелковая рубашка — в пропахшем кофе, благовониями и верблюжим пометом Омане… Неужели его память начинает просыпаться?!

Вещи говорили с ним, он узнавал их, и то, что сейчас все были велики, значило только то, что значило — Равиль страшно исхудал за время болезни.

Но это было всего лишь начало! Как только у него достало сил, юноша перебрал все, что находилось в сундучке. Видя в его глазах отчаяние и решимость, никто не стал возражать, осторожно усадив на подушечку на подставленной к сундуку скамейке… Итог подробной ревизии был один — среди его вещей не хватало самого важного!

…Это не было уже привычным припадком, но так плакать — можно только от непоправимого горя по умершему бесконечно дорогому человеку. Равиль не мог назвать вещь, что он настойчиво и упрямо разыскивал, но знал и помнил, что она должна быть! И понемногу понимал, что не помнит о себе чего-то жизненно важного, насущного, без чего он никогда не сможет стать целым… Это тревожило. Это было страшно и жутко, если по-честному!

Такое же чувство возникло у него, когда юноша впервые увидел Айсена и Фейрана вместе по-настоящему. Разумеется, Равиль был еще слишком слаб и дезориентирован, чтобы занять место за общим столом, но в главную залу его тоже начали выводить, уютно устраивая у негаснущего камина, чтобы юноша привыкал постепенно к суете обыденной жизни вокруг. Равиль признательно улыбался, и уже на излете одного из вечеров вдруг поймал краем сонного взгляда, как лекарь и синеглазый утешитель удаляются вдвоем, жадно обнимая друг друга, аккуратно прикрыв за собой дверь общей комнаты…

Это стало как удар молнии! Чем больше Равиль недоверчиво присматривался к ним, тем больше ловил неприметных знаков, что этих двоих мужчин связывает куда большее, чем дружеская привязанность, и тот отклик, который вызывало понимание того — сильно беспокоил юношу. Резкое, почти паническое отторжение самой мысли о чем-то подобном не имело под собой видимых причин. Его родственники абсолютно спокойно относились к тому что лекарь и музыкант могут обнять друг друга, садятся тесно рядом, как им привычнее, а ночью ложатся в одну постель. В свою очередь ни один не допустил даже тени развязанности или бесстыдства, а по отношению к Равилю от них никогда не исходило угрозы. Наоборот, Айсен стал той путеводной нитью, по которой его рассудок понемногу выкарабкивался на свет из сковавшей его тьмы, и предполагать, глядя на них, что за пресловутой закрытой дверью Фейран подвергает его чему-то унизительному и болезненному, а Айсен охотно и с радостью на это соглашается — было попросту нелепо!

От отчаяния он даже предположил было, что суть кроется в обычной ревности: Фейран выдающийся врач, но не больше, зато Айсен — тот, кто его спас в роковую ночь, тот, кто помогал и помогает ему вернуть себя… Логично было бы предположить, что ему просто ни с кем не хочется делить внимание ангела-утешителя, но — нет. Само предположение о физической близости вызывало рвотный позыв и первые симптомы приступа, а понимание, что Айсен вполне счастлив со своим товарищем — лишь радовало. Человек, который способен бескорыстно помогать другим, должен быть счастлив…

От всех этих мыслей начинала невыносимо болеть голова, ломило затылок, знакомо сводило левую половину лица от виска до челюсти, так что даже смотреть было больно, только теперь еще и немела рука до кончиков пальцев. И Равиль сдался, придя к выводу, что дело не в них, а в нем, ведь нормы морали он помнил лучше, чем собственную жизнь.

Знать бы какой она была…

Но вместо того, с ним говорили о другом. Видя, что юноша действительно ожил, и хотя сил ему еще не хватало, на мир и людей вокруг реагирует не столько с ужасом, сколько с интересом, разговор с Давидом все же состоялся. Молодой мужчина не стал скрывать от внимательно слушавшего его юноши, что его семья была убита, причем не из религиозной вражды, не во время войны, и даже не обычными бандитами с большака. То, что в живых оставили его, может объясняться только тем, что убийца понадеялся на то, что трехлетний перепуганный ребенок ничего не поймет в происходящем, а позже не сможет вспомнить. Давид обстоятельно раскладывал факты и доводы, было заметно, что он проделал огромную работу, исключив возможные домыслы и слухи. Под конец беседы, он положил зябко кутавшемуся юноше на колени стопку бумаг, чтобы тот мог прочесть их самостоятельно.

Довольно долгое время Равиль просто перебирал их, не вглядываясь в строки. Он думал о другом — семья… Насколько он понял, его семья была сплоченной и любящей, если уж известие о смерти детей так подкосило его деда, Хедва способна отречься от любимого мужа и помчаться за добрую тысячу лиг, а тот же Давид, более дальние родственники — оставить насущные дела и перевернуть две страны, ища иголку в стоге сена… то есть его.

Каково было бы жить в такой семье? Останься отец и мать живы, он был бы младшим любимым сыном. Сейчас, возможно, не висел бы на шее тяжким грузом, а праздновал бы свадьбу сестры или рождение ее первенца, баловал бы племянников подарками… был бы здоров. Что с того, что сейчас он наследник огромного состояния, которое Ташу и не снилось…

Имя всплыло само по себе, едкой горечью желчи в горле. Размытый образ. Подонок, второй раз лишивший его дома и надежды… — юноша бездумно потер шрамы на руках и взялся за документы, даже не заметив, что читает их независимо от того, на каком языке они написаны, лишь иногда хмурясь по мере продвижения. Он уже не сомневался в правоте Давида и Хедвы, что-то смутное шевелилось в душе: еще не воспоминание, но тень его.

И последним в стопке оказался затертый лист, который расставил все на свои места, заставляя кровь отхлынуть от щек. Лист, увитый арабским насхом, подтверждавший его имя, воплощенное прошлое, то, что он так тщетно искал…

Это не было калейдоскопом образов, память не хлынула сплошным потоком в иссохшее русло, просто рука вдруг тихо легла на горло… Зачем? Было ли то обычной памятью тела, привычным когда-то жестом или наоборот, попыткой удостовериться…

На самом деле ошейник не доставляет особых хлопот, он не тяжелее ожерелья или бус тщеславной красавицы, и уж всяко поменьше массивного распятия на необъятном пузичке какого-нибудь отче… Его перестаешь чувствовать и замечать, как серьги в ушах, — юноша машинально коснулся уха, нащупывая заросшие дырочки в мочках: он давно не носил серег. Дольше, чем ошейник.

Равиля уже колотило всем телом. Перед глазами плыли слепящие всполохи: торги, очередной обшарпанный рыночный помост, барак, затхлая трюмная вонь и цепь до крови сбившая щиколотку. Кровь… он распластан на полу сплошным сгустком боли, тряпка между ног мокрая от крови из… потому что… НЕТ!!! Нетнетнетнетнет… Кровь — на разорванной рубашке, из разбитых губ, опять между ног, из вскрытых вен… Больно. Всегда боль… Железо. Чьи-то руки. Ремень. Обломок ножа в собственных руках…

На беду или счастье, он был еще слишком слаб, чтобы справиться со всем этим. Не выдержав чудовищного напряжения, юноша попросту потерял сознание, прежде чем кошмар полностью обрел четкость и смысл, лишь слабый стон сорвался с губ отголоском тех, прежних, из глубин памяти:

— Пожалуйста… хватит, мне больно… я хочу жить…

Только в этот раз его услышали. Равиль очнулся в своей постели, слабый и разбитый, как будто его снова жестоко избили. Дневной свет резал глаза, и с мучительным вздохом юноша прикрыл веки, из-под которых опять беззвучно поползли слезы. Пальцы все еще судорожно стискивали вольную, так что незаметно забрать ее у него не было никакой возможности.

Равиль отнял вторую руку у мрачно выслушивающего пульс Фейрана и бездумно опустил ее на горло, словно проверяя. Ошейника не было… Однако какой-то маленький предельно важный кусочек мозаики уже занял свое место, завеса в памяти постепенно становилась из сплошного непроницаемо-черного барьера — густой пеленой тумана, и он уже не был уверен, что на самом деле хочет увидеть о себе целиком все, что в нем кроется.

— Не надо, — мягкий голос Айсена, задергивающего занавесь, успокаивающая ладонь тетки на лбу только подтвердили правильность мысли. — Не мучай себя.

— Все давно позади, родной. Успокойся, мы все с тобой! Все будет хорошо.

Фейран промолчал, продолжив прерванный осмотр, и глубокая складочка меж бровей лекаря ясно говорила, что как раз ему-то утешительного добавить нечего. Кроме рабского ошейника, у мальчика полно дурных воспоминаний, одно страшнее другого, и если возвращение каждого из них будет оборачиваться подобным нервным припадком, то однажды его истерзанное сердце просто не выдержит и умолкнет.

Как исключить опасность он не представлял и полный покой на деле оказывался лишь химерой. В отличие от той же Хедвы или даже Айсена, признавая что у них есть весомый повод для оптимизма, он рассуждал сугубо как врач, а врач он один из лучших. Состояние здоровья юноши стабилизировалось, динамика обнадеживала. Физически Равиль немного окреп, а предоставленный самому себе — был скорее задумчивым, чем угнетенным. Не перестающий себя укорять Давид, тем не менее утверждал, что во время разговора с ним, юноша был вполне спокоен, со вниманием отнесся к подробностям, и так же спокойно принял, что убийца продал его, лишь поинтересовавшись много ли шансов, что старшие дети остались в живых. Никто не мог предположить, что вольная спровоцирует такие последствия…

Что станет следующим, и не держать же парня постоянно в опийном дурмане?! — больше всего Фейран не переносил, когда его возможности заходили в тупик.

— Голова болит — виски, глаза. Дышать трудно. В груди тяжело, ноет у лопатки где-то… рука занемела, ноги внизу, кажется тоже… — перечислив дотошному лекарю свои ощущения, Равиль все-таки заставил себя разжать пальцы и выпустить вольную, позволив отложить ее к другим документам.

Только профессиональная выдержка и опыт позволила мужчине сохранить невозмутимый вид, но приговор по окончанию осмотра он вынес суровый. Когда он вышел вместе с Хедвой, намереваясь огласить вердикт и передать Давиду список срочно необходимого, Айсен чуть задержался, приблизившись к кровати.

— Ты вспомнил… — негромко произнес он, не спрашивая.

— Нет, — безучастно отозвался Равиль. — Ничего…

Он сам не мог бы сказать, зачем соврал этим понимающим синим глазам. Может потому, что теперь так же старательно как раньше вглядывался в пугающую пустоту, теперь — старался отвернуться от того, что не спросясь, стучалось к рассудку. А может всего лишь хотел тихонько выплакаться одному.

Тем более что уже поздно было что-то менять.

* * *

— Ангел мой, светлый… ненаглядный… мое ясное солнце… — тесно прижимая растерянного Айсена к себе, мужчина выцеловывал каждую черточку любимого лица. Кому как не ему было знать, сколько следов пережитой боли несет на себе тело его нежного возлюбленного, с памятью о чем в своем сердце — приходится жить ему!

Ничего. Он признанный выдающийся врач, и он уверен, что дорогой его мальчик здоров. Проживет долгую жизнь, а чтобы жизнь эта была счастливой — сделает все, что в человеческих силах.

— Я здесь, твой, — в ответ молодой человек тоже успокаивающе гладил его висок кончиками пальцев, запуская их в разбавленные ранней сединой пряди. — Со мной все в порядке… Что ты, любимый?!.

Наполненное нежной теплотой слово, так естественно и непринужденно, обыденно, сорвавшееся с губ юноши, ударило невольного свидетеля острее, чем сама разыгравшаяся перед глазами сцена. Сколь многое оно в себя вмещает, как важно его слышать, но оказывается еще дороже — успеть сказать!

Не совладав с собой, Ожье замешкался и его заметили, ничего не оставалось, как принять невозмутимый вид и поздороваться.

— Какие новости? — его вопрос не требовал дополнительных пояснений.

— Равиль начал вспоминать… — Айсен нехотя покинул объятия возлюбленного.

— Отчего у него случился сердечный приступ, — сухо закончил Фейран, недовольный последним обстоятельством, и неуместным вмешательством Грие в целом.

Пожалуй, никогда еще так страстно он не мечтал вернуться домой, в Фесс, где даже случайное дуновение ветерка не потревожит их в моменты близости, не нужно прятаться за десятком дверей в собственном жилище, чтобы позволить их себе, а покровительство князя Тэнэра избавляло от угрозы суда в более широком понимании. Но он был прежде всего врачом, и даже теоретически не мог допустить мысли оставить свой пост, не разобравшись в пределах своих способностей с запутанным клубком последствий истощения, запущенного невроза, развившихся на их фоне вегето-сосудистой дистонии и болезни сердца.

Особенно же раздражало то, что возможности оказывались весьма ограниченными: кое-какие травы, вроде тех же пустырника, боярышника и валерианы, помнится один из коллег советовал для сердца девясил, настой молодой хвои и ароматическую терапию лавандой и мелисой… Однако он все-таки хирург, а не травница! Обещать ему было нечего, но если уважая самоотверженную женщину, в разговоре с Хедвой Фейран был максимально профессионально выдержан, точен и мягок, то поведение Грие вызывало сплошное недоумение, а потому выбешивало окончательно.

Уж если торговец торчит здесь, а не нянчит детишек с законной супругой, мог бы сделать что-то серьезное для того, кого вроде как любит! За дом конечно спасибо, однако обеспечить их крышей, продуктами и лекарствами в самом деле мог бы Давид, Филипп и дальше не отказал бы в помощи. Ожье так рвался увидеть юношу, всегда сначала спрашивал про него, но сейчас не то что ни разу не спросил можно ли к нему зайти, но когда Равиль начал выходить из комнаты — обходил его по кустам десятой дорогой. А ведь на вольной стояло не чье-нибудь имя, а мэтра Грие…

Равиль не признался, что именно вспомнил, может вовсе все, почему сердце и не справилось. Даже если не все, теперь это вопрос времени, в том числе чтобы вспомнить об отношениях между собой и мужчиной, давшим ему свободу. Отношениях, которые закончились настолько плачевно… Подождав пока Айсен выйдет, Фейран жестко бросил в устало сгорбившуюся спину:

— Ожье, нас трудно назвать друзьями, да и такого желания я, честно сказать, никогда не испытывал… Однако никогда не считал трусом или глупцом. Скорее всего, эту историю мальчишке придется расхлебывать всю оставшуюся жизнь, так зачем добавлять еще больше проблем? Никто не заставляет клясться ему в любви до гроба. Тебя даже никто не осудит — понятно, положение, жена, дети. Семья Равиля явно не будет в восторге возобновись каким-то чудом ваша связь… Да и насколько я припоминаю, тебе всегда плевать было на подобные условности. Речь не об этом. Равиль вспоминает свою прошлую жизнь или даже уже вспомнил, а это значит, что вспомнил и о воспитании постельной игрушки, борделе, ваших кувырканиях и издевательствах Таша. Допустим потом он даже узнает о твоих вопросах, о переписанном на него доме, но как ты думаешь как это будет выглядеть для него? Вот Айсен например думает, что это будет выглядеть как будто мальчишкой попользовались, а потом побрезговали, откупившись, чтобы совесть унять. Неужели думаешь, что жить с тем, что человек которого он любил, ради которого жертвовал, считает его грязной, использованной, да еще и продажной подстилкой — ему будет легче, чем встретиться с тобой лицом к лицу и хотя бы услышать, что это не так? Знаешь, братец часто упрекал в эгоизме меня, но и ты сейчас думаешь не о нем, а только о себе. Просто страшно в глаза ему посмотреть, да?..

«Ну, и какого беса я тут распинаюсь?!» — мысленно закончил свою речь Фейран, едва не скрипя зубами от злости, потому что Ожье так и не повернулся к нему, не ответил.

Только плечи под примятым бархатным котом каменели все больше, а пальцы казалось вот-вот раскрошат деревянную притолоку в труху. Он шагнул за порог, едва не снеся с петель дверь, и Фейран лишь пожал плечами: жаль расстраивать свое отзывчивое чудо, но он сделал, что мог и умывает руки.

Верные слова били больнее, чем самый жестокий удар палача, хотя… какое право он имеет сетовать, когда Равилю было, есть и будет больнее в прямом и переносном смысле!

А мучается мальчик по твоей вине, с которой ты, МЭТР, уже свыкся и сжился, остыл. Повторяя прежнюю ошибку, подуспокоился, видя, что лисеныш присмотрен, в надежных руках, о нем заботятся и берегут. Мол, я ж не лекарь, кошелем могу, кошелем и помогу! В общем, опять я не я, корова не моя, ты врач — вот и лечи, а тетке сам бог велел с ложки кормить, да горшки выносить… Только о чем сам рыжик думает, по привычке спросить запамятовал.

К тому же, в самом деле, — боязно! Боязно встретить взгляд этих серых прозрачных глаз, устремленный в далекое далеко, внутрь себя. Даже оскверненный ангел остается ангелом в своей сути, силу духа его не измерить обычному человеку… Как и не понять.

Руки бы твоей коснуться! Сказать: мальчик мой, прости, что не понял… Да только то, что тому пережить довелось — не прощают. И не мальчик совсем. И тем более не твой. А уж тонкие, прозрачные от болезни пальцы поцеловать — совсем страшно: что если исстрадавшееся сердце не выдержит твоего явления снова?!

Ожье никогда слабонервностью не отличался, но побелел призраком, увидев закутанного в одеяло юношу у общего очага: Равиль мирно дремал под общие разговоры. Хедва помогала собирать посуду после ужина, Фейран и Давид как всегда неспешно обсуждали медицину, политику на Средиземноморье и возможные перспективы сотрудничества, Айсен пристроившись сбоку у стола уже что-то сосредоточенно черкал на листе. Забытый щенок увлеченно мусолил особо крупную для него кость в темном уголке у камина…

Без того не отличавшийся изящным сложением мужчина — вдруг запнулся на ровном месте, заставляя натужно скрипнуть петли и удивленно отозваться под ступней новые половицы. Обернувшийся от огня на звук, Равиль лишь коротко взглянул на мэтра Грие и устало отвернулся обратно… Танец пламени на поленьях интересовал его куда больше.

Сжало в груди так, что дыхание пресеклось! Какие-то нелепые слова, никому ненужные хлопоты…

Лисеныш! Если бы ты мог забыть навсегда! Если бы мог забыть я сам.

Он смотрел, как тот, кого все время видел — кем?! Нет названия… Как Равиль упорно бредет переставляя непослушные ноги, цепляясь за стену и опираясь на более сильную руку кузена. Он бесшумно прошел следом, когда уже все легли, и даже затихли шорохи и шепот из спальни лекаря… Его мальчик тоже спал, под действием вытяжек и снадобий, и Ожье просто протянул руку, возвращая ему единственный свой настоящий подарок.

Резной ларчик занял свое место у изголовья, и стоя на коленях, мужчина жадно вглядывался в будто светящееся в лунном свете отрешенное лицо в обрамлении каштановых кудрей.

* * *

Ларец стал первым, что увидел Равиль по пробуждении. Не трудно было догадаться, что в прошлой жизни он значил для юноши нечто важное, но на рассуждения прятать ларчик, опасаясь нового приступа, или действовать наоборот, пытаясь разбудить какие-нибудь хорошие воспоминания — попросту не хватило времени. Когда утром Хедва появилась его проведать, Равиль уже не спал, аккуратно складывая в шкатулку вслед за вольной письма и документы, которые передал ему Давид. На вопросы о самочувствии от помогавшего ему одеваться Айсена, юноша лишь неловко улыбнулся, заверив, что ему гораздо лучше сегодня, и хотелось бы выйти. После тщательного осмотра его желание не нашло возражений и от Фейрана, вот только шкатулку Равиль прихватил с собой, а потемневший задумчивый взгляд и жест — более чем настораживали: сидя на лавочке, юноша поглаживал узорчатую крышку, как будто это было живое существо…

Видевший это Айсен обменялся с Фейраном встревоженным взглядом, но тот только пожал плечами. Даже если воспоминания действительно вернулись полностью, Равиль явно не горел желанием обсуждать это с кем-либо. И какими бы добрыми не были намерения окружающих, но это его право и только его жизнь. В конце концов у каждого есть в памяти то, о чем не станешь лишний раз говорить даже с самыми близкими… Айсен понимающе усмехнулся в ответ на взгляд мужчины и так ничего и не спросил, не сказал.

Хотя, не одному ему хотелось высказаться по поводу таким манером сделанных подарков! Казалось, что воздух в зале можно было резать ножом от напряжения при несколько раннем чем обычно появлении Ожье — этим утром Равиль впервые сел за общий стол. Юноша медленно обвел глазами абсолютно разных между собой людей, которые тем не менее спокойно переговаривались между собой о повседневных заботах и тихо улыбнулся. Шум на дворе, вторжение массивной мужской фигуры в богатом платье заставило его содрогнуться и побелеть. Ожье замер.

— Равиль?

— Все в порядке, тетя, — мягко отозвался юноша, не отводя взгляда от застывшего лица мужчины. — Это просто от неожиданности…

Он опустил голову и взялся за ложку.

Настаивать на обратном никто не стал, а расторопная Ани уже накрыла место для бывшего владельца дома, так что несмотря на общую неловкость сбегать одному и возмущаться остальным, усугубляя ситуацию, — возможности не было. Пересилив себя, Хедва даже задала ничего незначащий вопрос о продуктах и еще какой-то мелочи для дома, Ожье так же натянуто ответил, и только сидевший рядом Айсен заметил, как замерла вдруг рука юноши и до белизны сжались пальцы. Будто почувствовав его взгляд, Равиль тихо попросил:

— Ты не поможешь мне? Есть я больше не хочу, и что-то дурно стало… Хотелось бы в сад.

— Конечно, — Айсен немедленно поднялся, вслед за ним встал и Фейран.

Помимо воли юноша вцепился в протянутую руку сильнее, чем следовало бы, будь он действительно спокоен.

— Не нужно! — в голосе прозвучали первые нотки паники. — Висок немного тянет, и только! Я выйду на воздух…

— Сейчас, погода наверное просто меняется, — поддержал его Айсен.

Фейран повел бровью, однако кивнул, опускаясь обратно на свое место: Айсен знает на что обращать внимание, а если начать бегать вокруг сердечника с выпученными от ужаса глазами и аптечным набором — приступ можно спровоцировать без всяких иных причин. Молодые люди вышли одни, ему же оставалось только в который раз пожать плечами: все-таки есть какая-то причудливая логика в том, что те, кто горазд давать советы другим и рубить с плеча в суждениях, обычно оказываются беспомощнее всего, когда заходит речь о собственной судьбе.

И вероятнее всего смысл в том, чтобы грешные люди не гордились слишком уж сильно, ибо есть нечто гораздо выше их самомнения…

— Ты правда в порядке? — с облегчением опустившись на скамейку, Равиль взглянул на Айсена с недоумением, и вдруг заметил, что стискивает его ладонь с такой силой, что посинели пальцы.

Юноша поспешно разжал руку:

— Да, все хорошо! Не беспокойся, я лишь посижу немного на воздухе… Иди, ешь.

Молодой человек легко рассмеялся:

— Ну, голодным я не останусь!

Равиль слабо улыбнулся всему, что на самом деле стояло за обычной фразой, и наклонил голову, отчего-то сразу же пряча взгляд, когда вырвалось тихое:

— А Фейран очень заботится о тебе, это видно…

— Равиль… — Айсен даже задохнулся, в первый момент не найдясь с ответом: осознанная или нет, тоска так ясно наполняла голос юноши, что резанула по сердцу как ножом.

— Ох! — Равиль уже торопливо спохватился, уже едва ли не отпихивая от себя молодого человека. — Прости, что лезу! Иди же!!! Не нужно со мной сидеть, ничего не случится… И я хочу побыть один!

— Вот теперь я точно никуда не пойду! — в тоне синеглазого музыканта звякнули неожиданно суровые нотки, и он решительно сел рядом с юношей. — Поверь наконец, что ты больше не один! И тебе не за чем оставаться одному. Нечего бояться и прятаться. У тебя есть семья, которая с ума сходит от тревоги за тебя, радуются каждой твоей улыбке, каждому новому шагу! Что касается меня… Возможно, у нас разная кровь, я не знаю своих корней и мне их заменили другие люди. Люди, поддержавшие и давшие силу на любовь, на надежду и веру. Но поверь, между нами столько общего, что я по-праву могу называть тебя братом! И у меня было совсем иначе, чем есть сейчас…

— Не надо!! — это был почти стон. — Прости!

— Равиль! — старший из юношей обнял содрогающиеся от беззвучных слез плечи названного младшего брата, и твердо произнес то, что сказать должен был совсем другой человек. — Тебе не за что у кого-либо просить прощения!

…Они говорили еще долго, долго сидели рядом, погрузившись каждый в свои мысли. Позже, убедившись, что юноша действительно успокоился, пришел к какому-то внутреннему равновесию, — Айсен все же ушел. Равиль лишь с тихой грустью улыбнулся вслед, словно наяву видя, что последует дальше: вот лекарь, битый час перебирающий у окна свои записки и заметки — почти отбросит их от себя, чтобы сгрести в объятья вошедшего возлюбленного. Поцелуев не будет, только легкие невесомые прикосновения обоих к волосам, вискам и отзвук слов: «Без тебя меня не станет, любимый…»

Как же тяжело!

— Люби меня, мое солнце! Твоя любовь — лучшее, что есть во мне…

Равиль почти до глубокого вечера просидел в саду, крепко сжав руки в замок, и думал. Подумать ему было о чем! Он даже не сразу заметил высокую могучую фигуру Ожье, без кота, в одной распахнутой на груди рубахе да высоких сапогах вместо положенных буржуа туфель, командующего работниками, как матросами на палубе во время бури… Образ всплыл перед глазами сам собой, и юноша поднялся, чтобы уйти.

Движение вышло чересчур резким, опять закружилась голова. Равиль осел бы на землю, если бы его не подхватили крепкие руки:

— Ты чуть не упал. Позволишь помочь?

От звука этого голоса перехватило дыхание! Равиль подался было в сторону, но сумел справиться с собой.

— Да, — бесцветно уронил юноша занемевшими губами, и безропотно позволил мэтру Грие отвести себя в комнату.

* * *

Тонкие пальцы вздрагивали в ладони — не от волнения, лицо юноши было спокойно, а взгляд тверд. Просто слаб еще, тяжело, ноги плохо слушаются…

— Равиль, я могу отнести тебя…

— Нет, — голос юноши все так же невыразителен и ровен, если не считать затрудненного, участившегося от усилий дыхания, — Фейран говорит, что мне нужно понемногу расхаживаться, чтобы тренировать мышцы и восстановилась координация.

— Что ж, он знает, что говорит… — напряженно уронил Ожье, чтобы хоть что-то сказать, потому что накопилось в душе столько всего, что с чего из этого начинать он откровенно не представлял! Хватит и того, что Равиль вообще отвечает ему.

— Да, — тем временем согласился юноша, глядя прямо перед собой, и так же тускло добавил, — мне невероятно повезло, что они нынче оказались в Тулузе, иначе я бы умер тогда. Да и подняться не смог бы…

Он не мог не ощутить как закаменели руки мужчины у его плеч, судорожный выдох над ухом — сквозь сжатые до хруста зубы, — но продолжал сосредоточенно идти вперед. Тем более что комната была уже совсем близко, оставалось сделать всего пару шагов, и тогда эта пытка молчанием, никчемными безличными фразами наконец окончится!

— Равиль, послушай…

Ожье отчаянно вглядывался в истончившиеся черты дорогого лица, на которое только еще начинали возвращаться краски жизни, на тень от густых ресниц у еще чрезмерно острых скул, как всегда упрямо сжатые губы, мелко дрожащую у виска голубую жилку — чувствуя, что собственное сердце неудержимо рвется из груди.

— Я хочу сказать…

И вот тогда, юноша все-таки отстранился, мягко, но решительно избавившись от силы поддерживающих его рук мужчины. Глядя в потускневшую сталь его глаз, Равиль четко и ясно произнес, расставляя возможные акценты:

— Спасибо вам за помощь, но я очень устал. Хочу отдохнуть, — ладонь юноши уже лежала на ручке приоткрываемой двери.

Равиль шагнул через порог, плотно прикрыв за собой скрипнувшее петлями дверное полотно. Прислушался невольно, — в доме царила тишина. Во всяком случае в этой его части.

С усилием добравшись до постели, юноша лег, а спустя буквально пару минут уже заглянула Хедва, успокаивая своим присутствием и его, и себя. Не затевая никаких лишних объяснений, тетя как обычно быстро и споро, просто помогла переодеться, — юноше даже уже неловко становилось: конечно, она видела его во всех подробностях, обихаживала и обмывала, но… она же женщина!

А он уже не настолько немощен! Визит Фейрана с ежевечерним осмотром впервые успокоил: лекарь чему-то глубокомысленно покивал, улыбнулся едва ли не единственный раз за их знакомство, и даже что-то сразу записал в исчерканной таблице — видел бы это Айсен… Айсен увидел. Яростный шепот про опыты и исследователей на два голоса за пресловутой дверью, как и финальный красноречивый приглушенный вздох пополам со стоном после долгой паузы — заставили тихо рассмеяться… Вокруг кипела жизнь!

Он жив, а мир еще вертится вокруг своей оси. Да, он жесток, подл, безобразен, но — тем ценнее то светлое, что в нем еще осталось… Равиль заснул спокойно, привычно прижимая к сердцу свою шкатулку.

А выйдя из дома на следующий день, увидел, что весь сад, дворик перед его окном, излюбленная скамейка вокруг — засажены кустами роз.

Сидя в саду, за одну ночь превратившимся в картинку из сказки, Равиль в изумлении разглядывал цветочное буйство. Розы были повсюду — ярко красные, кипенно белые, даже желтые, густо-бордовые и нежно-розовые, розовато-оранжевые, как рассвет, пышно махровые и изысканно утонченные, облачно воздушные и строго расправившие резные лепестки… Одни уже простодушно развернули к солнцу желтую серединку кружевной чашечки, у других же на тугих бутонах еще мерцали капельки утреннего дождя. Некоторые листья казались привядшими, будто не успели оправиться после пересадки, но воздух буквально переполнял пьянящий аромат, смешавшийся с запахом перекопанной сырой земли.

Тот, кто обустраивал это цветочное царство, похоже пересадил сюда все розы, что нашлись в округе! — юноша опустил взгляд на свои руки, крепко сжимающие шкатулку с документами, и усмехнулся с горечью. — А ведь одной бумаги в этом ларчике все-таки не хватает! Как бы не были восхитительны цветы…

Шагов он не услышал и внезапно раздавшийся рядом вопрос, заставил буквально подскочить на месте:

— Нравится? — Ожье наклонился, поднимая шкатулку, которую от неожиданности выронил юноша, и кивнул в сторону ближайшего куста.

— Да, — все же ответил после паузы Равиль, и странно взглянув на мужчину, принял от него обратно свой ларец, повторив вслух свое первое впечатление.

— Нет, — без тени улыбки возразил Ожье, — здесь только самые красивые.

Юноша лишь дернул губами, продолжая упорно отводить взгляд в сторону:

— Зачем? — с каким-то отстраненным любопытством уронил он.

— Для кого, — напряженно поправил его Ожье, веско закончив. — Для тебя!

— Я это понял, — слабо улыбнулся Равиль, погладив кончиками пальцев тяжело клонившийся бутон. — Почему?

Теперь пришла очередь мужчины отводить взгляд, с усилием он наконец проговорил:

— Когда болел, ты бредил и говорил о розах…

Юноша застыл, рука, касавшаяся цветка опала.

— Я говорил об одной, должно быть, — сухо поправил он.

— Так выбери для себя любую из этих! — в резком голосе Ожье ясно различалось отчаяние: что он опять не понял?!

А Равиль молчал.

— Убрать? — тяжело процедил мужчина, и юноша впервые за весь разговор взглянул на него прямо, но… даже дышать стало трудно под этим ошеломленным раненым взглядом!

Равиль почти отшатнулся от него, обвел дикими, потемневшими как грозовая туча, глазами цветущий благоухающий сад, и еле выдавил в ответ:

— Убрать?! За что же… Они же живые! Пусть растут…

Юноша метнулся к дому, оставив растерянного мужчину в одиночестве и смятении.

— Лисеныш…

Глухо заныло больное сердце. Стремглав пролетев до своей комнаты, Равиль забился в самый дальний уголок кровати, обнимая себя руками. Он слышал, что кто-то хотел зайти к нему, слышал голос Айсена, который вроде бы останавливал их, но в данный конкретный миг — это не имело значения. Молчаливые слезы постепенно пропитывали смятую подушку, и одно юноша знал точно: вряд ли в своей новой жизни он сможет ненавидеть что-либо больше, чем прекрасные нежные розы…

Но плакать он тоже больше себе не позволит.

* * *

Время шло своим чередом, и обещание Равиль сдержал. Разумеется, он еще не раз и не два сталкивался с Ожье, даже принимал его помощь, если требовалось, но больше не плакал, каким бы тягостным не было присутствие мужчины и как бы трудно не давалось юноше выдерживать спокойный и ровный тон в разговоре с ним. Слезы будто в одночасье иссякли. Он даже смог вполне мирно поблагодарить торговца за предоставленный кров и заботу о нуждах, тем не менее, вполне решительно и твердо отказавшись от настолько роскошного подарка как поместье.

Само собой он не задумывал ничего специально, но для захваченного врасплох Грие удар стал внезапным и болезненным. Обрушив на юношу шквал яростных протестов, он не нашел ничего лучше, чем завершить их признанием, что дом вообще изначально задумывался и строился для него. Во всяком случае, начинал строиться.

— Вот как? — негромко уронил в ответ Равиль.

Содрогнувшись, он отвернулся к окну, плотно сжав губы, чтобы они не вздумали задрожать.

— Что ж… щедро! Впрочем, мне не приходится сомневаться в вашем великодушии, — справившись с волнением, юноша бросил короткий взгляд на шкатулку, прежде чем продолжить. — Но теперь в этом нет нужды. У меня есть дом, где меня так долго ждет моя семья. Довольно скоро здоровье позволит мне наконец его увидеть. И хотя пути Господни неисповедимы, вряд ли я потом когда-нибудь вернусь в Тулузу…

Равиль помолчал, и последней фразой с легким оттенком горечи добил застывшего мужчину окончательно.

— А если вернусь зачем-либо, все равно. Неправильно принимать подобные подарки. Тем более, когда не можешь ответить равноценным.

Юноша ушел, оставив побелевшего Ожье в одиночестве проникаться обрушившейся на него истиной. И дело было даже не в том, что предсказание лекаря сбывалось, Равиль воспринял дом если не как откуп за все случившееся, то как подачку, а может и как грязный намек, вроде того жилища, где держал его Таш… Однако это можно исправить! Догнать, объясниться наконец, убеждать, говоря: «Ну что ты такое опять подумал, малыш! Как и с розами, я лишь хотел тебя порадовать, сделать так, чтобы страх, печаль и боль совсем ушли из твоих глаз. Люблю тебя, а когда любишь, цены уже не подсчитываешь!»

Только… проклятый лекарь оказался прав и в другом: пусть Равиль молчит, но помнит он все.

По одному мимолетному взгляду, брошенному юношей на ларец, Ожье понял это так же ясно, как если бы услышал подробную исповедь. И заговорил Равиль не о чем-нибудь, а об отъезде, предельно четко и твердо дав понять, что для него время жертв прошло. Тем более жертв каким-то необъяснимым чудом обретенной родней, да еще такой, которая несмотря на прошлое от него не отвернулась, наоборот оттаскивая всеми силами от пропасти, давая шанс на доброе имя и достойное будущее.

Время… Да, время! Оно все так же неумолимо отмеряло мгновения! Благодарить судьбу следовало по крайней мере за то, что юноша действительно поправлялся, уже заметно окреп, и вполне возможно вскорости в самом деле при должных предосторожностях — сможет преодолеть долгий путь. В следующий раз, на предложение помощи в дальнем путешествии ответил отказом уже Давид, заметив между делом:

— Не стоит, я давно договорился с общиной.

Равиль удивленно приподнял ресницы, и с благодарной теплотой улыбнулся кузену.

* * *

Время… Время — палач, оно безжалостно само по себе, особенно время расставаний, но Равиль улыбался, когда заговорил об этом с Айсеном. Улыбался тому, что готовился к бурным протестам и увещеваниям, прикидывал все возможные доводы, но ангел, посланный на его пути, лишь заглянул в глаза и серьезно спросил:

— Ты уверен?

Юноша перевел дыхание и ответил не надуманными поводами, а искренне, как только было возможно:

— Уверен! То, что вы сделали для меня — не имеет цены! Но у вас своя сложившаяся жизнь, и именно поэтому вам нужно к ней вернуться. А мне тоже пора учиться не выживать, а жить… — зная, что Айсен поймет его правильно, Равиль склонил голову, позволив проявиться толики владевшим им смущения и страха. — Вас ждет ваш дом, а я… я хочу все-таки увидеть свой!

— Да, это дорогого стоит! — без тени иронии согласился Айсен, ободряюще сжав дрожащую руку юноши, и заметил. — Глядя на твою тетю и кузена, уверен, что все сложится хорошо.

Разумеется, он не намеревался срываться в дорогу завтра же, да и решительный настрой юноши не мог не порадовать!

— А у вас не будет неприятностей? — живо поинтересовался Равиль, оправдывая его тайные мысли. — Ну… при княжем дворе? И вообще, двое свободных мужчин в подобной связи…

В серых глазах мерцали огоньки тревоги и любопытства, и смутное беспокойство рассеялось совсем, Айсен легко рассмеялся:

— Нет! Князю Тэнеру будет достаточно сказать правду, что мы задержались из-за тяжелой болезни друга. У Фейрана вообще племянник на днях стал отцом раньше времени, но он говорит, что ребенок здоров, а следующая беременность у Амелии пройдет легче… Князь же резкий, жестокий иногда, и весьма своеобразный человек, но пока он в Фессе — суд нам не грозит: по его кодексу чести, перед Фейраном у него долг жизни. Что касается наших отношений, то… у них в роду есть очень интересная и красивая легенда о том, что его предок, будучи к тому же звездочетом и волшебником, однажды связал с собой ифрита, заключив его в смертное тело юноши. Их связь была в том числе плотской и многими осуждалась в клане, однако в годину усобиц, когда даже сам князь оказался в плену, юноша-ифрит заставил всех признать его командиром, спас вначале сыновей-наследников, а затем и весь род с женщинами и детьми, и легендарную крепость. В их традиции любая подобная связь, тем более школы и серали жестко осуждается, как распущенность и разврат, но если она все же случилась и выдержала отпущенные судьбой испытания, то считается волей Создателя. Чем-то потусторонним… Хороший сюжет для поэмы? — озорно закончил молодой человек.

— Очень! — согласился Равиль, зачарованно выслушавший сказку, и не успел собраться перед внезапным напряженным вопросом.

— Пожалуйста, скажи честно! Ты правда так ничего и не помнишь?

Юноша вздрогнул, глубоко вздохнул, понимая, что выдал себя своим предшествующим вопросом о Фессе, но… это же Айсен!

— Почему же, — отозвался он, отводя взгляд в сторону, и признался, — помню! Только… все как в тумане, и голова начинает очень сильно болеть.

Равиль бездумно потер ноющий висок пальцами.

— Тогда не думай! — Айсен с неожиданной силой сжал его ладонь. — Не мучай себя еще и сам!

Аромат буйно цветущих роз заглушил повисшее молчание. В этот момент несколько рассеянный взгляд музыканта упал на маячившую во дворе крепкую фигуру Ожье, и с губ сорвалось невольное:

— А он?!

Равиль проследил за его взглядом и усмехнулся: он так настойчиво спрашивал любит ли его мэтр… Нет, не любит. Если бы любил, ты бы не спрашивал! Он ответил так же честно, как и до того:

— Чтобы любить, не обязательно быть любовниками! К тому же, нельзя мне больше, сам слышал, что говорил Фейран…

— Равиль!!! — даже в груди сдавило. — Не руби так, с плеча! И «нельзя», наверняка только пока ты полностью не поправишься.

— Ты прекрасно знаешь, что полностью — я уже не поправлюсь никогда, — ровно уронил юноша, и улыбнулся тихо. — Не волнуйся, и я, и тетя подробно говорили с Фейраном. Он четко объяснил, что мне нужно будет пить, что лучше есть, и чего следует избегать… Он и правда гениальный врач, и хороший человек. Тебе повезло… А я… Я больше не хочу!!!

Равиль проводил опустевшим взглядом бархатный кот на широких плечах, и Айсен не нашелся, что возразить, не говоря уж о том, что нужно ли…

На прощание Фейран оставил свиток с подробными указаниями, исполняя которые можно было если не избавиться от угрозы совсем, то по крайней мере отвести беду. Все, что было в его силах он сделал, прочее же оставалось в воле провидения. Зная, что им вряд ли еще когда-нибудь доведется увидеться, юноши крепко обнялись, но то, что происходило — было правильно, ведь жизнь состоит не только из встреч, но и из расставаний. Как выздоравливающий после тяжелых переломов человек рано или поздно должен отбросить костыли, так и Равиль был прав в том, что ему необходимо набираться сил не только в самом прямом смысле. Решимости юноше было не занимать, а поддержку семьи не заменит даже самый чуткий и верный друг.

Печаль мешалась с надеждой на лучшее, а лекарю и музыканту предстояло проститься еще с разросшимся семейством Керров, так что слез и объятий на их долю грозило выпасть еще не мало! Молодые люди прощались друг с другом с улыбкой, Фейрану досталась пылкая благодарность от всего семейства, заставившая улыбнуться даже его, и заверения в вечной признательности. За всей этой сценой из окна наблюдал мэтр Грие, и Айсен все же спросил:

— Быть может нам задержаться еще немного, пока вы тоже не будете готовы к дороге?

— Не стоит, — Равиль покачал головой. — Спасибо, я правда справлюсь!

— Верю! — молодой человек пожал не дрогнувшую руку.

Равиль долго провожал их глазами, но грусть в самом деле была светлой. А вот справляться пришлось совсем не с тем, о чем думали оба юноши — с памятного разговора, Ожье больше не настаивал на объяснениях, своей помощи, не делал безумных подарков, хотя держался поблизости мрачной тенью, и к облегчение оттого, что его решение относительно будущей жизни понято правильно и уважаемо, все же щедро разбавляла горчащая боль. За эти последние дни юноша передумал столько, что снова едва не оказался на пороге приступа, но только попросил ускорить отъезд.

Несмотря на беспокойство, Хедва не протестовала против такой спешки: как бы спокойно внешне она не отнеслась к отношениям Фейрана и Айсена, руководствовалась она скорее признательностью. Они спасали ее мальчика, помогали ему выжить, подняться на ноги, придти в себя и войти в нормальную жизнь. Их противоестественная связь оказалась даже на руку, очевидно примиряя Равиля с прошлым. Но, наступает момент, когда прошлое, следует оставлять в прошлом. И уж конечно, постоянное присутствие мужчины, который совершенно ясно желал вернуть Равиля обратно, да и просто желал — не могло не быть тягостным, если не опасным! Она не возмущалась, и ничем не выказывала неодобрения, не желая оттолкнуть от себя племянника неосторожным словом, однако испытывать облегчение от его решения и посылать Господу полные радости благодарные молитвы — это никоим образом не мешало.

Они покинули утопающий в розах дом самым ранним утром, с обычно молчаливой поддержки Давида скрыв приготовления. Равиль не удержался, и все-таки сорвал один из цветков — цвета рассвета, пышные лепестки которого переходили из бледно-розоватого, в ярко-золотой, — бережно уложив его в свою неизменную шкатулку.

У общины свои пути и дороги, и Равилю еще предстояло узнавать этот новый для него мир, но страха не было. Он знал, что поступает верно, и даже если человек, которого он оставлял позади, смог бы убедить его в своей любви, юноша поступил бы так же, потому что нельзя построить любовь на костях и обломках уже сразу двух семей!

Ну а то, что осталось в сердце — не отнимет никто.

Эпилог

Почти год спустя.

На изящно изогнувшемся через канал мостике, опустив тонкие ладони на кованные перила, стоял молодой человек. Он был одет достаточно просто, в темные неброские цвета, но качество ткани и кроя, выдавали придирчивому взгляду, что он вряд ли нуждается в средствах. Ниспадающие из-под плоской шапочки каштановые кудри мягко обрамляли лицо с четкими, вдумчиво-одухотворенными чертами. Оно казалось болезненно бледноватым, но вполне возможно, что это была всего лишь игра теней и света в приближающихся сумерках. Дымчато-серые с едва уловимыми золотистыми искорками глаза бездумно следили за мельтешением праздничной толпы на площади, но едва ли различали, обращенные скорее вглубь себя или же на нечто видимое ему одному.

Молодой человек вздохнул, зябко повел плечами от сырости, не понимая, зачем он вообще вернулся с виллы в Венецию, и оттолкнувшись от перил развернулся к спуску с моста… Он замер.

Там, на тротуаре, прожигая его почти безумным взором, стоял более чем высокий и крепкий мужчина:

— Лисенок…

Молодой человек отмер и ровным шагом двинулся навстречу, хотя по его лицу не заметно было, что обращались к нему.

— Рыжик! — мужчина с надеждой вглядывался в это отрешенное лицо. — Знаю что не веришь, но я ведь люблю тебя! Жить не могу, только тебя вижу!!! Прости за все, что не сделал…

Не сбавляя, но и не убыстряя шагов, глядя прямо перед собой, молодой человек прошел мимо, и только лишь уже миновав обращавшегося к нему мужчину, — остановился за его плечом.

— Вы ошиблись, — тихо ответил он. — Не думаю, что мы когда-то знали друг друга… И… я ни на кого не держу зла!

Различив в треске праздничных фейерверков знакомые голоса Равиль Луциатто направился туда, где его невестка Яффа Фреско безуспешно пыталась призвать к порядку его непоседливых племянников.

* * *

Мне не жаль, что тобою я не был любим, —

Я любви недостоин твоей!

Мне не жаль, что теперь я разлукой томим, —

Я в разлуке люблю горячей…

Мне не жаль, что и налил и выпил я сам

Унижения чашу до дна,

Что к проклятьям моим, и к слезам, и к мольбам

Оставалась судьба холодна…

Безумие, — я все таки тебя люблю!

Душа моя при имени твоем трепещет,

Печаль по-прежнему сжимает грудь мою, —

Я за тебя Создателя молю.

Мне не жаль, что огонь, закипевший в крови,

Мое сердце сжигал и томил,

Но мне жаль, что когда-то я жил без любви,

Но мне жаль, что я мало любил!

Я все еще тебя люблю!

Душа моя при имени твоем трепещет,

Печаль по-прежнему сжимает грудь мою…

Я за тебя Создателя молю!

Content

Виктория «Таэль» Абзалова
ВОПРОСЫ ЦЕНЫ И СТОИМОСТИ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Эпилог