Виктория «Таэль» Абзалова

ЛЕДЯНОЙ ПРИНЦ

1.

Знаете, как-то вычитал в сети, что 90-е в демографическом плане обошлись нам в не одно поколение. Что? Слишком сложное слово «демографический»? Тогда буду говорить проще. Под этот нехитрый вывод попадали и братки, с увлечением мочившие друг друга, и тихо спивающиеся прочие мужички, резкий спад рождаемости и те редкие дети, до которых все равно никому не было дела по вполне банальной причине выживаемости, как следствие еще и падение нравов и куча отклонений в развитии и т. д. и т. п. Апокалипсис, короче.

Честно говоря, тогда читал это исследование чисто из академического интереса, да и по социологии реферат нужен был до зарезу, а комп уже исправно устанавливал долгожданного «Ассасина» и оставалось где-то процентов 15-ть… Только потом как-то попалась моя испорченная, зажеванная распечатка и подумалось вдруг, что писали-то это все-таки умные люди! Ко мне ведь эта модель подходит на полную сотню… Потерянный.

Я как раз родился на заре 90-х. Мой папаша не был братком, скорее любителем азартно ловить удачу и хотя бы за это ему спасибо — по крайней мере, расти довелось не в задрипаной общаге, как Натке или в однокомнатной хрущевке, экономя карманные деньги на банку кока-колы как близнецы Семеновы из одного со мной класса. Прежде, чем раствориться в неизвестной туманной дали, он оставил нам дом, хоть и наполовину с черновым ремонтом, а потом долго платил неплохие алименты. Ну а что не приезжал, не звонил, — я не обижен, я его вообще смутно помню.

Во всяком случае, мама могла закончить ремонт, не париться на счет няни, я учился в «английской» школе, занимался в секции, имел навороченный комп и даже с некоторого времени пластиковую карточку в своем полном распоряжении.

Правда, последнее было скорее необходимостью. С некоторого времени мать устроилась в солидную турфирму и круто поднялась, зато была постоянно в разъездах, так что если дома она бывала в общей сложности где-то полгода, — уже хорошо!

Замечательная картина, да? Для иного подростка предел самых фантастических мечтаний: достаток и полная свобода.

Для меня тоже был. До определенного дня.

Нет, я не стану плакаться, что мне было грустно и печально, и на ночь мне никто не читал сказок и не подкладывал плюшевого мишку под одеяло. Мою историю вообще трудно назвать детской.

С чего она началась? Наверное, с самого первого дня, как в моей жизни появился ОН. Отчим. Тогда еще будущий.

Не надо смеяться, что, мол, обычная детская ревность. Может быть. Только в наше время трудно быть наивным, и я еще в начальных классах прекрасно понимал, что «дядя Володя» или «дядя Саша» приходят к нам в дом не просто так. В конце концов, моя мать эффектная, ухоженная и еще вполне молодая женщина, не говоря уж о том, что достаточно слышал. Иногда она даже спрашивала меня: «А что ты думаешь, если он будет жить с нами?»

В этот раз не спросила. А я, 10-тилетний дурак, все пытался доказать, что ОН — «плохой», и никак не мог понять почему он может говорить мне идти спать, когда я еще не доделал то, что хотел, почему он раскорячившись валяется на моей любимой подушке, которую мне подарила бабушка, сама вышивая наволочку, почему даже когда он порвал маме халат и кричал, виноват оказался я, — что подглядывал, что вмешался в разговоры взрослых… Хренасе разговоры! Что в нем такого особенного, что мама с гордостью говорила подвыпившим за праздничным столом подругам «настоящий мужик»?!

Наверное те приглушенные стоны из-за дверей их спальни, которые я иногда слышал, пробираясь ночью в туалет. Слава Богу, что хоть тогда они были заняты собой и это избавляло меня от очередных разборок на тему почему я не угомонюсь и продолжаю вредничать. Я научился радоваться тому, что меня не замечали. Ведь, с другой стороны, мне они тоже не мешали. Мать выполняла свои обязанности, оплачивая мое образование и нужды, я выполнял свой «сыновий долг» — зарабатывая золотую медаль, исправно получая призы на олимпиадах и соревнованиях… и вечерами ставя «хай левел» на очередной игрушке.

Пока была жива бабушка, было легче и светлее, но пережив войну, ровно 22 июня она и умерла. Инсульт и все. А потом через год умер дед от пневмонии. Это он от нас ехал обратно в Ярославль, где они жили. До сих пор чувствую свою вину: тем немногим, что есть во мне хорошего, я обязан им, а даже спасибо не сказал ни разу, и думал о них… гадости думал, на которые по правде способен только испорченный обиженный ребенок.

А ведь это бабушка отвела меня в секцию впервые! Она сама в юности была гимнасткой и всегда смотрела Олимпийские игры, чемпионаты по всем видам спорта. Это был своего рода ритуал с полуторалитровой кружкой крепкого обжигающего чая, и ничто не могло его нарушить… Не знаю почему, но меня она отвела на коньки.

Только с тех пор — лед стал моим наваждением и единственной страстью. Даже комп мерк по сравнению с ощущением как режет поверхность острая кромка конька. Пан Геральт, конечно, знатный мачо с крутым серебряным мечом, но и он и вечная «Готика» никуда не денутся! На них у меня хватит ночи до рассвета, а лед… Лед, это лед!

Я летел по нему, я танцевал, я парил в эйфории… Конечно, плакал бывало, особенно от вычиток тренера, когда ошибался. А потом снова были только витые росчерки лезвия на прозрачной тверди. И никаких лишних мыслей…

Лед стал моим спасением до поры, я бредил им наяву. Лед стал ступенью к падению, сведя с человеком, полностью изменившим самою суть.

2.

Я давно заметил, что человеку не свойственно задумываться о своей жизни глубоко, пока не случается чего-то глобального, и то не всегда, а я не исключение. Только никогда не мог даже подумать, что получится именно так — от детской глупости все-таки никто не избавлен, ведь дети тоже не думают, что могут попасть под машину, когда бегут за мячиком на дорогу.

Если продолжать сравнение, то я попал под каток. Солидный, асфальтоукладочный. И жизнь, как пафосной книжонке, — разделилась на «до» и «после», хотя дошло это тоже не сразу.

В тот вечер я валялся в постели под толстым ватным одеялом, скулил и очень жалел себя. Под Новый год погода стояла далеко не новогодняя, я тупо попал под дождь после тренировки, промочил ноги едва не до колен, и продрог на остановке, опоздав на маршрутку. Благодаря чему, сейчас температура зашкаливала, несмотря на антибиотики, дышать горлом было больно, носом невозможно вообще, все тело выкручивало и ломило, ныла каждая мышца, как у наркомана со стажем во время ломки. Уши и те заложило, что странным образом не мешало предельно отчетливо слышать звуки пьянки внизу: у отчима были гости, и они уже дошли до стадии общения «за жизнь».

Мать была в очередной командировке, но она все равно никогда не скандалила по поводу таких сходок, чем бы они не заканчивались, видимо считая их нормальными для «настоящего мужика». Обычно мне они тоже не очень-то мешали, но в этот раз меня просто коробило всего от злости, и невероятно хотелось, чтобы они наконец заткнулись и угомонились. Когда наступила тишина, я наверное начал задремывать, поэтому не помню как он вошел в комнату и оказался у моей кровати.

Я проснулся от того, что стало холодно, потому что одеяло теперь лежало на полу. В следующую минуту рот был зажат потной ладонью, вторая рука прижимала к постели, опрокинув навзничь как котенка. Я бы сам посмеялся над своими вялыми трепыханиями, если бы мгновенно не стало так страшно, как никогда не было, хотя в то мгновение я еще не понимал, что конкретно отчим хочет сделать.

Он действительно «мужик», я бы и здоровый не отбился от него, а температура вообще лишала шансов: я едва-едва барахтался, а когда он отвлекся, чтобы связать чем-то мягким, но крепким запястья, героическое сопротивление вылилось в тщедушный писк:

— Что делаешь, козел?

Оплеуха обожгла щеку, и в глазах без преувеличения поплыло звездное небо. Очнувшись, я почувствовал, что отчим стягивает с меня пижамные штаны, и хотя сознание все еще отказывалось четко назвать происходящее и указать какой-нибудь путь к спасению, я рванулся изо всех сил, выворачиваясь из-под него.

— Пусти, урод! Помогите!

Охраны у нас не водилось сроду, не тот размах все-таки, домработница теть Валя была приходящая, но может кто-то из двоих его приятелей внизу вменяемый, услышит, и вмешается в то, что творилось… чтобы это не было.

Мои жалкие выкрики принесли совсем другой результат, а порыв обернулся тем, что я оказался развернут на живот, почти поперек кровати с наполовину стянутыми штанами и бельем. Следующий удар пришелся на ягодицу: я даже не вскрикнул, а пискнул жалко.

— Что, сученок, — запах коньяка у лица был таким резким, что обжег носоглотку, а сознание совсем поплыло, — никогда не пороли? А надо бы! Давно пора! Аж руки исчесались!

Он продолжал сноровисто стягивать с меня штаны, и мои попытки уползти только помогали в том.

— Пусти, жлоб! Я матери скажу!

Какой-то другой, уж совсем темный и жуткий страх слегка отпустил, и в тот момент мне действительно казалось это удачной идеей. Хоть бы и выпорет, — а я уже слышал звяканье торопливо расстегиваемого ремня, — как только мама приедет, не только расскажу, но покажу какая он на самом деле сволочь!

Единственным последствием моего заявления стало то, что мне наконец заткнули рот тем, что находилось под рукой: моими же только что успешно стащенными трусами. Теперь я мог только отчаянно мычать и беспомощно дергаться, распластанный под ним с голой задницей и готовый вот-вот разревется от бессильного унижения.

Пресекая очередную попытку к бегству, отчим рванул меня назад за волосы так, что голова едва не оторвалась, и вдруг сказал настолько спокойным тоном, что только тогда я понял что такое НАСТОЯЩИЙ страх:

— Ну-ну, сопляк, дрянь малолетняя… хорошую порку ты заслужил, но придется отложить, а то следы сойти не успеют. Зато пока я тебя за все выкидоны наказать могу даже лучше, а попка цела останется… Почти.

Он отстранился, но прежде чем я успел воспользоваться этим, резко рванул за лодыжку, практически стаскивая с кровати со своей стороны и разводя мне ноги. Раздался странный звук, и вдруг его пальцы коснулись меня ТАМ… мокрые. От слюны, наверное… Тряся головой, я заорал в полный голос, пытаясь выплюнуть «кляп» и извиваясь из последних сил, но другой рукой он крепко держал мою ногу. А потом я смог только широко распахнуть глаза, потому что в том, что принято культурно называть задним проходом, у меня впервые оказалось нечто постороннее.

— Не вздумай обгадиться, твареныш, языком убирать будешь!

Не обращая больше никакого внимания на мои трепыхания, которые и попытками к сопротивлению назвать-то уже было трудно, отчим деловито шуровал пальцами у меня в попе, преодолевая судорожное сопротивление мышц. Боль была адская, но когда пальцы сменил член, я вообще перестал существовать, превратившись в какой-то разорванный на клочки, раздавленный на ошметки комок сплошной боли.

В тот момент я уже не думал об унижении, о том, что меня насилуют, о том, как грязно, мерзко и т. д., что он со мной делает, вообще ни о чем не думал. БОЛЬНО! Не знаю сколько это продолжалось. По-моему, для такого вообще определение времени не существует. Я был почти в обмороке и весь горел, меня тошнило, а это все не кончалось. В какой-то момент он перевернул меня на спину, снова вогнав член до упора. Я уже не сопротивлялся, не просил, зная, что все бесполезно. Только стонал и плакал.

Рывки наконец замедлились, а шлепки сменились хлюпаньем, я осознал только, что меня наконец ничего не держит, и всхлипнул.

— Хорошая сучка, — отчим потрепал меня по щеке, — еще повторим.

И ушел продолжать веселье. Я слышал как кто-то, кажется его одноклассник и партнер Забелин участливо поинтересовался на весь дом:

— Витек, ты чего, озяб там?

— Нормально, небольшая воспитательная работа, чтобы мальчик лег в постельку.

Смех. Он-то и привел меня в себя. Я завозился, в первую очередь вытащив изо рта трусы и отплевываясь, зубами развязал пояс от халата на руках, и почти на четвереньках ломанулся в туалет. Там же, в обнимку с унитазом меня накрыло следующее ощущение — между ног все горело, зверски саднило и ныло, а еще было мокро и липко, как будто обделался… И вот тогда меня заколотило всерьез.

Я пополз уже в ванную. Увидев себя в зеркале — едва не шарахнулся: бледный, всклоченный, трясущийся, зареванный подросток с дикими глазами, горящими губами и щеками. Кое-как включил душ и стал отмываться, то и дело роняя мыло из дрожавших как у паралитика рук. Опять расплакался: от какой-то невероятно глупой детской обиды на то, что со мной случилось. Мылся и плакал, плакал и мылся.

Когда смог выползти обратно, услышал, что посиделки явно идут к концу, и — обомлел. Эта скотина явно был еще бодрячком, определяя кому из корефанов где спать. В ушах билось издевательское:

— Нравится, сучка? На! Нравится… Еще повторим.

Тело включилось раньше, чем отупевший, пришибленный мозг. Натянув первое, что попалось под руку, пока отчим пытался убедить «Костика», что спать на полу «не комильфо» в их возрасте, я прошмыгнул в коридор. Сунул ноги в кроссовки, содрал с вешалки куртку, и выскочил во двор через кухонную дверь. Проваливаясь в мешанину снега и грязи вдоль забора, добрался до калитки, и спотыкаясь по подмерзшим колдобинам двинулся к остановке.

Той маленькой части мозга, что еще функционировала, к счастью хватило, чтобы направиться не к трассе, а к железной дороге. Она была дальше от дома, но зато электрички начинали ходить раньше маршруток.

Собственно, я слабо представлял, куда ехать, просто подальше, но выбрал все-таки правильно. Наверное, какие-то инстинкты выживания еще не совсем задавлены в нас цивилизацией. Почему? Да потому что на лавочке автобусной остановки, к моменту появления первой маршрутки я «озяб» бы насмерть.

И так с электрички меня сняли уже в бессознательном состоянии (благослови боже брезгливую бдительность российской милиции ко всяким бомжам, наркоманам и пьяни!). Ангелы в серых фуражках доставили в больницу, и хотя документов при мне не было, но личность оказалось легко установить по справке со школы, прилагавшейся к проездному, где черным по белому было написано: «Антон Вешин, ученик 10-Б класса МОУСШ №», печать.

И вот уже в больнице, накачанный лекарствами по самые брови, я впервые осознал какой же я непроходимый идиот! Во-первых, я мог попросту закрыть дверь на защелку: ну, не стал бы он ее ломать, правда? И отлеживался бы в своей постели. Мог позвонить утром кому-нибудь из одноклассников, тренеру на секции, попросить о помощи. Элементарно дождаться прихода тети Вали.

Но марш бросок по ночному поселку с температурой под 40 да мокрым после душа — это еще не самая большая дурость. Я своими руками уничтожил шанс отправить эту мразь в тюрьму. Никакие бы отмазки и бабло не помогли бы! Я — несовершеннолетний, болел, его сперма в моей заднице… а теперь эта сука наверняка даже простынь в стирку выкинул. Отчим хоть и тварь, но не дурак. В отличие от меня.

Я так и не смог никому рассказать, что случилось.

3.

Новый Год я встретил в больнице. Слава богу, что не в психушке, а то все симптомы глубокой депры были на лицо. Даже искусственная елка с мишурой у сестринского поста казались одноцветно серыми… А может и были такими. От старости и пыли.

Мать сорвалась раньше назначенного, конечно, хотела меня забрать… я отказался сам. Играть в дружную семью за одним столом выглядело бы просто извращением, скандалить не было ни сил, ни желания. Я и так это получу.

Уже получил. Как всегда оказался крайним, едва она ворвалась в палату, естественно таща за собой ублюдка и с сеткой апельсинов и шоколадом. Ебтвоюмать как трогательно, особенно если учесть, что он меня сюда и загнал, а на прочее у меня аллергия! Хоть она-то могла запомнить… Ничего выдающегося.

Ну а дальше была трагедия! Тоже ничего нового. Какой я избалованный, испорченный, эгоистичный мальчишка. Не желаю замечать сколько для меня всего делают. Что она всю жизнь положила, чтобы меня вырастить, а я теперь ночами шляюсь невесть где, и в больницу загремел… Голова только опять сильно разболелась, и без того даже от обычной лампы было больно.

Она не плохая, нет. Просто считает, что всегда права во всем и лучше знает, что кому надо. Досталось даже отчиму, но с него где сядешь, там и слезешь.

— Маша, Антон уже «большой мальчик» и сам должен понимать к чему ведут его «шалости» и путешествия пьяным по электричкам! Кроме того, ты знаешь, как он меня слушается!

Вот же сука!

Слышали выражение «язык мой — враг мой»? Так вот, это правда, потому что я сказал это вслух.

Только чтобы убедиться, что я в самом деле законченный придурок. Легче от этого знания не стало…

В общем, еще перед праздником ко мне организованной делегацией зашли одноклассники с классной. Натащили еще больше этих гребаных апельсинов (думаю, к выписке из ОГУЗ ОКБ я наберусь и и не таких выражений)… Близких друзей у меня не было, и визит вежливости только еще больше это подчеркнул.

Дольше всего бывал тренер. Он и был мне наверное ближе любого человека в мире, да и говорил не о ерунде и не читал нотаций. Отругал, само собой, поговорил с врачами, объяснил план приведения меня в нормальную форму. И лишь потом, почти перед выпиской «осчастливил», что уходит, уезжает насовсем, передавая новому руководителю… Ну да, от предложения, которое сделали ему, — не отказываются в своем уме.

Смешно, он, кажется, чувствовал себя виноватым в чем-то. А я… я привык быть один. Это не сложно.

Сложно было возвращаться домой, а вечером спокойно лечь спать на туже самую кровать, когда хотелось сжечь ее нахрен. Но, дни потянулись за днями, потихоньку входя в привычную колею. Отчим по-прежнему обхаживал маму, словно забыв о моем существовании, и мне самому уже иногда начинало казаться, что та ночь привиделась в бреду, а на электричку я так сбежал, в помутнении. Иногда проще забыть, чем задуматься.

Тем более, что все мысли занимали коньки и новый тренер. Когда в первый раз его увидел, у меня тоже нигде ничего не екнуло, только хмыкнул: «звездун!» Про себя, конечно. И в принципе, не так уж ошибся.

Когда услышал его имя, сначала не понял, а потом напряг память и узнал. Не всем стать Плющенко или Ягудиным, но в биографии Казакова призовые места тоже присутствовали в изобилии, пусть и не настолько громкие. До оглушительной славы не дошло, не успел, а к 30 годам травма сустава с десятком операций окончательно поставила крест не только на спортивной карьере целиком, но даже на шоу и показательных выступлениях. Так что жесткий подход и пристальное внимание — было чем объяснить и удивления не вызывало.

А к тому времени, как Леонид Андреевич спустя месяц полностью передал меня в руки «звезды», мы даже пришли ко вполне мирному существованию.

Ничего особенного для этого не требовалось: соблюдать режим и расписание, и само собой, выкладываться на льду по полной без капризов, а то даже намеков на споры «звездун», то есть Игорь Сергеевич, не терпел абсолютно. Ну, оно и понятно: первенство уже на носу, а на него целиком свалился я, да еще с больничной койки.

В общем, мы старались понапрасну не заводить друг друга, и в подведении итогов все чаще звучало сдержанное одобрение, а однажды тренер вообще попытался перейти на нечто более дружеское.

Его машина тормознула точно напротив меня почти у самого перехода.

— Антон, тебя подвезти?

Хорошая машина, я оценил. И настроение у Казакова хорошее. Но отказался:

— Спасибо, но мне далеко и совсем в другую сторону.

— Как хочешь, — тон мгновенно изменился на привычный, резкий, а стекло быстро пошло обратно вверх. — Смотри, а то опять заболеешь.

Я пожал плечами и просто натянул капюшон куртки: никогда не любил общаться с людьми больше, чем это необходимо.

4.

Моей наивности мог позавидовать тот самый нанайский мальчик. Я во всю готовился к сборам, когда где-то в Испании случилась очередная проблема, и маман срочно укатила решать дела фирмы. Мы едва посадили ее на самолет, как я убедился, что никто не забыт, ничто не забыто.

Довезя меня до комплекса, отчим наклонился, и прежде чем прикрыть пассажирскую дверь мягко пообещал:

— Вот мы и снова одни. Жду тебя дома, Антон!

Не знаю как для кого, может, внешне это смотрелось даже мило, а вот меня прошиб холодный пот. «Еще повторим, сучка» — да?

Я же что-то могу сделать, точно? Придти в какую-нибудь гребанную службу и сказать, помогите-спасите, отчим хочет меня изнасиловать… Ага, не в нашей реальности! Телефон доверия 02, фак-фак-фак… И я заслуженно получу славу истеричного маменькиного сынка, которому не дает наслаждаться жизнью «злой дядя». То есть, только новые проблемы. А позволить трахнуть себя еще раз только чтобы заполучить нужные анализы и прочее, — тогда я еще не был готов на что-то подобное.

Да мне даже в голову не могло такое придти! Мне было просто страшно. До оторопи. Меня трясло настолько, что с трудом вообще доходило, где я нахожусь. Я впервые (да, в этот год со мной многое случилось «впервые») не помнил, как оказался на льду.

…Первый шаг на уже изрезанную предшественниками твердь. Потом круг, — чтобы просто почувствовать поверхность и слиться с ней. Еще один на шассе, потихоньку раскатываясь и переходя на спирали. Разворот, тулуп, разворот на дугу и моя любимая «бабочка». Полет… Только лед и я, соединенные тоненьким, острым, режущим лезвием… Почему так не может быть вечно, почему мне надо идти куда-то еще?

«Жду тебя вечером, Антон!»

И я упал. На отработанной до абсолюта программе, больше того — на каскаде сальхов-ритбергер. Кто не понял, спросите — этот элемент легко выполняют даже малолетки, а не то что претендент на призовое место. Нет, я встал, разумеется, — иначе нельзя. И продолжил. Вот только как — лучше не описывать.

Как же орал Казаков на мою больную голову!

— Антон, ты опять не выспался?! Ты чего, вчера пил опять?! Ты в своем уме вообще?! О чем думаешь? О девочках?! О гульках?! Где мои 16-ть лет… Ты на своей жизни крест уже сейчас поставить хочешь?! Я вместо тебя бабуина могу на лед вывести, и то лучше получится! Ты у меня ночевать здесь будешь, принц недоделанный!!

Господи, спасибо тебе за малые милости твои! Уж не помню, где услышал, и откуда взялось, — но в белые от бешенства глаза я посмотрел как в свое единственное спасение и самым проникновенным тоном буквально пролепетал от облегчения, что думал:

— Игорь Сергеевич, простите, пожалуйста! Правда, расслабился неудачно. Я нагоню! И хоть сейчас на базу…

Он как-то только очень тяжело вздохнул:

— Мне что, тебя все время под замком держать?

Я радостно закивал головой, и подозреваю, что улыбка отличалась повышенной дебильностью. Казакова аж перекосило, и он вышел из раздевалки, звучно хлопнув дверью.

А мне захотелось расплакаться от облегчения!

Следующий месяц я прожил в раю. Правда Казаков действительно взял меня в оборот, и разве что в туалет не провожал. Обыскал вещи, и кажется, был очень разочарован, когда не нашел ни пива, ни сигарет, ни резинок. Ну, вот такой я скучный пай-мальчик из хорошей семьи.

Зато со злорадством отобрал нетбук, который мама подарила на Новый год специально для разъездов. Гонял он меня до седьмого пота, но я не обижался. Какие уж тут обиды, когда во-первых, это ж не отчим, во-вторых, напросился сам, а в-третьих, было бы свинством обижаться с золотом на шее. Я выше бронзы никогда не поднимался, и честно, даже не был уверен, что способен. Какой из меня чемпион, так, старательный среднячок… когда объявляли результаты у меня, кажется, провал какой-то случился, а тискающего меня на радостях тренера только что в засос не поцеловал.

Да, обалдевшие мы были оба, и соревнования вышли «зачетные» не только для меня, но и для Казакова уже как тренера.

— Можешь ведь, когда хочешь! — никогда не видел, чтобы он так сиял на подведении итогов. — Теперь понятно, что с тобой нужно не работать, а просто драть в три шкуры.

Я тогда посмеялся вместе с ним, напрочь забыв в каком смысле меня могут драть еще.

Между тем, сказка закончилась чересчур быстро. Дома отчим не давал мне прохода, не упуская случая облапать, зажать или хотя бы ущипнуть за… да, за зад. Я посылал его куда подальше, я отбивался, за что однажды получил такой удар, что он сам испугался, что сломал мне ребро. Лежа ночами без сна, я слышал, как он нагло, не скрываясь, дергает ручку моей двери, которую я теперь всегда запирал на защелку.

И думал, чего я все-таки боюсь больше — славы истерика, клички пидораса или, что он снова сможет сделать со мной Это, даже если потом отправится далеко в Сибирь… Дело дошло до того, что я почти перестал появляться дома, все время после школы проводя на секции, а после просиживая в интернет-клубах, и изредка отсыпаясь у кого-нибудь из случайных пацанов-гамеров. У них не принято задавать лишние вопросы, если способен отладить «контру». Они сами ночные жители.

Я привык носить с собой мыло, зубную щетку, и смену белья. Зная наизусть часы работы тети Вали и отчима, я заезжал домой, только если очень было нужно. Стараясь не оставлять следов своего присутствия. Я не отвечал на телефон. Вырубил бы звук совсем, но иногда звонила мама. Слава богу, что хоть деньги она регулярно клала на каточку, так что с этим проблем не было…

Понятно, что при таком образе жизни учеба моя звучно покатилась под откос. Учителя словно соревновались в продолжительности нравоучительных бесед и количестве дополнительных занятий, единодушно признав, что я «попал в дурную компанию».

Знал бы кто, насколько дурную! Но я лучше бы умер, чем сказал кому-нибудь, так мне было стыдно.

И еще они очень злились, потому что большую половину занятий, — я посылал нах, любыми путями пропадая на тренировках почти до закрытия комплекса. Зато Казаков почти не орал на «золотого мальчика», даже когда у меня ничего не получалось…

А потом заново — клуб, комп, чья-то хата, утро, школа.

Мать вернулась перед самыми экзаменами, а я — вернулся домой. Отчим ко мне не лез, больше того, едва ли не демонстративно не замечал. Я… я отоспался.

5.

Мать вернулась перед самыми экзаменами, а я — вернулся домой. Отчим ко мне не лез, больше того, едва ли не демонстративно не замечал. Я… я отоспался.

Я почему-то был уверен, что пока она тут, я в безопасности. Жизнь возвращалась в норму, и я начинал верить, что еще чуть-чуть и все наладится само собой… Правильно: рохля! Наивный придурок!

Это случилось после первого экзамена. Я возвращался в приподнятом настроении: лето, солнце, я еще посидел с одноклассниками в кафешке в парке. Для меня стало полной неожиданностью, что он дома, а он как видно устал ждать более удобного момента. Когда отчим подступил ко мне в коридоре, я просто растерялся, чем он тут же воспользовался. Ему удалось прижать меня к стене и впиться в губы яростным поцелуем. Он держал меня за руки, и терся пахом о низ живота. Я пытался отпихнуть его, и в этот момент вошла мать.

Наверное, со стороны это действительно выглядело очень двусмысленно: я упирался в него плечом и головой, а он держал меня за запястья разведенных рук, ноги у меня тоже были раздвинуты, причем одно колено находилось как раз на уровне его бедра как будто я хотел забраться на него… Лица она видеть не могла, и я ее даже не заметил, еще больше растерявшись, когда отчим вдруг сам оттолкнул меня.

— Поздравляю, Маша! Твой сынок та еще блядь! — рявкнул он.

Я упал на пол от его толчка, да так и остался сидеть.

— Что здесь происходит? — очень ровным тоном поинтересовалась мать.

— То, что твой Антончик не теряет надежды забраться ко мне в штаны! Не терпится, сученок?

Где-то с секунду я только отчаянно хватал ртом воздух, а потом меня перемкнуло. Уж не знаю, что я хотел сделать, но я вскочил, бросившись на него.

— Ах ты мразь! Дрянь! Скотина! Врешь!

— Да? — отчим без труда оттолкнул меня обратно. — А может я вру, что ты и двух ночей подряд дома не ночевал? — он обратился к матери. — Да он из кожи вон лезет, чтобы под меня лечь, я тебе просто говорить не хотел. Сама понимаешь, не самая приятная новость.

— Сволочь, ненавижу! Мало того, что ты трахаешь мою мать…

Договорить я не смог, потому что получил сильнейшую оплеуху. Я умолк, прижимая ладонь к горящей щеке, в совершенном потрясении глядя на мать.

— Мама… — прошептал я, — это же не правда…

— Еще скажи, что мужику никогда в очко не давал, — издевательски бросил отчим.

— Сволочь… сволочь… ненавижу! — я почувствовал, что на глазах предательски выступают слезы. — Это же ты… ты!

— Во! И чуть что в слезы, как девочка…

А я и правда уже плакал — от невыносимой душевной боли так внезапно и подло, обрушившейся на меня. Ты, кажется, сомневался поверит ли кто-нибудь? Теперь можешь не сомневаться.

Мать с каменным лицом произнесла.

— Кажется, я действительно тебя распустила. Марш к себе!

До своей комнаты я еле дошел, даже не пытаясь слушать о чем они там разбираются между собой. Мозг просто отказывался осознавать произошедшее. Она поверила не мне, а этому ублюдку! Не может быть…

Когда вошла мать, я все еще ничего не соображал.

— Сотовый. Карту, — потребовала она.

— Мама… — я не мог собраться с мыслями, но безропотно отдал требуемое. — Подожди, я все расскажу…

— Я не хочу ничего слышать! — оборвала она меня. — Хватит того, что я видела! Твой отец не пропускал ни одной юбки вокруг себя, но я никогда не думала, что его сын станет бабой! Ты, кого я растила, ради кого…

Выходя, она добавила:

— Теперь только школа и секция. Твое расписание у меня есть. И будь добр звонить мне сразу, как вернешься домой! Иначе ты вообще не выйдешь отсюда все лето!

Так я оказался под домашним арестом.

Эта ситуация отчима очень забавляла. Он развлекался тем, что читал мне нотации, всячески изображая «воспитание», и не упуская возможности тихонько погладить меня где-нибудь. Я держался на пределе сил, унижался, извиняясь за то, что задержался или выклянчивая каждый рубль на проезд.

— А ты поработай попкой, может получишь больше, — как-то шепнул он. — Я буду щедрым.

Я смолчал, зная, что если сорвусь — будет только хуже. В конце концов, первоначальная идея заключалась в том, что отчим, «любезно» выкроив своего драгоценного времени, будет забирать меня со школы или от комплекса. Разразился новый скандал:

— Я с ним в одну машину не сяду! Да я лучше пешком каждый день ходить стану!

— Мужиков у дороги снимать? — участливо поинтересовался он. — Не ужели так по хую соскучился?

— Хватит оба! Вить, ну ты-то взрослый человек! Антон, я тебя к психологу записала…

— Ебаря своего запиши! — терять на тот момент мне было уже нечего. — А еще лучше к хирургу, чтобы он ему яйца отрезал вместе с языком.

Пощечина. Кажется, в нашем доме это становится доброй традицией.

Я пытался объяснить все сначала, но неудачно. Логика не помогла:

— Мам, я нормальный, я не увлекаюсь однополой любовью! Открой браузер, открой почту, посмотри, где я лазил и кому писал. Посмотри мой телефон, мне даже не звонит почти никто!

— Но ведь девочек там тоже нет, так?! — с таким взглядом ей бы в кино гестаповку играть. — И не припомню у тебя таких увлечений. Не вешай мне лапшу на уши, я прекрасно знаю, что молодежь сейчас на «ты» с компьютером и скрыть может все, что угодно. Что касается звонков, я посмотрела. Чаще всего тебе звонят с секции, может мне стоит сходить туда и поговорить?

От последнего предложения у меня перед глазами поплыло, как представил разговор между маман и Казаковым на тему «голубой любви».

— И вообще, я рада, что ты занимаешься спортом, но выбор… почему не хоккей какой-нибудь, а…

Ага, вот теперь в дополнении к танцовщикам и фигуристов в пидорасы записали! Вселенский заговор, просто, по моему развращению, а Казаков видимо главный злодей.

Ну уж нет! Сука здесь одна! Да уж, есть великое множество гораздо более приятных вещей, чем рассказывать матери о том, как тебя насиловали. Вскрывать вены например… Прыгать с моста под поезд.

— Мам, послушай же! Он меня ненавидит… он хочет это повторить, а ты ему помогаешь… — вместо связного рассказа о главном, я жалко хлюпал соплями и слезами, сам не веря, что вот сейчас она встанет и хотя бы скажет ему выметаться из дома на все четыре стороны.

Ну, чуда и не произошло. Я давно опоздал с откровенностью и опять сделал только хуже.

— Хватит! Ты так хочешь опозорить человека, что даже соврать не можешь складно! То Виктор тебя ненавидит, то насилует! Никогда не думала, что доживу до такого! — на мое признание просто хлопнули дверью.

Я был в отчаянии, и с ужасом считал дни до ее отъезда. Дома был кошмар, но и идти мне было некуда, и денег теперь тоже не было.

Экзамены я сдал кое-как, меня разбирала злоба на них всех, таких правильных, благополучных. С коньками тоже не ладилось, так что я не удивился, когда тренер пригласил меня в кабинет, но вместо ожидаемого полоскания мозгов он усадил меня за свой стол и просто спросил:

— У тебя проблемы?

Меня затрясло. Я даже не смог ответить, только кивнул.

— Дома?

Я опять кивнул.

— Ничего, так бывает, — он сжал меня за плечо.

Бывает… действительно, оказывается бывает и ТАК. Само собой вырвалось:

— Я там не могу больше…

Он задумался.

— Если все так плохо, можешь пока пожить со мной. Как-нибудь сойдемся…

Ошеломленный таким предложением, я заколебался, а потом представил — мать скоро опять уезжает, а я останусь с этим козлом, только уже без гроша в кармане, и у меня даже нет таких друзей, у которых можно было бы перетерпеть лето: я имел репутацию домашнего мальчика и мы даже гостей никогда не приглашали, поэтому не приглашали и меня.

— Спасибо, — ответил я, — после, как мать уедет…

— Хорошо, — тема была закрыта.

6.

Я не специалист в таких вопросах, но уверен, что в день освобождения зеки тоже не думают, что через месяцок окажется в какой-нибудь клоповнике с очередной бутылкой или дозой, а потом опять поедет любоваться небом в клеточку. Наверняка он просто радуется.

Вот и я радовался, прячась от дождя под козырьком в ожидании Казакова.

Операция по моему освобождению была достойна Штирлица или Джеймса Бонда. Если не добьюсь чего-нибудь на льду, пойду в ГИТИс. Я демонстративно готовился к сборам, пару раз роняя, что не все у меня так гладко как на последних соревнованиях, радоваться надо что вообще зовут. Я старался не быть очень уж навязчивым и, кажется, нигде не спалился. Мама все-таки позвонила тренеру, но на мое счастье ей хватило ума и выдержки, чтобы не выдать ему что-то типа «а мой Антончик точно на тренировки едет, а не на блядки в бар „Голубая устрица“ собрался, нет?» Так что в ответ на скромный вопрос о моих успехах и перспективах, последовал такой же сдержанный ответ, из которого я с удивлением услышал, что оказывается очень способный, подаю большие надежды, если стану заниматься как следует.

Ну и слава тебе богу! В тот момент я даже не задумался, что что-то может быть не так в его кратком ответе, пребывая почти в эйфории от того, что обман не раскрылся. Я не мог всерьез ожидать, что Казаков будет меня покрывать полностью, ведь хорошие мальчики вроде как должны слушать папу и маму и не врать, даже если им не верят, когда они говорят правду.

Пока поднимался за ним в квартиру, на душе было абсолютно спокойно. Это же мой тренер. Он составляет мой график, имеет полное право что-нибудь запретить, даже из еды, следит за любыми лекарствами вплоть до витаминов, которые могут мне попасться, имеет право даже говорить сколько спать сегодня. Хоть мы не были на дружеской ноге, но для меня полностью вписывалось в существующую картину, что именно он мне поможет пережить лето.

Знал бы я, что тогда чем все обернется, уж точно не тратил бы время на восхищение его наградами, фотографиями дочки от бывшей жены и квартирой вообще… Скорее выскочил бы еще из его машины и бежал бы без оглядки, пока не поздно — на очередную электричку. Или, наверное, под нее, потому что он поимел меня в первую же ночь.

Вечер прошел почти по-семейному. Я бросил сумку в отведенной мне комнате, достав только «джентльменский набор» шильно-мыльных принадлежностей.

— Не густо! — прокомментировал Казаков.

Кроме формы и пары футболок на смену в сумке действительно больше ничего не было.

— Я на подъем легкий.

Впервые за долгое время тянуло прикалываться и шутить. Улыбка точно была от уха до уха, потому что Казаков почему-то слегка помрачнел:

— Вижу. Антон, у тебя точно больших проблем с… «переездом» не будет?

— Ой, ну мне же уже есть 16 лет, педофилом вас не назовут.

Вот и кто меня за язык тянул?! А я, — правда, только шутил. На нервах просто, а тут… вроде как, в безопасности.

Ужин мы соображали вдвоем: я совесть еще не потерял, чтобы совсем на шею садиться, а помочь чего порезать и посуду за собой помыть, — это элементарно. Бутылка вина тоже не показалась неуместной, у меня было что праздновать. Было приятно внимание.

В голове зашумело с одного глотка. Пивком в подъезде я не «тренировался», и много мне никогда не надо было. А тут начало отпускать накопившееся напряжение и усталость…

— Я в душ, ничего?

— Иди, конечно.

Казаков следил за мной все более тяжелеющим взглядом, и я решил, что слишком заигрался с ним во «взрослость» и равенство. Чтобы окончательно не упасть в его глазах, отставил бокал и едва не бегом свинтил в ванную прежде, чем меня совсем начало бы развозить от вина и усталости.

— Я недолго!

Его аж передернуло, так что я обернулся пулей и тихонько начал стелить выданное белье, прислушиваясь к звуку составляемой посуды и такого же быстрого душа…

И успел лечь в постельку так «вовремя», как и специально было бы трудно подгадать.

Как и первый раз свет был выключен, но дверь чуть приоткрыта.

— Антон? — Казаков стоял на пороге.

Я приподнялся оборачиваясь… И уж конечно совсем не ожидал, что вместо какого-нибудь банального «спокойной ночи», он окажется рядом на постели, буквально сгребая меня в охапку и набрасываясь так, будто съесть хотел.

Вначале я просто растерялся, напрочь выпав из реальности. Честно говоря, мелькнула мысль, что он что-то принял, пока я был в ванной. Ведь не может же у вполне нормального человека ни с того ни с сего настолько сорвать башню, чтобы набросится на собственного ученика. Только почувствовав его руки у себя под одеждой на голой коже, на ягодицах и между ними, одновременно неловко, но проворно избавляющие от боксеров, — понял что мне это не чудится. Что все происходит на самом деле, и выпутаться шансов у меня немного. Мы одни в его запертой квартире.

— Отпустите! Нет…

Я отчаянно барахтался под ним, безуспешно пытаясь отцепить от себя жадные руки.

— Не надо! Как же вы, как можно… — еле шептал я, когда он чуть отстранился, прекратив насиловать мой рот.

В ответ меня тряхнуло так, что лязгнули зубы.

— Что за игры?! Ты сам согласился, а теперь поломаться решил?

— Нет! Нет! — заливаясь слезами, я уже не пытался вывернуться из хватки. — За что? Что я сделал… На мне что, печать стоит «трахайте на здоровье»?!

Мне не было больно, не было страшно. Я плакал от обиды на предательство человека, которому я доверял, в котором видел свое спасение от грязных домогательств.

— Еще скажи, что ты девственник!

Вот тут истерика накрыла окончательно. Если быть точным, нет, не девственник. Но я ведь я не хотел, ни чем не провоцировал ни тогда, ни сейчас… За что он так?! Меня изнасиловали — так же как сейчас насилует он. Или то, что сделал со мной отчим навсегда перевело меня из разряда людей в другую категорию?! Тех, с кем можно творить что угодно…

Я ревел навзрыд, бессвязно умоляя отпустить.

— Я не хочу, пожалуйста… или я в милицию заявлю…

Не думаю, что его остановило упоминание о милиции, но трудно было не заметить, что я явно не в себе. Замерший Казаков, наконец очнулся и встал, почти оттолкнув меня от себя. Включив свет, он резко выругался. Видно, я представлял собой более чем красноречивое и необыкновенно жалкое зрелище, — голый, дрожащий, заливающийся слезами.

— Так, похоже, мы друг друга не поняли!

Я был способен только всхлипывать и икать. А когда он внезапно развернулся и вышел, был уже близок к тому, чтобы сигануть из окна, прямо с 8-го этажа.

Казаков вернулся, но не с веревкой или скотчем, чего я ждал на полном серьезе, а с кружкой воды, которую всунул в пальцы и заставил выпить. Я захлебывался и давился, а он сел рядом и стал гладить по голове, по спине.

— Шш, Антон… Антошенька, успокойся… Что ты испугался… Ну прости, что так по-скотски на тебя накинулся!

Я вдруг обнаружил, что рыдаю, уже уткнувшись ему в грудь, а тренер обнимает меня, успокаивающе перебирая волосы.

— Не плачь, успокойся… Господи, какой ты нежный! Прости, не бойся… я ничего тебе плохого не сделаю… Антон, если б ты только знал! Да я с ума сошел, едва тебя увидел! Ты сам не знаешь, какой ты… Маленький принц…

Между слов, он в буквальном смысле сцеловывал мои слезы, продолжая гладить везде, куда дотянулся. Мы уже лежали, и я вообще переставал понимать, что происходит, только вздрогнул, когда его пальцы оказались у меня в паху.

— Шш, успокойся, маленький… я больше не буду грубым!

Он снова поцеловал меня в губы, — надо признать, что таким, наверное, и должен быть настоящий поцелуй, если конечно забыть, что это меня целует мужчина. В это время его пальцы мягко перекатывали яички, погладили член, пощекотав головку у уздечки, и… и у меня встал, причем так быстро и однозначно, как может случиться только в 16-лет!

Я немного опомнился и дернулся, бездумно пытаясь прикрыться, но Казаков только рассмеялся, без труда разводя мне обмякшие ноги, и принялся целовать уже там, придерживая мои руки.

— Не нужно стесняться, Антон… Ты очень красивый! Замечательный, чудесный…

Я уже не сопротивлялся и даже не плакал, пребывая в странном оцепенении. Сознание словно раздвоилось. Одна его часть предельно ясно сознавала, что происходит и что Казаков собирается делать дальше — влажные от смазки пальцы у заднего прохода не оставляли места для сомнений. Эта часть будто со стороны с паническим изумлением наблюдала за реакцией моего собственного тела, не веря, что только что прозвучавший стон был тоже мой, и отнюдь не боли.

— Рад, что смог тебя удивить, — фыркнул мужчина, выпустив изо рта мой член. — Так куда интереснее, правда?

Эта часть отчаянно стучалась к рассудку, крича, что я точно свихнулся на нервной почве раз больше не отбиваюсь, даже как-то забыл про насилие и милицию, стоило погладить. Выходит, что, отчим был в чем-то прав про «сучку»?!

Зато вторая часть провалилась в полную апатию, — толи после срыва, толи просто от усталости. Ну, значит, судьба у меня такая, оказаться под кем-нибудь с членом в заднице… Мне больше не было противно, что меня трогает мужчина, мне было никак. Спрашивается, где гарантия, что если я сейчас начну опять отбиваться, и Казаков меня вышвырнет — пусть даже только из квартиры, а не из секции (после такого-то интима!) — завтра ночью я не окажусь уже под отчимом с трусами в глотке, да еще облитый грязью с головы до ног? Так что расслабься и получай удовольствие, Антончик… Переживешь!

— Расслабься, маленький! Ты такой узенький… Антошенька, не бойся, я не сделаю тебе больно! — его волосы, обычно собранные в короткий хвостик, сейчас щекотали кожу, пока он снова выцеловывал мне лицо, шею и даже соски.

Да нет! Больно было, хотя и не как тогда. Я невольно сжался. Он остановился, целуя, гладя везде, сжимая и двигая ладонью вдоль члена и понемногу начиная двигаться внутри.

— Нежный, сладкий, горячий…

О чем он? От фак! От какого-то его толчка я ощутил там, в глубине острый спазм, как от удара током, дернулся, резко толкнувшись ему в ладонь, и резонанс оказался оглушительным. Хватило нескольких таких толчков, чтобы я заорал и кончил…

Я. Кончил. Оттого. Что меня поимел тренер.

И он отстал от меня ненадолго. Я вполне прочувствовал момент — руки сжались чуть сильнее, бедра напряглись, подрагивая, как и член внутри. Вот и все…

Я лежал неподвижно, закрыв глаза, щеки горели от стыда, а мой… наверное, любовник, теперь уже, — продолжал что-то шептать, гладить успокаивающе, перебирать волосы. Он сам отвел меня в ванную и помог вымыться. Я был словно неживой, как кукла, только вздрагивал тихонько, если его руки дотрагивались до моих ягодиц и скользкой дырочки между ними. Так же бережно он отвел меня обратно, уложил прямо так, голым и лег сам, тесно ко мне прижавшись. Я не возмущался, ничего не спрашивал, не воспринимал, что он говорил мне, будучи измотанным и выжатым настолько, что не уснул даже, а просто отрубился едва коснувшись подушки.

7.

Проснулся я в гордом одиночестве. Полежал, тупо уставившись в окно. Но оттягивать неизбежное смысла не было. Я поплелся на звуки из кухни, по дороге плеснув в лицо водой, чтобы хоть немного проснулся и мозг.

— Антон? Как спалось? — Казаков мирно возился с заварником.

Заебисьблядь спалось! Всю ночь мне снилось, что меня кто-то имел: то это был отчим, то тренер, то кто-то третий без лица, и во сне я знал, что за ними еще громадная очередь, тех, кто будет следующим.

— Нормально.

Я не знал, куда себя деть, поэтому только следил за ним глазами от порога.

— Точно? Антон, ты в порядке?

Вот чего точно я не мог ожидать, так это того, что он к тому же развернется и меня обнимет, пытаясь заглянуть в лицо.

— Да… даже не болит ничего, — я промямлил первое, что пришло в голову, и почувствовал, как руки вокруг напряглись.

Ну, и долго мы так будем стоять?!

— Антон, кто-то делал тебе больно?

— Не важно, — я осторожно высвободился, собираясь умыться уже толком.

Напряженно в спину:

— Хочешь вернуться домой?

— Нет, — я пожал плечами. — Но не позже 20 августа придется. Мать приедет.

— Хорошо…

Странный разговор! Передернувшись, я совершенно спокойно направился за зубной щеткой.

После этой ночи во мне что-то перевернулось, умерло. И это не громкое заявление. Наверное, это называется взрослеть…

Во всяком случае, девственность я потерял именно сейчас. И теперь с трудом мог представить, что еще полгода назад был обычным парнем, который не то что в попу никому не давал, но и подумать о таком не мог! А сейчас я собирался жить с любовником, который будет трахать меня как хочет. Удерживать он бы меня не стал, да и не смог, но идти мне было просто некуда. И я равнодушно рассудил, что здесь сношают только мое тело, а дома сношали бы еще и мозги…

Потом, я часто думал об этой ночи. И пришел к выводу, что мне не в чем его винить. Принято считать, что у молодежи весьма свободные нравы. Мы познакомились после истории с электричкой, где я якобы был пьяный. Мамин звонок с просьбой держать меня строже. Мои собственные фразочки… Если у него так срубило на мне крышу, то нет ничего удивительного, что он понял все как хочется. А я, — понял по-своему. Все люди разные…

Я почти уверен, что если бы не колотился в истерике, а раскрыл рот. Если бы той ночью я рассказал все честно и до конца именно ему… Игорь (глупо называть по отчеству человека, с которым спишь, разве нет?!) — он больше не сделал бы ничего. Ушел. Оставил бы у себя, но остался бы наставником. Тем, кого я бы слушался и уважал как отца…

Но получилось иначе. Я промолчал и тогда и потом. Случилось то, что случилось, — он стал моим первым любовником.

Так началась наша совместная, практически «семейная» жизнь. Во всяком случае именно эта ассоциация у меня возникала. Я ни с одним человеком еще не проводил столько времени, даже в магазин за продуктами чаще всего заезжали вместе. Ну, это-то не удивительно, ведь до спорткомплекса теперь довозил меня Игорь, а возвращался я в его квартиру.

В общем-то, за исключением тихих вечеров за компьютером, я безвылазно торчал на тренировках, так что почти не врал, когда звонила мама, рассказывая ей об интенсивных занятиях. Что касается всего остального — вы тоже сообщаете родителям о каждом сексуальном акте? Нет? Надо же! Вот и я не собирался отчитываться.

Тем более, что сам еще не пришел какому-нибудь выводу, как относиться ко всему этому. Говоря откровенно, я был попросту раздавлен своей реакцией в ту ночь… Уж чем-чем, а изнасилованием это было назвать все-таки затруднительно, и при воспоминании как я насаживался на член и вопил, каждый раз обжигал неописуемый стыд… Только страдать и мучится уже было поздно!

Голова шла кругом. Я перерыл, наверное, половину интернета, пытаясь хотя бы успокоить себя, но помогло это мало: если в древности секс между мужчинами был частью культуры, воспитания либо же чем-то сакральным, вполне приемлемым, упорядоченным и цивилизованным явлением, то нынче перла сплошная пидарская пошлятина. Посещение «плешки» явно не способствовало душевному равновесию, а оголтелых яойщиц я даже не рассматривал в качестве адекватного источника информации…

Зато гормоны объявили революцию! Моему телу, дорвавшемуся до регулярного секса, похоже было абсолютно все равно, что удовольствие ему доставляет взрослый мужчина в 2 раза старше меня, а не хорошенькая одноклассница или по крайней мере женщина. Ей богу, я начинал чувствовать себя шизофреником!

Мы так и спали с Казаковым в одной постели, только уже в его комнате. Насколько требовательным и жестким педагогом он оставался, настолько же становился нежным и чутким партнером. Он, кажется, был готов пылинки с меня сдувать! А я… я стыдился себя, своих желаний, которые считал позорными. Стыдился даже не того, что мы делали, что стал сожителем собственного тренера, а того, как охотно раздвигал перед ним ноги, подставляясь любовнику всем, чем можно и нельзя. Даблядь, я «плыл» от одного его прикосновения! Я боялся того, кем я становился, и отворачивался от его поцелуев…

Тормоза у меня сорвало начисто, и не только в постели. И даже хорошо, что рядом оставался Игорь, тот, кто мог меня вовремя остановить. Пай-мальчики ведь не трахаются с мужиком как бешеные кролики? Хоть и не сразу, но резьбу у меня начало сносить основательно.

Я истерил, капризничал и выпендривался, как и не думал, что способен. Как-то раз от особой жалости к себе несчастному и скорее всего, от еще большего отвращения к такой конченой сучке, — попросту ужрался каким-то жутко дорогим подарочным виски из его бара, пока Игорь мотался по своим делам, а вот откуда взялись еще и сигареты — не знаю.

Честно. Может, сам за ними ходил, хорошо что не прибили в подворотне в 2-то часа ночи…

Помню только, что сигарету, так и не прикуренную, у меня аккуратно вынули изо рта.

— Больше этого никогда не делай!

Он сказал это так, что я понял: точно никогда-никогда больше не буду!

— И не смей курить. Спорт такого не терпит. И… и мне не нравится запах.

Потом было экстренное протрезвление, вспоминать которое не хочется вовсе. Однако остатков алкоголя в крови хватило, чтобы спросить:

— Игорь, а ты так со мной возишься, потому что я правда способный или потому… потому что «крааасивый», а?

— Придурок ты малолетний!

Но потом он сел рядом и погладил по голове:

— Ты необыкновенный, Антон… Очень способный! А насколько красивый, я тебе покажу.

8.

Настолько, чтобы доползти куда-то дальше ванной, я оклемался далеко заполдень, даже не пытаясь разбираться — жить не хочется оттого, что я вчера наворотил, или вообще. Казаков обнаружился на кухне, неторопливо и целеустремленно нарезающим помидорчики. Мелкие такие, черри вроде… достал с полки таблетки, налил воды, поставил… Молча. Меня затрясло сильнее:

— Ты очень сердишься?

Он успел достать из холодильника еще какую-то заковыристую зелень для салата, прежде чем ответить на мое жалобное мямленье.

— С чего бы? Твоя голова по-моему, сейчас сердится на тебя куда сильнее.

А он оказывается, юморист еще…

— А ты вчера где пропадал?..

Я просто вежливый. Ну, не кричать же «дяденька, простите, я больше не буду»! Да и черт его знает, а врать все-таки не хочется…

— У Насти задержался. День Рожденья.

Упс! Или как там говорится… То есть это он вчера всю субботу дочке праздник помогал устраивать. Допоздна там проторчал, потом хрен знает сколько с пригорода ехал, а тут «картина маслом» в виде моей пьянющей тушки. Мне поплохело совсем.

— Да-а? А у меня тоже скоро…

Угу. Известно, что алкоголь на мозг действует отрицательно.

— Знаю. Ешь.

А потом он взял и ушел. Поговорили. Лучше б наорал, это привычнее, что ли… Я заглотил проклятые таблетки и поплелся на диван, отчаянно пытаясь понять, чего я боюсь больше: что меня вышвырнет даже он, решив, что удовольствие не стоит прилагающихся проблем, или того что я сам теперь не знаю, что с собой делать.

Я как раз уже додумался до того, что надо было тогда, под Новый год идти все-таки на автобус и всем было бы проще и легче (мне так точно), когда Игорь вернулся.

— Это тебе в счет праздника. Посмотри, подойдет?

Да, я дурак! Полный! Но подумал не о будущем Дне Рождения, про который сам напомнил, а о вчерашнем загуле. И первой мыслью при виде протягиваемого пакета, стала о наручниках, плетке или еще каких-нибудь девайсах из секс-шопа для дрессировки «непослушных мальчиков». В интернете и не такого начитаешься!

Заглянув внутрь окончательно почувствовал себя кретином. Это была одежда вплоть до нижнего белья.

— Надо же, не стринги! — ляпнул я, извлекая коробочку с трусами.

Это стоило сказать. Та-а-кого ошарашенного лица я у Казакова еще не видел.

— А что, хочешь?

— Не-а!!! Шутка… — пискнул я и бросился в спальню под благовидным предлогом примерки.

Он вошел чуть позже, дав время переодеться спокойно, развернул к себе, поправил воротничок рубашки, чуть растрепал волосы с одного боку, пригладил с другого и только потом подвел к большому зеркалу в дверце шкафа. Я взглянул туда и обалдел, сразу вспомнив его обещание.

Говоря кратко, я себя не узнал. Нет, я конечно, не законченный ботан, но как-то не привык особенно задумываться что на мне надето. Выступление это совсем другое, там костюм как в танцах или театре, его продумывают исходя из музыки и программы. Сейчас же… например, я никогда не носил настолько светлые джинсы, почти белые. И не то чтобы они были очень узкие, но на бедра сели как-то по-особому, обтянув ягодицы, не выделяя слишком, но и не уродуя линии паха и ног. Рубашки я тоже носил обычно только по особым случаям, их же в конце концов еще и отглаживать надо каждый раз… Но эта понравилась: чисто мужская, никакой гламурщины, хотя крой интересный. Легкая, для лета, а цвет неяркий, но словно специально для меня заказанный. Две верхние и нижняя пуговицы провокационно расстегнуты, а еще у меня как-то разом проявилась не бойцовая само собой, но приятная спортивная фигура.

За всей этой нервотрепкой я похудел, а может похмелье сказывалось, но глаза стали казаться больше, не говоря уж о том, что совершенно изменилось их выражение. Этакая загадочная утомленность. Добавьте к этому отросшие слегка вьющиеся светлые волосы в романтическом беспорядке… Я мог только растеряно хлопать ресницами, затрудняясь соотнести этот образ с собой: на меня смотрел парень с журнальной обложки. Это что, Игорь меня ТАКИМ видит?!!

Судя по всему, да. Он все еще стоял, придерживая меня за плечи, и я уже знал этот его почти горячечный взгляд.

— Теперь веришь, что ты очень красивый?

Даже голос прозвучал с хрипотцой, а у меня вдруг что-то екнуло — сначала в груди, а потом и гораздо ниже. Секс в этот раз вышел бурным и жарким.

Я клял свою безотказность последними словами, и боялся того, как начинал относиться к нему. Я боялся себя, продолжая срываться по поводу и без.

Казаков стал покупать мне другие вещи. Я уже было раскрыл рот, что не девочка на содержании, чтобы заваливать меня шмотками, и закрыл: вообще-то получается, что именно «девочка» и именно на содержании. И свой День Рождения отметил роскошной истерикой за его счет.

Игорь спрашивал, как я хочу его провести, но друзей, которых особо хотелось бы видеть, у меня не было, с матерью поговорили по скайпу, а отчим пусть облезет, что я прямо так и сказал, на этой торжественной ноте завершив разговор. Спрашивал меня Игорь и о подарке, на что я охотно поделился, что хочу проколоть ухо и сменить стрижку, после чего меня благополучно выперли в салон, пожелав обойтись без экстремальных экспериментов.

С волосами я и правда ничего экстравагантного не мудрил, да и вернулся без сережки, уведомив:

— Передумал.

Хотя проколоть-то я все-таки проколол, только совсем не ухо. А еще раздобыл стринги. Миленькие, с кружавчиками… «девочка» ведь должна выглядеть соответственно. Хорошо еще, что удержался и не купил дрянь такую блескучую, которую танцовщицы на бедра повязывают, и без того скандал вышел знатным. Кажется, я его все-таки достал…

— Антон, я тебя не понимаю! То ты на все соглашаешься с полуслова, потом кричишь, что я тебя насилую. Потом готов трахаться сутки напролет, и все равно смотришь как оскорбленное величество! Один день проходит нормально, а потом тебя опять срывает, как истеричную малолетку, которой без спроса под юбку залезли… В следующий момент ты уже ведешь себя как блядь панельная…

— А я и есть малолетка, если ты не заметил! — орал я. — И блядь, хоть и не панельная…

Удар не то, что обжег щеку, меня попросту впечатало в стену. Последовавшая пауза вышла долгой.

— Успокоился? Или еще? — ровно поинтересовался Казаков.

— Не надо, — отозвался я, осторожно подбирая под себя ноги.

Он сел прямо на пол ко мне, подтащил поближе мое трепыхающееся тельце, и принялся укачивать и гладить, пока я как всегда не расплакался.

— Антон, может ты наконец расскажешь мне, что с тобой происходит?

— Ничего не происходит!

Все уже произошло. Как говориться, поздно пить боржоми… Так зачем?

По традиции любовных романов примирение завершилось в постели, и я пришел к выводу, что еще и скрытый мазохист ко всему. Проколы в сосках болели, но он буквально зализал их, так что у меня напрочь унесло крышу. И я сдался. Устал. Смирился с тем, что мне не только нравится как и где он меня трогает, как двигается во мне, как целует, но и вот так засыпать вместе. Когда рядом есть кто-то живой, надежный, тот, кто может меня направить или удержать если что.

Больше никогда Игорь не поднимал на меня руки, и кажется, ему было стыдно за то, что он меня ударил. Я тоже вроде как успокоился, начиная потихоньку готовиться уже к настоящим сборам и школе. Выпускной класс, как-никак, а лето кончается. Мать наверняка заведет речь о репетиторах для поступления в какую-нибудь жутко престижную экономическую или юридическую лабуду.

Только коньки я бросать не собирался, а сочетается это не слишком хорошо. Казаков, в свою очередь, уже сейчас развил бурную деятельность, чтобы выгодно засветить меня везде, где получится. Мы начали работать над новой программой, которую не стыдно будет показать золотому призеру…

Мы не говорили лишь о том, как будем вести себя дальше друг с другом. До сих пор наша совместная жизнь четко делилась на две половины — ледовая арена, где он тренер, а я спортсмен, и все остальное, где мы спим вместе. Когда я вернусь домой, это изменится.

Год обещал быть трудным во всех отношениях, и конечно это все стоило бы продумать, но не было сил. Я уже отучился загадывать, а Игорь скорее всего не хотел давить лишний раз, считал что оставляет свободу выбора. А может, пытался справиться со своим увлечением учеником-подростком. Не знаю. Я его ни о чем не спрашивал. Он меня больше тоже.

И только сидя в машине почти перед моим домом, вдруг уронил:

— Ты ведь меня совсем не любишь, Антон…

— Нет, — я не стал опровергать очевидное.

Он даже рассмеялся невесело.

— Пусть так… Маленький ледяной принц… Зато твое тело далеко не такое холодное, как ты хочешь показать.

Он был прав, от этого никуда не денешься, и я опять не стал возражать.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет, — честно ответил я.

Единственный человек, которого я ненавидел, был отчим. За то, что он сделал со мной. За то, в каком положении я оказался. За то, каким оказался выход.

И еще чуть-чуть себя, — за то, что не нашел другого.

— А еще ты меня никогда не целуешь сам, — усмехнулся он, отстраняясь через некоторое время.

— Я не хочу, — спокойно ответил я и вышел, аккуратно прикрыв дверь машины.

Он тоже не стал ждать, пока я зайду во двор, и шины скрипнули на мокром асфальте.

9.

Скорее всего, я возвращался домой просто потому, что «так надо». Потому что привык так думать. Потому что куда же еще идти, как не домой?

Несмотря ни на что, в глубине души возвращаться я жутко боялся, а едва переступил порог — окончательно понял, что и не стоило. Я успел только поставить сумку у вешалки, как ко мне подскочила мать: отчим ей все-таки напел в уши, и она прилетела гораздо раньше другим рейсом, торопясь в «семейное гнездышко» на поиски «блудного попугая».

И сегодня с утречка увидела или услышала машину того, кто меня доставил… От пощечины я увернулся и пошел в свою комнату, не реагируя на несшиеся в след вопли:

— Блядь! Шлюха! От тебя мужиком несет! Грибы все засосанные!

Добро пожаловать, Антон! Ну, хоть в этот раз она не ошибается — ночка у меня выдалась бурная, можно сказать, что и не спал почти.

Хлопнув за собой дверью, я ее запер, не обращая внимания на стуки и крики, а потом задумался. О жизни, — оно мне все надо? Точно надо? Игорь же спрашивал, что у меня случилось, что со мной твориться… Вот именно: он — спрашивал.

Где-то глубоко внутри было больно и тоскливо: неужели так трудно один раз просто выслушать меня, а не себя? Я уже молчу о том, что родители вроде как должны любить, защищать и верить в своих детей, какими бы они не были… Или настолько хуевый сын из меня получился, что другого не заслуживаю?

Мозг в тоже время холодно просчитывал, прислушиваясь к голосу «моего второго папы»: Игорь ко мне более чем не равнодушен. Если я наконец ему расскажу эту историю от начала и до конца, попрошу защитить меня, — мне самому больше ничего делать не придется. Если не голыми руками порвет за своего «принца», то у него наверняка хорошие знакомые есть не только среди фигуристов, и натравить на отчима каких-нибудь качков, чтобы этой сволочи конечности переломали и хотелку укоротили — труда не составит.

Да, блядь, теперь я готов был нахрен стереть человека, который растоптал меня и продолжал уничтожать мою жизнь всеми доступными способами, хотя немного испугался той решимости, которую в себе обнаружил.

А потом мысли приняли немного иной оборот: только один человек принимал меня любым, даже когда я сам не хотел себя принимать таким. С ним я был действительно принцем, — что на льду, поднимаясь на пьедестал, что в постели, теряя сознание от оргазма, что вообще… Обо мне заботятся, мной гордятся, мне желают доброго утра, и спрашивают, что у меня стряслось. И да, — я дурак. Но не потому, что изводил себя до нервных припадков, а потому что отказывался от того, что мне предлагали.

Если ради этого, надо стать пи… ЭЭЭ… гомосексуалистом, — значит, я уже им стал.

Что ж, оказывается, два месяца с мужчиной способны полностью изменить скромного замкнутого и застенчивого домашнего мальчика. Оглядевшись, я выбрал минимум из того, что хотел бы взять и покидал в школьный рюкзак. Сумка с формой и прочим наверняка еще в коридоре. Телефон остался в ветровке, поэтому пришлось спуститься вниз, где разборки набирали новые обороты.

При моем появлении разом все стихло, и я про себя выругался. Фиг с тем, что пусть это были и не выкинутые сразу же Игорем стринги, но под слегка съехавшими из-за расстегнутой пуговицы джинсами, дорогие плавки тоже не выделялись, создавая иллюзию полного своего отсутствия! Я уже привык к сделанному по глупости пирсингу, — впрочем, оказавшемуся иногда довольно интересным приобретением, — и скинув «походную» футболку, призванную изображать поездку в автобусе с базы, без всякой задней мысли собирался вытащить одну из тех, что купил мне Казаков. Чтобы показаться на улице уже в нормальном виде… Однако при виде тоненьких колечек в сосках следующий виток комментариев в кого превратился ее мальчик, на благополучие которого была положена вся ее жизнь — перешел уже на ультразвук.

Чувствуя какое-то бесшабашное истерическое веселье, вместо того, что собирался сделать, я вышел на кухню. Открыв холодильник, достал лимон, прошел к бару и вскрыл марочный отчимовский коньяк.

— Антон, — вкрадчиво обратился он ко мне, накрывая ладонью стопку.

Я скинул его вторую руку со своего голого плеча, глотнул прямо из бутылки и улыбнулся в эту мерзкую рожу, представляя, как он все-таки будет утираться кровью у какой-нибудь помойки:

— Отъебись от меня, гнида! У меня теперь ебарь покруче тебя! — глоток. — И дубинка у него что надо, а не твоя гнутая палка. А тронешь меня хоть пальцем, тебе самому очко порвут так, что мало не покажется! Гандон обконченный!

Я вышел за вещами, продемонстрировав ему на прощание «фак».

— Наслаждайтесь, я вам больше не помешаю. Спасибо этому дому, пойду к другому.

В кресле билась в истерике мать, но жалеть я ее не собирался: меня кто — жалел? Уже на улице набрав номер, сказал, когда в трубке раздался знакомый голос:

— Я по тебе соскучился…

— Антон?

— Игорь, можно я к тебе приеду? Прямо сейчас…

Он спросил только одно:

— У тебя деньги есть, тебя встретить?

— Я доберусь.

Content

Виктория «Таэль» Абзалова
ЛЕДЯНОЙ ПРИНЦ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.