Валерий Шарапов

Табор смерти

Глава 1

– Вот гнилое это дело – людей мочить. Ну не пойму такого! – возмущался долговязый худосочный Оглобля, сжимая обеими густо татуированными руками граненый стакан с мутной жидкостью.

– А воровать – не гнилое? – Дюпель, заезжий бродяга, приземистый, широкий в кости, с низким лбом и оловянными глазами, икнул и мутно посмотрел на собеседника.

За длинным столом, заставленным закусками и бутылями с самогоном, не на шутку разгорелся околонаучный диспут о том, какая воровская масть предпочтительнее. Постепенно спор перешел в русскую мятущуюся достоевщину о слезинке ребенка, о человеке или твари дрожащей и о невинной крови. В такт словам шуршала игла патефона, проигравшего уже пластинку, но продолжавшего вращать ее, пока завод пружины не иссякнет.

– Ну, воровать – это дело святое, – с достоинством изрек Оглобля.

– А разбой? Про разбой что скажешь? – не отставал пытливый Дюпель.

– Тоже дело хорошее. Но мокруха… Тьфу. – Оглобля вдумчиво посмотрел на стакан в своих руках и опрокинул остатки его содержимого себе в глотку, с удовольствием крякнув. Загреб ладонью из алюминиевой тарелки горсть ядреной квашеной капусты и сосредоточенно захрумкал, методично двигая челюстью.

Лица гостей, собравшихся в просторном помещении с низким потолком, не внушали даже намека на доверие. Они могли иллюстрировать собой теорию Дарвина. По ним видно было с неотвратимой наглядностью, что человек произошел от обезьяны, но некоторые так и не дошли до конечной цели. Какое-то переходное звено – лбы низкие, лица иссеченные морщинами, во рту фиксы, телосложение, как правило, хлипкое или болезненно тучное. Хотя, может, и нечего на Дарвина пенять. Может, когда-то и были эти фигуры атлетичными, а лица приятными и светлыми. Но прошлась по ним тяжелым катком судьбинушка, кидая то в голодные и холодные колымские лагеря, то в туберкулезные бараки, награждая ударами прикладов от конвойных и выедая внутренности дешевым самогоном на таких вот встречах по интересам.

Да и само сборище мало походило на английский клуб. От высоких материй тут разве что была картинная галерея, да и та в виде обильных татуировок. Именовались эти посиделки в просторечии «ямой» или «воровской малиной» – кому как нравится. И располагалась эта яма в Деляновке.

Деляновка, она же Деловая Слободка, – исторически самый криминальный район на окраине Светогорска. Когда-то здесь было село, жители которого грабили купцов на большой дороге. Потом построили бараки для рабочих маслобойной фабрики. Теперь села нет, от него остались лишь развалины церкви. И фабрика сгинула. А беспокойные традиции романтиков с большой дороги и маргиналов остались.

Длинное кирпичное строение в самых дебрях Деляновки когда-то было рабочим бараком. Сегодня оно гордо именовалось общежитием завода «Знамя труда», на котором трудилось много бывших заключенных. Их и расселяли здесь. И к ним тянуло, как магнитом, жулье со всего города.

В Деляновке вора – что своего, что заезжего – всегда ждут. Помогут при необходимости деньгами, а то и приспособят к делу. Но если работаешь воровским трудом на территории, занеси копеечку ради уважения. Общак – дело святое. Зону греть надо.

Сегодня народу в яме набилось шесть человек. Фармазон, удачливый мошенник и частый здесь гость, кого-то успешно развел и притащил долю в общак. Ну и проставился перед братвой – самогончик, жратва, все по высшему разряду. Ибо для чего воровать, если не гулять на ворованное? Ну, и картишки – они так и летали, загоняя кого-то в долги, а кого-то поднимая на крыльях удачи. Как же без картишек?

Залетного бродягу по кличке Дюпель в яму привел Оглобля. Они вместе чалились на одной зоне еще в 1950 году. А сегодня неожиданно столкнулись около центрального вокзала Светогорска. Пообнимались, поохали. И Оглобля задал ключевой вопрос:

– Завязал?

От ответа зависело дальнейшее общение. Или Дюпель остался другом и братом, и потому ему нужно почтение, или стал обычным прохожим, с которым побалакали да разошлись.

– Да куда там, – отмахнулся Дюпель с досадой. – Завяжешь тут.

– К нам каким ветром? Дельце присматриваешь? – хмыкнул Оглобля, зная, что Дюпель – знатный домушник и любые двери вскрывает влет.

– Попутным ветром, – неопределенно пожал плечами вор.

– Ну, тогда давай со мной в яму. Поклонись обществу.

Вот так Дюпель оказался в притоне. И теперь вел со старым корешем философский разговор.

– Так что кровушку – ни-ни! – крякнул Оглобля.

Дюпель махнул рукой:

– Эх, жизнь тебя мало била.

– А тебя много? – насупился Оглобля.

– Много, – глаза Дюпеля стали злыми. – Поверь, что кота жирного подрезать пером за цацки, что в хату залезть – все одно. Главное – не попадаться.

Саша Циркач, невысокий, седой, мускулистый, выглядевший гораздо приличнее собутыльников и даже не слишком сильно татуированный мужчина в возрасте далеко за тридцать, слушал этот разговор, прикрыв глаза и привалившись к дощатой стене. Он упорно делал вид, что дошел до кондиции, ничего не слышит и ничего не понимает. Хотя было все с точностью до наоборот. Очень уж ему было интересно, куда этот разговор с заезжим уголовником заведет.

Особенность у Циркача была редкая и полезная – пьянел он очень медленно и никогда не терял над собой контроля. Это обстоятельство не раз помогало ему, притом по-крупному. Вот как сейчас.

– А вы не опасаетесь тут так шумно гулять? – Дюпель обвел взглядом пьяное общество и заваленный яствами стол. – Стремно же!

– Не-а, – важно протянул Оглобля. – Мент сюда боится даже нос сунуть. Так мы себя на Деляновке поставили.

– Уважаю! – поцокал языком Дюпель.

Милиция и правда сюда не заглядывала, это было предметом особой гордости местных обитателей – мол, блатота настолько сурова, что даже власти ее стороной обходят. На самом деле не трогали эту малину благодаря Саше Циркачу. Почему – это тема отдельная.

Вообще, Саша Циркач был тут теперь за бугра. Дослужился после того, как вор в законе Куцый отправился к хозяину в солнечный Магадан.

– Дюпель, как на духу скажи, ты работать сюда приехал как волк-одиночка? – вдруг резко спросил Оглобля, прояснившимся и острым взглядом вперившись в собеседника. – Замки ломать?

– Да какое там, – отмахнулся тот. – На подхвате я. Взяли меня, как знатного шоферюгу.

– Домушника шофером? – посокрушался искренне Оглобля. – Ох, времена пошли!

– Так срослось по жизни.

– И куда рулишь?

– Да несколько адресочков по области надо навестить, – поведал Дюпель. – Потрясти толстых и богатых.

– Кого трясти будете?

– Осколки темного прошлого. Попов мы щиплем. Да так, что только перья летят, – с гордостью доложил Дюпель.

– Вот оно как. Ну что ж, дело хорошее.

– Богоугодное, – хмыкнул Дюпель, которого развозило все больше, и он уже не мог остановить поток слов. – Кровососы они, попы эти. Вон, в Березах один такой пристроился. Как клоп насосался. Опиум для народа, едрить его в корень!

– Все равно непорядок, – веско объявил Оглобля. – Общаку должны доложить, что работать в наших местах будете.

– Так я винтик мелкий. А бугор у меня такой… Ему этот общак до одного места. Ох и страшный, аспид. У меня от него колики в печени. Как зыркнет, – Дюпель пьяно всхлипнул.

– Кто ж это такой сурьезный? Я его знаю? – заинтересовался Оглобля.

– Копач погоняло. Случайно нас нелегкая свела. Ему шофер-механик нужен. А ты знаешь, я все могу. Но… Сто раз раскаялся, что связался с душегубом.

– Он по мокрухам, что ли?

– Да ну, ты знаешь… – заюлил Дюпель.

– Стоп! Я в душу не лезу. Дело твое. Но запомни, бродяга. Кража – это да. А мокруха – подлое дело. За это и выпьем.

Звякнули стаканы. Старые кореша выпили и постепенно начали погружаться в пьяную дрему.

А у Саши Циркача нарисовалась проблема…

Глава 2

Колдырь сейчас походил на великомученика со старинных картин маслом. Сгорбленный, исхудавший, испитый до посинения, несчастный, он с видимым физическим и душевным усилием скорбно толкал перед собой тачку, с верхом груженную всяким барахлом. За ним уныло плелся, поскрипывая сапогами, участковый Станислав Семенович Павлюченко, ритмично постукивавший ладонью по висевшей на боку потертой офицерской сумке. Завершал шествие молодой, долговязый и огненно-рыжий оперуполномоченный Заозерного РОВД лейтенант милиции Порфирий Васин.

Глядя на воришку, семенящего впереди с тачкой, лейтенант ощущал себя отягощенным возрастом мудрецом, познавшим жизнь. Это раньше он подпрыгивал бы от радости, поймав за руку злоумышленника, и трепетно мечтал бы о скупой похвале начальства. Сейчас он уже опытный усталый опер, как-никак целых двадцать шесть годков стукнуло, и четыре года стажа оперативной работы. Четыре года – это для обычного человека немного. А для опера – как на войне – год за три, не юридически, так психологически, это целая жизнь. Поэтому надо быть степенным…

Но вот выглянуло из-за облаков майское солнышко, упало лучами на лицо. И стряхнуло с него всю степенность. И снова детская радость – а здорово он этого воришку взял. На раз вычислил… Хотя и воришка-то мелкий, и вычислить его – дело плевое. Но все же радостно.

Предшествовало этому скорбному шествию то, что Васин в то шебутное утро бегал как угорелый, проявляя, как пишут в приказах по отделу, настойчивость и оперативную смекалку. Очень уж ему хотелось раскрыть кражу и не марать ей отчетный период.

Ночью из частного домовладения на окраине поселка городского типа Заозерный, где проживала парочка пенсионеров, стащили кучу вещей – инвентарь, лопаты, грабли, какие-то тазы. Не побрезговали даже сушившимся на веревках бельем. Вроде мелочовка, но объем получился приличный, и по кошельку старых людей это сильно ударило. Пенсионерка об этом долдонила настойчиво, картинно заламывала руки:

– По миру пустили, ироды! А милиция куда смотрит?!

С участковым Васин наскоро оформил протокол осмотра, взял заявление. И встал вечный и сокровенный для опера вопрос – кто украл? Ну, тут версия одна – местные алкаши. Им вечно на бутылку не хватает. Кажется, раскрыть такое дело – проще простого. Пройтись по забулдыгам местным – кто с утра пьяный, тот и вор. Но вот только забулдыг этих в округе – как собак нерезаных, в отличие, кстати, от свидетелей ночной кражи. И обходить их можно долго.

Но зачем обходить? Васин в школе учился отлично и хорошо помнил закон сохранения вещества – если что-то где-то убыло, то в другом месте столько же прибыло. Если что-то сперли, то где-то это будут продавать. И потому главная заповедь сыщика – ищи сбыт. А сбыт у алкашей в округе один – колхозный рынок в Заозерном.

Сразу от потерпевших он вместе с участковым туда и отправился. Прошлись неторопливо по торговым рядам под дощатыми навесами, не сильно многолюдным в среду. Вслед им неслось: «купи яблочко», «попробуй капустки». Вот в выходные здесь не протолкнешься. А сейчас спад активности. Народу мало, а краденых вещей так и вообще нет.

Но Васин не унывал. Он попросил участкового походить-побродить кругами, а сам бодро направился в дощатую будку-сарай слева от входа на рынок, на котором сияла корявая вывеска «Изготовление ключей и починка всего». Под надписью еще более коряво был нарисован ключ.

Старый слесарь из башкир, который держал эту лавку, руки имел золотые и правда чинил все, что можно. А еще он был надежным и инициативным информатором: знал обо всем, что происходит на рынке.

– Физкультпривет мелким буржуям! – Васин поднял руки в спортивном приветствии на пороге хлипкого дощатого строения, заваленного металлическим хламом и инструментами, с крошечным окном.

– О, начальство пожаловало, – добродушно осклабился башкир. – И опять без портфеля.

– И без шляпы, заметь, – добавил Васин, присаживаясь на табуретку перед стойкой.

– Нет в тебе степенности, Порфирий! Тебе бы брюшко отрастить да брови густые. Тогда бы и выглядел как начальник. А сейчас вызываешь недоверие.

– И волосы бы еще черные.

– Не мешало бы.

Информатор всегда был рад языком зацепиться и болтать без умолку, хоть день напролет. Да и Васин был трепач знатный. Разговор для оперативника – это как вода для рыбы. Опер в ней не только плывет, но и добывает корм, то есть оперативную информацию. Но сейчас время поджимало.

– Ладно, довольно лясы точить, – отмахнулся оперативник. – Начальники – люди занятые. Лучше скажи, сегодня с утречка никто из пьянчуг ничего не приносил на сбыт?

– Что именно? – тут же подобрался башкир.

– Рухлядь. Скребки, тазы, молотки.

– Приходил один выпивоха. Трясся – видно, что трубы горят, как газовая скважина. Я не взял у него ничего. Мне зачем? Он татарам, наверное, сбыл на металлоприемке.

Металлоприемка была в квартале от рынка. Васин, найдя в торговых рядах участкового, направился с ним туда.

Там хозяин-татарин милицейским информатором не являлся и говорить ничего не желал. Правда, упирался недолго – секунд двадцать, пока Васин не гаркнул командным голосом, как учили, что-то типа «не потерплю» и не пообещал прикрыть богадельню. Тут и метнулся молоденький татарчонок, что на подхвате у старшего, в дебри металлоприемки. И вскоре на полу лежали тазы и прочий инвентарь.

– Оно самое, – удовлетворенно произнес оперативник. – Кто сдал?

– Пьяница принес, – пояснил хмуро хозяин. – Полчаса назад.

Приметы сдатчика он изложил максимально подробно, как портрет написал, только словом, а не кистью.

– Колдырь, – удовлетворенно кивнул участковый, узнавший по описаниям вора. – С Поймы.

Чтобы не задерживаться и не таскать на своем горбу вещи, Васин их наскоро описал в протоколе и оставил татарину на ответственное хранение.

Колдыря долго искать не пришлось. Понятное дело, он толкался в рюмочной рядом с рынком.

Это был дощатый павильончик, около которого возвышались высокие столы без стульев. Такие питейные заведения именуют «шалманами». Точка пересечения всего опойного народца с района, место их общения и духовного падения. Там вечно то драка, а то и поножовщина.

– Вон наш герой дня, – кивнул Павлюченко на облаченного в телогрейку мужичка, с красными прожилками на испитой фиолетовой физиономии. Перед ним на столе стояли два опустевших стаканчика и лежала закуска – неаппетитные рыбьи хвосты.

Увидев участкового, Колдырь зябко поежился.

Павлюченко не стал разводить политесов:

– Привет, Колдырь. Ты татарам только часть барахла скинул. Остальное дома?

– Ну да, – шмыгнув носом, кивнул мигом протрезвевший Колдырь, обводя милиционеров обреченным взглядом идущей на забой коровы.

– Ну так пошли, родной, – похлопал его по плечу Васин. – Ты свое потом допьешь. Как из тюрьмы освободишься.

И вот теперь грустный Колдырь толкал тачку с награбленным. У него дома оказались вещички и с других краж. Выяснилось, что с этой тачкой он воровал по ночам, и теперь это орудие преступления является вещдоком.

Вещи и самого задержанного разместили в просторном кабинете на втором этаже деревянного дома, который занимал РОВД. Весь угрозыск состоял из начальника и двух опер-уполномоченных и умещался в полном составе в этом просторном кабинете со столами, стульями, сейфами и портретом Н.С. Хрущева на стене.

С оформлением кражи Васин провозился добрую половину дня. Начальник райотдела Караганов – подтянутый, атлетически сложенный, в безупречной форме, весь как с плаката, службист заглянул, благосклонно похвалил за оперативность:

– Молодцы, орлы!

Сидевший в уголке на стуле Колдырь прошипел едва слышно:

– Кому орлы, а кому и петухи.

Но, наткнувшись на внимательный и недобрый взгляд Васина, тут же прикусил язык, сдулся и вернулся к увлекательному занятию – написанию с массой грамматических ошибок явки с повинной уже по третьей краже.

На стоявшем в сторонке столе начальника уголовного розыска зазвонил телефон – старый, еще довоенный, с черной тяжелой эбонитовой трубкой, которой убить можно. Начальник розыска однажды этой трубкой в сердцах приложил серийного насильника. Подействовало – признательные показания полились как из рога изобилия.

Начальник УР со вторника был в отпуске, так что отвечать на звонок пришлось Васину.

– Уголовный розыск Заозерного РОВД, – отчеканил он официальным тоном.

– О, как строго. Здоров, молодой, – послышался в трубке хорошо знакомый голос.

– Здоровее видали, – поморщился Васин.

Сперва его бесила эта панибратская манера общения и то, что собеседник его иначе как «молодой» и не называл. Его – оперуполномоченного, офицера! Но потом смирился. Черт с ним. Главное – польза дела.

– Старшой уехал, – прозвучало в трубке. – Так что тебе, молодой, мое почтение. Ну и информашка. А с тебя две копейки за телефон-автомат. Не то, что я обеднею с этих двух копеек. Но это дело принципа. Потому как я работаю на вас, а не вы на меня.

Очередной любитель почесать языком, да еще с еврейскими заходами – за одно утро многовато. Но прозвучало волшебное слово для каждого опера – «информация». Это значит, ты сейчас узнаешь о совершенном или готовящемся преступлении, как его раскрыть, где искать и кто злодей. А Саша Циркач, который сейчас говорил бодрым голосом в эбонитовой трубке, никогда ерундой не баловался. Информация его всегда была в цвет.

Циркач, агент со стажем, личность где-то даже легендарная, конечно, с Васиным вот так просто общаться никогда бы не стал. Другого полета птица. На связи он был у майора Ломова, учителя и объекта преклонения для Васина. Был период, когда Ломов исполнял обязанности начальника Заозерного РОВД, и тогда же передал Циркача на связь молодому оперативнику. Потом майор ушел в область, взял с собой агента. Но оставил его на параллельной связи со своим учеником. И теперь, в срочных случаях, когда непосредственного куратора не было в пределах досягаемости, Циркач звонил лейтенанту. А это означало одно – впереди горяченькое дельце.

– Чего там? – Волна азарта невольно стала подниматься в груди Васина.

– Банда заезжая, – доложил Циркач. – Борцы с пережитками прошлого в виде религиозного культа. Собираются повести себя недостойно и наехать на поповский дом.

– Какой дом?

– На батюшку в Березах нацелились. Вроде твой район.

– Мой, – прикинул Васин. – Самая окраина. Когда на дело пойдут?

– Один Бог знает. А мне по чину не положено. Я же не Бог. И даже не черт. И даже…

– Ну, хорош! Ближе к теме сочинения, – прервал излияния Циркача Васин и начал вытягивать из агента все сведения, какие только можно. В итоге притомились оба.

– Чего еще узнаешь – телеграфируй незамедлительно, – велел оперативник.

– Ну да, – отозвался Циркач язвительно. – Только телеграф прикуплю.

– Ну, тогда телефонируй.

– Ну да, только телефон достану.

– Голуби почтовые, сигнальный барабан, азбука Морзе – как хочешь, но чтобы о налете я знал вовремя!

– Да понял я, понял. Чего ты так кипишишь? Успокойся и знай, что я взираю с надеждой на тебя, племя молодое… Пока! Не кашляй!..

Глава 3

Васин задумался, откинувшись на скрипучем и страшно неудобном стуле. Нужно проверять информацию Циркача немедленно. Дело может быть плевое, а может и серьезное. Тут никак не угадаешь.

Ладно, хотел сегодня пораньше к семье, годовщина свадьбы с Инной. Но такая примета – стоит спланировать что-то тихое и приятное, как на тебя обрушится нечто неотложное и непременно важное.

Ну что, надо двигать на разведку.

Васин нехотя поднялся со стула. Подошел к висящему на стене мутному, неправильной формы, неизвестно когда и откуда взявшемуся в этом кабинете зеркалу. И широко улыбнулся своему отражению.

Да, прав башкир в металлоремонте – вид оперативник имел далекий от солидного. Копна рыжих волос – таких жестких, что они казались медными проволоками. Нос картошкой. На носу и щеках – конопушки. И взор вовсе не стальной, а какой-то несерьезный, но хитрый. Ну, прям на рынке зазывалой с таким лицом работать: «Налетай, покупай пирожки! С пылу, с жару! И другого товару!»

Правда, рост не подкачал – больше ста восьмидесяти сантиметров. Такая оглобля выросла – на голову, а то и на две выше сверстников. Несмотря на послевоенную голодуху, все же вытянулся, как упрямое молодое деревце, набрал силу. Хоть и худощавый, но руки вон какие жилистые и ладони как лопаты. Отличный самбист, любого злоумышленника умелым броском закинет прямо на Марс, к тамошним спрутам или кто там живет.

– Иван-дурак ты из сказки, а не майор Пронин из книжки, – прошептал Васин, отрываясь от зеркала. – Из лука по болоту стрелять и принцесс-лягушек тебе соблазнять, лейтенант Васин.

Он усмехнулся, подумав, что лягушек у него никогда не было, а вот принцесс дома аж две – двадцати пяти и пяти лет от роду.

Ладно, пора заканчивать с этим самосозерцанием и самопогружением. Вперед. В дорогу. На подвиг страна и родной райотдел зовут.

Поправив перед зеркалом модную куртку с накладными карманами, такие почему-то называли «москвичками», и нацепив блатную кепочку, Васин запер тугой замок кабинета.

Машины в райотделе сроду не было. То есть вообще никакой. Начальник не один год переписывался с областью, сетовал на большую территорию обслуживания и невозможность оперативно реагировать на сигналы. Но это был глас вопиющего в пустыне. Даже единственный мотоцикл, предназначенный для участковых, и тот сломался. Для перевозки арестованных присылали транспорт из области. А остальное – решайте сами. Стоило отметить, что после смерти вождя всех народов органы внутренних дел снабжались по остаточному принципу. Так что Васину предстояло в Березы добираться на перекладных, благо он имел право для служебной надобности остановить любую машину, только махнув удостоверением.

Внизу он задержался около дежурки и попросил:

– Передай начальнику. Я на выезд в Березы.

– Чего там стряслось? Почему не знаю? – заволновался дотошный дежурный.

– Не суетись. Просто сигнал один надо проверить.

– Оружие возьми. Положено.

– Да взял уже, – Васин похлопал по кобуре на поясе, скрытой курткой.

Он не любил носить свой «ТТ». Тяжелый, все время боишься, как бы не выронить его, – тогда хлопот не оберешься. С другой стороны, не от хорошей жизни такое указание вышло. Сотрудник милиции на службе двадцать четыре часа в сутки. А последствия бериевской амнистии до сих пор икаются.

Васин бодрой походкой направился вдоль улицы Героев Революции, единственной заасфальтированной в их поселке, да еще с многоэтажными кирпичными строениями. Здесь было управленческое ядро района. В трехэтажном каменном доме довоенной постройки расположились исполком, райком и еще какие-то районные конторы. Вдоль всего фасада красовался транспарант «Дело партии – дело народа!» А на небольшой площади возвышался на гранитном постаменте памятник Ленину с поднятой рукой. Рядом приткнулись две номенклатурных «Победы» и пропыленный деревенский «газик». Дальше – пожарная часть с каланчой. Потом аккуратные двухэтажные кирпичные домики, построенные пленными немцами.

Улица выходила на междугороднюю трассу в сторону Вяземска. Там был стационарный пост ГАИ.

На посту Васин поздоровался со знакомым старшиной. Тот остановил пропыленную могучую семитонку – «МАЗ-200», кузов которой был заполнен досками и стройматериалами. Козырнул и строго осведомился:

– Куда следуем?

Напрягшийся было пожилой водитель в телогрейке спрыгнул из кабины на асфальт:

– В колхоз имени Урицкого.

– Отлично! – воскликнул Васин. – Довезешь народную милицию до Берез.

– Садись, – без особой охоты, но и без видимого неудовольствия кивнул водитель.

Васин устроился в широкой кабине:

– Красота! Просторно. Места у тебя тут больше, чем у нас в камере для задержанных.

– Ну так! – гордо приосанился водитель и вдавил газ.

Мотор заревел, как бизон в брачный период.

– Солидно рычит, – отметил Васин.

– Машина – зверь, – с удовлетворением отозвался водитель. – Только запчастей вечно нет.

До Берез было больше тридцати километров. И Васин расслабился. День 13 мая 1956 года выдался теплый и солнечный. Машина мерно пожирала расстояние. За стеклом мягко текли колхозные поля и лесополосы, взращенные в рамках сталинского плана преобразования природы. Серебрились озера, которыми славился район. И на оперативника снизошло умиротворение. Что-то светлое и ностальгическое окутало его – из далекого деревенского детства. Вполне безмятежного, кстати, но однажды разбитого вдребезги войной и голодом.

Но окончательно расслабиться Васину не дал водитель – начал ворчать за жизнь, в итоге накинулся на лейтенанта с обвинениями:

– Эх, милиция! Дармоеды вы, больше никто! Ворья вокруг развелось, как клопов в ночлежке. Куда ни плюнь – везде кто-то что-то тащит. Нет порядка в стране! Нет!

– Это почему же? – Васину стало даже как-то обидно за «дармоеда» – сутками на работе торчит, без сна и отдыха, за гроши, и вот тебе народная благодарность.

– Потому что товарищ Сталин умер. А новым нужна власть, а не порядок. Тьфу, – водитель в сердцах нажал на педаль газа, грузовик подпрыгнул на яме так, что у Васина лязгнули зубы.

Оперативник поморщился. Что-то в этом гласе народном было. Да, порядку меньше стало. И машина раньше в райотделе была.

– Дальше не проеду, – водитель остановил «МАЗ». – Вон, тебе через лесок. Там и Березы.

– Спасибо. – Васин выпрыгнул из кабины и направился бодрым шагом в сторону леса, через который вела извилистая проселочная дорога. На ней имелись следы автомобильных протекторов и велосипедных шин. Хорошо еще грязь подсохла. Иначе в городских ботиночках тут просто так не прошел бы. Тут сапоги требуются.

Идти было недалеко. Лес стоял густой. Но вот среди деревьев замаячило небо, блеснуло золото куполов Березовского храма. Как красиво! Васин всегда восхищался старинной русской архитектурой.

Пятикупольный храм на пригорке стоял немножко в стороне от села, до ближайших домов было километра два. Ограды не было, лес подходил прямо к подсобным помещениям и домику священника. Хорошее место для налета.

Васин уже решил было убыстрить шаг. Но вовремя замер, сердце сжалось. Он всем своим существом ощутил какой-то неясный пока еще непорядок. И только потом расчленил его на составные части.

Недалеко от домика священника стоял видавший виды пыльный зеленый легковой «ГАЗ-69» с тентом. Около него прохаживался невысокий, похожий на обезьяну субъект с низким лбом.

«А не тот ли это Дюпель, который подвизался шофером в шайке?»

Выходит, бандиты уже здесь!

Не было печали, да черти накачали!

Глава 4

Васин спрятался за кустами, боясь пошевелиться, чтобы не привлечь внимание стоящего на стреме. Перевел дыхание. Его, кажется, не заметили.

Ох, не рассчитывал он сразу вот так, среди бела дня, столкнуться с налетчиками. Ну кто, спрашивается, в такое время грабит? Нарушение всех традиций!

Точно, это Дюпель! Так его Саша Циркач описал. Вон, присматривается. Деловито бродит вокруг машины. Постучал ногой по скатам и кивнул – мол, все нормально. Опять заозирался напряженно. Да, видно, что человек работает. На стреме стоять – это вам не воробьям дулю крутить.

Эх, жаль Ломова рядом нет. Бывший разведчик уж сообразил бы, как их тут всех штабелем положить.

И что теперь делать? Бежать за помощью в сельсовет, где есть телефон, звонить оттуда в отдел? Или двигать в Заозерск? Да за это время бандиты не только церковь, но и все село могут обчистить и скрыться неторопливым шагом. А если убьют кого ненароком?

Возникла предательская мысль – хорошо бы оказаться отсюда подальше, эдак километров за двести. В одиночку трудно с бандой воевать. Но факт был налицо – он именно здесь, а не за двести километров. И воевать придется.

Еще ничего, если у них перья да кастеты. А если волыны? Почему-то Васину показалось, что такая публика, да еще на машине, без ствола на дело не пойдет.

Ладно, воевать так воевать. Раззудись плечо. С чего начать? Со снятия часового, как гласит воинская наука.

Вон небольшой овраг подбирается прямо к территории церкви. Оттуда можно вынырнуть осторожненько и спеленать Дюпеля. Дальше просочиться незамеченным к дому. А там главное заорать погромче: «Руки в гору! Стреляю! Вы окружены!» Только надо двигаться аккуратненько, чтобы травинка не шелохнулось.

Он осторожно сместился вправо. Спустился в овраг. И двинулся вперед.

Уже почти подобрался. Теперь нужно ждать удобного момента.

И тут из дома донесся крик. Точнее, смешение криков – женского и детского.

И все сомнения в душе Васина как волной смыло.

Дюпель обернулся, посмотрел в сторону дома, да так и застыл. А Васин рванул наверх. Рассчитывал преодолеть разделявшие его с бандитом несколько метров, прежде чем тот сообразит, что происходит.

Но Дюпель был настороже. Он обернулся и увидел Васина. Заливисто свистнул в два пальца. Полез за пазуху.

Но Васин уже был перед ним. И со всей дури, на инерции, саданул бандиту в лоб кулаком. Дюпель рухнул, как подкошенный. Удар у разозленного оперативника был убийственный.

До дома священника было десятка три метров. Один хороший рывок… Но все уже шло наперекосяк.

На крыльце дома возникла высокая атлетическая фигура в ватнике. В руке револьвер. Увидев бегущего в его направлении человека и лежащего Дюпеля, атлет медлить не стал. Вскинул руку. Грохнул выстрел. Пуля просвистела рядом с ухом Васина. Чуть не обожгла его.

Оперативник невольно пригнулся, кинулся вправо, согнулся за поленницей дров. Заорал что есть мочи:

– Стоять! Милиция!

И дрожащими руками принялся выдергивать из кобуры «ТТ». Тот по закону подлости выниматься не желал – он всегда цеплялся за что-то, когда был особенно нужен.

Потом все понеслось быстро, как будто кто-то на высокой скорости прокручивал киноленту. Из дома выскочили еще двое бандитов. Васин высунулся и открыл огонь. По нему пальнули в ответ. Но пока пули еще не находили свои цели.

Оперативник думал, что налетчики будут пробиваться к машине. И решил их не пропустить, чего бы это ни стоило.

Хуже всего, что в магазине у него оставалось только три патрона. А запасного он не взял. И все же он их не пропустит.

Но налетчики плюнули на машину и дунули с пригорка к речке. За ней лес и обширные, на многие километры, болота. Уйдут ведь!

А что делать? С тремя патронами много не навоюешь.

И все же он выскочил из укрытия и двинулся вперед. Побежал, увидел вдали три фигурки. Нет, не догнать.

Перестрелка закончилось. И тут его как кипятком ошпарило. Дюпель! За спиной! Даже не обысканный! А если у него ствол и он сейчас выстрелит в спину милиционеру-растяпе?

Но у шофера стремление было одно – подняться и вернуть фокус зрению. Приложил его кулаком оперативник знатно.

– Лежать! – Васин подскочил к уже вставшему на колени бандиту.

Ударом ноги снова распластал его на земле. Обыскал быстренько, извлек из-за пазухи видавший виды, но всегда надежный «наган». Потом вытащил веревку, которую всегда таскал с собой вместо наручников. Это Ломов научил его такому фокусу, уверяя, что хорошая веревка при конвоировании языка куда лучше любых кандалов.

Оперативник сноровисто и быстро связал пленного по рукам и ногам. Да еще пропустил веревку через рулевое колесо «газика», предварительно забрав ключи. Так что теперь водитель был намертво прикреплен к своему автомобилю.

– Сиди тихо! Дернешься – застрелю без разговоров! Понятно?

– Угу… Сука легавая…

Не обращая больше на него внимания, Васин кинулся в дом. Там перед ним предстала удручающая картина. Поповская семья была классическая, как с лубка. Огромный дородный батюшка в рясе, с бородой и крестом на груди. Тихая матушка в платке. И девочка лет семи. Они сидели связанные на полу. Женщина и девочка не плакали, а тихо поскуливали. У часто дышащего, зажмурившегося ребенка на ножке был ожог. На полу стояли мешки, куда была упакована церковная утварь.

– Милиция, – устало произнес Васин, нагибаясь над священником и пытаясь развязать его, – бандиты тоже умели пользоваться веревками.

– Они… Они Лидочку зажигалкой жгли, – пробормотал священник. – Говорили, давай клад закопанный. Вот же каиново отродье! Хуже зверей диких! А ничего у нас не закопано! Все пожертвования в приход сразу идут!

Васин посмотрел на находящегося в полуобморочном состоянии ребенка, перепуганного настолько, что он даже не голосил, а только жалобно стонал. Сжал в ярости кулаки. И прошептал едва слышно:

– Ну, твари бандитские. Встретимся с вами обязательно…

Глава 5

– Инна, я вернулся, – торжественным шепотом с порога объявил Васин. – Живой, здоровый и полный сил.

Жена не спала. Она всегда ждала его, если он не предупреждал заранее, что не придет.

– Почти вовремя. Всего четыре утра, – язвительно отозвалась она, тоже шепотом, чтобы не разбудить ворочающуюся на кроватке за ширмой Ксюшку.

– Асоциальный элемент ну никак раньше не отпускает. Общества моего жаждет. – Васин присел за круглый стол. На сковородке давно остыли биточки и картошка.

– Так они тебя ищут или ты их? – хмыкнула Инна, неспособная долго играть в суровую неприступность.

– Куролесят гады в надежде на то, что я найду их и укажу путь раскаянья и честного труда. – Васин ткнул вилкой в биточек.

– Какой же ты болтун. – Она поднялась со стула, подошла, обняла его за плечи, притянула к себе и поцеловала в макушку.

– И ты не одна обладательница этой тайны…

Поев, Васин рухнул на кровать. Надо было хотя бы пару часов поспать. Днем его опять ждет бешеная рабочая круговерть. И Инне завтра Ксюшку вести в детсад, а самой на работу – в третью городскую больницу, где она трудилась медсестрой.

Вымотался Васин прилично. Но сон не шел, мысли то и дело возвращались к сегодняшним событиям. Вспыхивала картина перестрелки, но как-то отвлеченно. Накатывал запоздалый страх – ведь его могли убить, и тут же откатывал куда-то. Будто и не с ним все это было.

За годы работы в милиции в него еще ни разу не стреляли. Однако все когда-то происходит в первый раз.

Конечно, о сегодняшней стрельбе Васин жене не рассказал – нечего ей нервы трепать. Она и так на взводе, когда он задерживается. Рисует себе самые страшные картины в воображении.

А еще, ворочаясь в кровати, он мысленно подводил итоги. Его добычей оказались старенький «газик» с сомнительными документами о его принадлежности Тульскому управлению ДОСААФ. Старенький «наган». И пленный, на самом деле оказавшийся ранее судимым гражданином Толмачевым по прозвищу Дюпель.

Зная, что нужно ковать железо, пока горячо, Васин, вместо того чтобы идти домой к жене и дочке, капитально насел на задержанного. Тот, съежившись на стуле в кабинете районного розыска, в ответ на вопросы по существу только что-то нечленораздельно мычал и упорно долдонил, что проклятый мент ему голову отбил и он теперь ничего не соображает. Его слова подтверждала здоровенная шишка на лбу. Да, дал Бог Васину силушку богатырскую.

– А я тебе сейчас ясность ума верну, – напирал Васин. – У тебя ствол на кармане. Участие в банде. Покушение на жизнь сотрудника милиции. И светит тебе не Колыма, что, как у вас поется, «названа черной планетой». Светит тебе расстрел. Ты вообще в курсе, что еще в 1950 году для самых отъявленных душегубов вернули смертную казнь?

– Душегуб? – взвился Дюпель. – Я душегуб? Да я сам жертва душегубов!

– Не пой мне сладких песен, соловушка. У меня нет музыкального слуха.

– Будь моя воля, никогда бы с такими зверьми не связался!

– А кто твою добрую волю забрал? – насмешливо любопытствовал Васин.

– Да бура и рамс проклятые!

– Уважаю. Разбойничьи игры, не какие-нибудь фраерские, – Васин блеснул познаниями в картах, которых набрался у старых уголовников, время от времени попадавшихся ему.

– Ну, так я ж и не фраер! – гордо объявил Дюпель.

Из дальнейшего сбивчивого рассказа выяснилось, что Дюпель после отсидки решил завязать. Вернулся в родную подмосковную Электросталь. На работу механиком устроился. В милиции дисциплинированно отмечался. Но непреодолимо тянуло его к корешам.

– Это как водка, – вздохнул он. – Вроде и знаешь, что нельзя пить, а все тянет и тянет.

Дальше его рассказ был туманный. Дюпель продолжал подворовывать. И в Мытищах на катране поигрывал с корешами. Туда и залетные прибивались. Однажды появился там Копач – прошаренный в воровских премудростях человек, но какой масти – непонятно. На вора не слишком похож. Но его опасались. Ему Дюпель и продулся в прах. Да еще должен остался. А долг – дело такое, если не отдашь, можно и на перо напороться ненароком.

Вот и взял Копач Дюпеля в шайку. Говорил, очень ему шофер и механик нужен. Потому что они не вшивота какая-то на одиннадцатом номере по делам добираться. У них все козырно – машина, стволы.

– И где вы колесили? – спросил Васин.

– Первый выезд для меня был! – воскликнул Дюпель.

– Что знаешь о подельниках? Имена хотя бы? Кто такой этот Копач?

– Миша вроде зовут. Да имя – вещь такая. Кем хочешь можно назваться. Хоть фельдмаршалом Кутузовым.

– Сколько человек в шайке?

– Еще двое. Коля и Шишак. Копачу лет сорок на вид. А этим пацанам лет по двадцать – двадцать пять.

– Кто они по масти?

– Так ясно же – пиковые. Разбойнички. Громилы, растудыть их! Вздор, а не масть!

– А по национальности?

– Да кто их поймет. Все бормотали на каком-то нерусском языке между собой… На молдавском, наверное. Сами смуглые. С южных краев. О себе не рассказывали ничего.

– Адреса, лежки, базы?

– Ничего не знаю. В Подмосковье встретились. На территории колхоза какого-то машина стояла. Сели. Поехали. Добрались до Светогорска. Копач нас в старой школе, что под ремонтом, с машиной оставил. А сам где-то отрывался – в теплоте и неге. Он фартовый. На досках спать не будет.

…После всех этих событий и разговоров и пришел Васин такой измотанный домой в четыре утра. И теперь тщетно пытался заснуть, крепко обнимая Инну, как будто у него ее могли забрать.

Все же под утро он заснул. Не больше, чем на час. Но проснулся, как ни странно, вполне бодрый.

Он уже наметил вопросы, которыми будет час за часом долбить задержанного. Каждую деталь, каждую зацепку вытягивать, как Ломов учил. Ничего нельзя упускать.

Но дальше работать с налетчиком Васину не дали. В одиннадцать часов из Светогорска приехали на синей «Победе» с красной полосой и надписью «милиция» следователь областной прокуратуры и майор из ОУР УВД области.

Прокурорский следователь подробно допросил Васина об обстоятельствах происшествия. Вот вроде ни в чем оперативник не виноват, а все равно ощущение, как будто его изобличают. Но в итоге областники пожали ему руку за проявленное мужество.

– Правильно действовал, – объявил майор. – Большего никто бы так не сделал.

– Ломов сделал бы, – буркнул Васин.

– Ну, это отдельная песня, – хмыкнул майор. – Хорошо, что сам жив остался.

Гости забрали материалы и задержанного.

– Теперь это наши заботы, – сказал майор.

И отбыли.

А у Васина осталось тягостное ощущение незавершенности. И все вспоминался взгляд ребенка, которого пытали. И жгуче хотелось повстречаться с этим Копачом и его подручными. Ведь в конечном итоге это и есть смысл жизни опера угрозыска – сокращать популяцию всякой сволочи на свободе. А тут сволочь была отменная.

Потом навалилась текучка. Новые события. Пошла серия краж из сельских продуктовых лавок, и уже имелись наметки, кто это творит, но зацепить воришек никак не выходило.

А потом – новая зубодробительная встряска. Правда, на этот раз в Васина не стреляли. Его резали…

Глава 6

В углу кабинета бубнило радио:

«В Кремлевском дворце съездов состоялось собрание комсомольцев Москвы, с энтузиазмом откликнувшихся на Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о направлении молодежи на важнейшие стройки и предприятия в восточных и северных районах страны. Впереди молодых строителей, токарей, водителей, выпускников школ ждут великие стройки и огромные свершения!»

Васин встал и выключил радио. И так голова с утра тяжелая. Почти всю ночь не спал. У Ксюшки горло разболелось, поднялась температура.

– У тебя жар, дочка, – вздыхала Инна.

– Это хорошо, – на полном серьезе отвечала пятилетняя пигалица.

– Почему? – удивилась Инна.

– Ведь я тогда жар-птица.

– Лучше бы тебе пингвином к утру стать, – хмыкнула Инна. – И температуру сбить.

Слава Богу, к утру кризис прошел. Сейчас жена ждет доктора. А Васин – как всегда, на боевом посту. Притащил в отдел и спрятал в камеру предварительного заключения очередного забулдыгу, стащившего мешок зерна на мельнице в Кузеево.

Надо бы после обеда домой заскочить, узнать, как там. Сердце все равно сжималось. Боль дочки Васин воспринимал намного острее, чем собственную. Такая она беззащитная, трогательная. И он – такой здоровый, суровый. Как два полюса Вселенной, единство и борьба противоположностей.

Когда Васин закончил с воришкой, тут же навалилась срочная писанина, которая отнимает у любого опера две трети рабочего времени. Так что домой он так и не зашел. Вдобавок страшно хотелось есть.

Васин отодвинул от себя бумаги. Глянул на часы – минутка-другая найдется, чтобы дойти до фабрики-кухни в трех кварталах от отдела.

Заперев в сейф документы, лейтенант двинул на обед.

Фабрика-кухня, она же рабочая столовка, располагалась в длинном здании бывшей монастырской трапезной прямо за рынком. Там же рядом была рюмочная, где всегда можно накатить душе, страждущей в муках абстиненции, стакан водки или разливного вина. Именно там Васин задержал воришку Колдыря.

Проходя мимо рюмочной, Васин бегло, но внимательно осмотрел толкущийся там элемент. Иногда таким образом можно наткнуться на того, кого давно ищешь. Или, что еще полезнее, увидеть – кто с кем пьет, что говорят.

Тут оперативник и наткнулся на буравящий его ненавидящий взор, аж с шага сбился. Кто же его тут так не любит? Ба, да это же Босота! Только что откинулся с зоны, видать.

Они в трудные послевоенные годы вместе были учениками на заводе сельхозоборудования имени Розы Люксембург. И, надо сказать, Босота с малых лет был редкостной скотиной. Есть те, кто с детства мечтает стать летчиками и покорителями Севера. А есть такие, что с яслей твердо намерены быть до гробовой доски скотиной и паразитом.

Встречаются же в мире врожденные антиподы. Васин – высокий, сильный, комсомолец, спортсмен, отличник и активист, открытый и искренний. Босота – мелкий, кривозубый, неуправляемый, агрессивный, тупой, упертый, себе на уме и ненавидел всех, кроме себя.

Жили они в каких-то разных мирах. Васин осваивал рабочую профессию, штурмовал вершины борьбы самбо в обществе «Трудовые резервы» и занимался комсомольскими делами, хотя тяжелая работа и скудное питание, казалось, этому никак не способствовали. Босота кучковался с самой мерзкой шпаной, а потом и с ворами, которых расплодилось бесчисленное множество в первые послевоенные годы. Гопничал потихоньку, подворовывал. По малолетке его не сажали, а только воспитывали и брали на поруки, что он воспринимал как благословение на следующие подвиги.

Так бы они и жили в разных плоскостях, но встала между ними Инна, ученица Первой женской школы Светогорска. Почему-то Босота решил, что это его девушка. А Инна полагала, что она девушка Васина, который в ней души не чаял. В общем, такой любовный треугольник, где третий был явно лишним, но никак не хотел это принять. На этой почве гаденыш и вызвал Васина в обеденный перерыв на заводе поговорить, как пацан с пацаном.

Васина это тогда сильно удивило ввиду явного несоответствия габаритов и физических возможностей. Решил он дурака не бить, а просто зажать на болевой прием и объяснить, что тот не прав и у него на Инну шансов нет, о чем она сама неоднократно упоминала, в том числе и ему в лицо. Но когда вышли за курилку, он даже обернуться не успел. Быстрый, как очковая кобра, Босота саданул его финкой в спину. Чудом Васин тогда почувствовал атаку и уклонился. А потом так в сердцах засветил в челюсть дураку, что выбил два зуба.

Второй раз они столкнулись лбами после того, как Васин получил отпуск с погранзаставы, где доблестно служил Родине, за задержание нарушителей, а Босота откинулся с малолетней зоны. Повод? Ну опять же Инна, теперь учащаяся медицинского училища имени Пирогова.

Проводив свою теперь уже невесту, Васин шел домой, пребывая в эйфории. На темной улице к нему подвалил Босота с группой поддержки из троих отпетых гопников и по-блатному процедил сквозь зубы:

– Ты к Инне не ходи! Она моя!

– Ты ее купил? – осведомился Васин с прищуром. Его эта комедия давно утомила.

Слово за слово. Старшина-пограничник и чемпион военного округа по самбо, сильно не напрягаясь, отоварил нападавших с трех профессионально поставленных боксерских ударов, так что они, поскуливая, отползли в сторону. А Босота опять кинулся на него с ножом.

На этот раз Васин свернул ему руку и оттащил в милицию. Люди там оказались отзывчивые. Давно уже хотели Босоту прижучить. И тут такой случай.

После очной ставки в следственном изоляторе, когда следователь вышел из комнаты, Босота, придвинувшись к бывшему однокашнику, яростно прошипел:

– Ты стукач, Самбист. Зачем в наш спор ментов тянуть? У самого кишка тонка вопрос разрулить? Не по-пацански это. Как сука себя ведешь.

– Да нет у нас никакого спора, – хмыкнул Васин. – Я потерпевший от твоей неописуемой дури. А ты преступник. И место твое на нарах.

– Ничего. Я тебя все равно на перо посажу, – злобно пообещал Босота. – Рано или поздно.

Дали ему немного – года два. Вышел. И Васин, будучи уже патрульным милиционером, задержал его, когда тот тащил с квартирной кражи мешок с одеждой и сапогами.

– Ты теперь враг мой до гроба, Самбист, – по дороге в отделение торжественно объявил Босота. – Пес ты цепной. Сволочь легавая.

– Да-а? – насмешливо протянул Васин. – Вообще-то я советской власти служу. Советская власть для тебя тоже враг?

Босота прикусил язык. Еще не хватало ему в политические попасть, там расклады другие, можно и башки лишиться. Потом прохрипел:

– Тебя не перебрешешь. Но все равно ты псина. И я тебя порежу. А Инка, сучка, моя будет, хочет или не хочет. Ты понял?

– Да давно я про тебя все понял. Можешь дальше не объяснять, какая ты отсталая и никчемная личность.

Васин хмыкнул от воспоминаний. Босота тогда сел. И вот теперь стоит за столиком в рюмочной. Вышел, значит. Ладно, потом проверим, где он и как жить собирается.

А как смотрит, стервец! Весь налился кровью. Если бы глазами можно было сверлить, то победитовым сверлом своего взора Босота просверлил бы оперативника насквозь, будь тот хоть в танке. Да и Бог с ним. По всякой мелочи пузатой тревожиться – никаких нервов не напасешься…

Выкинув на время из головы этот персонаж, Васин проследовал на фабрику-кухню. Очередь там уже спала – всего человек пять стояло перед раздачей. За столиками с бесплатным хлебом в тарелках и солонками с грубой крупнозернистой солью обедал народ с ткацкой фабрики и с рынка.

За три рубля Васин взял вкусные щи со сметаной, щедро политые бефстроганов с картофельным пюре и компот. Подумал, какой роскошью показался бы ему такой обед в том голодном 1947-м, когда он только приехал в город. Да, сильно и быстро изменилась жизнь с того времени. О голоде теперь никто и не вспоминает. Дома строят. Магазины полные. Цены несколько раз снижали…

В этот день Васин недооценил своего старого врага. Когда заходил в столовую, не видел, как Босота, чокнувшись со своим собутыльником и опрокинув водку, что-то начал бурно втолковывать ему. Кореш слушал сперва озадаченно, потом нахмурившись. Затем ответил что-то резкое и, покачиваясь, побрел прочь. И теперь Босота смотрел уже ему в спину все с той же злобой.

Наскоро перекусив, Васин вернулся на работу и с головой погрузился в дела. Допросить двоих крадунов. Составить рапорт по последним делам. Подчистить оперативное дело и решить, как его реализовывать.

В общем, только голову поднял, а за окном уже темно и все разошлись, кроме дежурного по отделу и участкового Павлюченко, олицетворяющего собой в едином лице дежурную опергруппу – на большее людей не хватало. Это в городе дежурят следователь, кинолог, оперативник. А в районе вот так – один Семеныч, и хватит.

Распрощавшись с коллегами, Васин двинул в темноту. Путь его лежал в самые дебри поселка Заозерный, по грязи и бездорожью, без света – фонарей почти не было. Бодро вышагивая, Васин принялся мечтать о временах, когда подбирающийся сюда областной центр укатает тут все в асфальт и вознесутся новые многоэтажные здания. Но это когда будет… А пока что ему предстояло добраться до своей комнаты в коммуналке на двенадцать нанимателей. И хоть ненадолго отгородиться от всего мира в уютном пространстве своей семьи. Спасибо заводу – дали тогда молодоженам отдельную комнату. Хоть тесное, но свое жилище.

Вот и его улица, состоявшая в основном из деревенских домишек с участками за штакетниками и сараями. А вон на их фоне огромная темная масса – это трехэтажный деревянный дом, где уютно горели желтые окна. На третьем этаже его ждут родные люди. И на душе вдруг стало так легко и хорошо. Так приятственно и воздушно, что он едва не прозевал удар.

Нападавший притаился на крыше дощатого сарая, где жители многоквартирного дома хранят всякое барахло, не влезающее в комнаты. И спрыгнул оттуда, как ягуар на добычу.

Не будь у Васина чутья и превосходной реакции, его бы убили на границе шесть лет назад. Но эти качества тогда спасли его. Как и сейчас.

Не оборачиваясь, лейтенант прыгнул вперед, так что острое лезвие лишь пропороло на спине куртку, не достав до тела. Потом упал на колено, лезвие просвистело над его головой.

В полусидячем положении он крутанулся вокруг своей оси, подметая ногой вокруг себя. И сбил нападавшего с ног.

Тот упал с обиженным вскриком. А Васин уже был на ногах.

Дальше – дело техники. Нож – это очень опасное оружие в ближнем бою, в умелых руках пострашнее пистолета. Тут даже чемпиону по самбо лучше не играть в заломы и захваты. Куда проще врезать ногой по руке и выбить оружие. А потом нагнуться и опустить руку-кувалду на голову нападавшему – притом так рассчитать, чтобы не убить того ненароком. А дальше можно на почти отключенного противника навалиться, заломить ему руки за спину.

Только когда Васин завел руку противнику, понял, с кем сейчас играл в тореадора.

– Босота, – процедил он. – Опять ты, гниль человеческая!

– Сука, сука, сука… – стонал Босота, приходя в себя после удара и пытаясь вывернуться, – с таким же успехом можно пытаться сбросить свалившегося сверху слона.

– Не надоело на меня с ножом бросаться? – неожиданно успокоился Васин, отходя от адреналинового шторма.

Он связал пленного веревкой, которую всегда таскал с собой, и вздернул негодяя за шкирку с земли.

– Сука, все равно пришью! Ты сука! Убью-ю-ю! – уже не бормотал, а выл во весь голос Босота.

– Тише ты. – Васин дал ему увесистую затрещину. – Народ перебудишь.

От Босоты разило перегаром, в свете луны было видно, как по его щекам текут слезы.

– Пришью, су-у-ука-а, – уже гораздо тише проскулил Босота, будто его и правда взволновал сон местных жителей.

– Как говорят – двум разам бывать, третьего не миновать. Исчерпал ты свои попытки. Даже интересно, сколько тебе дадут за покушение на жизнь сотрудника милиции. Там ведь до вышки, если ты не в курсе.

– Сука-а-а, порежу, – жалобно и уныло стонал, тряся головой, Босота.

Пришлось двигать обратно в райотдел, теперь уже с задержанным. Дежурный и участковый изумились, когда узнали, что произошло.

– Совсем озверела шелупонь, – покачал головой участковый. – На опера с финкой бросаться. На что надеялся, убогий?

– А-а-а! – вдруг истошно заорал Босота и попробовал ногой ударить Павлюченко.

У участкового, даром что полтинник разменял, рука была тяжелая. Получил Босота в лоб и устроился в камере для задержанных. И там продолжал орать и бить ногой в дверь. Угрожал всех порезать. Допрашивать его было бесполезно. В результате связали «ласточкой» – ноги к рукам, инструкциями это рекомендуется применять к беспокойным задержанным.

– Вот черт болотный, – покачал головой Павлюченко. – И месяца не прошло, как освободился. И уже начал куролесить.

– Где он живет? – спросил Васин.

– С Люськой на Третьей Полянской.

– А давай заглянем к ней, – предложил оперативник. – Прямо сейчас.

В традициях НКВД и прочей госбезопасности – обыски производить по ночам. Этим и угрозыск порой грешил. Такая традиция имела некоторые рациональные обоснования. Оно так тише, удобнее. И не упорхнет птичка.

Полнотелая, кудрявая и слегка пьяная Люська распахнула дверь комнаты на втором этаже длинного барака, решив, что вернулся ее благоверный. Увидев двух сотрудников милиции, начала было качать права, но участковый цыкнул на нее:

– Сейчас договоришься у меня! Протокол – и на выселки!

– За что? – изумилась Люська.

– А что, не за что?

Судя по тому, как Люська моментально затихла, опасаться ей и правда было чего.

В итоге в комнате нашли самогонный аппарат. А еще обнаружили ящик водки, гору колбас и консервы.

– О как! Сдается мне, это с колбасного магазина в Рогачевском районе, – отметил Васин.

– Да, проходило по сводкам. Ну, вот и дело подняли, – удовлетворенно потер руками Павлюченко.

– Жалко, не по нашей территории, – с досадой произнес Васин.

– Да ладно. Территория у нас одна – СССР.

А соседям тоже надо помогать…

Глава 7

По краже с колбасного кооперативного магазина Босота поплыл сразу и даже как будто с готовностью. Это и объяснимо. Наука воровская гласит: бери сразу на себя меньшее, чтобы отмазаться от большего.

Разговор по душам в кабинете районного УР вели с задержанным Васин, а также второй и последний действующий оперуполномоченный Коля Митрофанов. Был он похож на счетовода, возрастом лет за тридцать и обладал цепкостью лесного клеща. Отвечал он за раскрытие имущественных преступлений и на Босоту смотрел с нескрываемым умилением, как на подарок судьбы.

– Ты давай, не стесняйся, – ворковал Коля. – Ну, просто мечтаю услышать от тебя о кражах, которые ты совершил на нашей территории.

Насупившись как сыч, Босота в итоге все же раскололся на кражу из частного дома в селе Бородинском.

Митрофанов потер пухлые ручки и ободряюще произнес:

– Да не тушуйся ты, мил человек. Вспоминай. Все, что вспомнишь, – сущая безделица по сравнению с покушением на убийство.

– Не было такого! – заорал Босота. – Не покушался я!

– Да-а? – делано изумился Васин.

– Пошутить хотел! Попугать! Мы же с детства знакомы. Считай, друзья, – скривился в кривозубой фиксатой усмешке Босота. – А ножичек – так всегда с собой таскаю!

– Не отмажешься, – покачал головой Васин. – За все ответишь. По всей строгости. Пора тебя изымать из общества и надолго.

– Ну что ты парня совсем запугал, – заулыбался Митрофанов. – Он же понимает, осознает. С милицией надо дружить. Глядишь, и послабление по основной статье выйдет. Так, а что с кражей в Тупилино?

– Не моя! – взвизгнул Босота.

– Ты так категорически уверен? – ласково посмотрел на него Митрофанов, но в его голосе лязгнула сталь. Босота поежился и начал говорить.

Васин махнул рукой и вышел. Ему было неинтересно смотреть, как Митрофанов будет вешать на Босоту заведомо глухую кражу в деревне Тупилино. С одной стороны – ничего хорошего в такой самодеятельности опера нет. С другой – отчетность висит над головой, как топор острый. Процент раскрываемости, черти его дери! Вот и приходится хитрить.

Стрелки часов неумолимо двигались вперед. Через десять минут отходит автобус на Светогорск, следующего ждать два часа. Нужно успеть на встречу с другом, учителем и кумиром, а заодно старшим оперуполномоченным областного УВД майором Ломовым.

Тот позавчера вернулся из командировки. Позвонил и назначил встречу в УВД. Сказал, что это важно. Но что в этой важности – хорошее или плохое? Пропесочить Ломов мог так, что мало бы никому не показалось. Но и похвала его дорогого стоила.

Васин догадывался, что вызов связан с его перестрелкой. И теперь напряженно думал, выйдет она ему боком или наоборот. Прокурорский следователь и майор из Управления руку жали, хвалили за отвагу. Но у Ломова другие критерии. И Васина они волновали куда больше, чем если бы его вызвал к себе сам начальник областного УВД.

Когда Васин добежал до остановки рядом с ткацкой фабрикой, желтый автобус марки «ЗИС» с квадратной мордой уже отходил.

– Бракодел, – под нос прошептал Васин, заскакивая на подножку.

Автобус появился на пять минут раньше времени. Водитель ждать не стал, просто собрал всех с остановки и отправился. Ему все равно, что кто-то из пассажиров не успел. Вот же хамская порода – минимум сознательности, зато все жлобство напоказ.

В автобусе, переведя дыхание, Васин хотел было пробиться к водителю и высказать ему претензию. Но понял – не протиснуться. Толпа была плотная и недоброжелательно-угрюмая, как обычно бывает в подобной давке. Автобусы ходили редко, желающих добраться до областного центра скапливалось много.

– Молодежь, – заворчал старичок с авоськой, в которую были плотно уложены матерчатые свертки. – Все торопитесь. Бежите. И никуда не успеваете!

– Жизнь такая, дедушка. Скоростная, – откликнулся Васин…

Глава 8

Майор Ломов сидел за столом и изучал позицию на шахматной доске. От этого интересного дела его оторвал возникший на пороге Васин.

– Привет, студент, – майор привстал со своего массивного дубового и надежного, как лафет пушки, стула, который только и мог выдерживать его солидный вес.

– Здрасте, шеф, – Васин пожал протянутую ему необъемную железную ладонь.

Старший оперуполномоченный Ломов трудился в царских условиях. Под крышей четырехэтажного здания УВД ему выделили пусть тесный, но отдельный кабинет. Из окна открывался вид на площадь Маркса и здание облисполкома.

В кабинете нашлось место массивному сейфу дореволюционной работы, с вензелями и узорами, на мощных опорах. Еще – узенькому столу, паре стульев и шахматной доске – ну куда без нее.

Все хорошо, только вот стены явно жали в плечах старшему оперуполномоченному Ломову с его почти двумя метрами роста и довольно плотным телосложением. Казалось, он заполнял собой все пространство.

Ломов аккуратно поставил на подоконник шахматную доску, освободил стол и жестом пригласил гостя присесть.

Хозяин кабинета был фанатик шахмат. Не из тех, которые совершенствуют свое искусство и стремятся побеждать на любительских областных чемпионатах, он любил шахматы как явление. Жадно ловил новости из этого мира. Знал всех чемпионов и кандидатов, их игры, кто кого на каком ходу прижал. Его восхищали тайные движения в мире шахмат, многочисленные интриги. На столе у него стояла в рамке фотография, где Ботвинник добивал Файна на чемпионате мира в Гааге в 1948 году.

Сам майор тоже играл неплохо и в свое время приобщил к этому делу Васина. Они азартно резались в кабинете УР Заозерного района, когда выдавались немногие свободные минуты. Васин вроде бы наблатыкался в этой древнеиндийской игре, но выиграл у Ломова всего лишь один раз. Тогда майор обиделся как ребенок.

– Ну что, – произнес Ломов, разглядывая Васина с таким интересом, будто увидел его в первый раз. – Будем проводить воспитательную работу, по-русски именуемую разносом.

– По какому поводу? – осторожно полюбопытствовал Васин.

– По поводу твоего неописуемого героизма в Березах, – майор саркастически скривился. – Читал твои рапорта и мемуары, читал.

Васина это кольнуло. Он считал, что своими действиями заслужил если не медаль, то благодарность или хотя бы слова одобрения. А тут – разнос.

– Слушай, Порфирий, как ты вообще в погранвойсках выжил? – спросил Ломов.

– Выжил. И даже медаль «За отличие в охране государственной границы» получил. Кстати, за задержание вооруженных нарушителей.

– Значит, там старался, а в милиции решил расслабиться на всю катушку.

– Да почему?! – взвился Васин.

– Не, ну так-то ты, конечно, герой… Только не наш герой, а античный. Который сначала делает, потом думает. По пунктам разберем?

– Давайте, шеф, – вздохнул Васин.

– Отправился ты на место один, как на пикник в английском парке. На подходе должным образом не огляделся. Опрометью бросился в бой. Того, кто на стреме, свалил нормально. Но дальше? Даже не обыскал его. Оставил за спиной бандита с оружием! Это как вообще?

– Я его качественно вырубил.

– А если бы он очнулся на минуту раньше и влепил бы тебе пулю в спину? Ну, да ладно. Дальше начинается настоящая потеха. Пострелушки-побегушки. Снайпер из тебя, понятно, аховый. Весь магазин высадил, и все без толку. А второго магазина ведь не было?

– Не было, – нахмурился Васин, перед которым его подвиг постепенно представал в совершенно другом свете.

– Твое счастье, что бандиты тоже не отличались боевой выучкой. Ну, прямо как ты. Не поняли, что перед ними герой-одиночка. Испугались. Иначе обошли бы тебя, с пустым-то магазином. И не ломились бы через лес пешком, а со свистом и песнями убыли бы на машине. Махая твоим скальпом. Вот такой мы наблюдаем позор.

– Не все в ОСНАЗ НКВД служили, – огрызнулся Васин. – Но шофера-то я все же взял!

– Петрушку, который ничего не знает? Взял. А остальная стая – на охоте. Клыки у этих волков давно в крови. И что они на свободе – твоя вина. Так?

– Так, – вздохнул Васин. – Готов понести наказание.

– Понесешь. Я его тебе уже придумал.

Васин зябко поежился. Выговор? Заслужил. С работы попрут? Тоже заслужил. От этой мысли в груди стало как-то пусто. Он вдруг подумал, что работа перестала для него быть работой. Она как-то незаметно стала самой жизнью. Хотя что тут поделаешь? Завод его всегда обратно примет. Ну, не просить же слезно, не унижаться. Сам наворотил – самому и отвечать.

– Что? Сдать удостоверение? – каким-то чужим голосом произнес он.

– Чего? Слушай, студент, ты совсем сбрендил?! – Майор вытащил из ящика стола картонную папку и протянул Васину: – Для начала ознакомься. У нас серия идет!

Лейтенант открыл папку и углубился в изучение содержимого.

И по мере того, как он пролистывал документ за документом, в нем поднималась злость, переходящая в глухую ненависть.

Справки, выписки, сводки из разных областей России.

«Неизвестные преступники на грузовой автомашине „ГАЗ-АА“ прибыли в село Чулпановка, где совершили разбойное нападение на дом настоятеля храма Святой Богородицы. Хозяин дома и его жена после пыток убиты. Преступники завладели значительным количеством предметов церковной утвари, деньгами, золотыми изделиями».

«Неустановленными лицами совершено нападение на настоятеля православного Храма села Раскатово. Потерпевший получил тяжкие телесные повреждения. Похищено значительное количество ценностей и денежных средств».

Документы были за последние четыре года. Серия налетов и убийств длинная. Уже под двадцать эпизодов. В основном жертвами становились священнослужители, также преступники не оставили своим вниманием вещевой склад и промтоварный магазин. Пять трупов, из них двое детей. Бандиты практически на каждом налете применяли изощренные пытки, принуждая потерпевших выдать спрятанные сокровища. Работали три-четыре человека. Посещали отдаленные районы областей Центральной России. И непременно использовали автотранспорт, в основном полуторку «ГАЗ-АА». Из оружия у них имелись обрез и несколько револьверов системы «наган».

Васин становился все смурнее. Он был деревенским мальчишкой, когда закончилась самая страшная в истории война, забравшая бессчетное количество жизней, разрушившая города и села. Казалось, вот победим и не будет больше в мире места жестокости и подлости. И заживут все люди счастливо, в трудах, в созидании новой жизни.

Победили. Вот только люди остались те же. Кто-то созидал, восстанавливал страну, а кто-то захребетничал, воровал и грабил. Банды вооружались трофейным оружием и убивали без особых сомнений, помня, как мало еще недавно, в войну, стоила человеческая жизнь и как дорого стоит собственная шкура паразита. Но закатали рукава советские и разогнали всю шушеру по пыльным углам. Однако, не угомонится зверье никак. То тут, то там возникают – с волынами да с перьями. И, чтобы сладко жрать, пить и ничего не делать полезного, грабят и убивают. Да и амнистия 1953 года, которая едва не ввергла страну в криминальный хаос, дала возможность этим стервятникам крылья расправить.

Васин угрюмо посмотрел на фотографию, на которой были изображены трупы вырезанной семьи, и произнес:

– Это же фашисты настоящие.

– Похожи, – согласился Ломов. – И для фашиста, и для нашего бандита кровь – что водица. Пьют ее упыри проклятые и только причмокивают. Только вот фашисту мы осиновый кол в грудь вогнали. А за нашими кровососами все бегаем.

Он вытащил еще одну серую папку и положил перед Васиным. Тот открыл ее и недоуменно уставился на документ.

Первое, что бросилось в глаза, шапка «Генеральная прокуратура СССР». Потом он прочитал слово «Приказ» и ниже текст:

«Включить в следственно-оперативную группу:

– майора милиции Ломова М. С.

– лейтенанта милиции Васина П. Н.»

– Что это? – спросил Васин.

– Твое дисциплинарное наказание, – с охотой пояснил Ломов. – Будешь теперь искать банду этих архаровцев. До тех пор, пока не найдешь.

– А Генпрокуратура тут при чем?

– Там создана следственно-оперативная группа по серии разбойных нападений. Отдельные случаи проанализированы. Уголовные дела объединены в одно. Ведет его старший следователь Александр Львович Апухтин. Слышал о таком?

– Нет.

– Ну да. Молод еще… А стоило бы услышать…

Глава 9

Копию приказа Васин привез начальнику РОВД. Тот предсказуемо взбесился.

– Это что такое? – хлопнул Караганов ладонью по служебному столу, накрыв пятерней лежащую перед ним бумагу. – Это у меня на всю территорию один оперативник остается! И пять участковых, из них два калеки! А кто дела будет раскрывать? Вчера в колхозе «Светлый путь» двух волов увели! Кто их искать будет?

Васин пожал плечами. Начальник яростно посмотрел на него и продолжил кипение:

– А ты и рад, что тебя батрачить на дядю забирают! О коллективе подумал?!

– Товарищ капитан! – вздохнул Васин. – Понимаете, я же в Березах тех душегубов упустил.

– Да чего ты тут изображаешь раскаянье? Грамотно сработал. Ну, не сумел, бывает, – сбавил градус накала начальник. – Не все же в наших силах. Бывают и проколы. У кого их не бывает?

– И все равно, – твердо произнес Васин. – Я упустил. Лично. И все, что они натворят, будет на моей совести. Я не успокоюсь, пока их не найду. Поэтому – да, я рад.

Начальник задумался. Потом спросил:

– А сможешь найти?

– Смогу, – с неожиданной уверенностью произнес Васин.

– Ладно, Порфирий. Дерзай. Сейчас передашь находящиеся в производстве материалы по описи Митрофанову. Оперативные дела за тобой остаются – ты же не навечно отбываешь в область.

– Не навечно.

– Так что за тобой реализация… Давай, удачи, – он привстал и протянул Васину руку.

Лейтенант ушел. А начальник так и остался в дурном расположении духа. Ведь черт-те что творится. Давно он в органах работал – и постовым, и участковым, и во внутренних войсках бандеровцев по лесам гонял, от чего к перемене погоды ноет простреленная нога и засевший в боку осколок. Всякие были времена для системы. Но сейчас стало как-то совсем тоскливо. Ощущение, что на «внутренние органы» просто решили наверху плюнуть. Материальное обеспечение на нуле. Штаты… Это вообще отдельная песня. На такой большой район всего три опера. Люди на службу не идут. Если бы не партийные и комсомольские путевки, вообще бы без личного состава остались. Ну, кто пойдет, если зарплата постового – шестьсот рублей, а опера – аж целых девятьсот? Это очень мало. Транспорта нет. Раньше хоть был в районе отдел МГБ, но после всех реорганизаций, слияний и размежеваний ведомств, последовавших с приходом Хрущева, осталась в районе только милиция. Ну и прокуратура, которая в последнее время больше палки в колеса вставляла, чем помогала. Так что все основания для печали у начальника РОВД были. И, главное, не видно никаких перспектив на изменение к лучшему.

А Васин в силу молодости и оптимизма предпочитал о таких вещах не задумываться. Он был на взводе и в предвкушении. Его ждала интересная и, главное, важная работа.

Приезда следователя Генеральной прокуратуры он ждал с опаской. В его представлении люди такого уровня были кем-то вроде олимпийских богов. Восседали выше облаков и при желании метали убийственные для простых смертных громы и молнии.

Вообще, следователей Генералки – считаные единицы. И каждый из них был фигурой штучной и даже легендарной. Каждый прославился уникальными делами. Такими, которые остаются потом в учебниках по криминалистике, в лекциях в юридических институтах и школах милиции.

Об Апухтине Васин поразузнал у коллег. По их рассказам, это прямо былинный богатырь, который как орехи щелкал серийных убийц, поднимал дела двадцатилетней давности.

Во вторник Васина и Ломова пригласили в здание областной прокуратуры, бывшее некогда резиденцией губернатора. Там для следственно-оперативной группы был выделен просторный кабинет – в футбол играть можно. Потолки пять метров, лепнина, колонны и даже мраморный камин. Это бывшая комната отдыха и совещаний. Там уже были расставлены несколько столов, стульев и металлических ящиков для документов. А через всю стену шел кумачовый транспарант, который не удосужились снять – «Выполним решения ХХ съезда КПСС!»

Васин ожидал увидеть в лице следователя Генеральной прокуратуры этакую неприступную суровую глыбу. А Апухтин оказался низкорослый гриб-боровик, лет за пятьдесят, седой, курчавый, похожий на хорошо знакомого Васину снабженца с местной автобазы, – такая же хитринка и прищур. Пиджачок старомодный, с узкими плечами, ботинки дешевенькие. И сам какой-то совсем обычный.

Апухтин долго тряс руку Ломову. Это сопровождалось восклицаниями вроде «опять вместе, ну, прям как в войну». Вообще, у Васина создавалось впечатление, что в правоохранительной системе майор знает всех и все знают его.

Васин не представлял, как общаться с таким высоким начальством, вел себя так, как учили в армии: стойка смирно, «так точно», «никак нет», «виноват».

А следователь смотрел на него весело и с иронией. Так что Васин совсем смешался.

С Апухтиным прибыло двое. Оперативник из МУРа, сам похожий на закоренелую шпану, – невысокий, подвижный, в курточке-обдергайке, с циничным взором и донельзя нахальный. И второй – солидный, могучего телосложения старший лейтенант из Белгородской области.

Усевшись за самый просторный стол, покрытый зеленым сукном, следователь объявил:

– Коллеги, отныне вы следственно-оперативная группа Генеральной прокуратуры, что накладывает на вас определенную ответственность.

Васин закивал. Тут не поспоришь.

– Не люблю толочь воду в ступе. Коротенько об основных правилах нашей совместной деятельности. Отныне на первом месте для вас работа. На втором – тоже работа. И на третьем – работа. Со мной можно спорить. Со мной можно не соглашаться. Меня можно ругать, в том числе в лицо. Но только если по делу. Если решение принято, выполнять его на двести процентов.

– Двести – это как? – подал голос развязно закинувший ногу на ногу оперативник МУРа.

– Сто процентов – это само указание, – с готовностью пояснил Апухтин. – И еще сто процентов – это личная инициатива.

– Говорят, инициатива наказуема, – не успокаивался муровец, Васина он начинал раздражать.

– Ради разумной инициативы прощу все на свете. И выручу из любой ситуации. Лишь бы был результат, – отчеканил следователь. – И немножко пафоса, коллеги. Вы должны понять, это дело – наш окоп. Перед нами – опасные бандиты, убийцы и человеческое отребье. За нами – наши честные советские люди, которых уголовная мразь идет убивать. Мы – их надежда и защита. И потерпеть поражение мы не имеем права. Чего бы нам это ни стоило.

Васина даже дрожь проняла, настолько искренне и доходчиво прозвучали эти слова. И насколько они совпадали с его личными ощущениями.

– А теперь к делам нашим грешным, – продолжил Апухтин.

Не растекаясь мыслью по древу, он очень четко обрисовал сложившуюся ситуацию. Поведал, как инициативно, перебирая информацию с регионов, три месяца назад пришел к выводу, что в центральной полосе России неустановленная банда совершила серию из почти двадцати налетов. Как добился объединения дел в одно производство. Как до сих пор плутает в потемках.

На сей день в следственно-оперативной группе имеется еще несколько оперативников и следователей, но работают они в своих регионах. А приехал он именно сюда, потому что здесь пойман единственный фигурант.

– Задержанного лейтенантом Васиным шофера банды я уже допросил, – проинформировал Апухтин. – Вроде бы он искренен. Во всяком случае, его показания сходятся с другими материалами дела.

– А толку-то, – поморщился Ломов. – Никакой конкретики.

– Да. Толку немного, – согласился следователь. – Зацепка по месту знакомства с этим самым Копачом в Мытищах. Товарищи из Московской области сейчас работают по тому катрану. Но мне кажется, что Долмачев что-то недоговаривает. И чего-то очень боится. Настолько, что замкнулся на первоначальных показаниях.

– Так можно надавить, – сжал кулак Ломов.

Давить он умел. Его массивная фигура, сила, уверенность, чутье – он раскалывал практически всех.

– Попытка не пытка, – кивнул Апухтин. – Но мне кажется, это тот случай, когда человек замыкается намертво. И тогда уже и пытка не поможет. Так что давить на него пока слишком сильно не надо. Стоит организовать хорошую внутрикамерную разработку.

– Найдем, кого подвести, – заверил Ломов.

– Неплохо, если он весточку на волю решит передать, – дополнил следователь.

– Отработаем.

– По главарю. Личность очень скрытная. Копач – не единственная его кличка. Имени никто не знает.

– Они вроде какие-то южные люди, – подал голос Васин и тут же прикусил язык – нечего влезать, когда большой начальник говорит.

Но следователь на церемонии внимания не обращал.

– Это не южные люди, – сказал он. – Вот и переходим к самому главному. Это цыгане.

– Цыгане? Точно? – Васин аж подался вперед, у него самого была такая же версия.

– Именно. Мы перелопатили все наши архивы. Но так и не подобрали ничего подходящего. – Апухтин отпил чай из стакана в серебряном подстаканнике и продолжил: – Известно, что Копач имеет некоторые контакты с воровской средой, но не слишком плотные. Суть в том, что он цыган, и опора у него только на своих сородичей. Они же там все родственники. Совершают преступления, как правило, семейным подрядом. Краденое сбывают через семьи. Все у них крутится в их среде. Если где и искать нужные нам сведения, так это у цыган. Они там все друг о друге знают.

– Отдельная страна, – хмыкнул Ломов.

– Как у нас с оперативными позициями в цыганской среде? – спросил Апухтин.

– Практически нет, – поморщился Ломов. – Не подпускают они к себе чужих.

– Плохо, – произнес Апухтин. – Но предсказуемо. Такая ситуация везде. Мы в этой среде слепы и глухи.

– Да сколько пытались…

– Давайте пытаться еще. Если кто и сможет на архаровцев наколку дать, то только цыгане… – Апухтин выдержал театральную паузу. – Как вы думаете, почему я решил организовать штаб здесь?

– По последнему преступлению, – подал голос муровец. – Хотя в Москве сподручнее было бы.

– Копач несколько экстравагантен, – заявил Апухтин. – Не знаю, может, ему запала в голову идея о плановой экономике. Но так или иначе, ежегодно он бомбит только одну область.

– Странно это, – отметил белгородец.

– Странно, – подтвердил Апухтин. – Но всему должно быть объяснение.

– То есть, если он начал с нас… – задумчиво произнес Ломов.

– …тогда он где-то здесь, – завершил мысль Апухтин. – И мы ждем следующего налета именно здесь, в Светогорской области…

Глава 10

– Ворую?! – возмутилась цыганка, глядя на Васина, как на клопа, которого уже пора бы и раздавить. – Я?! Да, ворую! А ты меня за руку поймай, ментовская твоя душонка, потом упрекай!

– Зачем воруешь-то? – спокойно осведомился Васин, глядя на закутанную в бесчисленные юбки и кофты поджарую смуглую цыганку, как тигрица мечущуюся по тесному кабинету отдела железнодорожной милиции.

– А когда у тебя пять детей будет и кормить их не на что, тоже воровать пойдешь! – Цыганка нависла над Васиным, в ее голосе звучали обличительные нотки. – Голод страшнее Бога! А ты-то чистенький весь такой да гладенький. Черт рыжий!

– А работать не пробовала? – с усталым спокойствием поинтересовался Васин.

– А я и работаю, – гордо подбоченилась цыганка.

– Где?

– Ворую!

– Значит, признаешься!

– А ты поймай, тогда признаюсь!

– Понятно. – Васин посмотрел на нее и гаркнул неожиданно, с рыком, как учил Ломов, чтобы ошарашить человека: – Села! Заткнулась! Отвечаешь только на мои вопросы!

Цыганка изумленно уставилась на лейтенанта и невольно приземлилась на стул.

«Вот же удружили товарищи командиры», – подумал в который уже раз Васин.

Следственно-оперативная группа за дело взялась споро. Васин теперь мог на деле увидеть, что такое настоящее, дотошное планирование, когда каждая версия рассматривается со всех сторон и тут же находятся действенные средства для ее проверки; мог оценить, как методично, будто мельница, работает следственно-розыскная машина.

Объем задач стоял очень большой. Все участники группы были загружены по самую макушку. Не зря Апухтин говорил, что для его сотрудников работа на первом, втором и третьем местах. Да и всей областной милиции тоже не давали расслабиться.

Следователь исходил из того, что архаровцы готовят удар в области, значит, они должны где-то отлеживаться, как-то передвигаться. Поэтому теперь у каждого постового были фотороботы налетчиков. Проверялись все машины. Шерстились гостиницы, частный сектор. Ну и, конечно, места сосредоточения преступного элемента. Был сориентирован весь подсобный аппарат органов внутренних дел. Осведомители из кожи вон лезли, чтобы добыть информацию, поскольку опера обещали им златые горы, если помогут раскрыть преступление.

Васину досталась самая токсичная линия. Но вместе с тем, возможно, и самая перспективная – работа по цыганам. И теперь он мотался по всей области, пытаясь нащупать нить.

Вот и сегодня прибыл на станцию Абызовка, место недавнего «мамаева побоища».

Тут цыганский табор, накануне хорошо почистивший районы области гаданием, попрошайничеством и мелкими кражами, решил отправиться в дальние тучные края. На Абызовке цыгане ломанулись в почтово-пассажирский поезд. Как всегда, у них – на три билета в плацкарте человек семьдесят. Все галдят, толкаются. Проводники из последних сил пытаются не дать этой толпе оккупировать поезд.

– Чего не пускаешь? – орут цыганки. – Вагон большой! Места всем хватит!

Толпа прорывается в вагон. Тюки, баулы, сопливые дети, крики, шуршание юбок и мат. Нормальный такой табор. Стандартный.

На беду цыган, на станции был линейный отдел милиции. Так что служители порядка вовремя подоспели с призывами к законности и порядку.

Ну и началось. То же самое – крики, визги, только куда выше по тональности и накалу. Вопли, когда цыганок пытались оттащить в отдел, доносились до небес, будто с них живых кожу сдирали и солью посыпали. Ну, и типичный набор пожеланий «проклятым легавым»: «Чтоб у тебя на лбу рог вырос!», «Чтоб твоя жена тебе арапчонка принесла в подоле!», «Чтоб тебя клопы съели!» Ну и дальнейший перечень добрых пожеланий, в том числе на цыганском: «Тэ прокхандэ́л тро шэро́!»

Сопротивление милиции постепенно переходило в драку. Женский батальон, черти его дери. Это самое худшее, потому что милиция не знает, что с ними делать. Слабый пол! С мужиками все ясно – пятерых сопровождавших женщин цыган быстренько приструнили, бока намяли. А как поступить с визжащей благим матом цыганкой, которая от избытка эмоций швыряет в тебя годовалого ребенка?

Милиции совсем пришлось бы туго, если бы не дислоцирующаяся рядом железнодорожная армейская часть. Ее командир всегда был рад прийти на помощь родной милиции и делал это без докладов с согласованиями. Так что общими усилиями армии и милиции с цыганами справились.

В железнодорожный отдел весь табор не поместился. Самых буйных, по которым нужно будет принимать процессуальное решение, распихали в камеры. А остальных загнали в здание строящейся свинофермы, выставили охрану.

– Для вас, ментов, – что цыган, что свинья! – орала пожилая цыганка. – Я Хрущеву напишу! Он цыган уважает!

Да уж, как уважает Хрущев цыган, были наслышаны многие. Его «уважение» им давно икается Указом 1954 года о борьбе с их вольницей.

Узнав об этом событии, Васин выехал на место, переговорить с неистовым народцем. Его интересовал один вопрос – не возникал ли здесь Копач, не знает ли кто его. А для этого нужно развести цыган на разговор. Болтать-то они горазды. Но вот что-то конкретное из них выудить – тут надо сильно постараться.

– Пять детей, говоришь, – задумчиво произнес Васин, разглядывая буйную цыганку.

– Пять, – с вызовом воскликнула цыганка.

– Пять детей. Пять лет без матери. Меньше за хулиганство и сопротивление милиции не получишь. Такая вот забавная арифметика.

– Вот еще, – презрительно фыркнула цыганка, но глаза ее испуганно забегали.

– Увидишь. И очень скоро. Единственный способ снискать снисхождение – быть с нами покладистой.

– Ха, не лечи леченую.

– Ну, как знаешь, – Васин начал приподниматься. – Разговор закончен…

– Чего хочешь-то? – уже спокойнее спросила цыганка.

– Это другое дело. – Васин открыл портфель и вытащил фотороботы архаровцев. – Твои сородичи. Кого из них видела?

Цыганка равнодушно посмотрела на изображения.

– Да не. Нам своих мужиков хватает. Вон, Зара своего топором зарубила. Так тут же к ней новый мужик прилип.

Васин нахмурился. Вот и думай – правду говорит или издевается.

Цыганка продолжила:

– Мы своим табором кочуем. Никто к нам не прибивался.

У Васина почему-то возникла твердая уверенность, что она не врет. Задав ей еще несколько вопросов и получив более-менее откровенные ответы, оперативник подытожил:

– Ладно. Попрошу ребят, чтобы тебя не слишком обижали.

Переговорил он еще с некоторыми представителями табора. Все без толку. Похоже, Копач к ним никакого отношения не имел. Вычеркиваем еще один пункт. Сколько этих пунктов уже было.

Васин взялся за дело с молодецким задором. Мотался с утра до вечера по городу. По цыганским поселкам. Агентуры там практически не было, но у местных оперативников и участковых возникли с цыганами определенные отношения, которые позволяли задавать вопросы. Главное – нащупать след Копача.

Кроме того, лейтенант старался переговорить практически со всеми цыганами, задержанными милицией и доставленными в отделы. Даже в местную колонию заглянул. Там томился цыганский барон. В прошлом году он сопровождал табун своих «рабочих лошадок» – цыганок с детьми. Нескольких замели за кражу. И барон с остальным табором заявился в милицию их вызволять. Пошумели знатно. До стрельбы дошло. А потом и до народного суда.

Разговоры, разговоры… Большинство – вот на такой же истерической нотке, как с этой цыганкой: «Чего вы к нам пристали, чего вам от нас надо, палачи?!»

Васин втирался в доверие, льстил, заискивал, орал, угрожал. В общем, использовал весь арсенал психологического давления. И погружался в это болото все глубже.

От этого мельтешения в глазах рябило. Голова кружилась, как карусель в городском парке. Дни превратились в сплошное месиво, в котором мелькали цыгане. Много цыган. Точнее, одни цыгане. Хотя примерно такого он и ожидал.

С первых дней работы в милиции эти самые цыгане исправно портили нервы ему лично и роняли процент раскрываемости его райотделу. Сколько же времени и сил пришлось убить на этот неугомонный народец! Именно цыгане давали львиную долю имущественных преступлений, жили в условиях анархии и на Советское государство предпочитали плевать.

В начале пятидесятых они массово гнали в Светогорскую область лошадей с Украины, из Белоруссии, с юга России. По правилам на животных должны были быть паспорта, но, понятное дело, таковых они представить не могли. Тогда Васин наглядно оценил, что цыган-конокрад – это вовсе не сказочный персонаж, а самая что ни на есть распространенная реальность. Было у цыгана две ноги, Бог ему четыре додал.

Тогда у колхозов и крестьян с лошадьми было совсем плохо. Тягловая сила и рабочая лошадь – это бык. Неважная замена, скажем так. И у колхозов была тогда главная задача – пополнить поголовье лошадей. Без них на деревне совсем кисло. Вот и меняли колхозы двух быков на одну лошадь. Конокрады этим активно пользовались.

Зачем цыганам нужны были быки в таких количествах? Да очень просто. В Залесянском районе работала без выходных и проходных артель «Красный Октябрь». Там быков принимали по тысяче рублей за одну животную единицу. После чего пускали на колбасу.

Ну и, конечно, донимали область кочующие таборы. Гаданья, кражи, мошенничества шлейфом тянулись за цыганскими кибитками. И управы на них никакой не было.

Но это все цветочки. Ягодки начались после Указа 1954 года об оседлости цыган. Вот тогда эти веселые свободолюбивые кочевники дали милиции прикурить. Уже тогда Васин, истинный коммунист-интернационалист, со стыдом стал осознавать, что начинает испытывать глухую ненависть к цыганам. Притом не к отдельным преступным представителям, а ко всему этому народу…

Был уже девятый час вечера, когда Васин вошел в кабинет следственно-оперативной группы. Ломов изучал прикрепленную кнопками к стене карту области. Апухтин листал материалы дела, делая выписки на листе бумаги, – только золотое перо скрипело.

– Ну что, со щитом или на щите, практикант? – Ломов посмотрел на запыхавшегося и притомившегося лейтенанта с ироничной усмешкой.

– Да опять пустота, – отмахнулся Васин. Он налил из графина в стакан воды и жадными глотками выпил. – Не знают в этом таборе ничего о герое цыганского народа Копаче.

Плелся он на перекладных до Абызовки почти двести километров, если считать туда-обратно. Вымотался прилично и хотел, чтобы его хотя бы на время оставили в покое. Но какой там покой? Он только снится. А так – вечный бой. В том числе и с язвительностью Ломова.

– Может, плохо спрашиваешь? – не отставал майор. – Без огонька и пристрастия?

– С пристрастием и огоньком – это уже инквизиция, – хмыкнул Васин. – Хотя с такой публикой ее методы в самый раз.

– Эка ты разогнался, – хмыкнул Ломов.

– Я уж в меру сил стараюсь наладить конструктивный диалог, шеф. Но глухо, как в среднеазиатском колодце. Этот Копач – как привидение какое-то: возникает из ниоткуда и исчезает в никуда. Когда захочет.

По другим линиям расследования никто успехами похвастаться тоже не мог. Действительно, банда была как заколдованная. Как будто шапка-невидимка у них, а заодно и ковер-самолет.

– Что-то мы упускаем, – поморщился Ломов, снова обернувшись к карте и прочерчивая стрелку красным карандашом.

Рядом висела еще одна карта – Российской Федерации, тоже испещренная значками и линиями.

– Может, они вообще из области двинули на оперативный простор? Степь да степь же кругом, – выдвинул предположение Васин и обвел рукой карту РСФСР. – Их надо где-то там искать.

– Молодые люди, – Апухтин оторвался от бумаг и посмотрел на оперов хитрым взглядом. – Клянусь своими почтенными сединами, здесь они. И заявят о себе в своей манере – самым наглым и подлым образом. Притом в самое ближайшее время. Я их повадки шакальи хорошо изучил.

– Ох, накликаете, Александр Львович! – воскликнул с чувством Ломов.

– Не будь суеверным… Но они все равно о себе заявят, – Апухтин сладко зевнул, встряхнул головой и снова было углубился в свои бумаги, но тут на его столе зазвонил телефон.

Следователь резко сдернул трубку:

– Апухтин на проводе!

По мере того, как он слушал, сонливость и ирония исчезали на глазах. На их место приходила угрюмая сосредоточенность.

– Понял… Машину к прокуратуре, – следователь в сердцах бухнул трубкой о телефон.

– Все же накликали? – невесело спросил Ломов.

– Накликал! Черт возьми, еще как накликал! В Жигунино двойное убийство. Дом священнослужителя.

– Копач?!

– А что, здесь другие такие же шалят? Он, чумная тварь. Он!.. Ну что, коллеги. На выезд! – Апухтин вытащил из стола свою сильно потертую коричневую кожаную папку с золотистыми застежками…

Глава 11

До дома Васин добрался только через двое суток, поздней ночью. Хорошо еще, что подкинули на машине УВД. Перед этим Апухтина забросили в гостиницу «Октябрьская» напротив облисполкома.

Оперативник был вымотан до предела. И не столько физически, сколько морально. Целые сутки какого-то адского коловращения. Перед мысленным взором назойливо вспыхивали отдельные картинки. Мужской и детский труп в аккуратненьком сельском доме рядом с церковью. Натекшая лужа крови – и откуда ее столько в человеке? Мелькание фотовспышек. Осмотр тел с множественными ожогами и порезами. Хозяина дома и его десятилетнюю дочку пытали, заставляя выдать спрятанные ценности.

Машины на этот раз у бандитов не было. Пешком притопали. Явились, не запылились. Брали исключительно то, что легко унести, – золото и деньги.

Поп был богатый. Вообще как-то так получалось, что добыча у налетчиков обычно случалась наваристая. Грабили приходы, с которых есть что взять. В этом деле случайностей не бывает – имеется у банды наводчик, притом из церковной среды. Эта версия отрабатывалась тщательно, но пока безуспешно.

Был произведен обход жилого сектора и окрестностей. Но местные ничего и никого подозрительного не наблюдали.

При осмотре территории обнаружилась цепочка следов. Один отпечаток ботинка был вполне ясный. Эксперт аккуратно сделал с него гипсовый слепок:

– Сорок четвертый размер.

– Большая нога, – оценил Васин.

– Наверное, сам Копач, – сказал Ломов. – Этот баран – животное крупное.

Следы привели к реке и там обрывались.

– Лодка у них тут была, – уверенно произнес Ломов. – На ней и ушли.

Силами местной милиции и общественников исследовали оба берега реки. И километров через пять обнаружили брошенную притопленную лодку.

– Похоже, она, – прикинул Ломов. – Здесь налетчики вылезли на берег. И по болоту через лесок ушли прямо в соседнюю область. Там и отлеживаются, наверное.

Срочно телеграфировали в Куйбышев. Там милицию подняли в ружье. Стали оперативно шерстить цыган. Разогнали какой-то табор. Но толку-то…

Когда Васин поднимался по ступеням своего дома, то ощущал неподъемную тяжесть на душе. Все никак из головы не шла картинка с телом девочки. Он невольно подумал о дочке Ксюше. Если бы с ней так… И захотелось взвыть в голос от такого безумного ужаса.

Священник же перед смертью воочию увидел ад на земле. Если отвлечься от темы религиозности, то пространство, куда Васину приходилось нырять по долгу службы, действительно чем-то напоминало преисподнюю с ее чертями.

Лейтенант никогда не был пай-мальчиком. Он отлично понимал, что окружающий мир весьма далек от той благостности, которую показывают в фильмах и кинохронике. Он варился в атмосфере послевоенной нищеты. Безотцовщина, голод. Во дворах царила шпана с финками с наборными рукоятками – их выменивали у пленных немцев за хлеб. Но это все Васин воспринимал, как коровью лепешку посреди улицы. Ну, есть она, скоро уберут, однако не она пейзаж делает, а поля, леса, заводы и поющие птички. На службе в милиции он понял, что все гораздо хуже. Рядом с ним огромный, темный, душный, при этом очень устойчивый мир, где большое количество людей не живет, а с противоестественным удовольствием копошится в зловонной отхожей яме зла и преступлений.

Такое удручающее открытие ждет любого молодого сотрудника милиции, особенно безупречного, прибывшего на службу по партийной или комсомольской путевке. И тут происходит некое размежевание. Одним становится невыносимо гадостно, и они меняют работу. Другие тянут лямку, понимая, что вокруг люди как люди, а их судьба обрекла на вечную борьбу в грязи.

Васин относился ко вторым. Но, кроме того, его сильно затягивал круговорот накаленных до предела человеческих страстей. Он понял – глубине человеческого падения предела нет, так что и нечего удивляться каждому новому факту. А потом появился азарт охотника – настичь, поймать, изолировать, избавить общество от негодяев. Так вот становятся настоящими операми.

А позже приходит понимание, что хоть за тобой и правда, и вся мощь Советского государства, но у злодея своя сила и хитрость. И часто на коне они, а не ты.

Вот как сейчас. Опять вся милиция осталась с носом. А эти нелюди будут делить награбленное и наслаждаться жизнью. Отняв две чужие. А в сводках будет значиться: «По горячим следам преступление раскрыть не удалось». И в этом была гигантская несправедливость.

Дочка спала, тихо сопя в подушку. Слава Богу, она полностью выздоровела и уже начала ходить в детский сад. А Инна не спала – сидела на просторной кухне коммунальной квартиры. Услышав, что открывается дверь, она тут же вскочила и бросилась на шею мужу:

– Ты так долго! Двое суток! Утром я с работы позвонила к вам в кабинет. Мне сказали, что ты на выезде. А я уже… – Она всхлипнула. – Тут такое подумаешь!

– Брось, Инночка. Если что со мной случится, тебе сообщат незамедлительно. А если я просто где-то затерялся на необъятных просторах нашей области, это значит, что я наверняка жив.

– Ох, Порфирий, – Инна отстранилась от него и рассмотрела внимательно. – На тебе лица нет.

– А, – только махнул рукой Васин и уселся на табуретку.

Инна зажгла примус и поставила на него мятый алюминиевый чайник.

– Сейчас чайку тебе, – произнесла она. – Перекусишь немного. И спать.

– Да уж вставать скоро, – усмехнулся горько Васин.

– Что хоть случилось?

– Упыри опять вышли на охоту.

– Какие упыри?

– Наши. Отечественные кровососы… Знаешь, как-то читал в журнале «Вокруг света» о вендетте. Это такая кровная месть у итальянцев. Человек, у которого убили родственника, обязан отомстить за него своему кровному врагу. Советские люди, конечно, выше феодальных пережитков. Но что-то в этом понятии есть.

– Ты про что вообще? – не поняла Инна.

– Чудовища, которые убивают детей, – мои кровники. У опера ведь тоже вендетта. Только мстит он не за родню и знакомых, а за всех советских людей, которые братья. Пусть даже и попы, по заблуждению своему занимающиеся вредной чепухой. Но они тоже люди…

Глава 12

Следующий день прошел в попытках продолжить активные мероприятия по выявлению и преследованию бандитов. Напрягли Куйбышевскую область. Апухтин сидел на телефоне, раздавал указания. Иногда мягко убеждал, иногда срывался на крик, метал громы и молнии:

– Меня не волнует, как вы это сделаете! Это должно быть сделано! Или вы в Москве давно на ковре не были?

Шестеренки правоохранительной машины вращались вовсю. Но колдовская пелена продолжала скрывать банду от пристального взгляда милиции.

За окнами стемнело. Апухтин привычно пил чай из стакана в подстаканнике. Ломов развалился за своим рабочим столом и меланхолически подбрасывал щелчком коробок, глядя, какой стороной он упадет. Преуспел он в этом занятии знатно, потому что коробок то и дело падал на попа, прямо рядом с фотографией Ломова-младшего в форме курсанта Военно-медицинской академии в Ленинграде.

Васин, измотанный и не выспавшийся, раскачивался на стуле, тупо глядя в стену.

– Как-то наш тарантас виляет, но не едет, – нарушил молчание Апухтин. – Или все время норовит уткнуться в тупик. Такую сеть забросили, и хоть бы одна рыбешка попалась.

– Не считая шофера Долмачева, – лениво произнес Ломов.

– В камере он все молчит? – спросил следователь.

– Почему? – хмыкнул Ломов. – Поет, как хор Академического Большого театра. И все слово в слово, по протоколу.

– Я такого тупика не припомню, – вздохнул Апухтин. – Даже когда от отчаянья в ту авантюру влез. И ты меня через линию фронта тащил, Михаил Семенович.

– Да, было дело, – улыбнулся Ломов, приободряясь.

Как выяснил Васин по отдельным репликам, в годы войны Апухтина, как признанного специалиста по криминалистике, перевели в аппарат НКВД, а потом НКГБ СССР. Там они и пересеклись с Ломовым, сперва служившим в ОСНАЗе, а потом в контрразведке.

– Но в итоге мы того рыцаря хренова, Якоба фон Герстле, с «Цепеллина», все же взяли за горло, – ностальгически произнес Ломов.

– До Куйбышева ведь гад добрался и обустроился. Но не повезло фашистской нечисти, – кивнул следователь. – Еще, помню, нам по два выговора за него влепили.

– И по ордену на каждого.

Васин с интересом смотрел на своих руководителей, которые иногда открывались для него с совершенно неожиданной стороны. «Цепеллин» – это подразделение немецкой разведки, занимавшееся заброской агентов в не тронутые войной регионы СССР. Его целью были глубинная разведка и теракты против военно-промышленных объектов. Выходит, этим двоим пришлось повоевать против стратегической разведки нацистов.

Ломов о тех славных днях говорил очень мало. Иногда пролетало словечко-другое, от чего веяло порохом и запахом великих битв и жестоких дел. Как сейчас, с этим неизвестным Васину, но наверняка опытным агентом «Цепеллина», которого эти двое некогда вычислили, чем уберегли страну от многих бед.

– Исай Лазаревич! Если мы такую матерую фашистскую мразь брали, то неужели какого-то цыганского шаромыжника упустим? – с усмешкой произнес майор. – Найдем.

– Найдем, – согласился Апухтин. – Как не найти. Вот только сколько он еще дел натворит до того.

– Да. Время тут против нас, – кивнул Ломов.

– Вот, по опыту скажу. Всего одной зацепки не хватает, – проговорил Апухтин. – Сколько я дел совершенно глухих поднял. И всегда при расследовании возникало одно ощущение – ну нет никакой возможности разобраться. Ничего нет. И вдруг нежданно-негаданно проявляется мельчайшая такая деталька. Или неожиданный ход. И сразу, как в сказке, становится все на свои места. И ты уже не вязнешь в глубоком снегу в лаковых туфлях, а несешься вперед, к своей цели, на лыжах и с посвистом.

– Ну и где она, эта наколка? – буркнул Васин.

– Будет. Обязательно будет, – заверил следователь. – Только для этого надо вкалывать. И не упускать ничего. Это еще то искусство – вовремя распознать зацепку.

– И еще оперская удача, – добавил Ломов. – Она тоже когда-то нам должна улыбнуться. Уверен.

Эта самая оперская удача пришла вскоре. Точнее – свалилась в руки Васину. Притом оттуда, откуда он даже и представить не мог…

Глава 13

«Яркая демонстрация советско-югославской дружбы. Сотни тысяч москвичей приветствовали прибывшего в Советский Союз с официальным визитом Президента Югославии Иосифа Броз Тито».

«Совет безопасности ООН обсуждает вопросы мирного урегулирования израильско-палестинской проблемы».

«Обращение работников сельского хозяйства Ставрополья. Все трудящиеся нашей великой Родины с большим патриотическим подъемом борются за осуществление исторических решений XX съезда Коммунистической партии Советского Союза. Руководствуясь ими, колхозы, машинно-тракторные станции и совхозы Ставрополья подсчитали возможности и решили досрочно выполнить задания шестой пятилетки по производству зерна, шерсти, мяса, молока и яиц»…

Свернув газету «Правда», Васин поднялся с упругого дерматинового сиденья и двинул к выходу из почти пустого в разгар рабочего дня автобуса.

– Остановка «Монастырь»! – объявила кондукторша.

Лейтенант спрыгнул на прогретый июньским солнцем асфальт. Перед ним возвышались крепкие монастырские стены. Только теперь за ними были не купола церквей, а большие кирпичные мрачные здания. А еще присутствовали колючая проволока, башни с автоматчиками. Так и должно выглядеть СИЗО номер два УВД Светогорского облисполкома.

Тут Васину приходилось бывать не раз. Сюда после десяти суток пребывания в КПЗ района перемещали следственно-арестованных. И всегда ощущалась здесь какая-то сковывающая теснота.

Нет, само здание внутри вовсе не выглядело тесным. Оно походило на старинный замок, с просторными коридорами, перекрытыми в разных местах решетками. Но чувствовалась здесь безысходная теснота духа. Это место забирало душевные силы – даже у тех, кто находился здесь считаные часы по долгу службы. Трудно вообразить, что толкает людей на то, чтобы вновь и вновь оказываться здесь. В этой душной тесноте дум и стремлений. Или тараканам уютнее в щелях? Привычнее и комфортнее?

По Босоте не скажешь, что он рад пребыванию в пропахших карболкой монастырско-тюремных стенах. В просторную, с привинченными к полу столом и табуретками комнату для допросов привели уже не полного куража негодяя, а разом состарившегося, согбенного человека, привычно держащего руки за спиной.

– Следственно-арестованный Бородин доставлен, – отчеканил выводной в военной форме с погонами старшины. – Будет буянить – нажимайте на красную тревожную кнопку.

– Спасибо, – поблагодарил Васин и остался со следственно-арестованным с глазу на глаз.

Босота буравил глазами бетонный пол.

– Неважно выглядишь, – не протягивая руки, оценил его состояние лейтенант.

Босота поднял глаза и уставился на Васина. Его взгляд был какой-то маниакально-злой и ненавидящий.

– Из-за тебя все! – сбивчиво пробормотал он. – Из-за того, что ты… Ты мне всю жизнь под откос пустил!

– Всерьез думаешь, что Инна с тобой была бы, не появись я, эдакий разлучник? – хмыкнул Васин.

– А куда бы она делась! – щербато осклабился Босота. Васину неожиданно захотелось еще чуток убавить ему количество зубов.

– Знаешь, в чем твоя беда, Босота?

– Ну, в чем? Объясни дураку!

– В том, что ты не человек.

– Чего? – выпятил челюсть Босота.

– Люди знают, что вокруг них тоже люди и их надо уважать. А у таких, как ты, есть только их блажь и желание. Да и желания у вас нечеловеческие – захапать побольше, злобу излить, боль причинить. И себя приподнять за счет других.

– Не человек, да? – яростно прошипел арестованный. – А кто тогда?

– Ты – Босота.

Лейтенанту в этот момент подумалось, что лично у него всегда в центре его мира были семья, коллектив, общество, страна. Все родные, все свои, за них он готов был отдать жизнь. А у Босоты всегда было только его убогое перегретое Я, Я и опять Я.

– Эх, жалко, я тебя не пришил, – покачал головой Босота.

– Следующая попытка лет через пятнадцать, не раньше, – недобро улыбнулся Васин и потянулся к кнопке вызова выводного. Обругал себя мысленно за то, что решил прийти на зов этого дурака и беседовать с ним. – И то, если рука еще перо держать сможет.

– Подожди! – Босота неожиданно посмотрел на Васина с такой болью, что у того мороз по коже пробежал. – Заладил – человек, не человек. Вот если ты человек, то помоги мне! Ну, помоги. Если что-то человеческое в тебе есть!

– С чего это? – искренне изумился Васин.

– Статья особо тяжкая! Полосатый режим! За пятнадцать годков я там дуба дам, без шансов. Ну, не вынесу. Все нутро и так болит. Не смогу! С гарантией сдохну!

– Ты прямо пессимист.

– Я точно знаю!

– Ответишь по всей строгости, Босота. А если подохнешь на Колыме, так тому и быть. Горевать не буду.

Глаза Босоты налились кровью. Васину показалось, что арестованный сейчас бросится на него.

И Босота действительно бросился. Но не на Васина, а на колени.

– Прости. Понесло меня! Псих я! Но больше никогда! Никогда! Прости! Не хочу на полную катушку! Сдохну! Спаси, Самбист! Спаси!

Васин оторопело смотрел на арестованного. Настолько был невероятен переход от агрессии до жалкого самоунижения. Только что пришить обещал – и вот уже на коленях ползает, умоляет.

– Совсем ополоумел! – лейтенант вздернул его на ноги и толкнул на табурет. – Здесь тебе не церковь, чтобы лбом о пол биться!

Босота согнулся и шмыгнул носом. А на Васина накатила и на миг накрыла с головой жалость к нему. Вообще, жалость – это такой рудимент для оперативника угрозыска, который порой очень сильно мешает и портит нервы. Васин в самые неподходящие моменты начинал жалеть всякий сброд. Хотелось посочувствовать и даже помочь. Он приноровился гнать это чувство от себя, потому что эти просящие пощады и пускающие слюни негодяи сами сроду никого не жалели. И по справедливости того же Босоту давно надо было сгнобить в тюрьме или поставить к стенке. Так что Васин взял себя в руки, взглянул на ситуацию критически. Вспомнил, как едва увернулся от смертельного удара ножом. Представил, что, если бы тот удар был удачным, Ксюшка осталась бы без отца. И тут же вся жалость растворилась без остатка.

Оперативник нажал кнопку вызова. На пороге возник выводной.

– Встать! Руки за спину! – гаркнул старшина на обхватившего зябко плечи Босоту.

– Подожди! – крикнул тот. – Самбист! Ты же с налетом на попа вошкаешься! И все без толку! Так я тебе все скажу!

Васин удивленно посмотрел на Босоту. Потом кивнул выводному:

– Подождите еще минутку.

Когда выводной вышел, оперативник спросил:

– А ты откуда знаешь, чем я занимаюсь?

– Со мной цыганенок сидит. Ты его таскал по этому делу.

– А, Макаенок, – кивнул Васин. – И что ты мне конкретно про него сказать хочешь?

– Наколку дам. А ты про покушение на твою никчемную ментовскую жизнь забудешь.

– Как это у тебя просто получается, – заворчал Васин.

– Сто лет тебе искать этих гастролеров, Самбист. А я тебе направление покажу верное. Как Ленин пролетариату.

Васин думал недолго.

– Хорошо. Постараюсь перевести твою статью на хулиганство. Если, конечно, реально поможешь. На всякой туфте не проедешь, Босота.

– Бакланка – годится. Все ж не покушение на мокруху, – румянец вернулся на щеки арестованного, взгляд его немного прояснился. – Тогда слушай сюда.

Со слов Босоты ситуация прорисовывалась следующая. С Бойко Макаенком – молоденьким цыганом, арестованным за карманные кражи в троллейбусах, Босота познакомился, заехав козырным королем в камеру СИЗО.

Мальчонка все время хорохорился, набивая себе цену, но впечатления не производил. А Босота, привычно озлобленный, постоянно шпынял слабого, смеялся над ним и в результате затюкал основательно. Не уставая напоминать:

– Ты шнырь. Дешевый человечишка! И быть тебе шнырем вечно.

Цыганенок от такого отношения впадал в уныние и однажды не выдержал:

– Да я… У меня брат… Да он в такой шайке! Они на всю страну кипиш навели! Вот сейчас выйду, тоже пойду с ним по домам поповским шарить. Золото будет! Деньги будут! Сладко пить-есть буду! А ты так и будешь здесь сидеть на баланде!

Босота окорачивать цыгана не стал. За свою шпанскую и воровскую жизнь он научился ценить невольно вырвавшиеся у людей слова. Знание порой дороже ствола в кармане. В общем, поддержал разговор. И выяснилось, что в Лунево, это такой цыганский поселок в Староковыринском районе, приехал какой-то напыщенный индюк. Точнее, он сначала таковым показался Бойко. Но когда цыганенок присмотрелся, то понял – не хлыщ это, а настоящий бугор. Кличка его Копач, а по имени его никто и не называл. Старшего брата – Милоша Макаенка – этот приезжий хорошо знал по каким-то общим делам. Брат и дал наводку на дом священника в Березах. Говорил, там полно всякого добра, всем хватит и еще останется.

– Ну и пощипали этого попа! – торжественно завершил рассказ Бойко.

– А брат на дело ходил? – спросил Босота.

– Не-а. Он уехал.

– Куда?

– Дела у него. Такие, какие тебе и не снились…

Босота закончил рассказ и выжидательно посмотрел на Васина:

– Ну и как тебе?

– Пока не знаю.

– Да ладно, не прибедняйся! Я свое дело сделал. Теперь ты делай!

– Дай сначала разобраться, что ты мне тут наговорил.

– Разбирайся, Самбист. Я только на твое слово надеюсь. Потому что уж кем-кем, но брехлом пустым ты никогда не был. Слово всегда держал. Сдержи и сейчас. И наша рознь растает, как утренний туман.

– Нет, Босота. Наша рознь не растает никогда. Мы в разных окопах. Я опер, а ты уголовный пережиток прошлого.

– Да и ладно, – беззаботно махнул рукой повеселевший Босота. – Только слово сдержи.

– Сдержу…

Глава 14

Село Лунево. Как много в этом звуке для сердца опера слилось! И как много в нем отозвалось…

Васин не только неоднократно бывал там, но вместе с Ломовым стал, можно сказать, одним из отцов-основателей этого населенного пункта. А все дело в том знаменитом Указе 1954 года.

Цыганская легенда гласит, будто народ этот так красиво поет и пляшет, что Бог запретил ему оставаться на одном месте. Чтобы все видели, насколько цыгане хороши. Вот весь мир столетиями и наблюдал их хаотичное мельтешение.

И по Руси сновали таборы, оставив неизгладимый след в русской культуре. Цыганский хор. Пляска с медведем. Цыганский вор. Цыганская гадалка. Любовь дворянина к цыганке. В общем, не заметить их было трудно. И даже лишенная сантиментов и предрассудков советская власть с этими неугомонными воришками долго ничего поделать не могла. Ну, бродят и бродят. Других забот достаточно. Надо индустриализацию проводить и социализм строить.

Осенью 1954 года Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев на автомашине объезжал центральные регионы России. В Хомутовском районе Курской области его кортеж увяз в цыганском таборе. По осенним мокрым дорогам усталые лошади и быки неторопливо тащили сотни скрипучих повозок. Такая небольшая армия.

Никита Сергеевич не упустил случая пообщаться с народом и тут же стал агитировать цыган за советскую власть, за трудовую честную жизнь на благо Родины. Цыгане оказались народом несознательным и в возникшей дискуссии послали первое лицо государства по матушке.

Вернулся Хрущев в Москву, да и дал сгоряча указание Верховному Совету оформить законодательно положение, по которому цыгане не занимались бы бродяжничеством, а жили отныне счастливой оседлой жизнью.

В октябре 1954 года вышел «цыганский Указ». Им, как бабочка иголкой, бродячие цыгане пришпиливались к месту, где их застала радостная весть, что отныне они – счастливые оседлые граждане СССР. Цыганам будет выделено место жительства и вот-вот их начнут паспортизировать.

Проблема оказалась масштабная. Сперва к ее решению привлекли все силы, в том числе внутренние войска и армейские подразделения. С огромным трудом удалось застолбить эти кочевые толпы по всей территории СССР. И у цыган получилась такая лотерея – кто-то вытянул счастливый билет на новое место жительства в благодатных местах, а кому-то выпали холодные несытые края.

Когда первый ажиотаж прошел, практически всю дальнейшую работу свалили на милицию – она разберется. Вот и разбирались. Колхозы выделили земли, а на органы внутренних дел легли заботы по строительству поселков для новых оседлых граждан СССР. При этом сами цыгане напрягаться, понятное дело, не спешили.

Как раз тогда на территории Заозерного и Староковыринского района раскинулся большой табор, почти на две сотни подвод, прибывший с Западной Украины. Местные власти объявили им об Указе. Но собрать эту толпу вместе и учесть каждого в отдельности было невозможно. Приезжают сотрудники милиции, а там лишь старики да совсем малые дети. А основной народ или у соотечественников в других таборах и поселках гостит, или занят воровством и попрошайничеством.

Несколько месяцев весь состав двух РОВД пытался что-то сделать с табором. Доходило до того, что сотрудники милиции сами участвовали в возведении цыганских домов. При этом гордому народу нельзя было дать разбежаться, как тараканам по щелям. А еще требовалось выявлять и привлекать наиболее активных его представителей за различные преступления. Пошли кражи, поножовщина, конфликты с местным населением, ошалевшим от счастья такого неожиданного соседства. Беспорядки были такие, что доходило до стрельбы. Васин сам тогда палил из «ТТ», правда, под ноги и поверх голов, на что слышал в ответ:

– Убивай, да!

Это орали цыганские мужики, предусмотрительно выставляя перед собой женщин.

В такой обстановке вырастало цыганское Лунево – новый поселок с очень специфическим населением. Но постепенно жизнь и там налаживалась. Кто-то из его жителей нашел себя в колхозе, занимаясь коневодством, – тут цыганам равных не было – чувствуют они лошадей и любят их. Ну и всегда увести их готовы, с чем Васину неоднократно приходилось разбираться. Часть табора жить там не пожелала и облюбовала для себя окраинные районы Светогорска, где компактно проживали дальние родственники. Создали там даже свою артель «Пролетарский металлист» и занялись лужением и изготовлением посуды для общепитовских точек.

Закрепление на земле сильно привычки цыган не изменило. Большинство продолжило, как веками до этого, воровать, гадать, спекулировать и мошенничать. А с наступлением тепла подавалось кочевать. И управы на них не было никакой. Весь государственный карательный механизм в отношении цыган почему-то буксовал.

Правда, редкостью стали кочевые кибитки. Цыгане теперь все больше пользовались железной дорогой, высаживаясь на станциях и разбивая палатки в укромных лесных местах.

В селе Лунево Васин побывал дней пять назад в плановом порядке, отрабатывая цыганский след. Но тогда ничего там не узнал. Как всегда – никто ничего не видел. А Копач, оказывается, был там. И, может, еще и будет.

Из СИЗО Васин направился в областную прокуратуру. В кабинете его руководители азартно играли в шахматы. Приучил Ломов следователя к этому занятию. И оказалось, что Апухтин играет не хуже его. Счет был равным.

– Товарищи шахматисты, у нас проходная пешка появилась, – торжественно объявил Васин на пороге.

Он доложил о своих раскопках. Старшие товарищи воодушевились.

– Вот она, долгожданная зацепка, – оценил Ломов. – Эх, молодость, легкомысленность и везучесть. Ну, где мои пятнадцать лет, практикант?

– Вообще мне двадцать шесть стукнуло! – возмутился Васин.

– Что, правда? – удивился Ломов, критически разглядывая своего ученика.

– Шеф, вы травмируете мое самоуважение, – укоризненно произнес лейтенант. – Вы весьма изобретательны в прозвищах, намекающих на то, что я еще в самом начале профессионального пути.

– И правильно травмирую. Чтобы у тебя голова не кружилась от успехов. Потому что ты, Васин, еще не орел сыска. Ты пока птенец. Но уже летаешь.

– Пять лет в милиции – это птенец? – вознегодовал Васин.

– В пять годиков еще в детский садик ходят. Для птенцов.

– Ну да. Орлята учатся летать.

Апухтин, сложив руки на груди, с улыбкой смотрел на эту эстрадную миниатюру. Он привык, что эти двое так постоянно пикировались. Каких только прозвищ не придумывал ученику Ломов! Побывал тот и «юнкером», и «подмастерьем», и «вечным студентом», и «производственным практикантом». Хотя с каждым годом это все меньше подходило к неуклонно матеревшему оперуполномоченному. Васин именовал своего учителя не иначе как заковыристым французским словом «шеф». Игра эта давно стала традицией для обоих, и отказываться они от нее не собирались.

– Ладно, не дуйся, – хмыкнул Ломов. – Чего ты там этому своему баклану сгоряча наобещал?

– Скидку за грехи. Отмести из обвиниловки покушение на жизнь сотрудника милиции.

– Ох, студент, – поморщился Ломов как от зубной боли. – Бог его простит. Будем считать, что это была военная хитрость.

– Нет, я так не могу! – возмутился Васин. – Если так обещаниями разбрасываться, кто тебя всерьез воспринимать будет.

– Ну, чистое дитя, – развел руками Ломов.

– Ладно, – встрял в перепалку следователь. – Если для тебя это важно, переквалифицируем ему на хулиганство. Я устрою. Но за кражи все равно ответит.

– Он на это и рассчитывал, – обрадовался Васин.

– Ну что, доволен? – спросил с усмешкой Ломов. – Отмазал от тяжкой статьи подонка, который тебя на лоскуты чуть не порезал.

– Недоволен, – признался Васин. – Но иначе никак.

– А парнишка прав, – сказал Апухтин. – Слово надо держать.

– Ох, тяжело с вами, – вздохнул майор. – Гнилым либерализмом попахивает. Даже Генпрокуратуру этот микроб косит.

– В щадящей степени, – уточнил Апухтин.

– Ладно, это все лирика, – поднял руку Ломов. – А что с этим поселком Лунево делать?

– На разговор надо ехать, – предложил Васин.

– Все эти твои цыганские разговоры, – отмахнулся Ломов. – Пользы от них – как рыбе от зонтика. Нам двойное убийство залепили, а мы все разговариваем… Лунево. Надо встряхнуть это гнездо порока. До основанья, чтобы по фундаменту трещины пошли. И чтобы надолго запомнили. А под шумок выведать, что нам надо.

– Оперативно-профилактические мероприятия по пресечению и профилактике имущественных преступлений и по проверке правил прописки. Так? – оглядел помощников Апухтин.

– Что-то типа того, – согласился Ломов. – И народу на мероприятие нагнать побольше, чтоб силу эти народные исполнители этнической музыки чувствовали. Малым числом туда соваться смысла нет. Опять будут только пустые разговоры.

– Ну да, – согласился Васин. – Нам бы танковую бригаду в поддержку.

– Бронепоезд, самолет и вагон снарядов, – добавил Ломов. – А вообще, такие решения принимаются на уровне первых лиц. Обком, УВД и прокуратура.

– Думаю, мне удастся их убедить, – пообещал Апухтин и обратился к Васину: – Но тут один момент. Нам с товарищем майором на пару дней надо в Москву. Так что придется подождать.

– Чего там ждать? – возмутился Васин. – Один не сдюжу, что ли?

– Ну, дерзай, юнга, – хмыкнул Ломов. – Рискни захватить цыганский оплот. Безумству храбрых поем мы частушки.

– Я справлюсь, – очень серьезно произнес Васин.

Апухтин посмотрел на Ломова вопросительно. Тот кивнул:

– Этот справится. Пулемет я бы ему доверил. И даже неприкосновенный запас со спиртом и тушенкой.

– О как! Наш человек, – улыбнулся Апухтин…

Глава 15

Острые ногти с характерным неприятным треском прочертили борозды на щеке Васина. «Вот черт! Как теперь Инне покажусь!» – мелькнуло в голове.

Да, развлечение в Лунево вышло по накалу страстей никак не хуже, чем недавняя битва при станции Абызовка.

Решение о проведении профилактических мероприятий в поселке Лунево в связи со сложившейся там нездоровой криминогенной обстановкой и концентрацией уголовного элемента было принято на уровне властей области. Поэтому и в средствах руководители не поскупились. С запасом выделили несколько машин для перевозки арестованных. Целый автобус милиционеров. Ну и, на всякий пожарный, взвод из батальона внутренних войск. Старшим назначили майора УВД – строгого собранного руководителя патрульной службы. Командовал он с удовольствием и умело. Но при этом ему четко разъяснили, для чего весь сыр-бор и что инициатором тут угрозыск. Васин с ним общий язык нашел быстро.

Майор был вполне доволен предстоящим мероприятиям. С цыганами у него были старые счеты. Очень уж много они беспокойств доставляют патрульной службе. Постоянно с ними эксцессы и бои местного значения.

– Эти цыганские вотчины – как нарыв. Их время от времени надо вскрывать и пролечивать, – сказал он, когда еще затемно колонна машин отчаливала от здания областного УВД.

– Главное, чтобы докторов хватило, – сказал Васин, устроившись на мягком сиденье милицейского автобуса.

Такие мероприятия проводятся на заре. Чтобы застать всех тепленькими, когда цыгане еще не потянулись в сторону железнодорожной платформы, на поезд до Светогорска и районов, которые они собираются окучивать по своему плану.

Поселок атаковали с двух сторон, чтобы не дать никому сбежать. Разведка и караульная служба у цыган поставлены на уровне. Вот и сейчас, только светать начало, а на улицах уже мечутся цыганята.

– Милиция! Спасайся! – кричат они что есть мочи.

Или свистят в два пальца. Бегут по домам, поднимая шум, несут весть о вторгшемся противнике.

Вот только поздно – село блокировано. Оно не слишком большое – две длинные улицы с деревянными домишками, огородами, садами и колодцами.

Несмотря на то, что значительная часть местных подалась кочевать, народу в селе меньше не стало. Это к ним завалились веселые бродяги с Украины, прибывшие грабить Светогорскую область. Наверное, луневские ошиваются где-то в их краях по обмену опытом.

Сперва сотрудников милиции казалось много. Но стоило им растечься по поселку и блокировать его, сразу выяснилось, что людей маловато и мероприятие затянется надолго.

Методично, дом за домом, сотрудники принялись обследовать поселок. Проверка документов. Осмотр жилищ и подвалов в расчете найти краденое или запретное. Фильтрация и задержание подозрительных лиц. В том числе всех без исключения мужчин. И у каждого милицейского участника этого необыкновенного мероприятия в кармане листок с фотороботами архаровцев.

Такие рейды по цыганам обычно самые непредсказуемые. Могут вылиться во что угодно. Иногда цыгане бывают тихие, как мышки. А порой взрываются такой агрессией и неповиновением, что только пулеметом их и остановить.

Сейчас все шло по пути конфронтации. Не проверяли тутошних туземцев давно, потому они были непуганые, наглые и агрессивные. Сразу же послышались вой, писки и визги. Досматриваться и предъявлять документы цыгане не хотели, зато поскандалить были горазды.

И вот уже стоит такой мат, что уши вянут. Здоровенный милиционер тянет за волосы изрыгающую проклятья цыганку. Другой отгоняет пинками толпу детей. Тучный цыган тянется рукой к оглобле, но его валят на землю и вяжут. Машины для перевозки задержанных наполняются на глазах.

Между тем на площади собирается толпа, в основном из женщин и детей, которые начинают дружно причитать. Там уже стоят бойцы ВВ с автоматами наперевес, всем своим видом демонстрируя непреклонную решимость и не отвечая на провокации. Патрульный майор в рупор кричит:

– Разойдитесь по домам! Идет проверка паспортного режима. У кого все в порядке – сразу отпустим. Остальные – на проверку личности. Не усугубляйте ситуацию противоправным поведением. Лица, замеченные в сопротивлении сотрудникам милиции, будут привлечены к ответственности!

В ответ – еще больше мата, воя, причитаний.

Васин с местным седым участковым и двумя дюжими патрульными двигался к своей цели. За ними семенили двое понятых, взятых на стройке в соседней деревне.

– Вот здесь это семейство и проживает, – кивнул участковый.

Дом семьи Макаенок, где побывал сам Копач, выгодно отличался размерами и участком. Интересно, а если предводитель бандитов и сейчас там? Такую возможность нельзя исключить. Поэтому Васин был настороже и соответственно проинструктировал своих помощников.

Копача они внутри не застали. Дом был под завязку набит коврами, мебелью, а также женщинами и детьми.

– Милиция, всем оставаться на местах!

Эти слова Васина послужили спусковым крючком. Дом моментально превратился в растревоженный курятник, в который забралась лиса. Мат-перемат. Пара цыганок двинулась на прорыв. Сотрудники попытались их задержать, но на них повисли вопящие детишки. Старшине прокусили руку. Участковому едва не воткнули шило в бедро.

А Васин увидел, как прямо на него рвется разъяренная и даже прекрасная во гневе фурия лет двадцати, с плещущимся безумием в глазах, и орет благим матом.

Тут его пихнули с боку, он отшвырнул кого-то от себя. И не успел вовремя среагировать. Острые ногти налетевшей фурии пропахали борозды на его лице. Ему не оставалось ничего другого, как взять руку разъяренной цыганки на болевой.

А потом и он, и его сотрудники стесняться перестали. И принялись щедро одаривать всех пинками и оплеухами. В итоге женщин и их змеенышей-детишек расставили и рассадили вдоль стен.

– Кто еще рот раззявит без спроса, прибью! – рыкнул Васин, вытирая ладонью кровь на щеке. Он был страшно зол. В него просто вколочено семьей и школой, что женщин и детей бить нельзя. И вместе с тем, еще выдвигаясь сюда, по опыту он знал, что без этого не обойдется. Так и получилось.

Кто-то вякнул сгоряча что-то матерное, и Васин решительно шагнул вперед. Наконец цыгане поняли, что шутки кончились, и заткнулись.

Участковый выцепил из толпы хозяйку дома Яну Макаенок, худую и крайне смуглую цыганку лет пятидесяти, по традиции закутанную в ворох юбок, платков, кофт и потому походившую на куклу, из тех, которые нахлобучивают на самовары.

– Что пришли? – зло зыркнула она на Васина. – Тут воров нет! К ворам идите! К цыганам не надо!

Васин предъявил ей постановление об обыске.

– Честь тебе, Яна, – прокомментировал участковый. – Ты единственная в селе, кого сам прокурор обыскать повелел.

– Это почему? – настороженно посмотрела на него цыганка.

– Потому что ты тут главная заводила. Гордись.

– Это кто же тебе такое наплел, касатик? Это кто ж про меня свой язычок грязный распустил? Это кому же жить надоело?

– Все, тишина! – поднял руку Васин.

И началась работа. Фильтровка обитателей дома, которые все как на подбор оказались приезжими с Украины.

– Племянник где? – спросил Васин.

– Какой племянник? – осведомилась Яна. – У меня племянников как блох на псине!

– Милош Макаенок.

– А, этот! – фыркнула она. – Да кто знает, где он. Кто старой женщине скажет, что у него за дела! Моя доля – дом в порядке и дети, внуки накормленные! А где мой племянник? У него спроси!

Приступили к обыску. Васин надеялся найти вещички с разбоев на священников. Или хоть что-то, что сразу даст возможность вести разговор с командной высоты, а не уламывать и уговаривать. Но нашлась только банка из-под чая, полная золотых украшений.

Искать что-то здесь было хлопотно. Дом был завален барахлом – одеждой в виде юбок, кофт, мужских костюмов и шляп. В шкафах лежали отрезы яркой китайской ткани. Буфет был забит до основания хрусталем и расписанной пасторальными картинками фарфоровой посудой – предметы дорогие, но по милицейским сводкам вроде как не проходившие.

Нервничать хозяйка начала, когда Васин полез в погреб. Там он, пригнувшись, обвел вокруг себя лучом фонаря. В конусе света возникали кадки, банки с закрутками, мешки с картошкой. На полу лежало двое грабель со сломанными черенками – дерутся они ими тут, что ли? Лейтенант ногой снес гору корзин и аж языком зацокал, глядя на сложенные за ней тюки. Ну, надо же!

Это были плюшевые шторы театрального занавеса, те, что отделяют сцену от зала. Стянули их из клуба Зеловского лесозавода, сняли прямо со сцены.

– Описываем и изымаем! – удовлетворенно кивнул Васин, вылезая из подвала и вытягивая за собой тюк со шторами.

– Мое это! – взвизгнула хозяйка.

– Вот и хорошо! – улыбнулся Васин. – Запишем как признание.

– Что делается! – заорала Яна. – Фашисты нас убивали! Теперь эти!

– Ты что, Яна, советского милиционера с фашистом равняешь? – пристально посмотрел на нее участковый.

– Аспид ты! – крикнула она. – И все дела!

Наконец, протокол был завершен. Все шумное население дома выперли наружу. Кого-то отправили гулять. Кого-то запихали в автозак для последующего разбирательства.

Васин остался с хозяйкой наедине.

– Та-а-ак, гражданка Макаенок, – оперуполномоченный внимательно посмотрел на надувшуюся, как мышь на крупу, хозяйку. – Кража государственного имущества. До десяти лет лишения свободы.

– Что?! – она едва не подпрыгнула.

– Шторы откуда? С лесозавода государственного. В вашем доме. Так что собирайтесь. В тюрьму пора.

– Не знаю, что за шторы. Откуда взялись.

– Вы только что обратное говорили. Кто кричал «мое»?

– Я не про мешки, а про грабли, которые там.

– Считай, что на грабли ты уже наступила. С кражи госимущества тебе не спрыгнуть.

– Я не крала!

– Знаю. Милош крал.

По тому, как Яна вздрогнула, Васин понял, что попал в точку.

– Семейный подряд, – продолжил он. – Милош крал. Ты хранила и сбывала. Так что соучастие по-любому. Готовься на десять лет. Попрощайся с домом, с родней. Долго их не увидишь.

Она очумело посмотрела на него. И вдруг жалобно всхлипнула:

– А кто эти десять лет детей кормить будет? Пропаду-у-ут, родненькие!

В Васине не к месту проснулся тот самый надоедливый рефлекс жалости. И это почувствовала цыганка.

– Нельзя мне в тюрьму, – жалостливо напирала она. – Пойми, касатик!

– Раньше об этом надо было думать, – буркнул недовольно Васин. – Прежде чем воровать.

– Э, какой ты глупый. Вон птица – она же не может не летать. А цыган не может не воровать.

– А судья – он не сможет тебе за это срок не дать…

– Служивый, ты мне помоги, да, – заискивающе произнесла Яна. – В долгу не останусь. Я все тебе отдам. Хочешь, золото бери. Не все, но…

– Ты говори, да не заговаривайся! Чтоб советский милиционер на твое золото позарился! – со злостью произнес Васин.

– А-а, – махнула рукой цыганка. – Жизни ты не видел.

Васин хмыкнул. Что-то ему постоянно напоминают в последнее время об этом.

Из вороха юбок хозяйка вытащила неожиданно чистый, выглаженный и накрахмаленный платок, вытерла глаза и вдруг совершенно деловито и жестко произнесла:

– Я же вижу, ты не за тюками этими проклятыми приехал. Тебе чего надо?

Так, объект к доверительной беседе подготовлен. Простой вроде способ – или в тюрьму на почти вечность, или говори. И ведь действует практически безотказно. Ибо свобода – вещь дорогая. За нее надо платить по самым высоким расценкам.

– Помнишь, к тебе приезжал Копач? – спросил Васин напряженно, ответ значил много.

– Приезжал какой-то оглоед, – кивнула Яна. – Так и представлялся. Я его не знаю. Говорил нагло, что он наш родственник какой-то далекий. Но цыгане все родственники далекие.

– Но Милош-то его знал?

– Знал. И боялся. Говорит – сильно жуткий человек. Руки в крови по локоть. Мы же не убийцы. Мы воры. А этот как глянет своим глазом волчьим, уф, аж внутри все сводит… Говорила Милошу, не связывайся с ним.

– А он связался, – кивнул Васин.

– Тот его на работу какую-то все подбивал.

– Какую такую работу?

– А я что, спрашивала? Мне что, это надо? Да чтоб ему кол в горле встал, этому Копачу! – воскликнула с яростью хозяйка. – Навел на нас всю свору служивую!

– Когда последний раз Копач приезжал?

– Несколько дней назад. Сейчас припомню.

Яна подумала, пошептала под нос, загибая пальцы и выдала – 14 мая. Как раз после налета на дом священника в Березах.

– Золото при нем было. Много. У Милоша глаза загорелись. Очень ему пара вещичек понравилась. Крест такой золотой. Он и пристал, мол, отдай, я заплачу. А Копач этот, чтоб его корова копытом в лоб лягнула, говорит: нельзя вещи оставлять. Это поводок, который нам на шее затянут.

– Что дальше было?

– Уехал он. Перед этим купил у меня несколько золотых вещей. Дешево отдала.

– Где украла? – поинтересовался Васин.

– Нашла! – с вызовом воскликнула цыганка.

– Зачем купил, если считал, что золотые вещи опасные? – не понял оперативник.

– Сказал, что отдаст своему человеку на переплавку.

– Что за человек? Не сказал?

– Да то ли сказал, то ли не сказал.

– Дословно.

– Йосик со Щипка…

Глава 16

Ломов с Апухтиным прибыли из Москвы на следующий день после «войны» в Лунево. После обеда в кабинете следственной группы Васин доложил о результатах мероприятий, отдал исполненные им протоколы.

Мероприятия оказались успешными. Выявили двух цыганок, находящихся во всесоюзном розыске. Изъяли ворованные вещи. Задержали подозреваемую в серии мошенничеств. Накрыли подпольное производство: в подвале одного дома лежали мешки с серебряной и золотой пылью, а также фасовочный материал. Оказалось, там давали на-гора фальшивую косметику, которую цыганки потом продавали всяким клушам в городах и весях, не знающим, что у этого народца нельзя ничего брать. Тени делали из молотых стекол, помаду вообще не пойми из чего.

Ломов внимательно выслушал рассказ о похождениях своего ученика в цыганском поселке и произнес с ехидной усмешкой:

– Цыгане – одно слово. Как эта Яна сказала: птица – летает, цыган – ворует.

– Так и сказала, – кивнул Васин.

– Да, показательно. Есть люди, которые живут, есть, которые другим жить не дают. А многим из последних так и жить вовсе незачем.

– Вы про цыган вообще, шеф?

– Скажем так, про многих из них. – Ломов по привычке щелчком подкинул коробок на столе, так что тот встал на попа.

Философский спор прервал Апухтин:

– Порфирий, а сам что думаешь по результатам вылазки? Для нас толк есть?

– Да все вилами по воде писано. Какой-то золотой барыга со Щипка. Что за Щипок? Щипач, что ли? С малины щипачей?

– Все не так плохо. Все даже очень хорошо, – оживился следователь.

– А именно? – с надеждой посмотрел на него лейтенант.

– Ну, во-первых, Щипок – это улица в Москве. Больше таких не знаю.

– Большая улица? – спросил Васин.

– Средняя. Но длинная. Хотя найти там Йосика этого, думаю, труда особого не составит.

– Почему?

– Потому что он скупает золото… Как внук еврейского сапожника с черты оседлости, я в золоте понимаю, – усмехнулся Апухтин. – И скажу одно: золото оно такое – оно лезет в глаза. И заметить его блеск в Москве на Щипке, думаю, не так и сложно.

– Золото, брильянты – осколки прошлого мира, – Васина сегодня неудержимо тянуло на философию.

– Зря ты так. Эх, золото-золотишко, – потер руки следователь. – Вон, Ленин говорил, что пролетариат из золота унитазы для общего употребления делать будет после своей победы. Только вот победа давно состоялась, а золото и поныне – золото. И все ворье в нем, а не в бумажках награбленное хранит.

– А чем купюры хуже? – не согласился Васин. – Золото еще продать надо. А рубль – вот он, в кармане хрустит. Иди да покупай на него, что душе угодно.

– А что такое купюра? Это обещание того, что за этот рубль ты приобретешь пачку папирос «Байкал» и еще коробку спичек. Только жизнь в мире не спокойная. То война, то революция, которые все эти обязательства смывают в унитаз. Много ты на керенки сегодня купишь? Или на довоенные деньги? А чемодан с золотишком вырыл из огорода, и его нисколько не меньше, чем было и сто лет назад, и триста.

– Атавизм все это, – махнул рукой Васин, своими молодыми мечтами живший в мире, где не будет денег, а из золота и правда будут делать унитазы.

– Если бы, – усмехнулся Апухтин. – Советской стране золото нужно не меньше, чем царской России. Потому что это купленные на Западе заводы. Это ленд-лиз с его машинами и металлом, которые помогли нам выстоять и победить в войне. И ведь недаром золото оплачивалось смертельным трудом в ледяных оковах Колымы. И еще золото – это обязательно кровь. Золотой блеск и красная кровь – они всю жизнь идут бок о бок. Из-за золота уничтожались целые цивилизации. А Копач из-за золота режет людей.

– Ну и что из этого следует? – спросил Васин.

– А то, что подпольный оборот золота – эта ниша, с которой ничего не смогли сделать ни царские сатрапы, ни ЧК, ни МВД. Потому что золото – это такая вот дьявольская часть человеческого бытия. Мне, что ли, вам объяснять, что в темных углах нашего общества продолжают жить всякие тараканы – расхитители, мошенники, мздоимцы. И всем им нужно золото.

– Знаем, – кивнул Ломов. – Встречались с такими.

– Но золото – это не только зарытые на черный день клады. – Апухтин сделал театральную паузу.

– А что еще? – с интересом спросил Васин.

– Золото – это еще и зубы.

– Что? – не понял Васин.

– Зубы. Золотые коронки. На Кавказе в некоторых местах особо уважаемые люди вообще здоровые зубы спиливают, чтобы сверкать золотой улыбкой. И частникам-дантистам вечно не хватает золота на протезы. Выделяются кое-какие квоты, но им, как всегда, мало. Поэтому в этой среде золото пользуется особым спросом. И есть деляги, которые обслуживают эту среду.

– И что нам это дает? – спросил Васин.

– А то, что эта среда в общем-то известна. Я думаю, этого Йосика мы найдем.

– И вывернем мехом наружу, – пообещал Ломов.

– Непременно, – кивнул с улыбкой следователь. – С огоньком таким пролетарским. С пристрастием…

Глава 17

Раз в кои-то веки на Васина свалилась невиданная удача – ему удалось провести воскресенье вместе с семьей. Поскольку событие это было неординарное, почти уникальное, решили использовать эту возможность как можно шире. Это значит, по настойчивым просьбам населения, то есть Ксюши, назревал поход в Светогорский центральный парк культуры и отдыха имени Орджоникидзе с катанием на аттракционах, с мороженым и с достойным завершением дня в виде посещения кинотеатра «Радуга». Были и другие пункты программы, например, грести веслами на лодке в парковом пруду. Точнее, грести будет Васин, а его дружная семья – наслаждаться видом папы на галерах.

Погода для этого мероприятия стояла идеальная – безветренная, теплая. Горожане спрятали в шкафы и сундуки теплые вещи и надели летние наряды.

Парк был просторный, уютный и приятный для времяпрепровождения. Вокруг росли могучие древние дубы и сосны, зеленели лужайки. Возвышались легкие павильоны и беседки. Крутилось «Чертово колесо». С восторженно-испуганными криками летали смельчаки вверх ногами в присоединенной к длинной штанге серебристой капсуле в виде самолета. Неизменные гипсовые скульптуры – рабочие с отбойными молотками, девушки с веслами – требовательно взирали с постаментов на отдыхающих. Хлопали пневматические ружья в тире.

В воскресенье здесь всегда было шумно и многолюдно. Чинно фланировала степенная, а то и старомодная публика, под ручку, в костюмах, строгих платьях, обязательных мужских и женских шляпах. Метались и визжали детишки, брызгая друг в друга водой из только что появившихся в продаже водяных пистолетов. Веселились и кружились студенты в белых рубашках и студентки в легких платьях.

Ксюшку Инна на этот выход одевала и прихорашивала со всей тщательностью. Так что в итоге девочка стала похожа на дорогую куклу – белое платьице в красный горошек, куча бантов, лакированные желтые туфельки. Прямо не ребенок, а загляденье. Но уж кем-кем, а пустой куклой Ксюшка никак не была. Не давали никому соскучиться ее жизнерадостный нрав, кипучая энергия, хитрые глазки, ушки на макушке и постоянные комментарии по поводу увиденного и услышанного в таком чудесном месте. Она создавала суету, утомительную, но приятную.

Программа выполнялась по плану. Мороженое уже было. Карусель с лошадками пройдена. Лодка с веслами – тоже, правда, там пришлось отстоять длинную очередь. Впереди был поход в кино. Единственное, что волновало, – чтобы были билеты на новый детский фильм «Старик Хоттабыч».

Около бетонной арки выхода из парка Васин столкнулся с Апухтиным.

– Здравствуйте, Александр Львович, – весело поздоровался лейтенант. – Отдыхаете в заслуженный выходной?

– Все мы люди, все мы человеки, – усмехнулся следователь и, глянув на чудо в косичках, расплылся в теплой улыбке.

Ксюша смотрела на него с интересом – что это за такой важный дядечка с ее папой разговаривает?

– Ух ты, – проворковал Апухтин. – Это кто же у нас такая чудесная барыня?

– Я не барыня, – нахмурилась Ксюша, шаркнув ножкой от кипения сложных чувств – стеснения, интереса и некоторого недовольства.

– А почему? – удивился Апухтин.

– Барыни угнетают крестьян. А у меня папа крестьянин.

Папа от такого заявления только хрюкнул, сдерживая смешок. Уж, казалось, давно должен был привыкнуть к выступлениям дочки, которая как промокашка впитывала слова взрослых, переиначивая их по-своему и выдавая парадоксальные заявления. И все равно не переставала удивлять.

– О как! – улыбнулся Апухтин. – Значит, ты тоже из крестьян будешь?

– Нет. Я октябренок! Будущий! Но это для начала.

– А потом? – заинтересовался Апухтин.

– Я буду следователем!

Апухтин округлил изумленно глаза. А Васин закашлялся, пытаясь замаскировать рвущийся наружу смех. Инна хмыкнула и тут же недовольно поджала губы – ну, кто так со взрослыми разговаривает.

– Почему? – поинтересовался Апухтин.

– Следователи дают указания папе. А я тоже хочу. Он меня совсем не слушается.

Тут уже прыснули все. Придя в себя, Апухтин назидательно произнес:

– Ну, следователи дают указания не для того, чтобы их слушались. А чтобы делать общее дело. А какое у тебя и папы общее дело?

– Не знаю, – задумчиво произнесла Ксюша.

– Наверное, маму радовать.

– Да! – Ксюша прижалась к Инне, рискуя растрепать искусно повязанные банты.

– Ну, до встречи, будущий коллега, – Апухтин протянул руку девочке, и та с самым серьезным видом ее пожала.

– До скорой встречи! – воскликнула она.

Следователь неторопливо двинулся дальше. А Васин все не мог успокоиться, его разбирал смех:

– Следователь, ох, не могу.

Но, как выяснится через много лет, смеялся он зря.

После этой знаменательной встречи Апухтин каждое утро по окончании летучки осведомлялся:

– Как там моя будущая коллега?

– Пока не хватает дисциплинки и выдержанности. Очень беспокойная, – отвечал Васин.

– Ну, дисциплина – это дело наживное. Привет ей передавай.

– Непременно.

Передавал приветы от знакомого следователя Васин честно, а Ксюшка церемонно кивала в ответ и отправляла ответный привет, только никак не могла его пощупать и понять, в чем же он заключается и с чем его едят.

Между тем произошел сдвиг в работе. Из МУРа сообщили, что удалось установить некоего частного стоматолога и протезиста Иосифа Заславского, работающего с золотом и проживающего на Щипке.

По оперативным материалам ранее он не проходил и вообще как-то выпал из поля зрения органов. Но этот недостаток московские коллеги устранили. Нашли и взяли его на карандаш.

– Точно он? – спросил Васин, когда Апухтин на утреннем совещании выдал эту новость.

– Думаешь, на одной улице кто-то еще золотишком промышляет? – усмехнулся следователь.

– Сами сказали – улица длинная, – напомнил Васин.

Но Апухтин шутить по этому поводу не стал, а произнес с некоторой озабоченностью:

– Девяносто девять процентов – он. Но остается один процент на совпадения, которые бывают просто поразительные. Нужным нам человеком может оказаться, например, слесарь-сантехник, формально никогда отношения к золоту не имевший.

– Поэтому ломиться без подготовки к этому Заславскому с постановлением на обыск и протоколом допроса смысла нет, – сказал Ломов. – Обстоятельный подход к нему нужен. С хитрым загибом. Зацепить на крючок, чтоб не спрыгнул.

– Какой такой загиб, шеф? – спросил Васин.

– Очень простой по задумке. И сложный в исполнении, – улыбнулся Ломов. – Ты и займешься… Не бойся, придадим тебе тяжелую артиллерию.

– Что за артиллерия? – Васин уже понял, что ему придется паковать чемодан и ехать почти за шестьсот километров в стольный город Москву.

– Саша Циркач у нас без дела простаивает, – объяснил Ломов. – Так что собирайся, практикант. Ждет тебя Москва…

Глава 18

Стучат колеса на стыках. Тянет тепловоз длинный пассажирский поезд. Покачивается новый, только что с завода, плацкартный вагон. Сознание пассажиров вгоняется в размеренный ритм, когда кажется, что так и будешь до скончания века двигаться вперед по железной дороге. Но отторжения это не вызывает. Потому как тут умиротворение и покой. И эта милая шумная вагонная суета.

– Через пять минут станция Климово! Стоянка три минуты. Приготовиться прибывающим! – слышны голоса проводниц.

В прошлом году в разрезе всеобщей демилитаризации страны с их кителей сняли погоны, и они утеряли часть своего казенного очарования.

Васин любил поезда. Даже такие шумные плацкарты. Любил смотреть в окно, за которым проплывали бесконечные российские просторы. Колхозные поля с тракторами и комбайнами. Машины и крестьянские подводы, застывшие перед шлагбаумами железнодорожных переездов. И бесконечные русские домишки на три окна, покосившиеся крестьянские избы. Россия-матушка во всем своем бескрайнем просторе!

В ритме поезда по всему его существу расползалась непонятная грусть. Всплывали воспоминания. О таких же вот полях и домишках. О том, как голодно и холодно было в войну и как мальчишки и девчонки, еще не окончившие школу, что есть сил пытались заменить на работе ушедших на фронт отцов и братьев. У Васина самого ушли воевать четверо старших братьев – сильных, надежных, правильных русских мужиков. Вернулись только двое. Один сгорел в танке под Москвой. Второй, старшина стрелковой роты, погиб под Берлином. Светлая им память. Нет семьи в России, которой бы не коснулась своим смертоносным жалом эта война.

Вспомнился первый послевоенный год. Совсем плохо было и голодно. Зато у Васина был праздник – вернулся старший брат, демобилизовавшийся по ранению. Он сильно хромал.

А на следующий год, когда уже и техника пошла, и семена, и как-то очень быстро стало все налаживаться на деревне, на семейном совете порешили – отправляться младшему в город, к родне. Там перспектива.

Тогда многих детей из деревни в город посылали. И принимали такую колхозную родню по-разному. Своего однолетку-соседа Васин встретил всего затюканного и злого – городская родня его иначе как нахлебником и приживалой не называла, держали в вечном голоде, корячился он в их артели без сна и отдыха.

У Васина было все с точностью до наоборот. Отцовская сестра тетя Нина и ее муж дядя Сева, сами бездетные, души в младшем племяннике не чаяли и готовы были ему последний кусок отдать. Дядя Сева был такой эталонный, хоть сейчас в патриотический фильм, представитель рабочего класса – трудолюбивый, требовательный, справедливый, готовый одолеть любое дело и очень добрый. Он говорил:

– Правильно ты, Порфирий, рабочую стезю избрал. Будущее – за большими машинами!

Васин полностью это мнение разделял. Любил свое ремесло токарное. Любил завод. Любил механику. И, как все его сверстники, душой был устремлен в будущее, где коммунизм, справедливость и эти самые совершенные большие машины. И журнал «Техника-молодежи» в рабочей библиотеке зачитывал до дыр, и фантастику про открытия и изобретения любил. Радовался наступающему светлому будущему, которое он непременно увидит и для которого будет работать. Но вышло так, что теперь он вынужден давить тех, кто мешает этому будущему.

Страна кипела и строилась. Вон, только в этом году СССР открыл новую исследовательскую станцию «Мирный» в Антарктиде, приступает к освоению целинных земель, выпустил на линии первый реактивный пассажирский самолет «Ту-104». А Васин собирает мусор, когда все шагают по чистому паркету в верном направлении. Но и без этого никуда. Человеческую грязь кто-то должен убирать…

К полудню пассажирский поезд, плавно замедляя движение, подошел к платформе Казанского вокзала. И время, затормозившееся перестуком колес и мельканием русских пейзажей, снова вернулось в свой ход и затикало, как часовая бомба, начиненная заботами. Васин собрался, прокручивая в голове, что ему предстоит сделать.

Помахивая фибровым чемоданом, он вышел на Комсомольскую площадь с лубочными сказочными зданиями трех вокзалов и небоскребом гостиницы «Ленинградская». Вокруг бурлил народ. Сновали носильщики. Останавливались и отчаливали такси. Пыхтели автобусы и шуршали пневмодверьми троллейбусы. Москва мгновенно стискивала приезжающих суетой, многолюдьем, циклопическими зданиями и железным потоком дорожного движения.

Свой маршрут Васин представлял прекрасно. Двумя автобусами – и он на месте.

Москву он знал неплохо. Довелось в 1953-м, во время знаменитой бериевской амнистии, больше месяца проторчать тут в командировке для помощи местной милиции, которая просто захлебывалась.

Тогда было впечатление, что весь миллион амнистированных двинул в столицу. Преступность скакнула до небесных высот. Толпы людей уголовной наружности оккупировали берега Москвы-реки и варили там себе пищу на кострах. Вокруг крутилась местная босота и отбирала у проходящих пацанов карманные деньги. Появились банды. Квартирные налеты пошли, чего давным-давно не бывало.

Да, это была работенка. Не зная сна и отдыха, сотрудники вычищали блатхаты, катраны. Васина определили в группу, занимавшуюся личным сыском, то есть когда опера в гражданской одежде снуют в криминогенных местах, острым глазом выискивая ворье. От тех делишек остался у него на животе длинный шрам. Получил он его здесь, рядом с Казанским вокзалом, в переулке, когда задерживал «майданщиков» – поездных воров, тащивших с вокзала добычу.

Но ничего, справились. Упрятали значительную часть «вольноотпущенников» обратно за колючку. Как в песне поется: «Недолго музыка свободы играла, недолго фраер танцевал»…

Добрался Васин до хорошо знакомого здания на Петровке, 38, где располагалось ГУВД Москвы. У входа его встретил Гоша Панарин – тот самый муровец, который входил в состав следственно-оперативной группы и с самого начала раздражал своим нахальством.

На деле парнем он оказался своим в доску, надежным, неплохо знающим криминальный мир. У него были два внедрения в воровскую среду, после чего к нему намертво прилипла залихватская маска этакого приблатненного парня. Он обладал неистощимым оптимизмом, которым заражал всех вокруг. И славился присказками вроде «все будут схвачены и расхреначены», «нет здоровых и невиновных, есть недообследованные и недопроверенные».

– Какие люди! – Он похлопал Васина по плечам.

– Здоров, Гоша, – ответил тот.

– Пошли к начальству. Они ждут-с с нетерпением героя-пограничника.

– Ты и это растрепал?

– А как же! Мой командир сам из погранцов. У него фуражка зеленая на видном месте в кабинете лежит.

Так и оказалось. Начальник разбойного отделения – сухощавый майор, уже в возрасте, действительно сразу же задал вопрос про погранцов и удовлетворенно крякнул, узнав, что у Васина медаль «За отличие в охране государственной границы».

– Нарушителя взял? – спросил майор.

– Было дело, – подтвердил Васин.

– А я своих нарушителей в июне 1941-го на границе встретил. Из моей заставы только два человека выжили, – нахмурился начальник отделения, но тут же переключился на деловой тон: – Ну что, погранец, как дела делать будем?

– Со всем усердием.

– Георгий, доложи расстановку.

Панарин открыл папку, которую до этого держал под мышкой, выложил фотографии с пояснениями:

– Вот фигурант Заславский. Ни у нас, ни в ОБХСС, ни у госбезопасности по нему ничего нет. Он или слишком хитрый, или мелочь пузатая… Подработали его чуток. Скорее всего, все же хитрый. Похоже, золота через него немало проходит. И оперативных подходов никаких.

– Ничего, скоро будут, – усмехнулся Васин.

– Уверен? – покосился на него Панарин.

– Ты бы нашего агента видел. Этот черта псалмы убедит петь, и тот ему еще благодарен будет.

– Кстати, он уже тут? – спросил Панарин.

– Еще вчера прибыл. Через час встреча старых друзей у Центрального рынка на Трубной.

– Так тут рукой подать, – сказал Панарин. – Тебя проводить?

– Не помешает, – кивнул Васин.

Конечно, светить агента, даже перед другими операми, нехорошо. Но агент и так засветится. Во всяком случае, между своими. А детали не мешало бы продумать всем скопом.

– Лады, – азартно воскликнул Панарин, весь в предвкушении скорого развлечения.

– Ну, тогда начинаем мероприятия, – заключил майор. – У нас все готово. Команда к бою?

– К бою, – кивнул Васин…

Глава 19

– Иду, иду, – на лестничную площадку проник приглушенный двустворчатой солидной дубовой дверью раздраженный голос.

Повод для неудовольствия у хозяина квартиры имелся. Стоило ему всего лишь проигнорировать настойчивый звонок, как незваный гость принялся методично барабанить ногой по только что выкрашенной и отремонтированной двери, да еще с наглым криком:

– Откройте! Срочно! У меня все зубы выпали!

Иосиф Заславский, пригладив на груди домашний бархатный халат с кисточками, открыл дверь, предусмотрительно не сняв цепочку, и через щель увидел улыбающуюся во все зубы харю. Гость был невысок и глумлив. А еще не слишком густо, но очень продуманно татуирован. Хорошо знакомая дантисту порода людей.

– У меня неприемный день, – буркнул Заславский.

– А у меня наоборот, – еще шире и наглее оскалился фиксами незваный гость, помахивая зеленым рюкзаком, как будто примериваясь треснуть им хозяина квартиры. – Так что придется сделать исключение!

– Приходите в другое время, – Заславский попытался закрыть дверь.

Гость поставил в щель ногу и воскликнул жизнерадостно:

– Я от Копача!.. Что, не знаешь такого? Мне у него поспрошать, чего это ты так быстро его забыл?

– Да не ревите вы, как африканский слон, я вас умоляю. – Заславский прикрыл дверь, снял цепочку и впустил гостя на порог.

Тот, оценивающе глянув из коридора на обстановку, поцокал языком и прошептал:

– Во зажрался.

Квартира была отдельная, двухкомнатная, с высоченными лепными потолками и хрустальными люстрами. Одна комната была отдана под врачебный кабинет.

– И что надо столь порывистому и бесцеремонному молодому человеку? – осведомился Заславский – полноватенький, пузатенький, курчавый гражданин со скорбными усталыми глазами представителя вечно мятущегося и гонимого народа.

– Как всегда. Рыжьем вот хочу порадовать, – гость взвесил на руке рюкзачок.

– Да? Только я не знаю никакого Копача, – назидательно произнес Заславский. – И я даже не знаю, что такое рыжье. Если у вас с зубами все нормально и прикус не беспокоит, то не смею отнимать ваше драгоценное время.

По его глазам было видно, что врет. Гость за свою неспокойную жизнь такие моменты улавливал, как локатор вражескую цель.

– У меня-то с зубами все нормально, – улыбнулся он. – А вот кое у кого может стать очень ненормально. И прямо сейчас.

– Что вы себе позволяете?! – взорвался Заславский, невольно отстраняясь от гостя.

– Слышь, лепила, не трепи мне и так изрядно потрепанный нерв! Мы что, в бирюльки будем играть или работу работать?

– Не делайте мне смешно! – перешел Заславский на одесский говорок. – Не знаю ничего ни о бирюльках, ни о вашей, уверен, достойной работе. Но мне почему-то кажется, что наши работы – это две большие разницы.

– Ну, это как посмотреть!

– И нижайше вас прошу – выйдите к чертям! – голос стоматолога перешел на визг – было видно, что он растерян, зол и испуган.

– Ох ты, – всплеснул руками гость, бесцеремонно входя в комнату и падая в стоматологическое кресло. – Голос подает, частный капиталист.

– Милицию позову. Она в соседнем доме! – воскликнул дантист.

– А, это можно!

Гость резво вскочил с кресла, подлетел к окну, распахнул его и заорал что есть силы:

– Милиция! Сюда!

Заславский оттянул психованного нахала от окна за руку:

– Ну что вы кричите?!

– Что, боишься, менты по твоим сусекам пошарят и заначку найдут? Эх, лепила. Будем базар вести или пургу мести?

– Я все же не понимаю…

– Не понимаешь? Если бы такое мне сказал презренный гой, тогда это звучало бы органично. Но мы два честных еврея, которые давно поняли про этот мир все. – Гость положил рюкзак на стеклянный столик рядом с креслом и сообщил: – Товар – деньги. Все по товарищу Марксу.

– И товар, – добавил Заславский более благосклонно, осознав, что перед ним свой. Это успокаивало.

– Чего?

– Товар-деньги-товар.

– Ага-а, – с уважением протянул гость. – Соображаешь.

– Я-то соображаю, – недовольно скривился Заславский. – А ты откуда такой чересчур сообразительный?

– Отечество нам солнечный Магадан. Приглашаю, кстати. И рекомендую.

– Типун тебе на язык! – искренне воскликнул Заславский.

Гость вынул из рюкзака увесистый сверток. Аккуратненько развязал и высыпал на столик приличную кучку золотых изделий, из которых уже были извлечены все драгоценные камни. Здесь же была пара небольших самородков.

– Лом, – оценил Заславский.

– А тебе цацки из алмазного фонда подавай? – удивился гость.

– Мне нужен лом. Цены знаешь?

– Наслышан. Мизерные, но надо же поддержать советскую стоматологию.

– Ну, тогда…

Заславский прошел в другую комнату и вернулся с точными небольшими весами. Поставил их на столик и приступил к взвешиванию. От этого процесса он испытывал явное удовольствие – аж язык закусил. Потом что-то написал на листочке, подсчитал, округлил, подытожил и протянул бумажку гостю.

Тот скривился:

– Эх, вот вижу, что обманываешь, а сказать стесняюсь. Нравишься ты мне. Но все же скажу – надбавить бы.

– Как говорят в Одессе, походи по рынку, поищи лучшую цену.

– От шабата до шабата брат обманывает брата. Яхве тебе судья. Давай.

Заславский поморщился, как от боли, и, выудив из кармана деньги, стал отсчитывать. Когда он протягивал гостю приличную пачку, казалось, что так и не сможет заставить себя разжать пальцы. Гость буквально вырвал у него купюры.

– Ну, бывай, зубодер! – Наглый визитер подхватил рюкзак и, распахнув дверь, демонстративно произнес уже с порога: – Загляну еще.

Это был сигнал.

Стоявшие на лестничной площадке люди в штатском в количестве трех боевых единиц и двух понятых ввалились в квартиру.

– ОБХСС!

Заславский потерял дар речи. Ему предъявили постановление о производстве обыска, подписанное аж старшим следователем Генеральной прокуратуры СССР. Никто важнее районного оперуполномоченного никогда до этого дантистом не интересовался. Да и у последнего интерес как-то быстро иссяк. А тут… Дело плохо.

Заславский с ненавистью зыркал на татуированного гостя, который довольно лыбился в сторонке. Ну как, спрашивается, старый еврей опростоволосился? Купился, что гость представился от Копача. А почему купился? Потому что с Копачом шутки плохи, и дантист просто не нашел в себе силы выставить за порог его посыльного. Теперь придется платить за свое легкомыслие. Да, расслабился. Считал, что до его мелкого гешефта дела никому нет. Все стоматологи и техники балуются скупкой золота. Иначе дела не сделаешь. И тут…

Будто в тумане дантист наблюдал, как оперативники, шурша бумажками, отнимают его свободу, здоровье, все планы на будущее. Пытался было вякнуть, что золото не его и забыл его тот самый человек, который завалился незваным татарином в его квартиру, но в ответ услышал дружный смех и понял: цена его словам – медный грош. Поэтому в итоге все же признался:

– Да, купил золотой лом.

– А там еще пара самородков с прииска, – добавил улыбающийся круглолицый оперативник из ОБХСС ГУВД Москвы.

Заславский поморщился. Еще одна статья – теперь уже по приисковому золоту. Ох, как тяжко-то!

Потом неожиданно столпотворение закончилось. Все куда-то рассосались. Заславский остался один на один с высоким рыжим парнем в кургузом пиджачке – совсем себя не уважать такой носить, оно работягам пристало, а не серьезным людям. Но взгляд у парня был вовсе не как у вросшего в грешную землю рабочего класса, а как у пытливого исследователя, изучающего редкое животное, то есть его, дантиста. Представился он лейтенантом Васиным.

– Я так понимаю, еще не все закончено, – произнес Заславский устало. – Вы сейчас усиленно начнете мне что-то продавать.

– Удивительная проницательность, – улыбнулся Васин. – Ну да. Продаю. Вам вашу свободу.

– А чем я должен расплатиться?

– Для начала этим. Мне оно не нужно. Коллеги попросили.

Это была подписка, где значилось: «обязуюсь, состоя в качестве агента ОБХСС ГУВД г. Москвы, докладывать ставшие известными мне сведенья о совершенных и готовящихся преступлениях». Далее было еще что-то о служебной тайне и об оперативном псевдониме.

– Это такая индульгенция от тяжких грехов, – пояснил Васин. – Подписка исполняется собственноручно, как сольная партия. Согласны?

– Будто кто-то предоставляет мне выбор. – Заславский встал, вынул из шкафчика несколько листов бумаги, дорогую, рублей за двести, ручку с золотым пером и начал писать. Поставил подпись. Псевдоним себе взял «Мышкин».

– Почему? – полюбопытствовал оперативник.

– Потому что я страдалец. И идиот! Все по Достоевскому!

– А-а, понятно, – кивнул Васин, прочитавший недавно роман «Идиот» русского классика. – Только пока подписка ничего не стоит, и делу о скупке золота пока дан ход.

– Так зачем я старался?! – возмутился Заславский.

– Действовать она начнет после того, как вы сдадите мне Копача.

– Копача? – изумился Заславский. – Как вам не стыдно, молодой человек! Он же меня зарежет и не поморщится. У него повадки маньяка-убийцы!

– Не зарежет. А если не поможете, хлебать вам баланду лет восемь. Ну что, решили?

– Решил, – горестно произнес Заславский…

Глава 20

Васин стоял у окна, выходящего на небольшой балкончик. Отсюда открывался вид на улицу Петровка и зеленые заросли сада Эрмитаж.

Городской гул, потоки людей и машин. Столица такой и должна быть – многолюдной, шумной и немножко высокомерной к простому маленькому человеку.

К Москве у Васина были какие-то смешанные чувства. Ощущал он себя в ней неуютно из-за громадности, фактически мистической бесконечности этого города, в котором проживало, страшно представить, четыре миллиона человек. Пугала его непредсказуемость. И вместе с тем было явственное ощущение его величия и груза славных свершений и одновременно исторических бед. Ну, а еще это был центр мировой системы коммунизма, противопоставившей себя всему остальному, устаревшему и злому, но все еще очень сильному миру чистогана. И от этого тоже веяло какой-то великой энергией.

Васин нехотя оторвался от окна и вернулся к уже начавшему надоедать разговору с дантистом, на которого он насел вместе с Гошей.

Поскольку Заславский не до конца проникся важностью момента, для приведения в необратимое состояние искреннего согласия на добровольное сотрудничество привезли его на Петровку, 38. Обстановка тут располагает, прочищает мозги.

Заславский и здесь, раскачиваясь на стуле, причитал долго и настойчиво. Он и согласен сотрудничать, и боится умереть молодым. И вообще, что всем надо от честного дантиста? Но через этот его бесконечный поток слов и горестное заламывание рук постепенно начинала формироваться нужная картинка.

Познакомился Заславский с Копачом через одного ныне покойного гражданина, не чуждого воровской профессии, по кличке Сыч. Васин допускал, что дантист использует старый трюк – все вали на покойников. Но этим потом займемся, если не удастся взять цыганского атамана сразу.

Появляется Копач в Москве раз в один-два месяца. Притом в основном в теплое время года. Зимой он где-то отлеживается. Ну, правильно, летом у него страда.

Контакты продуманы с учетом конспирации. Копач отсылает письмо на Главпочтамт «до востребования». Заславский там постоянно бывает, поскольку ведет обширную переписку с родственниками, коллегами, ну и со всякими другими нужными людьми. Как понял Васин, эти «другие» связаны с золотым бизнесом. Не только же для коронок дантист такое количество золота скупает. Но это забота ОБХСС, они зубного мастера выжмут досуха, он им все свои подпольные контакты преподнесет на подносе и с песнями.

Не появлялся Копач в Москве уже месяца два.

– Значит, скоро будет, – заключил дантист.

– Почему? – спросил Васин.

– Он не любит иметь на кармане золото. Оно его тяготит. Зато он любит иметь на кармане хрустящие банковские билеты.

– Какие еще билеты? – не понял не отягощенный образованием муровец Гоша Панарин.

– Ох, молодой человек. Ныне их называют купюрами. Хотя всегда это были банковские билеты.

– Блеснули эрудицией, – хмыкнул Васин.

– Зачем мне ей блистать? – улыбнулся дантист. – Она хорошо справляется сама.

– Ладно мне тут академика строить, – завелся Панарин. – Лучше давай думать, как нам с твоим Копачом увидеться и домами подружиться.

– А как? – развел руками Заславский. – Только ждать. Терпение и труд все перетрут.

– А нетерпение и безделье все сопрут, – скаламбурил со смешком Панарин. – Эх, жалко мне тебя, зубодер.

– Почему? – напрягся Заславский.

– Ты даже не представляешь, что с тобой будет, если ты водишь нас за нос.

– Кто водит? Я вожу? Да я как на духу! Как на причастии! – снова затараторил Заславский, к которому моментально вернулся ставший уже привычным страх…

Когда Васин отзвонился по результатам операции в Светогорск, ему прямо сказали: будешь сидеть в Москве столько, сколько нужно. И без Копача не возвращайся.

Ждать так ждать. Действительно, больше ничего не оставалось. И потекли июньские жаркие денечки в томительном ожидании.

Как-то странно Васин себя чувствовал. Никуда не нужно было бежать, никаких протоколов писать не надо. А только спокойно проживать в гостинице общества «Динамо» вместе с толпой спортсменов, среди которых он с восторгом увидел очень известных, чьи лица помещают на первых полосах газет. И еще – ждать. В общем, терпения оперативнику требовалось много, а труда – не слишком.

Чтобы Васин не скучал, в помощь ему оставили Сашу Циркача. Тот, кстати, отработал на все сто со своим внедрением. Все же он агент от Бога, виртуоз своего дела. Так развести Заславского, далеко не мальчика в темных делах, это дорогого стоит.

После удачной вербовки зубодера Васин встретился с Циркачом в тихой обстановке. Посидели на террасе пивной в Нескучном саду, к «Жигулевскому» взяли воблу. И за кружкой как-то разоткровенничались. Разговор с каждой порцией пива становился все более философским и, наконец, невольно зашел про капризы судьбы. Как она неожиданно крутит людьми и в силах ли человек противостоять ей, когда она заводит не туда.

– Ну, спрашивай, как Саша Либерман до жизни такой дошел, – хмыкнул Циркач, разделывая очередную воблу. – Как меня судьба неумолимо к вам вела.

– И как она вела? – послушно спросил Васин.

– О, эта история драматичная и поучительная, – Циркач положил на язык тонкую щепку воблы. – Погоняло мое знаешь откуда взялось?

– Не в курсе.

– Я сам из цирковых буду. Родители – гимнасты из передвижного цирка. Раньше такие бродячими назывались, но сейчас старорежимное слово не модно.

– Это шапито?

– Он самый! Дед мой был цирковым в цирке шапито. Отец был цирковым в шапито. И меня ждало шапито… Если бы…

– Если бы – что? – заинтересовался Васин, прерывая драматическую паузу.

– Если бы не двери.

– Какие двери?

– Глухие двери. Которые закрывают от меня все самое интересное. С детства хотелось шагнуть куда-нибудь за запертые двери, за которыми новые просторы. Резкие и смелые поступки. Незнакомые вещи и события. Это такой нестерпимый зуд – невозможно преодолеть… Ну, не из жадности же, в самом деле, я с той шайкой связался.

– Что за шайка? – Васин отхлебнул на редкость хорошего и почти не разбавленного пива.

– Форточники. Мне тогда только восемнадцать стукнуло. Познакомился с ними случайно, когда цирк под Одессой несколько месяцев стоял. Веселые ребята были. Свои в доску, тоже евреи. Я им сдуру похвастался, что в любую форточку, на любой балкон залезу.

– И?

– И залез. А потом еще раз. В пьянках и гулянках на блатхатах не участвовал. В карты не играл. Просто открывал закрытые двери. И даже счастлив был. Почему-то даже не считал, что делаю что-то предосудительное. Это было преодоление. Новый цирковой номер.

– Но люди в синей форме разъяснили, что это не цирк, – хмыкнул Васин.

– В корень глядишь, молодой. Взяли нашу шайку на деле. А я ушел – по балконам и крышам. Трудно обычному человеку, пусть даже со свистком и в милицейском мундире, поймать ловкую обезьяну. А я лазил не хуже обезьяны.

– А потом тебя подельники вложили, – продолжил Васин.

– Конечно. И за мной пришли в цирк. Там и взяли. Лазить больше по фонарным столбам от милиции я не стал. Как-то сразу весь мой кураж вышел. Все равно стало. А отец как узнал, так и объявил: мне сын вор не нужен. Строгий он был. Принципиальный. Так что понесла меня судьба воровская по этапам да по каторгам.

– А родители?

– Больше я их не видел. Хотя с матерью еще переписывался, когда сидел. А только собрался вернуться и покаяться, как война началась, будь она неладна. Мои оказались на оккупированной территории… Еврейская фамилия. В общем… – Циркач схватил кружку и сделал большой глоток, было видно, что на его глазах выступили слезы.

Васин помолчал, не зная, что сказать. Война и у него забрала многих.

Циркач встряхнул головой:

– Как-то странно получается: тюрьма мне выжить помогла. Иначе меня полицаи из пулемета продырявили бы и в ров в Бабьем Яру вместе с родителями кинули. Но я ее, тюрьму эту проклятую, все равно ненавижу. Особенно тех паразитов, которых она собирает в себе. Это меня открытые двери и просторы манили. А им нужны только водка, селедка да барахло. И все там на страхе за свою шкуру густо замешано. И за свое положение среди воров… М-да. Свеча горит дрожащим светом, урканы спят спокойным сном, – нараспев протянул Саша Циркач.

– То есть ты идейно с органами сотрудничаешь, – подытожил Васин.

– Не идейно, а искренне. Ведь как оно было: сперва взял меня кум за жабры и вынудил барабанить на спецчасть в колонии. Побеги предотвращать и поножовщину между бараками. Потом я понял, что, в принципе, не такое уж я плохое дело делаю, если по совести подойти и вкладывать только тех, кто заслужил сдохнуть.

– Разумно. И опасно.

– Опасно… Только беда пришла, откуда не ждал. Кое-кто из оперов, с кем я на связи, решил, что пришла пора мне сдохнуть.

– Эта как? – удивился Васин.

– Ты что, вчера на свет родился? Не знаешь, как маршрутная агентура работала сразу после войны? Сидишь в тюрьме. Тебе организуют побег. Ты на воле проходишься по малинам. Сдаешь всех, до кого дотянешься. Пожируешь, попируешь, жизнью насладишься. Тут тебе старшие кураторы и намекают – на воле погулял, пора и на зону. И по новому кругу. Так и крутишься волчком – свобода-зона. Пока у бродяг подозрения не начнешь вызывать. И тогда в разрезе очередной оперативной комбинации тебя отправляют на новый побег. И кладут при попытке к бегству. Находят другого такого же.

– Ничего себе, – покачал головой Васин, от которого такая сторона оперативной работы до этого была скрыта. Оно и неудивительно, когда фактически в деревне работаешь.

– И меня списали. Я только догадывался об этом. Это потом добрые люди мне весь расклад пояснили. В общем, у воров на пере, у вертухаев на мушке. И никуда не дернешься.

– Чем закончилось?

– Ломов появился. Майор из МГБ, из самой Москвы… Знаешь, люди делятся на овец, коров, шакалов и волков. А этот – медведь настоящий. Подтянул к себе, на работу по подпольной организации бандеровцев на зоне.

– И что?

– Вскрыли организацию. Меня шустрые оперативники предлагали до кучи положить. Но Ломов уперся. Говорит, даром, что Циркач – сиделец, но по сути человек свой. И жить достоин.

– Интересные дела, – протянул Васин.

– С того времени я лично предан ему. Знаешь, таких людей мало. Он из атлантов, которые небо держат. Без таких все рухнет.

– Да ну!

– Не согласен?

– Да согласен я со всем. Кроме того, что все рухнуть может. Ничего у нас никогда не рухнет. В СССР возможны только временные трудности.

– Ох, наивный вьюноша с рабочих окраин!..

Взяли еще по кружке. У Васина приятно зашумело в голове, мир разукрасился в розовые тона. Даже страшилки, рассказанные Циркачом, виделись не в таком черном свете.

– А эту гадину Копача мы изловим, – Циркач сжал кружку. – Костьми лягу, но за горло его возьму.

– Что-то личное у тебя к нему?

– Личное. Сука, которая детей убивает, всегда будет моим личным врагом…

Глава 21

Пробездельничал Васин почти неделю. Его деятельную натуру такой отдых утомлял сильнее, чем засады, допросы и бесконечные выезды.

Прошелся по Москве. Заглянул в Кремль, в ГУМ и даже в Пушкинский музей. Побывал в Мавзолее – можно сказать, приобщился к великому и вечному. Трепет испытывал он нешуточный, как, наверное, каждый в длинной очереди. И распирала гордость от того, что грудь его греет партийный билет. Как ни крути, а это знак принадлежности к передовому отряду человечества.

Как же он был счастлив, когда в погранвойсках на третьем году службы ему оказали высокое доверие и приняли в коммунистическую партию. Он был окрылен тем, что приобщился к племени титанов, поднявших на своих плечах первую страну социализма.

Хотя все оказалось не так просто. Смерть вождя сама по себе была потрясением. Для большинства советских людей, что греха таить, Сталин был действительно отцом народов и олицетворением воли партии большевиков. Никто себе представить не мог, как сложится жизнь страны без него. Но не меньше потряс Васина расстрел всесильного Лаврентия Берии. Оказался он шпионом. Как один из ключевых деятелей в партии и государстве, чьи портреты висели в каждой школе, мог долгие годы быть шпионом?!

Отрезвил его Ломов, объявив в тихом закуточке:

– Взрослей, юнкер! Запомни намертво – есть внешний круг осведомленности, а есть внутренний. И они никак не совпадают. Для внешнего тот же Берия – шпион. А для внутреннего – всего лишь конкурент в борьбе за власть.

– Но как же…

– А вот так же. И заруби себе на носу – за сто миль обходи политику. Ты опер. И можешь оказаться в центре любых событий. На меня посмотри. Подполковник центрального аппарата МГБ. И где оказался из-за этой чертовой политики? Начальником одного из самых задрипанных подразделений УР с понижением в звании. И ты не представляешь, как я счастлив.

– Почему?

– Потому что жив остался. А это удается далеко не всем…

Васина его слова тогда просто обожгли. Он всей душой верил в партию, она ведь зря решения принимать не станет. Но с приходом в милицию некоторые взгляды болезненно скорректировались. И слова Ломова заставили его надолго задуматься.

Впрочем, сейчас ломать голову над политикой у него не было никакого желания. Визит в Мавзолей был для него актом преклонения. Возникшие чувства были схожи с религиозными, хотя он и гнал от себя подобные аналогии. И просто испытывал воодушевление вместе с людьми со всего СССР, собравшимися в этой длинной очереди.

Еще он сходил в кинотеатр «Баррикады», бывший «Гранд Плезир», на Красной Пресне и посмотрел новый фантастический двухсерийный фильм «Тайна двух океанов» о путешествии суперсовременной подводной лодки «Пионер» и злых кознях врагов. Фильм был очень интересный – пару дней Васин пребывал под впечатлением.

Но, по большому счету, это был способ чем-то занять себя, чтобы не сойти с ума от ожидания. Его все время сверлила навязчивая мысль – лишь бы Заславский сегодня на Главпочтамте нашел письмо от Копача.

Еще приходилось выполнять отдельные поручения, которые слал Апухтин, но они много сил не отнимали. Сгонять в Генеральную прокуратуру и в МВД. Взять оттуда сведения. Переговорить с кем-то. Это было в радость, скрашивало ожидание.

Но основная работа – присматривать за Заславским и Главпочтамтом на улице Кирова.

В сером здании Главпочтамта с огромным гулким главным залом под стеклянным куполом Васин уже стал своим. Каждое утро специально допущенный к работе с органами сотрудник учреждения приносил почту на имя Заславского. И Васин ее внимательно изучал. Благо были специальные приспособления для вскрытия и запечатывания конвертов. Доверять дантисту он не собирался – у того на лице написано, что он со страху может выкинуть любой фортель.

Однажды утром, в тесной каморке Главпочтамта, Васин распечатал очередное письмо, пришедшее из Тульской области от некоей Н.И. Степановой.

«Жди в среду к полудню. Привезу посылку килограммов на двадцать от дяди Митрофана. Готовь буфет под банки».

Вот оно! Естественно, письмо не от какой-то мифической Н.И. Степановой. Весточка эта лично от Копача!

Дантист очень подробно поведал о формах связи и используемых шифрах. Среда – завтра. Но дату нужно корректировать со сдвигом на день. Это значит в четверг. Полдень – на два часа сдвигаем. Выходит четырнадцать ноль-ноль.

Васин поборол желание обсыпать письмо порошком, чтобы выявить отпечатки пальцев. На такой желтой шершавой бумаге они держатся плохо. А письмо еще пригодится. Хотя бы для проверки дантиста.

Чуть позже Васин из узкого окошка служебного помещения наблюдал, как Заславский забирает свою корреспонденцию. По договоренности, получив известие, новый агент должен был немедленно доложить. И готовиться к дальнейшей работе.

Ну, теперь подождем. Просигналит ли Заславский о том, что получил весточку от цыгана? Или будет играть в свою игру?

Приехав на Петровку, Васин расписал Гоше Панарину ситуацию. Опер из МУРа приободрился:

– Дело сдвинулось!

– Как думаешь, Заславский струсит? Или цинканет нам?

– Запуганный он и хитрый, – рассудительно произнес Панарин. – Со страху должен нас прокатить. Но по хитрости понимает, что мы его контролируем. Думаю, позвонит.

Но Заславский все не звонил и не звонил. Часики тикали. Вон, уже к трем часам подбираются.

Телефонная трель, даже когда ее ждешь, всегда неожиданно бьет по нервам. Да еще телефон в кабинете на столе у Гоши звенел так, будто хотел перебудить всю Петровку и выпрыгнуть в окно.

Гоша вздрогнул. Рука метнулась к трубке.

– Панарин слушает, – бросил он и тут же растянулся в приторной улыбке. – Ну, конечно, узнал, дорогой товарищ. Вас, да не узнать… Ну, конечно, он здесь. Весточку с нетерпением ждет… Ну, конечно, передам, сейчас. – Он протянул трубку Васину: – Вас, товарищ начальник.

В трубке послышался взволнованный голос Заславского:

– Таки наш нежданный гость с посылочкой чуть ли не в двери стучится.

– Что, письмецо прислал? – сочувственно осведомился Васин.

– Мелким и убористым почерком. Всего с пятью ошибками, но ему простительно.

– Пишет, когда на огонек заглянет? – спросил Васин.

– В четверг. В два часа.

Ну что, Заславский не врал. Значит, и дальше с ним можно работать.

– Ждите указаний. – Васин повесил трубку и поведал Гоше: – Все подтвердил. Сейчас наружное наблюдение бы за ним установить. Копач крученый, вполне может пораньше и в другом месте к нему заявиться.

– Резонно, – согласился Панарин. – С наружкой как всегда беда – не хватает на всех. Но, думаю, решим…

Глава 22

Неудивительно, что Васин был весь на нервах. Сказывалось ощущение близкого финиша. В сладких грезах представлялось, что вот приходит час и в его руках трепыхается неуловимый Копач. А потом звучал скептический голос рассудка: «Фигурант еще должен прийти. Его еще нужно взять. И при этом самому желательно не получить пулю или нож в бок!»

Гоша Панарин сдержал обещание и послал приглядывать за Заславским «Николая Николаевича» – так именуют оперативники наружное наблюдение. Ничего нового об их новом «добровольном» помощнике Васин из сводок наружки не узнал. Ну, дантист и дантист. Ну, какие-то странные контакты – так золотишком приторговывает, куда ему без мутных знакомств.

К предстоящим мероприятиям готовились основательно. Руководство ГУВД выделило приличную группу оперативников. Даже гаишников привлекли на случай, если Копач по привычке подкатит на машине как большой начальник.

К радости оперативников, на одной лестничной площадке с жилищем Заславского в ожидании новых хозяев пустовала квартира. Туда и въехала группа захвата.

По соседству, на втором этаже трехэтажного кирпичного дома, принадлежащего одной из контор Министерства заготовок, оперативники приспособили кабинет под наблюдательный пункт. Оттуда Васин отлично мог видеть заросший тополями двор и подъезд Заславского.

Близилась обещанная минута встречи старых партнеров. В груди у Васина было томительно и холодно. Сердце тревожно сжималось. Все сильнее и сильнее щелкали стрелки на казенных настенных часах оккупированного кабинета. Оперативник мысленно торопил время. Ему хотелось быстрее в бой.

Стрелки перевалили через цифру два… А потом и три… И так далее.

Вся многочисленная опергруппа терпеливо ждала до самого вечера. Но Копач так и не появился.

– Не, не придет, – махнул рукой Панарин, как будто все надежды обрубил.

– Интересно бы узнать почему? – угрюмо произнес Васин.

– Мало ли… Сниматься надо. И людей снимать.

– Наблюдателей до утра оставим. Может, Копач ночью припрется.

– Может быть. Но вряд ли… Ладно, оставим.

На Васина свалилось ощущение страшного обмана. Старый подлый фокус – ребенку протягивают конфету, а в фантике пустота. И тогда испытываешь глубокую обиду на весь мир. Прямо как сейчас.

В десять вечера по спецсвязи лейтенант дозвонился с Петровки до дежурной части Светогорского УВД. К телефону подозвали Ломова, тот ждал известий в своем кабинете.

– Ну что, студент? Взяли? – прокричал он в трубку.

– Ага. Дырку от бублика, – ответил Васин.

– Вот же, – Ломов помолчал. – Черт, а так хорошо начиналось. И кто виноват? А не Заславский ли схитрил?

– Это что, как в шпионских книгах? Должен был оставить знак, типа опустить занавеску, и не опустил. Вроде и перед милицией выслужился, и подельника от ареста спас. И для всех он хороший.

– Тоже вариант. Книжки эти не с потолка писались, – изрек Ломов. – Но маловероятно.

– А мне что теперь? Домой собираться?

– Ха, разогнался… А представь, что вкралась какая-то случайность. Поменял наш клиент свои ближайшие планы. Но награбленное карман тянет. И прибежит он к нашему мастеру клыков и резцов.

– Возможно, – без особого энтузиазма произнес Васин, которому надоела Москва, удручало невыполненное задание и страшно хотелось домой, к семье.

– В общем, ждем, – подытожил Ломов.

– Ждем, – безрадостно отозвался Васин.

Ну и дождались. Наружное наблюдение с дантиста сняли – наружка и так перегружена работой и не может топтать за объектом долго. Поэтому и прошляпили все на свете.

Через два дня Заславский шел домой проходным замусоренным двором Замоскворечья, где только кошки да крысы. И случайно напоролся на финку.

В общем, не зря он боялся Копача. Ох, не зря…

Глава 23

В кабинете начальника разбойного отделения МУРа и по совместительству бывшего пограничника атмосфера царила тяжелая. Оперативная работа – она такая, состоит не только из блестящих побед, но и из обидных поражений. Но оптимизма эта философия в настоящий момент не добавляла. Васин и Панарин ерзали на стульях. Вины они особой за собой не чувствовали, вроде все делали как надо, но результат получился удручающий.

– Теперь очевидно, что фигурант узнал о двурушничестве Заславского, – отметил майор.

– И не вынесла цыганская душа позора, – усмехнулся Гоша.

– Ну да, – кивнул Васин. – И наш заложник чести убит…

Что ему нравилось в милиции – Пушкина и Лермонтова здесь знали все и нередко цитировали.

– Вам весело? – зло осведомился начальник отделения.

– Черный юмор, – поморщился Гоша. – А так, конечно, мы по уши в дерьме. И главное, непонятно, где ошибочка вышла. Вроде операция была подготовлена тщательно. Аккуратненько, скрытно все перекрыли.

– И как же вас, таких скрытных и аккуратных, какой-то цыганский архаровец раскусил?

– Узнаем, только когда его поймаем.

– Долго мы его так ловить будем, – скривился майор. – А что тут самое мерзкое, знаете?

– Копач сейчас руки потирает, хохочет и своим подельникам втирает, как хитро оперов из МУРа провел и стукача на перо поставил, – с самоуничижительным удовлетворением расписал позорную картину Гоша.

– И на новое дело готовится, – продолжил мысль начальник отделения. – А мы его не остановили… В общем, проявили профессиональную непригодность, товарищи.

Да уж. Провал знатный. Мало того, что не взяли предводителя жестокой шайки, так еще и приобрели мокрушный висяк. Потеряли кандидата на вербовку, который мог ярко освещать преступную деятельность в сфере незаконного оборота драгметаллов и которого ОБХСС уже ждал в ряды своего негласного аппарата с нетерпением. А теперь как перед коллегами объясняться? И перед начальством? И перед Генеральной прокуратурой?

А еще совершенно непонятно, как утекла информация. С этим надо было разбираться срочно. Неперекрытая утечка – это всегда риск полного провала дела. Васину, кровь из носа, надо было понять ситуацию. И для этого требовался помощник…

Следующим утром лейтенант встретился на Пионерских прудах с Сашей Циркачом. Прогулялись по аллеям, на уточек посмотрели. Узнав о громком провале, агент только покачал головой:

– Господи боже мой! И берут же таких растяп на службу в органы!

– Слушай, не ворчи, – отмахнулся Васин. – И так тошно, а тут еще ты будешь нотации читать. Есть что сказать по делу? Как считаешь, на чем мы споткнулись?

– Как всегда, – развел Циркач руками. – Недооценили хитрость и предусмотрительность этого мокрушника.

– И как он проявил эту свою хитрость и предусмотрительность?

– Есть мыслишка.

– Какая?

– Да рано пока говорить, – протянул Циркач. – Надо кое-что проверить.

– Не темни!

– Да не темню я. Не хочу нагружать твою голову пустыми идеями. Завтра выскажу свои выводы, если они чего-то стоят.

Васин внимательно посмотрел на заупрямившегося Циркача. И махнул рукой:

– Валяй. Завтра на том же месте в тот же час.

После этой встречи на сердце у Васина было беспокойно. Все же надо было сразу выведать, что задумал Циркач. С другой стороны, личность он упертая, себе на уме, и не переносит мелочной опеки. Все это компенсируется виртуозностью его работы. Так что в душе у оперативника смешались надежда на агента с опасением, как бы тот чего не учудил экстраординарного или не сунул бы свою голову в пасть льву.

Поэтому, когда на следующий день он увидел вдалеке знакомую невысокую фигуру, фланирующую вдоль прудов, испытал облегчение и вместе с тем злость на себя, что поддался излишним тревогам и подозрительности.

– Здорово, молодой, – протянул Циркач руку.

– Здоров. Как успехи? – спросил Васин.

– Все точно, как в германской аптеке. Небольшое усилие мысли – и сокрытое пологом тайны открылось.

Настроение сегодня у Циркача было намного лучше, чем вчера, когда он узнал о печальном итоге операции. А в таких случаях он готов трепаться без перерыва на обед. Когда-то в детстве Саша мечтал стать конферансье, а для этого язык должен болтаться без усилий, как стяг на ветру.

– Ну что ты тут цену себе набиваешь в стиле старорежимной драмы и водевиля? Говори, что узнал, – раздраженно произнес Васин.

– Ну, слушай, – хмыкнул Циркач, но увидев, как глаза Васина зверски расширяются, лаконично и точно изложил свои похождения.

Выяснилось, что вчера он приоделся получше, нацепил на морду самую обаятельную свою улыбку, надел лайковые перчатки, чтобы скрыть татуировки, сунул папку с какими-то мусорными бланками под мышку и двинулся к месту, где еще недавно проживал несчастный дантист.

На лавочках во дворе трещали за жизнь вечные московские бабки, неиссякаемый кладезь местных сплетен, перемешанных с реальной информацией. Рядом с ними Циркач и присоседился. Важно продемонстрировал бумаги, сказал, что является мелким начальником по водоснабжению, обрадовал, что в дом скоро проведут горячую воду, чем вызвал у собеседниц живейший ажиотаж и доверие. Потом умело перевел разговор на местных жителей и, в частности, на сорок девятую квартиру. Мол, делал обход, стучался, но дверь не открыли.

– Там зубной техник жил, – замахала рукой сухощавая старушка в платке. – Его жулики на днях зарезали.

– Беда какая, – покачал головой Циркач. – А почему жулики?

– Так он, мил человек, сам тоже жулик был. Вот жулики жулика и упокоили, спаси Господь его душу.

– Ну, так и простых людей, бывает, убивают, – напирал Циркач.

– Не-ет, – вступила в разговор вторая бабушка. – На днях сама видела, как его милиция арестовывала. Потом отпустила. Время сейчас такое. Всех воров отпускают. И воровать дают. Вот при Сталине такого не было. При Сталине бы… Эх…

Но самое интересное Циркач узнал через минуту. К ним подошла третья старушка, по виду совсем деревенская и еще более говорливая. Узнав, про что речь, тут же возмутилась, что этот самый покойный «зубодранец» – так и сказала, прямо пуп земли, все им интересуются.

– Все – это кто? – спросил Циркач.

И бабуля выдала, что за день перед провалившейся операцией угрозыска на эту вот самую лавочку к ней видный такой мужчина подсаживался. Ему она поведала и про «зубодранца», и про милицию.

– То есть эти глазастые реликты разглядели, как мы повязали Заславского на квартире? – удивился Васин. – И как только умудрились?

– Да потому что нашумели с тем задержанием, – с досадой произнес Циркач. – Как носороги протопали по саванне. Говорил же, тихонько надо, нежно. А вы… Ну вот и итог.

– А у Копача, значит, привычка перед каждой встречей разведку местности производить, – задумчиво проговорил Васин.

– А почему, думаешь, он до сих пор на свободе? Потому что болен очень полезной для вора болезнью – паранойей. Она же – мания преследования.

– Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не наблюдают, – выдал Васин давно услышанную фразу. – Ладно. Переиграл он нас. Но дантиста-то убивать зачем?

– Потому что Копач волк-людоед. Он крови жаждет. Ему только повод дай. Уверен, он сейчас счастлив…

Глава 24

Перешагнув порог дома и обняв наконец жену и дочку, Васин испытал такой прилив счастья, который, казалось, может свалить с ног. Как же хорошо возвращаться к родным. Особенно после такой нервной командировки.

Он протянул Ксюшке приобретенного в Центральном детском мире большого полосатого тигра:

– Получи и распишись.

– Можно я получу сейчас, а распишусь потом, – сказала Ксюшка, – когда научусь.

– Годится.

– Он из Африки? – критически разглядывая своего нового плюшевого приятеля, осведомилась дочка.

– А ты откуда знаешь? – спросил Васин.

– Мама про Доктора Айболита читала. В Африке ужасно. Там крокодилы и Бармалей.

– Есть такое, – кивнул Васин.

– А мама говорит, ты тоже Бармалея ловишь.

– Можно и так сказать.

– Возьми меня в Африку. Возьми, возьми! – заканючила Ксюша, прижав к себе тигра.

– До Африки мне еще далеко. Но как только, так сразу.

– А можно сразу, а только – уже потом.

– Нельзя. Придется подождать.

– Ну вот. – Ксюша внимательно посмотрела на игрушку и со вздохом произнесла: – Не вернуться тебе скоро домой, полосатенький…

Васин с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться в голос, настолько серьезный вид был у Ксюшки.

– Обещаю, – продолжила она, теребя тигра, – если поеду в Африку, возьму тебя с собой.

Самое смешное, что через несколько лет это сбудется. Но это отдельная песня…

В кабинете следственно-оперативной группы лейтенанта встретили с показной невозмутимостью. Видя, что его ученик сам не свой, пришибленный, виноватый и даже деморализованный, Ломов только всплеснул руками:

– А давай вместе поплачем. Операция сорвалась. Фигурант ушел. Ну как тут не прослезиться?

– А чего хорошего-то, шеф? С таким скрипом телегу толкали в гору, и тут она обратно покатилась, – посетовал Васин, приземляясь на стул рядом с подпирающей потолок колонной. – К самому началу пути. Где новую волшебную зацепку теперь искать?

– Ты чаще музыку слушай. Как поется: «Кто весел, тот смеется. Кто хочет, тот добьется. Кто ищет, тот всегда найдет». Надо методично дорабатывать то, что недоработали.

– А что мы такого особенного недоработали? – скривился Васин.

– Ну, например, бандитский шофер Дюпель, – объявил Ломов. – По камере молчит. Раскаявшегося строит. Но врет ведь.

– А почему его не отпрессовать как следует?

– Подожди, – поднял палец Ломов. – Тут все намного интереснее. К нему на свиданку его марамойка записалась.

– Кто такая? – взбодрился Васин.

Ломов открыл свой толстый блокнот – вещь для оперативника такую же важную, как пистолет, нашел нужную страницу:

– Гражданка Саватеева Аглая Агафоновна. Говорит – жена.

– Он же не женат, – заметил Васин.

– Любая сожительница в глубине души считает себя женой.

– Ну и пусть встречаются.

– Пусть, – кивнул Ломов. – Только под нашим неусыпным контролем. Техники из КГБ подсобить пообещали. У них аппаратура есть…

Глава 25

Встреча любящих сердец, разлученных суровой реальностью, состоялась в комнате для свиданий СИЗО на следующий день.

Аппаратура у чекистов была отличная. Магнитофонная запись получилась чистая, каждое слово можно разобрать. Только вот слова эти были на редкость пустые и к делу не относящиеся.

По большей части голосила Аглая. Обвиняла благоверного, что он ей всю жизнь испортил, а она ему всю молодость отдала. Ну и прочие стандартные заходы обиженной женщины, которая песочит своего мужика, вызывая у него чувство вины, привязывая его тем самым к себе и собираясь песочить так весь остаток жизни.

Под таким напором вор Дюпель что-то жалобно бормотал в свое оправдание. При этом постепенно закипал, уже намереваясь дать отпор добрым русским матерком. Но чутко ощущавшая это Аглая тут же начинала сюсюкать, какой он хороший и как она его всю жизнь ждала.

– Но если тебе много дадут, ждать не буду, – припечатала она его на прощание.

И – ни слова о делах. И на волю маляву Дюпель с ней не передавал – за этим следили внимательно.

Хотя разговор и был бесполезным, Аглае все же навесили «хвост». Ломов заранее выписал задание на наружное наблюдение на два и более региона. Наткнулся, понятное дело, на волокиту и согласования, поскольку это межрегиональное мероприятие считается сложным и обставлено многими резолюциями и телеграммами. Но тут подключился Апухтин. Пользуясь своим авторитетом и некоторыми непарламентскими выражениями, он решил этот вопрос очень быстро. Так что в Московскую область воровская гражданская жена отправилась в сопровождении внимательных сотрудников наружки.

И опять – ничего интересного. Аглая села в поезд. Добралась до Москвы. А потом на электричке – к месту прописки, в поселок городского типа Дурдино.

Наружка в небольших поселках не работает, чтобы не засветиться. Но силами местного розыска удалось проконтролировать Аглаю. За последующие дни она ничего интересного не делала и ни с кем особенным не встречалась. Так, обыденная рутина существования продавщицы поселкового магазина.

– И тут у нас ничего, – резюмировал Васин на ежедневном совещании. – Как заколдованные эти цыгане. Все дорожки в итоге в тупик ведут.

– Надо сначала по этой дорожке до конца дотопать и убедиться, что там тупик. – Апухтин вынул из стола папку и протянул Васину: – Постановление на обыск домовладения гражданки Саватеевой. Дерзай. Разделяй. Властвуй. И изымай.

Васин взял папку и удовлетворенно кивнул. В успех этого обыска он особо не верил. Но хоть какое-то движение на фоне полного штиля.

– Завтра выезжаешь, – добавил Ломов.

Глава 26

Аглая была женщина дородная и для мужчин с определенными вкусами – наделенная очевидными достоинствами. Личико симпатичное, волосы кудрявые, белокурые. Вот только глаза злые. А откуда доброте взяться, когда в поселковом магазине с утра до вечера толчется народ, в том числе всякая разношерстная пьянь, вымаливающая чекушку в долг, а то и угрожающая? Тут нужно иметь здоровую злость и луженую глотку.

Устроившись на стуле за прилавком, Аглая прихорашивалась, глядя в круглое карманное зеркальце. За ее спиной располагались полки с крупами, консервами и «Московской» водкой – вожделенной добычей местной алкашни.

Лениво потянувшись и задев локтем огромный кассовый аппарат с вращающейся ручкой, Аглая раздраженно выматерилась. Вот на черта это металлическое чудище сюда поставили? Без него куда легче было. Особенно когда надо было запустить руку в кассу. Ну, слегка… Украсть? Да вы что! Позаимствовать и пересчитать должным образом. На то она и торговля.

Середина рабочего дня. Люди на работе или в поле. Можно одной побыть, отдохнуть от столпотворения. Правда, скучновато. Не с кем языками зацепиться или поскандалить, чтобы потом со всей ответственностью и полным правом причитать, как ей надоела вся эта пьяная сволочь.

Послышался скрип деревянных ступеней, в световой прямоугольник дверного проема легла тень. Ну и кого принесло? На языке уже было: «Шатаются здесь в рабочее время, а кто вкалывать будет?»

Но слова сами замерли на губах. Потому что в проеме возникла массивная невысокая фигура старшего лейтенанта Плющенко, местного участкового. Его Аглая побаивалась. Пару раз он ловил ее на обсчете покупателей и составлял протокол. А также регулярно гонял отсюда местных алкашей. Был он мужчина хоть и пожилой, но весьма серьезный. С ним просто так не побалакаешь и нрав свой необузданный не покажешь.

– Аглая, – благожелательно и вместе с тем строго улыбнулся участковый. – Ты здесь.

– А где же мне быть? – изумленно буркнула она.

– Вот и хорошо, – закивал Плющенко. – По поводу тебя из района звонили.

– Из какого такого района? – напряглась Аглая.

– Из райотдела милиции.

У нее внутри будто что-то сжалось. Продавщица обиженно вскрикнула:

– А я при чем?

– Тебе лучше знать. Ты это, вечерком дома будь. К тебе с обыском следователь придет.

– Что?! Да что это такое делается? Да я копейки чужой в жизни не взяла! Все в кассе всегда сходилось! А тут – с обыском. Ох-х, – Аглая схватилась за сердце.

– Да не бойся ты, – раздраженно отмахнулся участковый. – Не по твою душу приезжают.

– А по чью?

– Да полюбовничек твой, тот, татуированный, начудил где-то. Вот решили и тебя проверить.

– А обыск зачем? – Аглая немного успокоилась.

– Ну, а как ты хочешь. Положено. Порядок должен быть… Ладно, некогда мне с тобой языком чесать. Протокол на Гуляеву надо составлять за самогонку.

– Давно пора, – искренне одобрила Аглая меры против конкурентки, сманивающей клиентуру своим вонючим самогоном.

Участковый козырнул и удалился – неторопливо и чинно, как положено власти…

В это время Васин пил ароматный чай, которым его поила пенсионерка Алимова. Жила она дома одна. Дети разъехались, муж в войну погиб под Варшавой. Жить было бы совсем скучно, если бы не участковый с его участием.

– Ты пей, сынок, пей, – пенсионерка погладила ладонью горячий самовар и пододвинула гостю розетку с вареньем. – В городе такого чайку не отведаешь. Травки сама собираю.

– Спасибо, – вежливо улыбнулся Васин.

Уютно и чистенько было в этом типично русском домике в три окна, с затейливыми наличниками. Чай был и правда хорош. Но мысли у оперативника были заняты совсем другим. Он смотрел на покосившийся двухэтажный дом на той стороне улицы. На обширный, огороженный штакетником двор, где росли яблони и возвышалась покосившаяся будка туалета. Там царила суета, бегали дети, женщины покрикивали на них. Сушилось белье на веревках. В общем, сельская идиллия.

– Вздорные люди. Пьяницы. И Аглая без царя в голове, – пояснила пенсионерка. – Но все же жалко их. Непутевые, но вроде не злые. Так что слишком-то их не обижайте.

– Не будем, – заверил Васин.

Вскоре в доме появился слегка запыхавшийся участковый.

– Ну как? – напрягся оперативник.

– Да все нормально. – Плющенко присел за стол, хозяйка быстро поставила перед ним чашку с блюдцем.

– Уверены, что придет? – напирал Васин.

– А куда она денется. А мы пока чайку фирменного отведаем, – участковый потянулся к заварному чайнику.

– Отведай, Николай Антонович, отведай, – засуетилась пенсионерка.

Дом, на который напряженно смотрел Васин, был наполнен родней Аглаи Саватеевой. Там жили ее братья, тетки, племяши. Дом считался многоквартирным, у каждого звена обширного семейства имелась своя комната. Получалось этакое шумное и очень тесное семейное общежитие.

Когда Васин встретился вчера с участковым в райотделе и предъявил постановление об обыске, тот только почесал макушку:

– Трудно там обыск чинить. Народу много. Спрятать можно хоть целый артиллерийский склад. Да и крик поднимут. Дети да бабы. Сопли, подгузники, простыни. Свиньи в загоне во дворе. Так что обыск там дело, конечно, нужное, но не слишком перспективное.

– Это как? Не обыскивать, что ли? – недовольно осведомился Васин, решивший, что участковый начинает увиливать.

– Обыщем, конечно, – заверил тот. – А вот найдем ли?

– И что вы предлагаете?

– Да есть один фокус, – улыбнулся участковый.

Теперь они этот «фокус» и проделывали.

– А вот и Аглаюшка, – заметил Плющенко появившуюся в конце улицы стремительную женскую фигуру. – Бежит, красавица.

Теперь главное не попасться ей на глаза. Сотрудники милиции отступили в глубь дома, чтобы ненароком не мелькнуть в окне – тогда вся комбинация рухнет.

Аглая заскочила в калитку. Шлепнула по мягкому месту пробегающую мимо племянницу, которая с детской энергией едва не сбила ее с ног. И двинулась в дом.

Еще минут через десять она появилась на пороге, держа в руках холщовый мешок. И направилась по улице бодрым шагом, страшно озабоченная.

Тут-то и преградил ей дорогу участковый Плющенко. Женщина, увидев, выпучила глаза и выронила из рук мешок.

– Аглая, ты чего не на работе? – укоризненно произнес старший лейтенант.

– Перерыв у меня! – отмахнулась женщина.

– Твой перерыв давно закончился. Нарушаешь трудовую дисциплину? Так, а что у нас в мешке?

– Не знаю! Не мое! – не нашла ничего лучше, чем откреститься от ноши, обескураженная Аглая.

– А зачем тогда тащишь?

– Не знаю, – Аглая всхлипнула. – Выбросить хотела.

– Ну, Аглая, тебе твой сиделец за это спасибо не скажет.

Потом была просторная комната в односемейном доме-общаге. При понятых развязали мешок. В нем нашелся почти новый фартовый пиджак в клетку, с ватными плечами и накладными карманами. Васин встряхнул его и обшарил. В боковом кармане лежал золотой браслетик, украшенный разноцветными камнями.

– Ого! Браслетик Долмачев вам подарил? – спросил Васин. – Или просто подержать попросил?

– Подарил, – всхлипнула Аглая, изваянием замершая на венском стуле посреди комнаты. От ее хваленой торгашеской наглости не осталось и следа.

– А вы от греха подальше решили спрятать, – напирал оперативник.

– Ну да-а-а, – женщина взвыла.

Васин припоминал, что подобный браслетик числился с одного из налетов, кажется, в Пензенской области.

– А это что? – оперативник извлек из мешка бумажную папку с документами.

– Да это мой скаженный оставил как-то, – Аглая опять всхлипнула. – Не знаю, что это и кому нужно.

Васин пролистнул документы. А это уже интересно. Путевые листы. Товарные накладные. С подписями и печатями…

Глава 27

Когда Дюпеля под конвоем привели из камеры в кабинет следственно-оперативной группы, руководители попросили Васина погулять. Нечего создавать суету в такой почти домашней пьесе, как допрос.

В комнате остались Апухтин, который лениво листал материалы дела, и Ломов, сидящий на краешке стола и смотрящий на подконвойного с добрым ленинским прищуром.

– Присаживайтесь, – поднял глаза на бывшего шофера банды следователь. – В ногах правды нет.

– А ее вообще нет. – Дюпель вздохнул, уселся на жесткий стул, вытянул больную ногу и принялся массировать колено.

– Вы не правы. Сегодня у нас день правды. Так, товарищ майор? – повернулся к Ломову следователь.

– Истинная правда, – кивнул тот. – А за ложь сегодня будем бить. И очень больно.

– Ну я же всю правду вам как на духу! Я же не вру, – засуетился Дюпель.

– Уверен? – Ломов рассусоливать не стал, поднялся, подошел к допрашиваемому, навис над ним всей своей могучей фигурой, а потом резко выбросил вперед руку.

Дюпель втянул голову в плечи, ожидая удара. Но вместо этого увидел перед собой раскрытую ладонь оперативника, на которой лежал золотой браслет.

– Это твоя доля? – спросил Ломов. – Или скрысил от товарищей по разбойному цеху?

Дюпель завороженно глядел на браслет, не в силах ничего сказать.

– А чего тут спрашивать. – Ломов кинул браслет на стол. – Вещичка с трупа. Значит, ты и убил. А это вышка, однозначно!

Дюпель подскочил на стуле, попытался встать, но Ломов могучей рукой толкнул его обратно. И прошипел угрожающе, давя уголовника первобытной энергией справедливой ярости, которая распространялась от него волнами:

– Все! Как на духу! Соврешь хоть раз – тогда точно стенка! А для начала по камере все узнают, что ты крыса! И Копач узнает!

– Все, как на духу, – повторил Дюпель.

– Почему сразу не начал с этого?

– Боялся, что за чужие дела отвечать заставят!

– Давай сперва с твоими разберемся.

И начался допрос, наполненный откровениями, завываниями и жалобами на тяжелую долю и голодное детство.

Васин, точивший лясы с миловидной секретаршей в соседнем кабинете канцелярии областной прокуратуры, видел, как бандитского шофера, выжатого как лимон, на подкашивающихся ногах, вывели из кабинета. Сразу за порогом тот споткнулся и упал на пол.

– Встать! – крикнул конвоир, кладя руку на кобуру, готовый к любым фортелям задержанного. Второй конвоир тоже напрягся.

Держась за стенку, Дюпель с трудом поднялся, покорно сложил руки за спиной и поплелся по коридору.

– Мне пора, Лизочка, на ратное дело, – хмыкнул Васин и подмигнул секретарше.

В кабинете старшие товарищи обсуждали результаты допроса.

– Интересно, на этот раз он все выложил? – задумчиво произнес Ломов. – Или опять виляет, как килька в море.

– Сто процентов – все, – заверил Апухтин. – Меня тут не проведешь.

– А, проведешь не проведешь, – досадливо махнул рукой Ломов. – Что-то у нас хватка слабеет. С самого начала не додавили его. Время потеряли. А нужно было прессовать от души.

– Он тогда бы окончательно замкнулся, – сказал Апухтин.

– Ну так разомкнули бы. Уж это мы умеем!

– Не стоило торопиться, – примирительно произнес Апухтин. – Доработали – и хорошо. Всему свое время.

Васин, слушавший этот диспут, сгорал от нетерпения. Наконец, вставил свое слово:

– Сказал этот служитель баранки, где Копача искать?

– Нет, – покачал головой Ломов. – Но дал полный расклад по одному убийству, где он участвовал.

– И все? – разочарованно протянул Васин.

– И еще сказал, куда вещи кровавые скинули, – добавил Апухтин.

– И куда? – с интересом вопросил Васин.

– Во Владимирской области сараюшка в лесах затерялась. Там все и лежит. Добрых молодцев ждет.

Выяснилось, что у Дюпеля первым лихим делом в банде был налет на дом священника в Московской области, еще пять месяцев назад. Для этого он прибыл во Владимирскую область. Там у банды было целое хозяйство – сараи, склад. В одном сарае стояла полуторка «ГАЗ-АА». В другом лежало разное барахло.

Отработали дом священника и церковь. Взяли много чего – целую машину загрузили. А в процессе под шумок Дюпель подрезал для дамы сердца браслет. Нет более позорного занятия в воровском мире, чем укрывать от корешей добычу. Там за такое попрание законов обычно убивают.

Золото Копач всегда забирал с собой. Говорил, что сыплются на таких вещах, поэтому его лучше перелить в слитки и сбыть по надежному каналу. Церковные вещички привезли в тот же сарай. Там и машину оставили. Заработал Дюпель тысяч семь за тот лихой вояж – очень хорошие деньги.

На допросе он заявил, что деньги пропил и прогулял. Но видно было, что врет. Скорее всего, закопал где-то. Тут его до упора давить не стали, а то совсем с ума сойдет от горя.

Адреса тех сараев он знать не знал. Но запомнил дорогу и готов ее показать.

– Ну что, практикант, поедешь искать этот сарай, – объявил Ломов.

– А не вранье это? – встревожился Васин. – Может, Дюпель просто хочет улизнуть? Или его подельники отобьют по дороге?

– Да ладно нагнетать, – махнул рукой Ломов. – Хотя может быть все. Так что конвойников я подберу надежных. И сам с тобой поеду. Договорились?

– Договорились, – довольно кивнул Васин.

С Ломовым оно как-то спокойнее. Это примерно как взять в сопровождение танк…

Глава 28

Автофургон и «Победу» с синей полосой и надписью «милиция» планировалось гонять несколько сот километров. Наверное, зам по тылу УВД бился головой о стену от такой расточительности, когда каждый грамм бензина на счету, а транспорта практически нет. Но со старшим следователем Генпрокуратуры не поспоришь.

Провожал колонну в дорогу тыловик сам лично. Долго втолковывал шоферам, чтобы те были рачительными, экономили топливо, берегли технику. Не дай Бог на загородных колдобинах повредят подвеску или еще что, и вообще…

Выехали в четыре утра. Пока выбрались из области, время уже подошло к обеду.

А потом сошли с трассы. И началась русская «сельская идиллия». Бесконечной чередой пробегали мимо колхозные поля, леса, села, небольшие города. Белели и золотились куполами знаменитые владимирские церквушки. Изредка дороги были асфальтовыми, но чаще проселочными, разбитыми гусеницами тракторов.

– Губернатор Салтыков-Щедрин говорил, что у России две главных беды – дураки и дороги, – заявил Ломов, когда «Победа» подпрыгнула на кочке, а потом едва не увязла в грязи.

– Хи-хи, – угодливо засмеялся Дюпель, плотно зажатый между Васиным и конвоиром на заднем сиденье.

Мотались по проселкам черт-те сколько. Дюпель с деловым видом указывал то направо, то налево. Ему нравился сам процесс – давать указания «легавым». Вот только к цели они не приближались. И шло бесконечное: «Вернемся назад… Тут мы чуток заблудились… По-моему, дорога вела туда. Не ведет? Ну, значит, нам надо вернуться на десять километров назад».

С экономией бензина как-то сразу не заладилось, зато все нормально будет с перерасходом. Водители уже начинали ворчать, но пока что под нос и без особой надежды на понимание. Ведь понятно же было, что кататься они меж этих деревень, лесов и полей будут до той поры, пока не найдут то, что надо. Или пока не убедятся, что у Дюпеля девичья фамилия Сусанин.

После очередного загиба Ломов приказал остановиться. Повернулся к съежившемуся Дюпелю и угрожающе-ласково поинтересовался:

– Думаешь, терпение мое бесконечно?

Тот ничего не ответил, только испуганно икнул и потупил глаза.

– В общем, так, склеротик, – определил Ломов. – Или мы найдем схрон, или один брехливый воришка погибнет при попытке к бегству.

– Найдем! Найдем! – затараторил Дюпель. – Сейчас направо поворот. Точно помню!

Стимул сработал. Действительно, вскоре на пути показался поселок. По его окраине рядами шли хозяйственные строения и сараи с увесистыми амбарными замками, которые охранялись сторожем с берданкой.

Сторож, вскинув оружие, поднял крик, что никого без начальства к имуществу не подпустит, будь хоть милиция, хоть сам черт в ступе. Пришлось ехать в сельсовет.

Председатель – пожилой мужичонка с окладистой бородой – аж подпрыгнул, увидев официальную делегацию. Узнав, о чем речь, пояснил, что те два сарая арендует у колхоза заготовительная артель. И что без их разрешения внутрь он пустить никого не может. Тем более что и ключей у него нет.

– Вы всерьез считаете, что это нас остановит? – усмехнулся Ломов.

Председатель только развел руками и покорно произнес:

– Воля ваша. Бесчинствуйте!

Бдительного сторожа убрали с глаз долой. Ломов монтировкой сорвал амбарные замки.

Один сарай был пустой. Там лежали дырявые канистры и витал остаточный запах бензина. Значит, машина здесь и правда была.

Второй сарай… а вот там оперативников ждал сюрприз. Не сарай, а полная чаша. Штабелями лежали иконы. Ящики с церковной утварью. Поповские ризы. Купальницы для крещения детей. Хоть Копач и твердил все время, что сыплются на вещах, но все же ими не брезговал. Видимо, были у него какие-то надежные источники сбыта антиквариата.

– Оно, – поняв, что жить будет, Дюпель засиял улыбкой. – Здесь все и хранили.

– На месте все похищенные вещи? – спросил Васин, взяв в руки и разглядывая старинную почерневшую икону с ликом святого Николая.

– Да где там на месте, – вздохнул Дюпель. – Тут добра в два раза больше было.

– Они же не дураки, – кивнул Ломов. – Понимали, что водитель рано или поздно все расскажет. Забрали отсюда машину. И вещи самые ценные. А то, что не влезло и не представляло особой ценности, оставили…

Оставили вещей бандиты прилично. Уйма времени ушла на составление протокола. Милицейский фургон загрузили под завязку.

Заодно Ломов допросил председателя сельсовета. Главный вопрос был: что за артельщики тут окопались?

– Да все, как положено, – разволновался бородатый председатель. – Бумаги с печатями предоставили.

– Да, это они умеют, – кивнул Ломов.

Бумаги изъяли. Председатель тщательно описал «артельщиков». В одном из них без труда угадывался Копач.

– Засаду оставлять бесполезно, – постановил Ломов. – Их теперь здесь на пушечный выстрел не будет.

– Опять идем в тупик? – угрюмо произнес Васин. – Бодрым ходом и с песнями?

– Э, нет, – Ломов похлопал по портфелю, куда спрятал изъятые документы. – Есть кое-какие соображения…

Глава 29

По советским дорогам грузовики просто так не катаются. Мало того, что любой рейс сопровожден массой бумажек – путевые листы, накладные на груз и прочее, так еще, если возвращаешься порожняком, автомобильные контрольные службы могут заставить взять попутный груз, чтобы не жечь государственный бензин попусту. Иначе далеко не уедешь.

Банда Копача постоянно пользовались автотранспортом, в основном грузовым, что позволяло ей тащить приличные объемы барахла. Действовали грабители свободно и колесили, где хотели, а все потому, что имели возможность выправлять нужные бумаги.

Их-то и нашли в папке, изъятой у Аглаи. Похоже, бандиты собирались использовать Дюпеля долго, поэтому именно ему и передали документы на будущее. А он оставил их из воровской параноидальной предусмотрительности у своей подружки.

Некоторые бумажки были с печатями и реквизитами. Оформленные по всем правилам. И принадлежали они товарно-сырьевой базе Роспотребкооперации в городе Шуваловске. Очень богатая организация. Множество работников. Автотранспорта. Огромный товарооборот.

Бланки и печати были подлинные. Это означало, что в запутанных лабиринтах этой конторы у бандитов был надежный сообщник.

Интересно, что среди изъятых в сельсовете документов «артельщиков» также фигурировали бумаги с печатями все той же Роспотребкооперации.

По возвращении, выложив перед следователем изъятые бланки, Ломов объявил:

– Пора нам выявлять жучка-короеда, который в Шуваловской потребкооперации завелся.

Апухтин, пролистнув бумаги, кивнул:

– За него и уцепимся. Когда найдем.

– А как искать? – спросил Васин. – Думаю, доступ к этим документам немало народу имеет.

– Да ладно, студент, – хмыкнул Ломов. – Главное, есть из кого выбирать. А как выбрать – дело техники.

– Да, тут опыта еще со времен НКВД у тебя хватает, – кивнул следователь.

– Даже с избытком, – хмыкнул Ломов.

– Помнишь того агента абвера в Управлении железной дороги? – мечтательно улыбнулся волнительным воспоминаниям Апухтин.

– Стаценко? Забудешь такого! Удачно, кстати, сработали.

– Справились. И ничего. И тут справишься. Тряхнешь стариной, – подытожил Апухтин. – В общем, коллеги, оформляйте командировку. И прямо завтра же скорым поездом – в Шуваловск.

– Будет сделано, – кивнул Ломов и обернулся к Васину: – Давай так. Я сейчас в канцелярию, документы выправлю. А ты двигай домой. Обрадуй Инну новой отлучкой от семьи…

Инну Ломов знал хорошо. Его жена работала врачом в городской больнице номер три, где Васина была медсестрой. Между женщинами сложились теплые дружеские отношения, так что они имели возможность в свободное время перетирать мужьям косточки и обмениваться сплетнями по разному поводу.

– Ох, достанется же тебе на орехи, путешественник, – усмехнулся Ломов с доброй иронией.

– Нет, – возразил Васин. – Не достанется. Инна понятливая.

У Инны на самом деле было принципиально важное качество для офицерской жены. Она могла спорить, демонстрируя скептицизм и неудовольствие по второстепенным вопросам. Иногда язвительно и довольно больно колола Васина за то, что тот забыл купить молока или хлеба. Но никогда не говорила ни слова против служебных дел мужа. «Так надо» – это было для нее святое. С этим «так надо стране» ушел на фронт отец, хотя мог остаться по брони. С этим «так надо людям» надрывалась на заводе в войну мать, теряя здоровье. Эти слова были святыми.

Васин часто вспоминал, как попал в МВД по комсомольской путевке. Он любил завод, свою работу, свой станок, коллектив. Но на бюро райкома ему сказали: «Это надо партии». И направили на работу в милицию.

Получив первую зарплату, принес ее жене. Она спросила: «Это аванс?» Он объяснил, что в милиции платят раз в месяц. У постового милиционера зарплата была шестьсот рублей – как раз чтобы не помереть с голоду. На заводе он получал почти в три раза больше. Но ведь ему поручили. Ему доверили. А деньги… Ну он же советский человек, чтобы мерить все на деньги.

– И зачем такая работа? Как жить-то? – грустно спросила Инна.

– Пойми, так надо. Не мне – партии, стране.

Она только вздохнула:

– Ну что ж. Не всем в меха и атлас одеваться. Проживем как-нибудь.

Вот такая у Васина была жена. И он страшно гордился ею и считал, что вытащил счастливый билет в лотерее жизни. Ему прямо по сердцу ножом, когда он вынужден был ее расстраивать. Но тут уж ничего не поделаешь – такая работа у опера.

– Вот, – Апухтин полез в стол и вытащил коробку «Шоколадный набор „Красный Октябрь“». – Передай подарок будущей следовательнице. В знак сотрудничества.

– Но как же? Они же столько стоят! – смутился Васин. – Я не могу.

– Ой, да не делай мне смешно, товарищ Васин. Это из моего прокурорско-генеральского спецпайка. Я конфеты не ем. А вот твоей Ксюше сладкое требуется, чтобы мозг развивать. Следователю он необходим, – хмыкнул Апухтин. – Хотя не каждому, конечно.

– Спасибо, – кивнул Васин, все еще чувствовавший себя неудобно.

Конфеты он взял. И отправился домой, к семье. И там в очередной раз убедился в том, какой мастер психологических ходов Апухтин.

Инна, только что вернувшаяся с работы и не успевшая еще переодеться, удивилась, что муж сегодня дома так рано. А услышав, что он опять уезжает неизвестно насколько и куда, пригорюнилась. Но тут Васин сделал ход конем и вручил Ксюшке коробку конфет со словами:

– От дяди Исая.

После той встречи в парке Ксюша следователя зауважала и постоянно спрашивала, как он и не сильно ли гоняет папу.

При виде коробки конфет, которыми ее редко баловали по причине вечной экономии денег, дочка залучилась таким искренним счастьем, что у жены моментально выправилось настроение.

– Положи на полку, – строго велела Инна. – Буду тебе по одной выдавать.

– А по две? – хитро посмотрела на нее Ксюша.

– А как заслужишь.

– Я уже заслужила! Мне же их подарили.

– А я их распределяю. Возражения?

Ксюша только вздохнула. При всей своей кипучей энергии родителям она не противоречила.

А Васин собирал чемодан. Через день они с Ломовым уже были в Шуваловске.

Глава 30

В углу густым голосом диктора столичного радиовещания вещал репродуктор:

«Председатель Верховного Совета СССР Климент Ефремович Ворошилов принял находящегося в Москве по приглашению советского правительства Генерального секретаря ООН Хаммершельда»…

«Широкие круги польской общественности с огромным интересом и удовлетворением встретили Постановление ЦК КПСС от 30 июня 1956 года „О преодолении культа личности и его последствий“. В цеховых партийных партгруппах устраиваются его коллективные читки. Трудящиеся отмечают: „Мы видим в этом огромную силу братской КПСС, которая всегда руководствуется в своей деятельности учением марксизма-ленинизма“».

Ломов резко поднялся и выключил радио:

– Вот так пилим сук, на котором сидим! Паны нам это постановление еще не раз припомнят… Ладно, хорош бездельничать, студент. Работать надо.

Ломов матерился с того момента, как позавчера прочитал это Постановление. При этом отметил с горечью: «Ну все, теперь все шавки начнут пинать мертвого льва».

Сказать, что этот документ явился шоком для народа, – это не сказать ничего. Каково было простому человеку узнать, что ими столько времени управляли грубиян Сталин и банда Берии – так там дословно было сказано. Но все это цветочки по сравнению с секретным докладом Хрущева на ХХ съезде партии. Его в Советском Союзе мало кто читал, но наслышаны были все. Но и того, что просочилось в народ, хватило, чтобы в Тбилиси в марте этого года прокатились массовые беспорядки, в которых участвовало большое количество трудового народа, в том числе и партийного. Разгонять их пришлось с помощью армии, погибли более десяти человек.

Васин пододвинул к себе раскрытую папку. Чихнул так, что голова закружилась. От обилия бумаг на него всегда нападал чих и слезились глаза. А этих самых бумаг, которые постоянно несли в кабинет, были горы. Порфирий на своей шкуре прочувствовал, каково это быть настоящей канцелярской крысой.

Командировка грозила затянуться не на одну неделю. Для начала требовалось углубиться в дела Шуваловской потребкооперации. Притом аккуратно, чтобы не привлекать внимания. Для этого нужна была легенда.

Эту проблему решил Апухтин. По его звонку и настоятельному требованию председатель облисполкома назначил внеплановую проверку местной организации Роспотребкооперации по линии народного контроля и охраны труда. В группу из пяти человек были включены два ревизора, которых доселе никто не видел. Якобы прибыли по обмену опытом из соседней области.

Этим двоим выделили небольшой кабинет рядом с канцелярией и бухгалтерией. И псевдоревизоры Ломов и Васин погрузились в изучение бумаг.

Ломов критически окинул взором очередную гору папок.

– Учись, студент, пока профессор жив, – с этими словами он подтянул к себе «личное дело» очередного работника организации.

Уже который день майор натаскивал Васина на предмет выявления «вражеского агента в учреждении». Четко и ясно разъяснял, по каким критериям сужать круг лиц.

Папки с кадровой документацией – это главный источник информации. Из нескольких сот работников особое внимание – судимым, закоренелым правонарушителям. Это агент абвера или ЦРУ обязан вести безупречную жизнь и верноподданно ораторствовать на профсоюзных собраниях. Бандиты же ищут подручных среди социально и психологически близких. То есть среди всякого уголовного сброда и маргиналов.

Отдельная категория – те, кто имел отношение к перевозкам и документации. А еще – те, кто был допущен к печатям. И кто по долгу службы ошивается рядом с людьми, имеющими этот доступ.

– Можем, конечно, кого-то просмотреть, – говорил Ломов. – Человек улицу метет метлой, а краля его печати ставит в приемной директора. Но это уже следующий этап. Более глубокий. Принцип такой – от простого к сложному. Сперва проверяем то, что лежит на поверхности.

Заодно Ломов показал уровень владения важнейшим инструментом оперативника – искусством общения с людьми. Пара дней – и он уже здесь свой человек. Знает каждую бухгалтершу, каждую машинистку и делопроизводителя, а заодно и их начальников. Со всеми перекинется добрым словечком, сделает комплимент, похвалит, вызовет на откровенность. И ненавязчиво повернет разговор так, что ему расскажут все сплетни конторы, а заодно дадут характеристики сотрудников, их явных и тайных делишек и пристрастий. Среди этого словесного мусора обязательно найдется зерно истины. Васин прямо любовался, как органично это получается у шефа, споро и эффективно.

И так «ревизоры» обаяли всех, что сердобольные сотрудницы бухгалтерии стали заваривать им чай и приносить булочки из буфета. За что Ломов исправно откупался конфетами.

Вечерами командированные в разных условленных местах встречались с Пашей Тимофеевым, местным оперуполномоченным городского розыска. Передавали ему поручения о проверке отдельных лиц по архивам УВД и запросы в Москву. Взамен он информировал их о результатах по предыдущим запросам и сообщал новости по делу.

Дни шли за днями. Вот уже неделя пронеслась, июль начинается.

Однажды вечером Ломов и Васин совещались у себя в гостинице «Юбилейная». Номер был двухместный, со всеми удобствами. Кроме кроватей там имелся еще круглый стол со стульями. На столе стояли казенный графин и граненые стаканы. А еще в комнате были тумбочки, письменный стол с настольной лампой с ярко-оранжевым матерчатым абажуром. Вся мебель и паркет были на редкость скрипучими, так что невозможно было шевельнуться, чтобы не вызвать симфонию скрипа.

Ломов, подводя итоги рабочей недели, объявил:

– Итак, результат наших псевдонаучных изысканий – семь кандидатов в активе.

– Ну да, – хмыкнул Васин. – «Семеро смелых» – фильм такой был. Эти семеро имели доступ к документам и возможность их достать.

– Ну, смелый, положим, там один. А вот кто именно? – Ломов вытащил из портфеля папку с тесемочками, извлек из нее список с этими семерыми. Положил перед собой на круглый стол. Вооружился красным карандашом и стал вычеркивать лишних.

– Фадеев Игорь Валентинович, завканцелярией. Не тот человек. Психологически неспособен на подобные фокусы… Валентинова и Проклова. Это канцелярские иезуиты, для них бумажка – святое. Громов и Серегина – запуганные, дисциплинированные, законопослушные до потери пульса. Тоже не годятся.

– Если только они не нацепили маски.

– Ой, юнкер. Ну не умничай. Какие маски? Мы ищем обычного человека. Возможно, хитрого, но вполне заурядного, а не народного артиста РСФСР. Пора уже людей научиться чувствовать. Чай, не совсем салага.

– Как бы они нас не почуяли, – вставил шпильку Васин. – И теперь притворяются.

– Не усложняй… Так, и что остается?

– Два человека.

– Это кто-то из этих двоих и есть, – напротив нужных фамилий Ломов поставил восклицательные знаки. – Готов поклясться на Коране.

– Почему на Коране, шеф? – изумился Васин.

– Потому что за язык зацепилось, – хмыкнул Ломов.

Итак, двое. Губанов Артем Иванович из отдела закупок. Мутный тип, ранее приговоренный за мелкие хищения к исправительно-трудовым работам и вернувшийся в лоно родного коллектива. Двадцать девять лет. Недавно ловили его за руку на мелких нарушениях, корысть не доказали, выгонять не стали. Злоупотребляет спиртным. Одевается в дорогие костюмы. Он будет кандидатом номер один. Очень уж подходит для роли «крысы» по психологическому портрету.

Жиганов Игнатий Аполлинарьевич. Экспедитор. Не судим. Хитер и изворотлив. Возраст немаленький – тридцать пять лет. Хвастался, что в нем течет цыганская кровь. Но сам вроде не цыган. Ходили слухи, что причастен к мелким финансовым фокусам, но за руку не ловили. Три года назад подозревался в скупке краденого, но соскочил, не доказали. Имеет некоторые связи с местным криминалитетом и порой шастает по всяким притонам, где гордо именуется Жиганом. Авторитетная кличка для мелкого шныря. Интересно, есть для нее причины?

– И как колоть их будем? – спросил Васин. – Повестку в УВД выписывать?

– Что, на испуг хочешь взять? – усмехнулся Ломов. – Мол, нам все известно, колись, бандитский выродок.

– Хотя бы.

– А не поколется? – прищурился Ломов. – Тем более мы не знаем, кто из них двоих.

– Тогда наружку за ними выписать.

– Сколько ты их таскать будешь? Больше десяти дней Николай Николаич не топает, только при совсем уж исключительных обстоятельствах. А мы можем и месяц прождать, и два. Пока Копач не нарисуется. А если у них связь через какой-нибудь почтовый ящик?

– И что вы предлагаете? – приуныл было Васин.

– Сашу Циркача надо звать.

– И что он сделает? Какой план?

– Самый тупой и прямолинейный, – засмеялся Ломов…

Глава 31

Васин аж залюбовался картиной, когда в гостинице «Центральная» увидел вольготно устроившегося Циркача. И номер у него был одноместный, где мебель не скрипела, а потолки – высокие и с лепниной, и сам агент выглядел настоящим франтом. Одет в дорогой пиджак, «колесики со скрипом» – то есть такие лакированные ботинки. Шляпа фетровая на вешалке висит. Держится как граф. Видно, что человек денежный и деловой. Ну, собственно, так и было задумано.

– Хорошо окопался, – оценил Ломов, присаживаясь в кресло. – У нас хоромы попроще. И выглядишь ничего. Богато.

– Так это вы в командировке. А я на гастролях, – хмыкнул Циркач. – И это реквизит.

– Цирк зажигает огни, – кивнул Ломов.

– Михаил Семенович, слышится мне в ваших словах упрек. Не томите мою и так истомленную душу. От этого не будет легче ни вам, ни мне, ни душе. Говорите напрямую.

– Потрясающий словоблуд. Даже у меня так не получится, – хмыкнул Ломов.

– У нас в цирке все такие. Мастера арены и любимцы публики… Но это все лирика, уважаемые начальники. Кого трясти будем? – деловито осведомился Циркач, глядя на своих кураторов.

Ломов изложил диспозицию, а также стратегические и тактические планы.

– Сделаем, – подумав, заверил Циркач. – Непременно предоставлю злыдню возможность пожалеть, что он встретил меня в роковой час.

– Только аккуратнее, – произнес Ломов. – Фигурант на банду работает. Значит, не так прост.

– Ах, нет нужды учить тех, кто и так научен суровой жизнью.

– Тогда работай. – Ломов положил на стол папку с фотографиями фигурантов.

Первым отрабатывали Губанова. Был он не женат. Проживал в общежитии ткацкой фабрики, где отличился общительным характером и склонностью к употреблению спиртного в компании соседей. Одним из его постоянных собутыльников был рабочий ткацкой фабрики Анатолий Иванов, ранее неоднократно судимый. В местном уголовном розыске он был известен как агент Беспалый.

Однажды вечером Беспалый вооружился бутылкой «беленькой» и в сопровождении своего знакомца отправился к Губанову. Тот только что вернулся с работы и откровенно скучал в своей комнате, где остался один после того, как давний добрый его сосед отправился осваивать по комсомольскому призыву Дальний Восток.

– Чего куксишься, Тема? Вот бутылек. Беленькая, чистая, как слеза трудового народа по бедствиям негров Африки, – Беспалый со стуком поставил на дощатый стол поллитровку. – А вот мой кореш Саша. Вместе на киче чалились. Прошу любить и жаловать…

Бутылка беленькой и закуска творят чудеса. Вскоре уже все трое были корешами. Особенно когда появилась вторая бутылка.

Начались, наконец, пьяные откровения. Саша, он же Циркач, оказался своим в доску.

– По прикиду ты деловой, – с уважением отметил знающий толк в хорошей одежде Губанов. – Чем занят, если не секрет?

– Делами, – хмыкнул Циркач. – Кое-какой левак вожу. Ничего особенного, просто подзаработать на икорку черную. Люди деньги платят, чтобы их груз нормально доехал со Ставрополья сюда.

– Че, ворованное? – заволновался Губанов.

– Да какой ворованное! – обиделся Циркач. – Люди что-то сами делают. Сами продают. Частная инициатива – слышал такие слова?

– А-а. Тогда ладно.

– Всем хорошо дельце. Да только вот с бумажками постоянно какие-то проблемы. Ты вроде в Потребкооперации пристроен?

– Ну да, – икнул Губанов.

– А как там насчет того, чтобы достать бумажки на груз, накладные товарные? Я в долгу не останусь, – Циркач вытащил из кармана и продемонстрировал плотно набитое купюрами портмоне. – Плачу по высшему разряду. В лучших ресторанах будешь хрусты оркестру кидать, а не в общаге киснуть.

– Да глухой номер, – как от зубной боли скривился Губанов, с жадностью разглядывая портмоне. – Может, и можно. Но это с ведьмами надо плотно завязываться. А они ведьмы и есть.

– Это кто ж такие?

– Да канцелярия наша. Не приведи Господь.

– И что, никак с этой вашей Лысой горой не сговориться? – разочарованно протянул Циркач. – Им что, помады, косметика, чулочки, крепдешин не нужны?

– Ну, как сказать… Можно подумать, – Губанов не мог оторвать взгляда от денег. – Но… вряд ли…

– Эх, Тема, – Циркач подлил собеседнику водочки. – А мне добрые люди сказывали, что ты такие вопросы влет решаешь.

– Это кто сказывал? – удивился Губанов, сграбастав стакан.

– Копач. Кореш мой старый.

– Кто? – недоуменно посмотрел на Циркача Губанов.

– Ты чего, Копача не помнишь? – изумился Циркач, искоса, но очень внимательно следя за собутыльником.

– Сейчас, – Губанов постучал пальцем по своему лбу. – Копач, Копач…

– Ну такой высокий, здоровый, чернявый. Брови на переносице сошлись… Цыган он. Ну что, вспомнил?

– Цыган? – задумался Губанов. – На «химии» с одним цыганом отбывал. Но тот мелкий по сложению. Сейчас на Украине. Иваном звали. Он?

– Вряд ли, – покачал головой Циркач.

Умел он людей чувствовать, благодаря чему и живой до сих пор. И готов был поклясться, что Губанов говорит правду.

Ну что же, остался последний кандидат…

Глава 32

Экспедитор Жиганов на полчаса раньше снялся с работы. И тут же зарулил в пивнуху рядом с конторой Роспотребкооперации, еще не заполненную до отказа окончившими трудовой день посетителями, но уже многолюдную.

В просторном дощатом павильоне с деревянными колоннами за столиками наслаждались жизнью любители пенного напитка. Армянин-бармен, споро орудуя кружками и краном, не только одаривал пивом, но мог плеснуть и водочки. Закуской шла вобла и еще какая-то вяленая рыба. По залу слонялись с пустыми кружками пропившиеся в хлам алкаши, умоляющие плеснуть им немного, не то они тут же сдохнут, испортив другим культурный отдых. Иногда им помогали Христа ради.

Взяв кружку пива и тарелку с вяленой рыбой, Жиганов устроился за свободным столиком.

– Можно к вам присоединиться, товарищ? – возник рядом с его столом невысокий крепкий гражданин с татуированными руками, сжимавшими три пол-литровые кружки. Одет он был форсисто, непонятно, что его принесло в эту дыру, а не в ресторан «Родные края» двумя кварталами дальше.

Жиганов недовольно кивнул. Все же столики общие, а за то, что человека погонишь, и огрести можно.

Незваный сосед со стуком поставил на стол кружки и внимательно посмотрел на экспедитора. Жиганов был весь кругленький, обтекаемый, компактный, с нависающими розовыми щеками и слегка косоглазый – при разговоре казалось, что он тебя игнорирует и смотрит куда-то в сторону.

Без особого смака Жиганов отхлебнул пиво. Сосед его нервировал, хотелось перебраться от него за свободный столик. Но таковых уже не было.

– Игнатий Аполлинарьевич? – неожиданно спросил форсистый.

– Ну я. А что такое? – напрягся Жиганов.

– Погремуха Жиган. Тебя-то, родного, я и ищу, – Циркач, а это был он, пододвинул экспедитору одну из трех кружек, за счет пены сильно недолитых.

– А ты кто сам-то будешь? – недоверчиво спросил Жиганов.

– Я Саша. Не слышал?

– Много Саш на белом свете.

– К тебе много Саш от Копача приходят?

Над столиком повисло грозовое напряжение.

– Это кто же такой? – севшим голосом спросил Жиганов.

– Слышь, Жиган, кончай мне лить в уши. – Циркач вытащил из кармана туго набитое портмоне, которым безотказно светил в драматические моменты, продемонстрировал его и тут же спрятал обратно. – У меня дело. Денежное. Твой интерес учтем. Не обижу.

– Какое дело?

– Накладные с печатями понадобились. Груз нужно тащить. От ГАИ и дорожного контроля надо чем-то отмахиваться.

Жиганов задумался. Ощущалось, как со скрипом в его голове проворачиваются шестеренки, так что скоро дым из ушей пойдет.

– Чего пыхтишь, как паровоз? – хохотнул Циркач. – Пора уж и свисток выдать.

– От Копача, значит, – Жиганов криво улыбнулся.

– От него.

– Ну, если так. Попытаюсь помочь. Вот только денежку… – Он выразительно показал на грудь Циркача, где в кармане утонуло вожделенное портмоне.

– Аванс, – с пониманием кивнул Циркач, отслюнявливая триста рублей. – Сделаешь бумажки, будет больше!

– Вот не место здесь для серьезного разговора, – произнес повеселевший от благодатного тепла только что полученных купюр Жиганов. – Ты же не местный. В город приехал по делам. Ну, так к людям надо прийтить с уважением. Обозначиться.

– Это ты про хиву, что ли? – заинтересовался Циркач.

«Хивой» именовали воровской круг общения, куда пускали только своих.

– Побрезгуешь? – внимательно посмотрел на него Жиганов.

– Чтобы бродяга бродягами брезговал? Эх, не топтал ты зону.

– Бог миловал.

– Лады, Жиган. Поклонюсь местному народу. Может, чем и он мне поможет.

– Поможет… Ну, тогда завтра вечером? – хитро и как-то многообещающе проговорил Жиганов.

– Годно, – кивнул Циркач.

Его все это напрягло. С одной стороны, злого подвоха он не ощутил. Да и предложение посетить общество было вполне законным, даже если следовало не от блатного, а от приблатненного. С другой стороны, не нравился ему энтузиазм этого экспедитора. Что-то тот задумал. Но что? Не ограбить же его в тихом месте и забрать портмоне. Это было бы слишком по-идиотски и чревато, за такое на перо ставят.

Ладно, это дело десятое. Главное установлено – документики выправлял этот самый косоглазый пузан. И Копача он знает прекрасно.

Продолжать игру или сразу за шкирку Жигана брать – это пусть опер голову ломает, она у него большая. У Циркача же все проще – развести на разговор. Он и развел…

Глава 33

В девять вечера оперативники и Циркач встретились на специально выделенной местными товарищами явке в центре города, рядом со старым кремлем. Она располагалась в кожевенной мастерской в старинном кирпичном двухэтажном здании, туда вел отдельный вход со двора. Нырять и дальше друг к другу в гостиничные номера становилось подозрительно.

– Вот не чую я угрозы от этого Жигана, – подытожил Циркач. – Но что-то он хитрит.

– Я бы не пошел, – сказал Васин, беря со стола сушку и перекусывая ее с хрустом. – Взять его за хобот и заставить трубить обо всем, что знает и не знает.

– А по мне так лучше продолжить игру, – объявил свое мнение Циркач. – Пусть притащит документики, и – с поличным его. Совсем другой простор для разговора. Вон как он тюрьмы боится. На этом можно сыграть.

– Опасно, – не унимался Васин. – Идти черт-те куда черт-те к кому. И черт-те чем все это закончится.

– А, – махнул рукой Циркач. – Мы, цирковые, – люди бедовые!

– Иногда рискнуть надо, – подумав, подвел черту Ломов. – Иди, Сашок, на встречу с контингентом. Мы тебя подстрахуем. Авиацию и артиллерию не обещаю, но пара оперов будет.

– Это сила! – хмыкнул Циркач.

– Главное, вывести Жигана, чтобы он тебе документы принес. Хоть какие, лишь бы подложные и с печатью. И попытайся его развести на разговор о Копаче и узнать как можно больше. В бой, мушкетер! Все МВД на тебя смотрит с надеждой и восхищением.

– Вот умеете вы душевно посылать в атаку, – расплылся в глумливой улыбке Циркач. – За что я вас уважаю аж до дрожи. Прям готов ради вас расстаться с самым дорогим.

– С чем? – подозрительно посмотрел на агента Ломов.

– С кошельком и с волосами, – Циркач погладил лысину, которая безжалостным завоевателем захватывала все новые пространства на его черепе.

– Эх, Сашок. Ты не акробат, а клоун, – усмехнулся Ломов. – Ладно, ребята, хорош скалиться. Работаем…

Глава 34

На северо-западной окраине города, около клуба завода «Пролетарский пресс», Циркач должен был появиться в двадцать один тридцать. Отправился он туда заблаговременно, и не зря. Битый час дожидался автобуса номер одиннадцать, отходящего от площади Ленина, что рядом с гостиницей. И злился, что транспорт в Шуваловске ходит отвратительно.

В автобусе, протиснувшись на сиденье, Цыган лениво уставился в окошко. Мимо проплывали улицы, парки, заводские корпуса. И стандартные в любом городе СССР вывески: «Продмаг», «Универмаг», «Вино-соки», «Молоко», «Булочная», «Кафе», «Кафетерий», «Почта» и в большом количестве «Ателье». Но мысли его витали далеко от городских пейзажей. Внутри все кипело в предвкушении завершения дела. Он был доволен, что едет в неизвестность.

Его толкал вперед тот самый бес авантюризма, который испортил ему всю жизнь, с одной стороны, а с другой – постоянно водил его самыми запутанными и невероятными дорогами, одаривая азартом и острыми ощущениями. А еще – вкусом победы.

Скучно, если бы экспедитора вот так вот просто повязали и раскололи. И не было бы его, Циркача, продолжающегося участия в деле. Все оборвалось бы без логического завершения. А сейчас – повоюем. Да и на братву местную не мешает посмотреть. А что, если он засветится среди уголовных, тогда могут быть нехорошие подозрения по его поводу? Ну, так не в первый раз. Вывернемся.

Автобус с шипением затормозил и выпустил на свободу толпу пассажиров. Хоть время было и позднее, но люди спешили на последний сеанс в клубе.

Около клуба на улице вилась приличная очередь. Там крутили новый индийский фильм «Господин 420» с Радж Капуром, и народ уже третью неделю ломился на него неиссякаемой толпой. Циркач был не слишком большим любителем кинематографа. Ему театр с цирком были ближе.

Он опасался, что Жиганов что-то заподозрит и не придет на встречу. Но тот был как штык. Его руку оттягивала холщовая сумка с двумя бутылками водки.

– Надо людям проставиться, – пояснил он. – Поучаствуешь?

– Да нет базара, – Циркач вытащил купюру и протянул экспедитору.

Тот с блаженной улыбкой спрятал ее в карман и спросил:

– Ну что, пошли?

– А иначе чего я здесь? – отозвался Циркач.

И они двинули в глубь жилого района с трехэтажными домиками под покатыми крышами, построенными пленными немцами для завода «Пролетарский пресс».

Вскоре немецкие дома остались позади. Пошли дощатые домишки, длинные покосившиеся бараки. Какие-то перелески и пристань у реки.

По мере продвижения этот поход по закоулкам нравился Циркачу все меньше. А не подрежут ли его сейчас? Хотя зачем и за что? Если бы его в чем-то подозревали, то Жиганов просто не стал бы разговаривать с ним. А подрезать человека, имеющего связь с милицией, – это сразу голову в петлю сунуть.

Но у экспедитора был такой вид, будто он приготовил новому знакомому приятный сюрприз. Только Циркач с детства не любил неожиданных сюрпризов. Слишком часто они ему выходили боком. Поэтому в груди росло беспокойство.

Из темноты возникли какие-то развалины. Потом цилиндрическая массивная водонапорная башня. За ней темнел зловещего вида двухэтажный барак. Почти пустой. Только на втором этаже горели окна, да над подъездом с распахнутой покосившейся дверью порывами ветра раскачивалась горящая электрическая лампочка.

– Не слишком далеко забрались? – спросил Циркач.

– Подальше положишь, поближе возьмешь, – бодро откликнулся Жиганов. – Здесь глаз посторонних нет. И люди все свои.

У входа маячил тип с характерной уркаганской наружностью: невысокий, со впалой грудью, на голове кепка-малокозырочка, сапоги всмятку, пиджак с наружными карманами, под ним тельник. Тип дымил цигаркой и настороженно оглядывался по сторонам.

Жиганов протянул ему руку и представил Циркача:

– Сашок. Из наших.

– Проходи, – кивнул тип в кепке.

На втором этаже была «малина». У Циркача возникало ощущение, что им все организуют по какому-то единому утвержденному стандарту. Что у них в Светогорске, что где-нибудь в Омске или Ленинграде. Стол с выпивкой и закуской. За ним пара человек – смуглых, крепких. Гармошка на стуле лежит, видать, недавно играли и отложили.

– Добра этому дому, – поприветствовал хозяев Циркач.

– И тебе того же, если сам человек добрый, – ответил хмельной, с цепкими глазами чернявый детина. – Присаживайся.

Экспедитор выставил бутылки на стол, чем вызвал одобрительные восклицания.

– Очень в масть, – кивнул чернявый. – Сейчас барон придет. Вместе с ним за знакомство и выпьем.

Что-то в происходящем все больше и больше настораживало Циркача, хотя враждебности к нему пока не ощущалось.

Жиганов исчез за дверью. Не подавал он признаков жизни несколько минут. Все это время в комнате висело ленивое, напряженное молчание. Даже выпить гостю не налили – видимо, без пахана тут ничего делать не принято.

Потом в соседней комнате послышались приглушенные голоса. И восклицание экспедитора:

– Да я же говорю, он про тебя…

Снова голоса, опять неразборчивые.

Наконец вернулся Жиганов, улыбающийся и довольный. За ним по-хозяйски шагнул в комнату, держа руки за спиной, высокий, широкоплечий смуглый мужчина со сросшимися на переносице густыми бровями. Он пристально уставился на Циркача.

– Ты, что ль, от Копача? Кореш его?

– Да, – у Циркача все похолодело внутри, он решил наглеть дальше. Поднялся из-за стола, шагнул вперед и радостно воскликнул: – Ты чего, Копач, не узнаешь, что ли? Это же я, Сашок!

– Не узнаю. Мне кажется, ты ментовских кровей, – неожиданно бровастый вскинул руку, которую держал за спиной.

При свете лампы тускло блеснул вороненый «наган»…

Глава 35

Ломов уже десять раз пожалел, что дал «добро» на эту авантюру. Все же не та ситуация, чтобы идти на такой риск. Циркач мог отбояриться, что готов встретиться где-нибудь в известном ему месте, поскольку, конечно, всем доверяет и ничего не боится, но проверяет. Однако агент утверждал, что тогда выйдет из образа. Артист, елки зеленые!

Когда они обсуждали ситуацию с местными оперативниками, Ломов заявил:

– Будем держать нашего агента на коротком поводке.

– Засветимся, – возразил старший лейтенант Тимофеев. – Это окраина. Наверняка они направятся в частный сектор, ближе к старым портовым сооружениям. Места там глухие. Все друг друга знают. Наружка в таких условиях не работает.

– Все равно упускать нашего человека из виду нельзя, – сказал Ломов. – Чувствую, нам свинью могут подложить.

Наружку привлекать не стали. Лейтенант Тимофеев и его напарник пообещали пробраться огородами, поскольку им те места – как родные.

Сопровождали Циркача от гостиницы. Тимофеев подкатил к месту за рулем бежевого оперативного «Москвича», в который с трудом влезли все четверо габаритных сыщиков.

– Люкс, – хмыкнул Ломов – ему, как самому крупному, выделили переднее сиденье.

Неторопливо, держа дистанцию, «Москвич» сопроводил одиннадцатый автобус до клуба завода «Пролетарский пресс». Там оперативники вышли из машины. Тимофеев поехал искать, куда безопасно приткнуть служебную машину, чтоб фары не открутили.

– Вон, фигурант уже здесь, – сказал Васин, наблюдая, как Циркач направляется к Жиганову.

– Есть контакт, – хмыкнул Ломов.

– Лишь бы током никого не убило, – буркнул в ответ Васин.

Как и ожидалось, фигурант потащил агента в сторону частного сектора. «Немецкая слобода» – так именовали в народе построенный пленными фрицами район, – осталась позади. Пошли частные владения.

Местные опера, действительно отлично знавшие эти места, старались не упускать объект из поля зрения. Командированные, понятное дело, держались позади, озабоченные только одним – не привлекать внимания. Хотя какое тут внимание? Темнота полная. Местные ложатся рано, если у них не гулянка. Хотя гулянка была – где-то в стороне играла радиола, слышались радостные крики – что-то бурно отмечали.

Навстречу попалась подвыпившая компашка. Шпана хотела нагрубить чужакам, но вовремя оценила их габариты и двинулась дальше.

Когда оперативники проходили мимо обширного огороженного пустынного участка, то были облаяны сворой собак. Ломов философски изрек:

– Собаки лают – караван идет.

Местные оперативники, как по волшебству, возникали из темноты и растворялись в ней, своевременно указывая, куда идти дальше.

Наконец группа добралась до старой водонапорной башни. Около нее собрали военный совет.

– Что и требовалось доказать – в «привоз» зашли, – торжественно сообщил Тимофеев.

– Что значит в «привоз»? – спросил Васин.

– Когда старый порт работал, сюда товар привозили и складывали, а заодно портовый люд жил. Порт накрылся. Складов не осталось. Одна ночлежка жива. Такой дощатый безобразный дом. Сейчас он на выселение, тут будут многоэтажный район строить. Но пока еще стоит. Даже электричество не отключили. Там блатота испокон веков терлась. Потом цыгане облюбовали. Даже разрешение какое-то взяли на проживание.

– Цыгане, – екнуло внутри у Васина, стало как-то тревожно.

Ломов кивнул:

– Надо как-то понаблюдать, чтобы не засветиться.

– Пошли, – махнул рукой Тимофеев.

Вскоре они вышли к дощатым и кирпичным развалинам. Едва ноги в темноте не переломали. Васин упал и коленом утонул в грязи, чертыхнувшись про себя и подумав, что придется стирать брюки.

За развалинами открывалась небольшая площадка, истоптанная так, что даже трава не росла. А дальше, метрах в тридцати, виднелся зловещий черный дом. На втором этаже светились электричеством окна. Там кипела жизнь.

Внизу, под лампочкой, прислонившись к стене, скучал шнырь в кепке. Неожиданно он тревожно огляделся и нырнул в дом.

– Будем ждать, – приказал Ломов. В его обычно спокойном голосе искрилось напряжение. А оно, есть такая примета, всегда к бурным событиям.

Долго ждать не пришлось. Грохнул выстрел. «Наган», – оценил, похолодев, Васин. Мысли его заметались: – «Что, египетская сила, творится!»

Ломов медлить не стал. В его руке моментально оказался надежный «ТТ». Майор устремился вперед.

Послышался звон разбитого стекла. И снова грохнул выстрел «нагана».

Ломов вскинул руку с пистолетом…

Глава 36

Копач нажал на спусковой крючок. В тесном помещении выстрел прозвучал оглушительно.

За миг до этого Циркач сделал привычный для циркового гимнаста и невероятный для обычного человека финт – заднее сальто. Приземлился на стол. На пол посыпались сметенные бутылки и тарелки.

Выпущенная атаманом пуля прошла мимо.

– Сука! – Копач попытался прицелиться, чтобы не задеть повскакавших с мест подельников.

Но не успел.

Циркач прыгнул в сторону и, всем телом высадив оконную раму, вывалился со второго этажа на улицу.

Приземлился упруго, на ровную землю. Ему повезло – отделался несколькими царапинами от оконных стекол. А ведь запросто могло и сонную артерию рассечь.

Рассиживаться на земле Циркачу было несподручно. Он резко, как кошка, вскочил на ноги и бросился прочь.

В этот момент «наган» шарахнул еще раз. Циркач услышал свист пули, казалось, она прошла совсем рядом.

«Может и достать, сволочь», – мелькнуло в голове.

Главное сейчас – вперед. У «нагана» прицельная дальность всего ничего – метров пятьдесят. Нужно их быстро преодолеть. А дальше – развалины, темная масса водокачки. Свобода, простор и безопасность. Вперед! Рви жилы, акробат!

Еще один выстрел. Лупили уже не сзади, а спереди, прямо по курсу.

Циркач споткнулся, но удержался на ногах. Ужас ледяной волной пробежал по телу. Если там, в развалинах, сообщники Копача перекрыли ему путь к отступлению – тогда все, конец!

Но потом в голове что-то мелькнуло, и все встало на свои места. Впереди свои. Такая вот страховка для гимнаста, отважившегося на смертельный номер под куполом цирка. И он прибавил ходу, понимая, что на сей раз, похоже, выжил.

Вместе с тем события развивались с нарастающей скоростью. Стоящий в кустах Ломов моментально понял ситуацию и догадался, что из окна вывалился именно Циркач. И что его сейчас будут добивать. Поэтому, не задумываясь, пальнул из «ТТ» в маячивший в проеме окна силуэт бандита. Потом нажал на спуск еще раз.

Силуэт исчез. Можно было только гадать, попали в него или нет…

Копачу повезло: пуля прошила воздух рядом с его шеей и ударилась в стену, обвалив кусок штукатурки. Вторая пуля отрикошетила и впилась в бедро экспедитора. Тот ойкнул и упал.

– Атас! – что есть силы заорал Копач, отскакивая от окна. – Ноги!

Его подручные будто только и дожидались этой команды – дружно рванули из комнаты.

– Помоги! – крикнул сидящий на полу и держащийся за простреленную ногу экспедитор. – Не оставляй меня!

– Не дотащу. А ты заложишь! – Уже на выходе из комнаты Копач обернулся и два раза выстрелил в своего уже бывшего кореша.

Между тем оперативники мчались к дому.

– Под пули не суйся! – окоротил Ломов своего ученика, рвущегося вперед с энергией спортсмена-бегуна. – За мной держаться! Тимофеев – направо. Витя – налево. Зажимаем их.

Ломов на ходу отдавал команды, не забывая контролировать обстановку. Он весь преобразился: от него исходила настоящая электрическая сила и уверенность. Майор был в своей стихии. И у Васина мелькнуло в голове, что именно эти штурмы и локальные бои и есть настоящая жизнь этого человека.

Они преодолели считаные метры до дома. Ломов с Васиным заскочили в подъезд, местные оперативники обходили строение с двух сторон.

Васин невольно вздрогнул, когда на улице опять послышалась пальба.

– Проверить дом! – крикнул Ломов.

Они проскочили мимо первой комнаты, прямо за лестницей. Она была пуста, только обломки мебели. Кинулись на второй этаж, туда, где только что шла гулянка. Держались по стенам, чтобы не попасть под шальную пулю.

В одной комнате, на покрытой периной железной кровати, в угол забилась молодая деваха в спущенной с плеч ночной рубашке. На полу рядом с ней стояла бутылка шампанского.

– Лежать, шалава! – махнул пистолетом Ломов.

– Ой-я, – заскулила деваха и обреченно закивала.

Оперативники ворвались в комнату. На столе валялись запечатанные бутылки с водкой и разбитая посуда. Стулья перевернуты. В углу стонал недобитый экспедитор. Окна помещения выходили на обе стороны.

На улице шумно зарычал мотор. Васин кинулся к окну и увидел, как с места, резко набирая скорость, рванула полуторка. Из ее кузова во все стороны, отпугивая обошедших дом оперативников, отчаянно палил бандит.

Ломов и Васин сделали вслед полуторке несколько выстрелов. Но машина невредимой умчалась в сторону от города, через холмы и буераки, туда, где виднелся деревянный, но вполне пригодный для грузового транспорта мост.

– Вот же черт! – Ломов перевел дыхание. – Ушли!

– Надо машину перехватить! – В висках Васина стучала кровь, по телу катилась горячая волна, дыхание сбивалось.

– Не успеем! Они через мост сейчас. А там ищи ветра в поле. – Ломов устало прислонился к стене, беспомощно опустив руку с бесполезным пистолетом. – Вот невезуха нам с этим Копачом! В руках же был!

– Цыганская магия! – восстанавливая дыхание, попытался пошутить Васин, хотя обстоятельства к шуткам не располагали.

– Ничего. Магия угрозыска посильнее будет. Все равно возьмем тварей! – пообещал Ломов…

Глава 37

Везет же некоторым. Рикошетом пуля пробила Жиганову бедро. Да еще Копач послал в него две пули – одна только оцарапала шею, зато вторая прошила брюхо так, что кровь хлестала, как из кабанчика. Но ни одна не задела жизненно важных органов. Так что уже через день врачи разрешили его допросить.

Жиганов был арестован. Теперь он пребывал в специальном отделении областной больницы, как раз для таких, как он, недобитых. Даже палату ему от щедрот выделили отдельную. Но не для того, чтобы никто его не тревожил, а чтобы не молол языком лишнего, терзая соседей рассказами о своей незавидной судьбинушке.

Ломов с Васиным пришли к нему, заручившись справкой, что пациент чувствует себя нормально и его вполне можно допрашивать, хотя и без излишеств.

– Разговор у нас долгий, – пояснил Ломов, присаживаясь на табуретку напротив экспедитора. – Для начала вопрос: откуда ты знаешь Копача?

– Не знаю я никакого Копача! – вполне бодро для трижды продырявленного воскликнул Жиганов.

– Значит, толку с тебя никакого. Порфирий Николаевич, – обернулся Ломов к стоявшему у дверей Васину, – будьте любезны, положите ему на голову подушку.

– Что?! – взвизгнул Жиганов.

– Лечить тебя, кормить. Потом судить… Сам помер – и все. С бандитами нынче разговор короткий, – поведал доверительно Ломов. – Надоели вы трудовому народу.

Экспедитор оторопел, не веря своим ушам и не понимая, как ему относиться к услышанному.

Васин, подыгрывая в этом «спектакле» – такие они не раз устраивали на пару с учителем и понимали друг друга с полуслова, – деловито кивнул и взял с соседней пустующей кровати упругую подушку.

– Знаю! – завопил Жиганов отчаянно. – Он из закарпатских цыган! Мой дальний родственник!

– До сих пор в Закарпатье живет? – поинтересовался Ломов.

– Да кто его знает, голь перекатную! Всю цыганскую родню по материнской линии по всему СССР разбросало! Где были в кочевье, туда и усаживали. Паспорта давали. Так что, – экспедитор махнул руками. – Весь Советский Союз. Ищите! Если бы мог, помог. Он мне больше не родня! Он меня из своего поганого револьвера застрелить хотел!

Начав говорить, экспедитор не остановился, пока не сообщил весь расклад, а заодно и свои противоречивые чувства. Заявился к нему Копач три года назад. До этого Жиганов его никогда не видел. Представился дальним родственником, сослался на троюродного дядьку. Побазарили за жизнь. А так как доблестный работник Потребкооперации сильно охоч до денег, то с готовностью согласился на плевое дельце, за которое обещали неплохо заплатить. Нужно было перепродать кое-какие вещички. И выправить кое-какие документы. С тех пор экспедитор стал членом шайки Копача.

Жиганов с гордостью рассказывал, как ловко приспособился тащить бланки и ставить печати в родной конторе. Какие хитрости для этого придумывал. И что перепадало ему за это неплохо – уж в чем в чем, а в скупости Копача не упрекнешь.

– Как Копача зовут? – спросил Ломов. – Фамилия?

– А черт его знает. То ли Михай. То ли Маркус. Вы же знать должны – у цыган свое цыганское имя да еще по три-четыре имени и фамилии для общего употребления. А какое верное – они и сами не знают!

– Ты зачем Сашка на «малину» потащил? – поинтересовался Ломов в конце разговора.

– Дурак потому что. Он сказал, что от Копача и что они старые кореша. А я же знаю, что Копач в городе. И сам к нему следующим вечером собирался, по-родственному. Ну, вот и подумал – устрою им неожиданную встречу. Нежданная радость будет, – по-доброму улыбнулся Жиганов.

– Ты и правда дурак, – согласился Ломов. – Просто всем дуракам дурак.

– Ну так кто же знал…

– Едва не погиб сам и человека чуть не угробил.

– Эх. И лежу вот тут весь израненный, каюсь в чужих грехах.

– В своих, Жиганов, только в своих.

Когда они вышли из больничной палаты, Ломов сказал:

– Этот слизняк вряд ли нам еще что-то ценное сообщит. Все, что знал, сказал.

– Эка вы с подушкой-то удумали, шеф, – хмыкнул Васин.

– Старый трюк. Еще в войну им пользовались. Действует безотказно. Человек на больничной койке панически боится быть задушенным подушкой. И предпочитает расколоться. Загадка для психологов.

– И что, правда давили? – насторожился Васин, который все никак не мог осознать, какую же жестокую школу прошел его учитель.

– Ну, не до конца же, – хмыкнул Ломов.

Теперь можно было оценить итоги внедрения. Считай, оно провалилось. Уже второе по счету. Преступникам удалось скрыться. Перемахнули через мост и затерялись на проселках и дорогах. На следующий день полуторку нашли сожженной в лесополосе в тридцати километрах от Шуваловска. Бандиты здраво рассудили, что на автотранспорте им не выбраться. И двинули пешком к трассе. Там автобусы, поезда. В общем, ищи ветра в поле.

Удалось установить, что они добрались до станции Валабуево. Там сели в поезд. Дальше их следы терялись. Эту ниточку можно считать оборванной.

Все же ликвидация «малины» даром не прошла. При осмотре места происшествия нашли много интересного. Местная девица легкого и совсем не одобряемого социалистическим обществом поведения – не в счет. Она ничего конкретного о банде не знала и попала на «малину» почти случайно. А вот посуда, бутылки и оконные стекла – это интереснее. Бандиты пьянствовали два дня. Притом как приличные – с фаянсовыми тарелками, кружками, стеклянными гранеными стаканами. Покинули свое место пребывания в самом спешном порядке, там уж не до уборки было.

Ломов лично стоял над душой у экспертов и требовал, чтобы они опылили порошком и вымазали кисточками каждый сантиметр поверхности, на котором могли остаться следы бандитских рук.

Отпечатков пальцев изъяли много. При этом была пара вещей, где их мог оставить только Копач. Так, ему принадлежал единственный изящный гладкий хрустальный бокал, на котором пальчики были достаточно четкие.

Это был прорыв. До сих пор бандиты работали в перчатках и ни на одном налете не наследили…

Глава 38

Когда оперативники вернулись в Светогорск, Апухтина там не было. Он отъехал в Москву по срочным делам и на пропесочивание от начальства. Появился через два дня. Был явно раздосадован, но не терял присутствия духа. Глядя на угрюмые лица оперативников, по-отечески подбодрил:

– Чего пригорюнились, бойцы? Меня вот тоже взгрели на самом верху, даже не представляете, в каких партийных кабинетах. Как это я допустил, что по областям России разгуливает кровавая банда, а результатов пока никаких! Так не в первый раз холку чешут. А Копачу мы уже на пятки наступаем. Рано или поздно ноги ему оттопчем, а самого в клетку запрячем, там он у нас соловьем запоет.

– Лучше бы рано, – отозвался Васин.

– Я тоже так думаю, – кивнул с усмешкой Апухтин. – Поэтому, как мог, озадачил экспертов по найденным вами «пальчикам». Рано или поздно результат будет. Ну не может такого быть, чтобы из этой шайки никто ранее не задерживался органами. А если знать хотя бы одну личность, это уже козырная карта.

Дактилоскопия в свое время была грандиозной революцией в сыскном деле. Сначала сыщики относились к мистической силе дактилоскопической идентификации со скепсисом и подозрением. Какие там следы рук? Какие уникальные папиллярные узоры, которые еще за всю историю человечества не повторились у людей ни разу? Но когда по этим отпечаткам стали садиться за решетку преступники, которых иначе никогда бы не поймали, отношение к дактилоскопии у криминалистов стало благоговейным. А у уголовников – опасливым. Последним пришлось резко менять привычки и ходить на дело в перчатках, стирать свои отпечатки с дверных ручек, претерпевать прочие неудобства и тяготы воровской жизни.

Постепенно пришли к тому, что стали дактилоскопировать всех, проходящих через полицейские органы. А мечта была откатать пальчики всего населения и тем самым повысить уровень контроля за ним до немыслимых высот.

Дактилоскопия оказалась незаменимой в деле учета криминального элемента. Достаточно громоздкие системы описаний, когда преступникам тщательно мерили череп, нос, уши, а также использование фотоаппаратов – все это не давало гарантии полноценной идентификации задержанного. А имена и паспорта – вообще смешно: можно выправить любые. А вот откатает эксперт пальчики доставленного лиходея на специальный дактилоскопический бланк, отправит в областную или центральную службу учета, и сразу становится ясно – это Ванька Кочубей из Сахалинской губернии, осужден три раза, совершил четыре побега, особо опасен и непоседлив.

В России дактилоскопические картотечные учеты прижились позже других стран – в 1906 году. После революции при Центральном управлении уголовного розыска было создано Центральное регистрационно-дактилоскопическое бюро. Позже оно было преобразовано в первые спецотделы в МВД-УВД. Теперь в досье на каждого жулика была его дактокарта. Появился архив с отпечатками пальцев, изъятыми с мест нераскрытых преступлений. Если данные не сработали сразу, не исключено, что сработают в будущем.

Вычленить из общего потока данных нужную информацию, идентифицировать фигуранта – работа огромная и неподъемная. Ведь все делается руками и глазами эксперта. И как из миллионов карточек выбрать одну? Перебирать все подряд? Для этого существует достаточно сложная система классификации. Папиллярные узоры разделяются по типам – петлевые, дуговые, узелковые. По их сочетанию выводится определенная формула. И тогда уже приходится проверять не миллионы, а порой всего лишь единицы карточек, что вполне по силам специалистам.

Но есть одна заковырка. Для верного поиска жулик должен оставить десять отпечатков пальцев, а желательно еще и ладонь. Чем больше «пальчиков», тем быстрее и с большей гарантией будет проведен поиск.

По идентификации отдельных следов рук, оставленных бандитами на «малине» в Шуваловске, работа предстояла огромная. Оставь Копач хотя бы восемь пальчиков, его тут же пробили бы по первому спецотделу МВД СССР.

С одним пальцем туда нечего и соваться. Но при осмотре изъяли, предположительно, пять его отпечатков. Не слишком, конечно, много, но с этим уже можно работать. Предстояло разослать «пальчики» по регионам и в Москву. И на сколько это затянется по времени – одному Богу известно. Тут уж вопрос везения и профессиональной внимательности экспертов.

– Работа по дактоучетам предстоит огромная, – сказал Ломов. – И затянуться может надолго.

– Фантасты пишут, что настанут времена, когда машины думать научатся, – мечтательно протянул Васин, начитавшийся журналов «Техника – молодежи». В последнем номере как раз была большая бравурная статья о перспективах думающих машин. – А еще говорить. И даже планировать все за нас.

– Ну и заливаешь, студент! Это твой патефон будет говорить, когда тебе вставать и зубы чистить? – развеселился Ломов. – И что у тебя на день запланировано.

– Пальчики машина будет сверять, шеф! – настаивал Васин на преимуществах технического прогресса. – Десять минут – и дело в шляпе! По фототелеграфу тебе из Москвы и портрет злодея пришлют, и его полную биографию. И адреса «малин», где он отдыхает.

– Это ж надо. Машина. С лупой и карандашом! – Апухтин рассмеялся, сбрасывая нервное напряжение от недоделанной работы. Ему вдруг представился робот, держащий в манипуляторе лупу, сверяющий дактоузоры, отчеркивающий карандашом детали и гулким голосом долдонящий: «Установлено соответствие. Личность идентифицирована. Установлено. Установлено. Установлено».

– Ну почему сразу… – надулся Васин.

– И задерживать тоже машина будет? – не мог успокоиться Ломов. – А мы на что?

– Кнопки будем нажимать, – буркнул Васин, возмущенный таким невежеством. – Тогда уже коммунизм будет. Воровать никто не станет. Люди будут сознательными.

– Преступники будут всегда, – возразил следователь. – Потому что обязательно найдется паршивая овца. И никакое воспитание тут не поможет.

– Главное, чтобы блеяла такая овца, только когда ей позволят, – сказал Ломов. – И не бодалась…

Между тем круговерть расследования все сильнее увлекала следственно-оперативную группу. Работы по проверке версий было много. Пытались зацепиться и по угнанному транспорту, который использовали бандиты. Мелькали в основном полуторки «ГАЗ-АА».

– Любимая машина, – говорил Ломов.

– Чтоб она им катафалком стала! – с чувством отвечал Васин.

Не дремала ГАИ в области, тщательно проверяя подозрительные машины. Продолжались проверки цыган. Агентура была настороже. Но Копач подтверждал славу заговоренного невидимки и не возникал нигде, кроме как на очередном налете.

– Какая же ушлая и опасливая мразь, – только и кивал Ломов.

Так прошло дней десять. И вот однажды на утренней летучке Апухтин торжественно положил руку на папку, как священник на Библию:

– Ну, вот и результат, – объявил он.

– Эксперты проснулись? – подался вперед Ломов, будто хотел схватить документы.

– Проснулись, – кивнул следователь. – Идентифицировали фигуранта.

– И кто же эта гадина? – спросил Васин.

– Некий Михай Арапу. Уроженец села Боржавское Чехословакии. Сейчас это Закарпатская область Украины.

– Ох ты, едрить-колотить! – воскликнул Ломов. – Иностранец!

– У цыган границ нет. В 1939 году с несколькими родственниками пробрался в СССР, – пояснил следователь. – Тогда же и начался его кровавый путь…

Глава 39

На колхозном рынке райцентра шумит яростная и красочная ярмарка. Съезжается сюда воодушевленный праздничным днем народ. Тут и крестьяне из окрестных колхозов, живущие рынком, и городские жители, мечтающие подешевле прикупить свежие продукты или предметы народных промыслов.

Суровые бородатые старообрядцы продают хомуты. Крепкие сухонькие старушки предлагают соленья из пузатых бочек. Висят разделанные свиные туши. Громоздятся горы плетеных корзин и лукошек. Цыгане пытаются продать хромую лошадь. Татары торгуют овощами и сушеными фруктами, громко расхваливают свой товар. Кричит седой дедок в просторном пиджаке явно с чужого плеча:

– Лучок зеленый, чесночок ароматный, укроп-петрушку берем, не проходим мимо!

Кружится народ, охваченный азартом купли-продажи. Звучит залихватски гармошка.

В этой толчее нельзя зевать. Карманники и шпана не дремлют. Вон вразвалочку идут приблатненные пацаны. А вон мальчишка беспризорного вида схватил с прилавка большое яблоко и бросился бежать.

– Стой, оголец! – кричит ему вслед бородатый дед, обедневший на одно яблоко. Но потом с улыбкой машет рукой и отечески напутствует беглеца: – Чтоб ты им подавился, шлепок коровий!

И опять – галдеж, суматоха, движение товара. К звуку гармошки присоединяется задорный голос, рассыпающий частушки. Ярмарка!

– Попался, аспид! – торжествующе кричит дородная тетка в цветастом платье и ярком платке, хватая умело шарящую в ее сумке тонкую руку.

– Отпусти, – зло шипит чернявый худосочный мальчишка с пронзительными, темными, как омуты, глазами. По виду ему лет пятнадцать.

– Да ща! – Хватка у тетки не по-женски сильная, стальная, вырваться никакой возможности нет.

– Отпусти, хуже будет, – яростно шипит воришка.

– А вот я тебя… – недобро произносит женщина и набирает воздуха, чтобы заорать во весь голос.

И тут пацан свободной рукой бьет ее в живот. А в руке зажат финский нож. Потом еще один удар.

Женщина отпускает мальчишку. Хватается за живот обеими руками и тяжело оседает на землю. Как-то удивленно и не слишком громко, будто отмечая постороннее событие, восклицает:

– Зарезал, ирод!

Мальчишка, как испуганный зверек, кидается опрометью прочь. Начинает метаться между мясными, молочными и рыбными торговыми рядами, которые теперь кажутся ему бесконечным лабиринтом.

Над рынком несется трубный рев:

– Убили!.. Держи вора!

И рынок, как гигант, пытающийся раздавить скачущую по нему вшу, тыкает в беглеца пальцем.

Кто-то бросается парню наперерез. Кто-то пытается подставить ногу. Кто-то мчится за ним, наступая на пятки.

Дикий страх заставляет воришку демонстрировать чудеса ловкости. Он перепрыгивает через прилавки. Уворачивается от людей. Проскакивает под лавкой. Прыгает, перепрыгивает, несется зигзагом, как заяц.

И, когда впереди уже маячит выход и спасение, получает тяжелый удар в спину. Растягивается на пыльной земле. Шипит от боли в разодранных коленях.

Но это разве боль? Что такое настоящая боль, карманный воришка понимает, когда на него начинают сыпаться тяжелые удары. Народ вымещает на нем свою злость и страх перед ворьем и прочей непотребной сволочью, отыгрывается за прошлые обиды.

В голове мальчишки мелькает отстраненная и очень взрослая мысль: вроде и советской власти уже больше двадцати лет, а крестьяне все те же – воров, убийц и конокрадов предпочитают всем миром забивать на месте до смерти. Так оно надежнее, да и урок хороший другим.

А еще пришло осознание, как же быстро, бестолково и позорно заканчивается жизнь. И от этого он взвыл волком из последних сил.

И тут поверх гвалта и ругани пронеслась длинная трель милицейского свистка. И где-то в отдалении, в другом мире, находящемся будто за стеклом, прозвучало:

– Граждане, разойдитесь! Не устраивайте самосуд!

Это был 1939 год. Именно тогда Михай Арапу, 1923 года рождения, цыган, лицо без гражданства, попался в руки правосудия в первый раз.

Советская власть в те годы к обычной уголовной рвани испытывала нездоровое снисхождение. Имела место концепция, что вся преступность – это наследие царизма и пережитки старого мира. Поэтому вора, убийцу и негодяя вполне можно перековать в честного труженика, доброго гражданина своей страны. Да Михай к тому же еще восемнадцатилетнего рубежа не достиг, когда ответственность наступает по полной. То есть являл собой чистый лист, на котором можно записать что угодно, в том числе верность государству рабочих и крестьян и стремление к ударному труду. Так что получил он тогда всего восемь лет за убийство торговки. Народ, прознав про такое, заворчал:

– Жалко, на месте этого гаденыша не затоптали. Воздух стал бы чище…

Это был единственный раз, когда Михай фигурировал в судебных материалах.

Впрочем, сидеть ему долго не пришлось. В марте 1941 года он сбежал во время этапа в Сибирь. С товарищами цыганами разобрали в теплушке пол и спрыгнули прямо на пути. Двоих зашибло и раздавило колесами, а Михай выжил. Следы его затерялись на просторах страны.

В оперативных материалах время от времени возникал чрезвычайно дерзкий и волевой, при этом совсем молодой цыган, значащийся под разными кличками – Лихо, Добрый. С воровским миром он контактировал, но вместе с тем держался немного в стороне.

В Калининской области в 1945 году ограбили военный склад с убийством часового. Преступники вывезли на машине кучу имущества. Верховодил там Михай. При этом в глаза бросалось его необычное хладнокровие и крайняя свирепость. Один бандит все время дергался, егозил. Когда налетчики убили часового, нервного бандита трясло, зуб на зуб не попадал. Михай на глазах у всех застрелил его со словами:

– Слишком нервный. Выдаст.

Почти всю шайку тогда поймали и после недолгого следствия пустили в расход. Но Михая так и не взяли.

Позже еще не раз возникал в самых горячих делах некто, похожий на беглого цыгана. Его подельники садились. Гибли. А этот, скользкий, верткий и опасливый, всегда уходил.

– То есть он пятнадцать лет безнаказанно грабит и убивает! – возмутился Васин, выслушав перечень бандитских подвигов. – И где тогда вся наша милиция и прокуратура? Как нам в глаза людям смотреть?

– Ох, товарищ Васин, – улыбнулся Апухтин. – И не такое еще бывает. Помню, вел я в 1936 году одно дело. Десять лет банда Бекетова уничтожала и грабила крестьян, которые выезжали из деревень на заработки. Порой убивали целыми семьями, ни детей, ни старых, ни малых не щадили. Под видом найма на работу преступники знакомились с сельчанами на станциях, вывозили их в лес и кончали. А потом женам от имени замученных слали телеграммы: «Добрался. Обустроился. Собирай все деньги и приезжай». Встречали на вокзале семьи с детьми. Вывозили в лес и тоже убивали. Пятьсот человек на тот свет отправили.

– Сколько, сколько?! – изумился Васин.

– Пятьсот. А может, и больше. И мы столько лет не могли связать совершенные в разных областях убийства воедино и понять, что действует одна шайка. А когда поняли, вычислить ее было делом техники.

– Удивительно, – покачал головой Васин.

– С того времени, где бы я ни работал, всегда ищу аналогичные преступления. Вычисляю серии. Вот и по Копачу так же. А когда вычислил, считай, песенка этих нелюдей спета.

– Пока еще не спета, – возразил Васин. – Где его искать? Как птица вольная – нигде гнезда не вьет.

– Ой, ладно, практикант, – махнул рукой Ломов. – У своих цыган он хоронится. Их и в подельники берет. Теперь мы знаем, у каких именно цыган.

– Село Боржавское. Закарпатье, – протянул задумчиво Апухтин, поглаживая бумажку. – Во время войны цыгане с тех мест бросились врассыпную. Правда, не все успели. Работал я с ними тогда по некоторым делам. Они рассказывали, что у них сперва настроения были – мол, немцы придут – цыганам даже лучше будет. В Германии частная собственность, в колхозы никто не загоняет, а значит, есть что спереть. Так воровать легче.

– Дураки, – сказал Васин.

– Дураки. Потому что на завоеванных территориях первые действия немцев – это массовое уничтожение евреев и цыган. Притом если по евреям какие-то процедуры еще соблюдались, то с цыганами вообще не церемонились. Вот идет цыганский табор. А тут немецкая танковая колонна. И – сразу по кибиткам гусеницами. А кто побежал, тех из пулеметов. Никого там не осталось.

– После войны вернулись, – уточнил Ломов.

– Вернулись, – кивнул следователь. – По-моему, даже больше, чем было. Но теперь с репутацией пострадавших от фашизма. Хотя сами нисколько не изменились. Они как сорняки: как их ни выдергивай, все равно растут.

– Удивительный народ, – произнес Васин.

– У тебя есть возможность познакомиться с закарпатским народом лично, – усмехнулся Апухтин.

– Я уже понял, – кивнул Васин.

– Должны же в Закарпатье следы Михая остаться, – рассуждал следователь. – Не бывает у цыган так, чтобы родич с концами их бросил. Для них изгнание из племени – самая страшная кара.

– Племя. Пещера. Каменный топор и шкуры. Тьфу, – Васин скривился. – Когда ехать?

– Лучше завтра, – сказал Апухтин.

– Не выйдет, – возразил Ломов. – Завтра общеобязательная для всего личного состава УВД политинформация. А потом, студент, – стук колес и кипяток из титана.

– А это тебе за страдания, – Апухтин вытащил из ящика стола коробку с конфетами «Трюфель». – Для следовательши…

Глава 40

Васин вручил коробку конфет Ксюше.

– Это тебе от коллеги, – сказал он, глядя на расцветшую радостной улыбкой дочку.

– А что ему в ответ сказать надо? – строго спросила Инна Ксюшу, крепко схватившую коробку.

– Передай ему спасибо! – выдала на душевном подъеме дочка.

– Хорошо, – кивнула Инна. – Вежливая девочка.

– А еще передай, что я их скоро съем, – дополнила Ксюша. – И пусть еще пришлет.

– Что? – уставилась на нее Инна. – Это что же, к тебе с добром, а ты и рада на шею сесть!

Инна принялась строго выговаривать дочке, а Васин отодвинулся от них подальше. Вот не умел он так запросто разговаривать с Ксюшей. Смущался как-то. Относился к ней как к хрупкой хрустальной вазе. Не то что шлепнуть, голос повысить боялся – вдруг разобьется. В результате готов был позволять ей что угодно, при этом ясно понимая, что рискует разбаловать ребенка. Слава Богу, есть Инна – строгая, обстоятельная. Всегда разъяснит дочери, как надо и как не надо. И Ксюшку держит в руках крепко.

– Поняла? – в завершение воспитательного процесса спросила Инна.

– Поняла, – горестно вздохнула Ксюша. – Но что мне делать, мама? Я же очень конфеты люблю!

Тут Васин, как обычно, не выдержал и расхохотался. Инна раздосадованно посмотрела на него – мол, срываешь воспитательный процесс. Ребенок подумает, что с ним шутят.

С утра на работе Васин просматривал поступившие документы. Телетайпограммы, письма по версии «наводчик». «Не обнаружено». «Не найдено», «Сведениями не располагаем».

Линия по наводчику, который мог слоняться между приходами под видом богомольца и выявлять, есть ли что ценное, казалась перспективной. Богатых приходов не так много – большинство едва сводят концы с концами. На трети краж значился какой-то бородатый субъект средних лет, представлявшийся то Сергием, то Анатолием. Скорее всего, он и был наводчиком. Плохо, что настоятели храмов у него документов не спрашивали. А когда появлялся участковый и начинал донимать проверками паспортов, фигурант очень мастерски растворялся. Божьи люди – сегодня в одном месте, завтра в другом.

Милицейская машина работала. Ориентировки направлялись по всей стране. Проверялись церкви, где мог оказаться этот человек. Шерстили сотрудники милиции и монастыри, которые могли его приютить. А он все ускользал. И внешность менял – то бородатый, то бритый.

– Наводчика высматриваешь? – спросил Ломов, зайдя в кабинет следственной группы.

– Высматриваю. Безрезультатно, – ответил Васин.

– Собирайся. Через десять минут в актовом зале общеобязательный молебен. Отсутствие на нем приравнивается к госизмене.

– Не знаете, что за кипиш, шеф?

– Знаю… Лучше бы не знать…

Из здания областной прокуратуры до родного УВД оперативники добрались за пять минут. Мест свободных почти не было – весь актовый зал был набит битком. Им махнул рукой Михалыч:

– Двигайте сюда, опера!

Михалыч был старшиной в роте ППС. Личность легендарная. Прошел всю войну в пехоте, четыре медали «За отвагу» и две солдатских «Славы». Человек феноменального бесстрашия. Они с Ломовым испытывали друг к другу особое чувство единства – одним миром мазаны, оба прирожденные люди войны. И обоим тесно в мирной жизни, хотя она и беспокойная, милицейская. В их душе все еще грохотала канонада и кипела рукопашная с врагом.

Просидели они минут двадцать, разглядывая сцену с трибуной, гипсовый бюст вождя пролетариата, стол президиума и кумачовый транспарант «ПОД ЗНАМЕНЕМ ЛЕНИНА ВПЕРЕД К ПОБЕДЕ КОММУНИЗМА!»

Наконец на трибуне появился заместитель начальника УВД. Призвал к тишине. Объявил, что с важным докладом о текущем политическом моменте выступит секретарь горкома по идеологии товарищ Баклушин.

– Во, охотник на привале, – едва слышно прошептал Ломов. – Сейчас будет бить баклуши.

Знал он этого краснобая как облупленного. Еще в бытность того секретарем по идеологии Заозерского райкома.

Как-то Ломов сказал своему ученику:

– Баклушин – это такой знакокачественный «принципиал».

– То есть? – не понял Васин.

– Есть партработники, которые реализуют свои деловые качества в созидательных делах. А есть демагоги, которые торгуют партийными принципами, то есть объявляют себя их толкователями. И поедом едят всех, кто, по их мнению, не соответствует. Как правило, у них самих рыльце в пушку…

Да, Баклушин и правда был «принципиалом». Всегда стеной стоял за самую строгую ответственность по партийной линии. И многим людям, раздувая из мухи слона, испортил и карьеру, и жизнь.

Есть такое бремя и вместе с тем преимущество оперативника – знать обо всем и обо всех. В том числе и о больших руководителях. И такая информация порой появляется, что суровые лики борцов за светлое настоящее и будущее как-то сразу тускнеют. Выясняется, что они вовсе не святые, а обычные люди, подверженные мелким страстишкам.

Васин это ощущение переживал болезненно. А Ломов с этим знанием жил всегда, поскольку за его плечами была суровая школа НКВД. И от него, в то время начальника Заозерского уголовного розыска, не могли укрыться фокусы секретаря райкома по идеологии. В том числе то, что Баклушин, будучи охотником, забавлялся не только охотой на лосей, но и на представительниц женского пола. А заодно обхаживал вышестоящих товарищей, втягивая их в свои развлечения. И не стеснялся при этом залезть в государственный карман и использовать служебное положение.

Если бы органы внутренних дел и госбезопасности были в старой силе, такого двуличного приспособленца, как Баклушин, давно бы выкинули взашей. Но после смерти Сталина силовым структурам было категорически запрещено лезть в партийные дела и приглядывать за партийными функционерами.

– Ну все, – разоткровенничался как-то перед своим учеником Ломов, находясь в минорном состоянии духа. – Новое дворянство создали. Теперь только революции остается дождаться.

Интригами и лизоблюдством Баклушин пролез на хорошую должность в горкоме партии. И теперь учил жить сотрудников областного УВД.

Выступать он умел. Вид у него был сосредоточенно-озабоченный. Профессионально выбран такой доверительный тон, что, мол, говорю со своими, избранными, бойцами правопорядка, которые все понимают. Позволял небольшие отступления от строгой партийной риторики, чтобы усилить накал доверительности. Опытный агитатор.

Речь шла о толковании Постановления ЦК КПСС от 30 июня 1956 года «О преодолении культа личности и его последствий». Не жалея ярких красок, Баклушин расписывал ужасы культа, вещал о стонах миллионов репрессированных в ГУЛАГе.

В зале стояла гробовая тишина. Слушали его, боясь лишний раз вздохнуть, даже те, кто приходил на подобные мероприятия отсыпаться.

Постепенно секретарь горкома входил в раж. Повальное беззаконие, тройки. Уничтожение прогрессивных представителей партийной элиты. И Сталин, оказывается, в войну армиями по глобусу командовал. Если бы не он, мы бы уже в 1941 году в Берлине гопака плясали.

Картина, надо сказать, открывалась просто ужасающая. Васин помнил, что примерно в таких же красках их сельский батюшка трактовал «Апокалипсис» Иоанна Богослова. Геенна огненная и души грешников в адском огне.

А оратор долбил как молоточком: «1937 год», «ежовщина», «уничтожены лучшие партийные кадры»…

– Сам-то, гнида, где был в 1937-м? – прошептал Михалыч.

После очередного громкого заявления оратора о войне и Сталине старшина начал было приподниматься, как в атаку на пулемет, чтобы выдать все, что думает, но Ломов крепко схватил его за руку и зашептал в ухо:

– Ты чего, Михалыч. Да этому брехуну хоть плюй в глаза – все божья роса. А тебя сожрут и не подавятся.

Старшина стиснул зубы, прикрыл глаза и постарался больше не реагировать на происходящее.

Расходились после политинформации пришибленные. По дороге в прокуратуру, когда вышли на улицу, Васин спросил:

– То, что он говорил… это что, правда?

– Слушай, студент, – угрюмо проговорил Ломов. – Нет хуже лжи, чем подправленная правда. Было ли это? Что-то было, что-то наврали с три короба. Но истинная правда заключается в том, что все это имело свои основания и целесообразность. И что иначе мы бы не выиграли войну и индустриализацию. Нас бы самих не было. Понятно?

Васин кивнул.

– Запомни. Великое время. Великие вожди были… Ну, а как у нас дальше пойдет? Пока что-то хреновато…

– Но почему на съезде…

– Потому что большая власть – она такая. Сладкая. Притягательная. И если взял ее в руки, то сжимаешь все крепче… Сейчас придем в кабинет, возьмешь у меня в столе иголки с ниткой.

– Зачем, шеф?

– Зашьешь себе рот, студент. Чтобы больше лишних вопросов не задавать…

Васин подбил все дела. Получил в УВД командировочные, подписанное план-задание и вечером отправился домой.

Поезд был проходящий, отходил во втором часу ночи. Понятно, что Инне он велел даже не думать его провожать. Впрочем, он давно завел железное правило, чтобы жена не таскалась на вокзал и не махала ему вслед смоченным слезами платочком.

Ночью за ним на дежурном «Москвиче» областного Управления заехал Ломов. И с комфортом доставил на вокзал. Около вагона протянул бумажку со словами:

– Чуть не забыл. Вот, нашел. Телефончик моего старого друга. Если что будет надо – выходи на него без стеснения. Скажешь, что от меня.

– Кто этот добрый человек?

– Иван Полищук. Главный опер в системе исполнения наказаний Закарпатья. Очень осведомлен. И может пригодиться.

– Страж острога. Понятно.

– В общем, звони, пиши письма. Мы на тебя надеемся, – хлопнул по плечу ученика Ломов. – Ни пуха ни пера.

– К черту!

Васин поднялся в вагон. Устроился на нижней полке.

Вскоре вокзал скрылся из вида. Оперативник в отдельном купе приготовился почивать. Завтра Москва. Потом пересадка на другой поезд. А дальше – Закарпатье и цыгане…

Глава 41

В республиках на западе страны Васин до этого еще не бывал. Когда он сошел на станции Ужгород, у него возникло ощущение, что он попал в какой-то сказочный сон.

Город был маленький, аккуратный, как с иллюстрации к сказкам братьев Гримм. Шпили причудливых храмов. Старинные узкие улочки. Стены древнего бастионного замка. Все ухожено, чисто. И везде небольшие ресторанчики и кафе – таких в средней полосе России сроду не было.

И вообще во всей Закарпатской области ощущалась какая-то инаковость. Солнце. Горы, заросшие лесами. Виноградники. Аккуратненькие деревеньки. Чистенькие городки. Послевоенная разруха давно преодолена. В общем, вполне комфортные места. Но донельзя чужие. И народ какой-то не такой: с одной стороны, более закрытый, себе на уме, а с другой – шумный и говорливый.

Хотя чему удивляться? Область только десять лет находится в составе СССР. А перемены за это время огромные. Если глянуть в суть, то все везде одно и то же. Те же райкомы. Те же исполкомы. Та же милиция. Те же колхозы.

В желтом трехэтажном здании областного УВД, расположенном на улице Калинина, лейтенанта уже ждали. Заместитель начальника областного розыска в своем кабинете встретил гостя приветливо. Выслушал внимательно. Взял командировочное удостоверение, чтобы отметить его. И горячо заверил, что Васину будет оказана любая помощь. Но вот только нужно учитывать, что цыгане – крайне закрытая группа населения. Многие до сих пор не имеют советского гражданства, то есть люди без гражданства, их даже в армию не призовешь. Так что проблемы будут, и на быстрый результат рассчитывать не стоит.

– Закрепляю за вами Сергея Анатольевича Шабура, – сказал замначальника розыска. – Он лучше других знает цыган. Работал с ними еще до войны.

Он набрал номер внутреннего телефона, попросил абонента на том конце провода зайти.

Вскоре появился невысокий, седовласый и неестественно широкоплечий мужчина, чем-то похожий на гнома из европейских легенд. На лацкане его пиджака светился орден Отечественной войны.

Как принято – знакомство, рукопожатия. После чего оперативники прошли в просторный кабинет, где было семь пустых столов.

– Остальные все в разъездах, – пояснил Шабур. – Так что нам никто не помешает. На «ты»?

– Годится, – кивнул Васин.

– Ну, тогда за встречу, – Шабур полез в дощатый шкаф и достал оттуда бутыль литра на три, наполненную красной жидкостью, и два небольших стаканчика.

– Да как-то… рабочий день в самом разгаре, – засмущался Васин.

– У нас так принято, – уверил его Шабур. – Вино домашнее. Оно здесь вместо воды. А с гостем не поднять за приезд стаканчик – это просто неуважение.

Чокнулись. Вино оказалось слабое, сладкое и очень вкусное. Васин раньше такого никогда не пил.

– Ну, а теперь рассказывай о своей кручине, – предложил Шабур, убирая бутыль и стаканчики.

Выслушав историю про цыган, он побарабанил пальцами по столу и вздохнул:

– Село Боржавское. Тяжелые люди. Живут воровством да мошенничеством.

– Национальная традиция, – дополнил Васин.

– Притом древняя. Когда Христу собирались забить в лоб гвоздь, цыган его украл. С тех пор Господь разрешил цыганам воровать. У них на полном серьезе эта байка ходит. И они в нее верят.

– Так себе оправдание.

– Это для тебя. А для них – вполне.

– Отсталый народец.

– Вот именно! Они в другом времени живут, не в нашем. Мы социализм строим, боремся за единство трудящихся во всем мире. А у них даже не феодализм, а что-то более древнее. Такая набеговая цивилизация.

– Преступный элемент со стойкими уголовными традициями.

– Тут все сложно. Знаешь, как это ни парадоксально, но заповеди «не убий», «не укради» у них чтутся свято.

– Я заметил, – хмыкнул Васин.

– Ты не понял. Люди на Земле – это только они, цыгане. А все, что за пределами их цыганского мира, – это добыча. Не укради у цыгана. Не убий цыгана. Но кто запретит охотнику охотиться? Для них весь мир – охотничьи угодья. Тут они достигли невиданного мастерства. У каждого племени свой излюбленный промысел. Вон, в твоем Боржавском кэлдэраре живут, так они прирожденные мошенники. Ну, и гадают неплохо.

– Какие кэлдэраре? – не понял Васин.

Хоть он немало общался с цыганами, но особенно в структуру их общества не вникал. Ему было достаточно знания способов совершаемых ими преступлений. А по ним можно создать целую энциклопедию с описанием мастерских карманных краж, тысяч способов мошенничеств и спекуляций.

– Племя такое, – пояснил Шабур. – Это мы цыган не делим. А они отлично знают, кто есть кто. Они вовсе не одна сплоченная этническая группа. Там куча племен. Множество верований. Язык свой, но разные наречия. И все равно они все вместе – цыгане. Почему? А черт их знает… Так вот, кэлдэраре воруют. Плашуны – те больше по разбоям и убийствам.

– Наши тоже по разбоям. Хотя, как ты говоришь, и кэлдэраре.

– Нет там жесткой специализации. Приветствуется все, что приносит прибыль. А вообще, их родоплеменная система идеальна для преступной деятельности. Вокруг все родня, друг друга не продадут. Нет места в стране, свободного от цыган. Значит, гастролер везде найдет у сородичей приют. А еще таборы – они постоянно перемещаются, и за ними такой выхлоп преступлений, которых мы никогда не поднимем.

– Все же не пойму, как советская власть такое безобразие терпит, – покачал головой Васин. – Да расселить их и развеять, чтобы не общались друг с другом. Больше трех не собираться. И вырвать из Средневековья железной рукой.

– Тысячи лет это пытались сделать. Вон, Гитлер физически их уничтожал. А толку? Да и не наш это путь.

– Это уж конечно.

– Другие же средства слишком долгие и трудные. Так что проблему эту решаем. Вон, на землю их посадили, к труду оседлому приобщаем. Но наскоком тут ничего не сделаешь. На это лет тридцать понадобится. Пока поколения сменятся.

– Да ладно, – Васин поежился, представив, какая эта уйма времени.

– Никак не меньше…

– Да. Век живи, век учись… Но давай к нашим баранам. То есть к цыганам. В этом Боржавском подсветка имеется?

– Да какая там подсветка, – отмахнулся Шабур. – Так, могу с парой человек словечком перекинуться, но это не значит, что они откровенничать станут… А вообще как ты с ними работать собираешься?

– Аккуратно. Семь раз отмерить, потом уж за ножницы браться. – Васин вытащил из папки постановление о наложении ареста на почтово-телеграфную корреспонденцию старшей сестры цыганского атамана. – Посмотрим, с кем Гита Арапу переписывается.

– Да цыгане не особо переписываются. У них своя, цыганская почта работает. И они всегда в курсе, кто, где, кого видел, кто что рассказал. А письмам они не доверяют.

– Тоже не особо надеюсь… Ну, для начала присмотреться бы. Расклады понять.

– Верно мыслишь, – похвалил Шабур. – Если вызвать на допрос родню вашего Михая, не услышим ничего. Но у нас есть другие методы давления.

– Ознакомь.

– Для начала налет на село, – жадно потер руки Шабур.

– Дело доброе.

– Проверим паспортный режим. Сейчас время кочевья. Часть цыган умотала. Но и к ним гостей беспаспортных понаехало. Заодно давно у меня руки чешутся одни интересные сведения добыть, да начальство все «добро» не давало… Участвовал когда-нибудь в таких операциях?

– Постоянно. У нас цыган – кишмя кишит.

– Ну, тогда тебя ничего не удивит. А то неопытные трепетные натуры, бывает, накала страстей не выдерживают, – усмехнулся Шабур.

– Это не про меня…

Глава 42

В целом вылазка в село Боржавское была похожа на мероприятие в Луневе – цыганском логове под Светогорском. Были выделены усеченный взвод патрульных, пара оперативников и несколько участковых.

– Не маловато народу? – с беспокойством спросил Васин, когда их команда загружалась в машины около здания УВД.

Он отлично помнил, как ему в Луневе расцарапали лицо и какие там были громкие скандалы.

– Достаточно, – уверенно произнес Шабур. – Мы их выдрессировали. Однажды сунулись в этот поселок. Так по нам пальнули из ружья. После этого мы подогнали роту внутренних войск. Все оцепили. И… Ну, в общем, после этого они там смирные, тихие и очень вежливые. Сейчас сам увидишь.

Село было компактное, участки небольшие, тесно прижавшиеся друг к другу. Без пустырей и свободных пространств в его черте. Дома богатые, солидные, каменные. Вокруг возвышались холмы, постепенно переходящие в лесистые Карпатские горы.

С учетом размеров села народу там должно было быть больше. Но история та же, что и в Луневе. Теплая пора. Все, кто мог, подались на заработки. В селе остались только те, кто имитировал трудовую деятельность в колхозе. И еще – кто работал на конезаводе. Коневодство – один из немногих легальных промыслов, которым цыгане занимаются с удовольствием и с самоотдачей. И от своих лошадей они далеко не отходят.

Едва сотрудники милиции приготовились методично проверять жилища на предмет прописки и незаконного проживания, прибежал баро – главный по населенному пункту.

Это был пожилой могучий цыган в широкополой шляпе и в широких брюках, заправленных в сапоги. Его атласная рубаха была расстегнута на груди и открывала массивную золотую цепочку с крестом. Таких колоритных персонажей в родных краях Васин не встречал.

Баро в народе ошибочно называют «цыганскими баронами», хотя к феодальной иерархии они не имеют никакого отношения. Это такая непререкаемая власть у цыган. Эдакий старший над родоплеменной ячейкой.

Баро заметил в группе милиционеров хорошо знакомого Шабура и сразу бросился к нему:

– Сергей Анатольевич! Эх, зачем к нам? Каким ветром принесло? Мы честно живем. Скажи, кто-нибудь в округе упрекнет нас, что мы хоть гвоздь украли?

– Не упрекнет, – согласился оперативник.

– Во-от!

– Да потому что вы, ромалэ, ближе чем в пятидесяти километрах от дома не воруете.

– Ах, воруем не воруем, – всплеснул руками баро. – Кто-то что-то где-то украл – и сразу цыгане виноваты.

– А что, не так?

– Ну, – баро замялся.

Сотрудники милиции приступили к досмотру. Дома были зажиточные. В представлении цыган зажиточность – это когда много ковров и золота. Этого было в избытке. А вот чего очень мало, так это домашней живности – кур, гусей, свиней. Никто этим не занимался. У цыган иные источники дохода. Не цыганское это дело – возиться с домашней скотиной. Их дело – по теплу кочевать и обирать население.

Ну, а потом сценарий подобных мероприятий пошел как по установленному стандарту. Нашли несколько человек без прописки и загрузили в милицейские автобусы. Отыскались краденые вещи.

А вот и нужное Васину домовладение, ради которого затевался весь этот балаган. В добротном просторном доме проживала старшая сестра Копача.

Это была дородная цыганка властного вида. Еще в доме присутствовали две девчонки лет по шестнадцать, которые глядели ей в рот и ловили каждое ее слово с подобострастным видом «чего изволите».

– Вы совсем одни? – спросил Шабур с порога, оглядывая просторную комнату со стенами, расписанными картинками в виде пасущихся на лугу оленей. – Где родня, где мужчины?

– Разбежались все. Никто не вспоминает старую Гиту. Только племянницы, – хозяйка дома кивнула на молчаливых девчонок. – А остальных годами не вижу. Не пишут. Телеграмм не шлют. И кто где – только Господь знает. Как в 1954-м разбросало, так и все.

При этом в глазах ее искрилась насмешка. Сразу стало понятно, что каши с ней не сваришь. Знает она все. Но не скажет ничего. У лейтенанта появилась уверенность, что даже если припереть ее реальным компроматом, она и тогда не расколется. Есть такой железобетонный упрямый тип людей.

Проверяя другие дома, оперативники пытались проводить разведдопрос. Какие цыгане из других краев наведываются, особенно к семье Арапу? Кто при деньгах, а то и на машине? И, главное, в каких местах осели их родичи, где их искать?

Молчанка. Даже те, у кого с Шабуром вроде бы нормальный контакт по прошлым делам наблюдался, ничего вразумительного сказать не могли.

– Ну, а сейчас гвоздь программы, – сказал Шабур Васину, когда они остановились перед домом баро. – Пошли главного тиранить.

Баро явно волновался и, как только сотрудники ступили на порог, принялся жалобно причитать:

– Меня тоже обыскивать будешь? Нехорошо это. Не по-человечески. Авторитет мой роняешь.

– Ничего с твоим авторитетом не сделается, – хмыкнул Шабур. – Посмотрим и уйдем…

Понятное дело, жилище баро было самым богатым. На видном месте, прямо в центре большого зала, лежала деревянная булава, будто выставочный экспонат в музее.

– Это что за антиквариат? – поинтересовался Васин.

– Да так, – засмущался баро. – Старая вещь, из поколения в поколение переходит. Символ власти.

– Как скипетр? – блеснул эрудицией Васин.

– Все правильно рассуждаешь.

– И многих ты им вразумил? – поинтересовался Шабур.

– Ну, о чем ты говоришь, Сергей Анатольевич, – потупил глаза баро. – Это все пустые слухи и злые наговоры.

– Как же, слухи! – хмыкнул Шабур и пояснил Васину: – Каждому баро по должности такая булава положена. И вовсе это не символ власти. Ею отступников, провинившихся и прочих неугодных колотят. Так ведь, феодал?

– Отжившие традиции, – вздохнул баро.

– А совсем уж пропащих соплеменников такой и пристукнуть могут, – добавил Шабур.

– Слушай, такой важный начальник, а всяким сплетням веришь! Какой бить? Какой пристукнуть? Цыган мирный человек. Мы друг друга бережем.

– Ну да, ну да…

Дом осмотрели быстро. Ничего интересного не нашли. А потом принялись за участок.

В сарае Шабур попрыгал по дощатому полу, потопал по нему ногой. Взял топор, принялся взламывать там, где доски прогнулись. Баро побелел, как мел, глаза забегали.

Вскоре открылся просторный глубокий подпол. Шабур спрыгнул вниз.

– Тянем! – крикнул он Васину, толкая наверх свою находку.

Они достали зеленый оружейный деревянный ящик. Васин поддел крышку топором. Внутри лежало пять винтовок Мосина, по виду прямо с завода, в густой смазке.

– Не трогать, – предупредил Шабур, вылезая из подпола и отряхивая пиджак от пыли. – Пальчики могут быть на них.

– Какие пальчики! – взвился баро. – Не мое! Мало ли кто мне в подпол чего сунул!

– Разберемся, баро. Во всем разберемся!

Когда цыганского главаря вели в милицейский автобус, вся деревня провожала его траурным молчанием. Он трогательно попрощался с двадцатилетним сыном, который что-то в отчаянье заголосил по-цыгански. На этого парня сейчас оставалось все село.

Операция закончилась. Милицейский автотранспорт отбыл в сторону Ужгорода, увозя баро, пару задержанных женщин, краденые вещи и ящик винтовок.

В Управлении баро, понятное дело, от оружия яростно открещивался. Мол, я не я, и винтовка не моя. С неба упала. Но у Шабура имелись возможности доказать обратное. Судя по всему, винтовки эти – со скрытых складов, оставленных Красной армией в начале войны на территории Западной Украины. Нашли их цыгане и год не могли решить, что с ними делать.

В кабинете управления Васин с Шабуром затеяли с баро разговор по душам. Быстро перевели его на Копача – как, что, давно ли виделись? Баро усмехнулся и покачал головой:

– Да ничего я не знаю. Михая не видел много лет. А если бы и видел, никогда бы не сказал. Так что зря вы время тратите.

С уверенностью произнес, твердо. Хотя взгляд его был затравленный.

Васин понял, что если долго давить, то додавить баро можно. На том допрос и закончился. Цыган неожиданно начал хватать ртом воздух. Схватился за сердце. Посинел и завалился на пол.

А дальше «Скорая помощь». Больница. Реанимация.

Врачи сказали, что цыган жить будет, но состояние его неважное. Сердечный приступ был сильный. Возможности допрашивать пациента не будет еще долго. Если он вообще выживет.

Васин, как наяву, ощутил хлопок – это лопнули мыльные пузыри всех его надежд на командировку в Закарпатье. Оставшись наедине с Шабуром, он со вздохом проговорил:

– И что мне дальше делать? Вино домашнее пить и загорать? Время идет. Банда на свободе.

– Должен же этот твой Копач свою родню в Боржавском навещать, – произнес Шабур. – Хотя бы чтобы достижениями похвастаться. И наверняка это делал не раз.

– И как мы это узнаем, если они молчат, как партизаны?

– Надо в табор агента внедрять.

– Это вообще возможно?

– Возможно все. Только трудно, – поморщился Шабур. – Будем думать…

Во внедрение Васин не шибко верил. Тем более сам Шабур только прикидывал, как можно это сделать, по нему было заметно, что не особенно он надеялся на быстрый результат.

Срочно требовался иной источник информации. Какой? Кто в области должен знать все?

Васин полез в нагрудный карман пиджака и вытащил блокнот, в который была вложена бумажка с телефоном. Та самая, которую дал ему Ломов на вокзале.

В кабинете угрозыска УВД был городской телефон. Васин набрал номер. Никто не ответил. Через полчаса лейтенант перезвонил вновь. На сей раз в трубке пророкотал густой бас:

– Полищук у аппарата.

Васин представился и пояснил:

– Мне майор Ломов рекомендовал к вам обратиться.

– Ломов! – бас стал приветливым и еще более густым. – Давай, подъезжай ко мне, лейтенант! Прямо сейчас!

– Да я тут уже. В здании УВД.

– Тогда поднимись на третий этаж. Мой кабинет сразу увидишь. Триста тринадцатый. Счастливое число!..

Глава 43

Оценивая трубный бас в телефоне, Васин ожидал увидеть эдакого гиганта, под стать самому Ломову. Но Полищук оказался крепко сколоченным, абсолютно лысым человеком ниже среднего роста, на вид лет под пятьдесят. Одет в военную форму с подполковничьими погонами. Внешне он вполне тянул на обычную тыловую крысу, если бы не специфический для людей определенного рода деятельности взгляд, которым можно прожечь насквозь. Оперативник в колонии – совершенно особая порода людей. Хитрые и жестокие. Иначе зону в руках не удержать.

– Значит, от самого Михаила Семеновича, – с добродушной улыбкой произнес Полищук.

– Так точно, – ответил Васин. – Можно сказать, мой учитель.

– Повезло тебе, брат. Ты не представляешь, какие он, в бытность нашу в НКВД, оперативные комбинации закручивал. Есть что вспомнить, – ностальгически протянул Полищук. – Значит, пригрелся мой старый друг в уголовном розыске в Светогорске.

– Не столько пригрелся, сколько впахивает.

– Да ладно. Все мы где-то пригрелись. В искусстве чекиста, брат, главное вовремя отойти в сторону. Некоторые, на беду свою, не сумели.

– Вы вместе с Ломовым служили в Москве?

– Служили. И по одному дельцу работали. В результате нас и задвинули… Служба такая. Мы как ящики в буфете. То выдвигают нас, то задвигают. И порой кое у кого возникает очень нехороший интерес, а что же в этих ящичках памяти лежит интересного. А это, знаешь ли, чревато, лейтенант…

Полищук задумчиво посмотрел на бронзовый чернильный прибор с фигуркой рогатого лося и улыбнулся:

– Ладно, чего уши развесил, ученик Ломова. Не стоит тебе о взрослых игрушках знать, вредно для здоровья. Лучше говори, какая тебя забота ко мне привела.

Васин в общих словах изложил ситуацию.

Полищук покивал и подытожил ехидно:

– Значит, застращали вы Боржавское. И что? А ничего. Так в лоб цыган не взять.

– А как взять?

– Через тюрьму. Знаешь, что такое тюрьма, лейтенант?

– Место, где изолируют от общества вредные элементы.

– Тюрьма – это еще и самое информированное справочное бюро. Там можно найти сведения обо всем. Ибо сидят все. Кумекаешь?

– Пытаюсь.

– Сейчас прикинем, кто из цыган находится в моей епархии. И тогда сообразим. Зайди-ка ко мне завтра. После летучки. Ну, часиков в десять.

– Есть!

Васин не особенно надеялся на результат. И ожидал услышать от Полищука обычные отговорки и заверения – присмотримся, попробуем. Впрочем, это он сам себя накачивал, боясь очередного разочарования.

Но в назначенное время Полищук встретил его довольный:

– Навел справочки. У нас на «химии» за гадания и прочую муть отбывает наказание некая Земфира Ангел из Боржавского. На швейной фабрике в Ленино целый цех из таких неученых «химиков».

– Цыганка-ткачиха. Рабочий день восемь часов. План… Смешно, – хмыкнул Васин.

– Воровка никогда не будет прачкой, – пробасил Полищук – все же ему не в НКВД опером надо было в свое время идти, а в оперный театр певцом. – Ерунда все это. Цыганки, армянки, басурманки. Все работают как миленькие. Жрать захочешь, и не так раскорячишься.

– И как с ней быть? На допрос дернуть? – спросил Васин. – А если опять упрется, как ее односельчане? Упрямая порода. Пытками из них ничего не выбьешь.

– Ты прямо как пес цепной. Допросы тебе, пытки. А оперативные возможности на что?

– Есть к ней агентурные подходы? – заинтересовался Васин.

– Это у вас на воле может чего-то не быть. А у нас за колючкой есть все, – глаза Полищука азартно блеснули. – Подведем под нее лучшую агентессу. И запоет как птичка.

– Если есть, что петь, – Васина все никак не покидал скепсис.

– Мой опыт подсказывает – что-нибудь да найдется…

Глава 44

Земфиру Ангел перевели в новую бригаду. Бригадирша там была тоже из осужденных. Говорили, тетка себе на уме. Строгая и требовательная. Но при этом всегда старалась выручать девочек и часто помогала словом и делом. А еще она славилась задушевными разговорами, которыми часто вытаскивала осужденных женщин из бездны отчаяния и тоски.

Новую работницу бригадирша приняла как родную. Пригласила на чаек в общаге. И как-то сразу заладились у них отношения.

Земфира чувствовала себя страшно одинокой. Она не раз слышала, что цыгане в тюрьме долго не живут. Воздуха свободы нет. Нет своих вокруг. А это для цыган настоящий ад. А теперь поняла, что так оно и есть. Год исправительно-трудовой колонии дался ей очень тяжело. Но и на «химии», куда ее перевели в качестве смягчения наказания, ненамного легче. Здесь совсем не уважали ее, лучшую гадалку, мошенницу от Бога, которая может развести кого угодно – хоть колхозника, хоть профессора: все отдадут ей деньги и еще благодарны будут. Осужденные подозрительно косились на нее и сторонились. Администрация заставляла работать руками! Ну как тут не впасть в черную тоску?

Так что задушевные беседы с бригадиршей просто врачевали ноющую душу цыганки, давали надежду на лучшее, на то, что все когда-то будет по-старому. Они часто засиживались в тесной рабочей конуре бригады. И беседовали обо всем и ни о чем.

Бригадирша с самого начала очертила рамки общения:

– Уговор: ни о каких уголовных подвигах мы не говорим. Кто фармазонил, кошельки подрезал – нам неинтересно. Пусть у каждого свое останется своим. Чтобы потом, случись что, друг друга не подозревать. Хорошо?

– Да я и не собиралась, – как-то застеснялась Земфира.

– Вот и ладно… А семья и дети – это наше, – бригадирша горестно вздохнула.

Так и чаевничали они с недельку в свободное время. И трещали о себе. О детях. И о родне.

– Разбрелись наши односельчане кто куда, – огорченно вздыхала Земфира. – На Урале. В Горьковской области. Кого где застал тот проклятый Указ, там теперь и живут.

– И что, совсем не общаетесь? – заинтересовалась бригадирша, прихлебывая чайку. На «химии», в отличие от колонии, с чаем сложностей не было, средством обмена он не являлся.

– Да как не общаемся, – удивилась Земфира. – Общаемся. Друг о друге все знаем. Молва приносит.

– Ой, да сталкивалась я с цыганами. Вон, мой благоверный сейчас десятку за разбой тянет. Так он лихие дела одно время делал с вашим цыганом.

– А как звали того цыгана? – заинтересовалась Земфира.

– Михай. Еще Копачом его прозвали. Вроде откуда-то из ваших краев.

– Есть такой! – обрадовалась Земфира. – Из нашей деревни родом. Только не любили у нас его.

– Чем насолил?

– Сильно злой.

– Ну, о том не знаю. А ты его давно видела?

– Да не бывает он у нас. Но своей сестре Гите с оказией постоянно денежку шлет. У нас это строго – поддерживать родню надо.

– А чего сам не приедет?

– Боится. На него многие злы. После того, как он Нико Дземенчонка убил в 1952 году.

– Как это убил?

– Не поделили женщину. Поругались. Драка. А Михай бешеный. За топор схватился. Ну и…

– И что? Ни народного суда тебе, ни самого справедливого следствия в мире? – усмехнулась бригадирша.

– Какое такое следствие? Цыган пропал – и пропал. Кто его искать будет? Кто в милицию пойдет? Да у нас на то крис есть!

– Кто такой крис?

– Суд наш цыганский. Если что-то против своих цыган сделал, тут тебя на суд. А там старики и баро.

– И какие наказания по вашему уголовному кодексу? Может, у вас еще и тюрьмы есть?

– Какие тюрьмы! – возмутилась искренне Земфира. – Тюрьма – она природе человека противоречит. Мы же не жестокие.

– И как тогда судят?

– Ну, кто сильно что-то натворил, того убить могут. Для того булава у баро. Или изгнать – немногим лучше смерти. Ну, а по мелочам – там уж деньгами приходится платить. Ну и другое. По обстоятельствам.

– Чудны дела твои, Господи!.. Интересно, какие обстоятельства?

– Представь, поймали мусора поганые цыганок. Одна перепугалась и на подругу что-то наплела. Да так, что ту посадили.

– Тут ее и булавой по голове по решению этого вашего криса?

– Да зачем? Это у вас такие жестокости! У нас все проще. Пока бедняжка сидит, болтливая подружка детей ее кормит. Весь срок.

– Разумно, – согласилась бригадирша.

– Мы же люди божьи.

– А что Михая этого булавой по лбу не приголубили?

– Да не знаю я… Не удивлюсь, если сам баро его боится.

– Так с рук все и сошло?

– Ну, не сошло. Януш, это брат убитого Нико, сейчас в тюрьме. Обещал по выходе Михая найти и поквитаться.

– О, как у вас запутано.

– У нас-то правильно. Это у вас людей в каменных коробках годами держат!

– Ну да. Что-то есть в этом… Ладно, пора и на боковую. Завтра на работу. План выполнять. Выполним?

– Выполним, – без особой радости кивнула Земфира…

Глава 45

Васин вернулся с новостями в родные края. Выяснил, что там никакого сдвига в расследовании не произошло. Апухтин снова уехал в Москву. Ломов пребывал в задумчивом состоянии.

– Наверное, Копач отчалил из нашей области, – предположил Васин. – Так оно и лучше. Искать архаровцев теперь сложнее, но зато хоть не убьют больше никого.

– Рано радуешься, – Ломов налил себе из графина воды, выпил залпом. – Они у нас обязательно проявятся.

– Почему вы так думаете, шеф?

– А ты внимания не обратил, сколько у них за сезон на регион налетов приходится?

– Ну, три-четыре…

– Четыре. Ровно.

– Не каждый же год.

– Уверен, что каждый. Просто мы не все в серию зачислили. Надо копаться.

– И что это значит?

– Четыре налета по каждой области – весна-лето. А почему именно четыре? Черт его знает, что в голове у этого Михая. Уголовники – люди суеверные. Особенно цыгане. У тех вообще вся жизнь сплошное суеверие. Может, четыре – это его фартовое число.

– И ведь помогает, – усмехнулся Васин. – Столько куролесить – и ни разу не попасться.

– Помогает, да.

– В общем, ждем четвертого.

– Не ждем, а действуем, студент!

За подписью начальника УВД Ломов подготовил по районам новое обширнейшее указание. В области совершает преступления особо опасная банда. Планирует, по оперативным сведениям, продолжить нападения на священнослужителей. Ну, и дальше – держать под оперативным контролем места исполнения религиозного культа, особенно в сельской местности. Приблизить маршруты патрулирования к религиозным учреждениям. Обращать внимание на транспорт, в том числе автомашины-полуторки, на которых передвигаются люди. Активизировать подсобный аппарат. И еще многое другое, что может дать результат, но только так бывает очень редко.

Впрочем, это была не первая такая бумага, а уже третья по счету. В целом дубляж, но если сотрудникам не напоминать, то актуальность вопроса сглаживается, и тогда обязательно будет упущено что-то важное. Эх, если бы все зависело только от бумаг, а не от тех, кто их исполняет. И еще от случая и везенья. А вот везеньем пока что следственно-оперативная группа похвастаться не могла.

Впрочем, случаи бывают разные, как и везенье. Вот и выпал случай через два дня, но только счастливым его никак не назвать.

Участковый в Новобужском районе, старый фронтовик, человек дисциплинированный и ответственный, согласно указанию, каждый вечер обходил окрестности около единственной на его территории действующей церкви. В итоге наткнулся на банду. Столкнулся с ней лицом к лицу, как когда-то Васин. Только бандиты теперь были не на машине, а добрели до церкви пешком и вдохновенно грабили попа и попадью, выгребая золото и денежные знаки. Богатств оказалось предостаточно – щедрых прихожан в близлежащей местности много, да еще на ремонт храма подкинули денежек из епархии.

Закончилась встреча стрельбой. У попа сквозное ранение. Участковый убит. Бандиты, как всегда, ушли.

Оперативники тут же выехали на место происшествия. Там уже были местная следственно-оперативная группа и судебный медик.

Раненого потерпевшего увезли в больницу. Он сумел, находясь на грани сознания, в общих чертах описать случившееся. Стало ясно, что налет совершили именно цыгане. И что в участкового стрелял из «нагана» лично Копач.

Тело в милицейской форме лежало на пороге дома священника. Васин зашипел, как от боли.

– Знал я его неплохо, – сказал он. – Хороший мужик. Трудолюбивый по-крестьянски. Обстоятельный. Четверо детей.

– Если он такой обстоятельный, какого черта на рожон полез! – взорвался Ломов. – Указание черным по белому – соблюдать крайнюю осторожность… Да кому я рассказываю? Ты сам чудом жив остался и тоже по безалаберности.

– Эти нелюди кровь как воду льют, – покачал головой Васин.

– Это бешеные псы, Порфирий. А мы топчемся на месте. Собираем сведения. Вон, из Закарпатья ты такие интересные подробности притащил, что хоть сейчас в газету. А толку? Дело только пухнет от их подвигов.

– Зато теперь мы знаем, что связь с родственниками Михай поддерживает.

– Знаем – не знаем. Теория без практики мертва. Хуже всего, что инициатива сейчас у них. А мы пытаемся их схватить за хвост. А надо за горло хватать!

– Как?

– Выманивать этого лиходея. На живца ловить.

– Есть идеи, шеф?

– Идей у меня больше, чем гвоздей в хозяйственном магазине. И все бесполезные. Но вот одна… Завтра Апухтин приезжает. Его в Москве наверняка взгрели. Он будет жаждать подвигов и крови. Я ему идейку и подкину.

– Какую?

– Плодотворную. Но немножко, мягко сказать, за гранью полномочий. Обычные возможности мы исчерпали, не так ли, студент?

Васин снова посмотрел на тело участкового. И махнул рукой:

– Да я хоть с чертом готов договориться, лишь бы этих тварей взять за жабры.

– И у нас как раз такой черт нарисовался, – хмыкнул Ломов, потом тоже посмотрел на погибшего участкового и недобро произнес: – А за нашего боевого товарища Копач ответит. Самой высокой ценой…

Глава 46

Следователь приехал из столицы, как всегда, взведенный. А тут ему еще добавили – огорошили известием о новом налете.

Обычно Апухтин щадил нежные чувства подчиненных, а тут в сердцах выдал реплику насчет того, что благодаря профессиональной беспомощности следственно-оперативной группы зажились на свете конченые негодяи. Теперь вот участкового убили, забрали табельное оружие.

– Прямо не Россия, а какой-то дикий Запад! – воскликнул он. – Васин, доложи результаты командировки!

Оперативник подробно изложил все. А заодно передал папку с рапортами, протоколами следственных мероприятий и прочими необходимыми в уголовном процессе бумагами.

Апухтин моментально переключился с режима разноса подчиненных в рабочий режим оценки обстановки и принятия решений. Его разум тщательно просеивал информацию и выстраивал последовательности фактов, выделяя главное.

– Итак, мы имеем Януша Дземенчонка, – заключил он. – Если по кавказским меркам, это кровник Михая.

– По цыганским тоже, – добавил Ломов.

– И где сейчас этот Януш? – поинтересовался Апухтин.

Ломов пододвинул следователю телетайп и полученное по фототелеграфу изображение Януша Деменчонка – мордатый, с курчавыми волосами и злым взглядом, типичный цыган.

– Получил в 1952 году семь лет за разбои и угоны лошадей, – доложил Ломов. – Сейчас отбывает наказание в ИТУ Пензенской области. И на условно-досрочное не рассчитывает.

– Януш, – задумчиво произнес Апухтин. – А ведь это новая карта в нашей колоде. Может, даже козырная.

– Это как сыграем, – прищурился Ломов.

Они переглянулись. Похоже, эти двое понимали друг друга с полуслова.

– Предлагаешь, как тогда, в Белоруссии в 1946-м? – спросил следователь.

– Ну а что? Тогда же у нас получилось выманить из схрона командира «черных кошек».

«Черные кошки», как был наслышан Васин, это была подпольная профашистская «национально-освободительная» армия Белоруссии, типа украинской УПА. Звери, нещадно расправлявшиеся с партработниками, сотрудниками правоохранительных органов и просто преданными советской власти людьми, запугивавшие мирное население.

– Одно плохо, – сказал Ломов. – Времена все же изменились. Война закончена.

– Времена изменились. Только мы не изменились. И бандиты все те же. И кровь, которую они льют, такая же красная. Так что работаем, – в глазах Апухтина вспыхнул злой азарт.

Васин из всего этого разговора мало что понял. При чем тут «черные кошки»? Какая козырная карта в колоде? Но в неведении он находился недолго. Старшие товарищи ему все популярно объяснили. Он сперва с трудом поверил своим ушам.

– Ну что ты, как барышня, глазами невинно хлопаешь, студент? – хмыкнул Ломов. – Это большая охота. Тут не до сантиментов.

– Слышите стон? – поинтересовался Васин.

– Ты перегрелся, студент? – озадаченно посмотрел на него Ломов. – Какой стон?

– Жалобный. Это стонет социалистическая законность от издевательства над собой.

– Только что из детсада, а уже законник, – хмыкнул Ломов. – Тебе начать с азов объяснять, на грани какого фола проходят оперативные комбинации?

– Шеф, ну вы чего? Я же на все согласный, – воскликнул Васин.

– Вот и отлично, – кивнул Апухтин. – «Добро», понятное дело, нам наверху не дадут. Но глаза на наши фокусы закроют.

– А больше ничего и не надо, – хищно ощерился Ломов.

– У тебя, дружок, ключевая задача, – следователь повернулся к Васину, – найти общий язык с лучшим врагом нашего Михая. В помощи нуждаешься?

– Справлюсь.

– Вот и отлично. Тогда получи, – следователь открыл портфель и извлек оттуда роскошную коробку конфет «Ассорти». – Это моей доброй знакомой и будущей коллеге Ксении Порфирьевне. За то, что хорошего папу воспитала.

Васин начал было отнекиваться, но Апухтин безапелляционно произнес:

– Слушай приказ: передать конфеты.

– Она за те «большое спасибо» вам все шлет.

– Как-нибудь надо заглянуть, лично пожать руку. Наш человек растет.

Конфеты Васин передал тем же вечером. Но не лично, а через жену. Ксюша, когда он пришел домой, давно спала.

Чтобы не беспокоить дочку, Васины расположились на коммунальной кухне. Соседка, вышедшая, шаркая, по своим надобностям посреди ночи из комнаты, зло пробормотала:

– Полуночники. Не спится им.

– Ну, где наши годы, Лира Семеновна, – улыбнулся Васин.

Инна разогрела ужин и уселась напротив Васина. Протянула ему письмо от дяди Васи. Два года назад тот с теткой переехал из Светогорска в Ставрополье – у него было плохо с легкими, им был необходим теплый южный климат. Звали племянника, которого любили как сына, с собой. Но, понятное дело, тот не мог.

Васин с теплотой пробежал глазами текст письма. Главное, у них все в порядке, и семью Васиных они любят и хотят видеть. Отложил письмо и принялся за еду.

– А знаешь, через полгода новый дом сдадут на Верхней Запруде, – глядя куда-то вдаль, задумчиво произнесла жена. – Одну из этих новых, пятиэтажек. Со всеми удобствами. С отоплением, с горячей водой. Помнишь, нам там квартиру обещали?

– Посмотрим, – мысли Васина сейчас были далеко.

– Хорошо бы, – мечтательно протянула Инна. – Вот жилье получим. Заживем. На холодильник накопим. А потом и на телевизор.

– Ну да, накопишь с нашей зарплатой, – хмыкнул Васин.

– Так учиться будем. А там… – Глаза у Инны затуманились, она погрузилась в счастливые грезы.

Васин вздохнул. Его личные планы не простирались дальше того, как взять шайку Копача.

– Я же не меркантильная, – будто очнувшись, произнесла Инна. – ты же знаешь, как здесь зимой сыро и холодно. И печкой не протопишь. И Ксюша кашляет.

– Это да. – Васин поморщился, как от зубной боли, проклиная себя за беззубость.

Просить за себя он просто не умел. И это было стыдно, потому что здесь и правда сыро, и Ксюша правда кашляет. Надо ее на лето все же в деревню. И на заводе, наверное, ему было бы куда легче получить эту квартиру. И не возился бы он со всякой человеческой мразью. Был бы рабочим человеком, а потом и инженером. Опорой этой страны. И такая тоска его тут взяла.

– Не знаю, Инна, – угрюмо произнес он. – Трудно со мной в семейной жизни: ни денег, ни квартиры, вечно в отлучках… Хочешь, брошу все. Обратно на завод пойду. В институт… Ну как мне быть?

– Да не бросишь ты ничего, – вздохнула она.

– Не знаю. Знаю одно. Я должен стереть с лица земли цыганскую банду. Иначе мне покоя не будет. А потом поговорим.

– О чем говорить? Ты мужчина. Сам выбираешь свою дорогу. Я не могу от тебя требовать вильнуть в сторону и пробираться огородами. Ты же знаешь.

– Знаю. – Он встал и обнял ее за плечи. – Вот никогда я не был в Пензе.

– И что? – подозрительно посмотрела на него жена.

– Завтра уезжаю…

Глава 47

Васин стоял, опершись о поручни, на шатком железном балкончике, откуда просматривался весь цех. Здесь он испытывал щемящую ностальгию. Стук пресса, блеск горячего металла. Уханье, лязг. Все же есть в этом истинное колдовство, когда из бесформенных заготовок появляется что-то полезное и совершенное. Когда человек своими руками создает нечто доселе невиданное, грандиозное, меняющее его жизнь и саму Землю.

В очередной раз он подумал, что все же завод – вот его настоящее призвание. А милиция – его долг и крест. И их просто так не скинешь, и не пойдешь дальше по жизни легким шагом.

Рядом с ним стоял начальник оперчасти зоны, таких прозывали «кумовьями». В своей зеленой военной форме с майорскими погонами он выглядел тучным, ленивым и вялым.

Васина он принял радушно. Когда тот поделился планами и сомнениями, кум лишь пожал плечами:

– Да не суетись ты, опер. Все сделаем. Куда он денется?

– Цыгане неконтактны, – заметил Васин.

– У нас контактны все. Исключений нет.

– Почему? – заинтересовался лейтенант.

– Потому что тяжело у нас. Труднопереносимо, – криво усмехнулся кум. И предложил пройти в цех.

И вот теперь Васин обозревал цех сверху.

– На что похоже? – спросил майор.

– На кузню Гефеста, римского бога огня и кузнечного дела, – тут же отозвался Васин.

– А мне напоминает преисподнюю, как ее в нашей сельской церкви расписывали. Огонь. Грохот. И грешники.

Внизу и правда мелькали похожие на неприкаянные души фигуры в зэковской робе. Двигались они механически, как муравьи. И черти с вилами тоже были – персонал ИТУ-17 в военной форме. Правда, без вил – с оружием на зону заходить запрещено.

Целая толпа зэков, спотыкаясь, на руках, из последних сил, тащила огромную деталь, напоминающую коленвал, но во много раз больше.

– Барахлит механизация, – пожаловался кум. – Все ручками. И не дай Бог кто откажется. Пусть напрягается, бесовское племя.

– А не надорвутся? – озаботился Васин.

– Ты себе представить не можешь, опер, какие они живучие. Мы же знаем их предел, насколько он велик.

– Жестоко как-то, – посетовал Васин, глядя сверху на «преисподнюю».

– Жестоко? Не-ет, – покачал головой майор. – Жестоко было, когда наши матери, сестры и жены, голодные, из последних сил, по четырнадцать часов стояли за этими вот станками. Очень жестоко, но только выбора другого не было. Все для фронта, все для победы. А у этих выбор был. Просто не грабь, не воруй, будь честным гражданином своей страны.

– Это справедливо, – согласился Васин.

– Так что это для них – чистилище, как говорят католики, – у майора явно была страсть к религиозным сравнениям. – Кто-то очистится и встанет на ноги. А кто-то так и будет катиться по наклонной дальше.

– Большинство предпочитает катиться, – заметил Васин, вспомнив, сколько на его территории рецидивистов, у которых по пять-шесть ходок.

– А таких бы я к стенке ставил. Людей из них все равно не выйдет. Но государство у нас чересчур гуманное. В общем, из нашего чистилища каждый рад хоть на день раньше выйти. Только не всем такая радость. Не люблю я этих условно-досрочных освобождений. У меня для них сильно постараться надо.

– Дземенчонок не старается?

– Не старается. Он одиночка. И все время тоскует.

– С тюремной иерархией у него как?

– Нет у меня никакой иерархии! Из красных зон эта, наверное, самая красная. Пусть только кто раззявит пасть и скажет что-то про общак или воровской закон, – кум сжал кулак. – Вот они где у меня.

«Что мешает в остальных зонах сделать то же самое? – подумал Васин. – Или таких кумовьев не хватает? Или возможностей?»

То, что в зонах далеко не все благостно, что в иных правят жестокие воровские законы, что контроль оставляет желать лучшего, – это Васин знал хорошо. После смерти Сталина по лагерям прокатились кровавые бунты, сдерживаемая до того злая стихия выходила из берегов. Министр Круглов, человек в целом мягкий, но упорный и принципиальный, сюсюкаться не стал и задавил их по всей строгости, с автоматчиками, а на некоторые зоны и танки пустил. Поговаривали, что это и было поставлено ему в вину, мол, проявил излишнюю жестокость к оступившимся гражданам своей страны и прочее балабольство. Уволили с должности, назначили совершенно беззубого бывшего строителя из ЦК Дудорова, который сейчас упорно добивает систему МВД, внося в нее хаос. Нет, не сам Васин до этого додумался. Это выводы Ломова, после поллитры азербайджанского коньяка в момент дурного настроения:

– Это Хрущев для себя пространство от старых сталинских кадров расчищает. Мы еще и не такое увидим, попомни мои слова, студент.

Кум показал на одиноко стоящую фигуру:

– Вон твой цыган. Смотри, какой изнеженный!

Долговязый, с широкими плечами мужчина прислонился лбом к стальной конструкции и тяжело дышал. Бригадир прикрикнул на него. Цыган выпрямился, вытер рукавом пот. И захромал в том направлении, куда ему указали. Хромота у него была после того, как мужики ему ногу сломали – били жестоко, застигнув на месте кражи лошадей. По традиции на Руси конокрадов крестьяне живьем не брали, и власти всегда закрывали на это глаза. При СССР такое уже не терпели – должна же быть законность. Поэтому конокрадов народ стал убивать гораздо реже, но переломать ноги возможности не упускал.

Цыган взялся за очередную длинную железяку. И, покачиваясь, с другими подневольными, потащил.

– Разнорабочий, – пояснил кум. – Низшая квалификация. Специальность приобретать не хочет. Вот и надрывается.

– Как бы с ним переговорить с глазу на глаз? – спросил Васин.

– Ну, это у меня. После рабочего дня… Да не бойся! – улыбнулся майор. – Все сделает, что ты попросишь. Лишь бы пораньше избавиться от моего общества…

Глава 48

Кабинет кума находился в самом закутке административной части зоны. Как и все подобные помещения, он обладал одним свойством – туда можно было незаметно провести любого человека.

Группу заключенных из пятого блока выписали на хозяйственные работы. Распределили, кому что делать. Так Януш оказался в гостях у начальника оперчасти.

Васин рассмотрел цыгана поближе. Изможденный. Щеки на некогда вполне смазливом лице впали, кожу пробороздили глубокие морщины, черные пышные волосы острижены под ноль. Он горбился. И не смотрел в глаза.

– Ты присаживайся, осужденный Дземенчонок, – кивнул майор на стул в углу кабинета. – Разговор у нас будет.

– Разговор, – усмехнулся цыган, но приглашением воспользовался. – Если нету в жизни счастья, дерни ручку оперчасти.

– Вот как же ты тут прав. – Кум разлил по фарфоровым чашкам крепкий чай и выставил тарелку с печеньем. – Угощайся, Януш. Не стесняйся.

– Спасибо, конечно, за внимание и угощение. Только мне сказать нечего, – гордо объявил цыган.

– Да о чем ты сказать можешь? – хмыкнул майор. – Что Филька Колотун заточку пытается обточить в цеху? Что Литовец опять старую песню про общак завел? Не бойся, они уже и так в штрафной изолятор собираются. Это я и без тебя все знаю.

Януш жадно отхлебнул чай и резко спросил:

– Тогда что?

– Да вот товарищ из уголовного розыска с тобой поговорить хочет.

Цыган будто только сейчас заметил Васина, настолько его подавляло присутствие кума. И как-то сразу смешался:

– С уголовного розыска? Так я же все следователю рассказал! Нет за мной больше ничего!

– Когда это матерый уголовник все рассказывал? Обычно не больше трети, – усмехнулся Васин. – Так ведь?

– Это не про меня! – Цыган окинул Васина мимолетным взглядом, оказавшимся на редкость ясным и пронзительным. Стало понятно, что он не какой-то доходяга. В этом человеке все еще кипела бурная энергия. Сдаваться, терять себя и плыть по течению он пока не собирался. А это как раз то, что было нужно оперативнику.

– Вы тут пока поговорите о своем, а меня дела ждут, – сказал майор, поднимаясь. – А ты, Януш, прислушайся к товарищу из угрозыска. Может, тогда и будет тебе в жизни счастье. А то совсем ты тут плохой стал.

И удалился из кабинета.

Януш смотрел в пол, не торопясь поднимать глаза на оперативника. А Васин развалился на стуле и не спешил начинать разговор.

Первым не выдержал цыган:

– Так что у вас за дело, гражданин начальник? Никак мне срок добавить приехали?

Было видно, что этот момент его тревожит. Наверняка знает за собой еще несколько эпизодиков. Если они выплывут – это верных несколько лет к старому сроку. Было видно, что он и без того уже на пределе. И новый срок для него равносилен расстрелу.

– Добавить? Это можно, при желании, – с готовностью отозвался Васин. – А можно и сократить.

Цыган только усмехнулся:

– Я в силу молитв давно не верю. Так же, как и в Дедов Морозов, и в добрых оперов. Что надо, говорите, гражданин начальник.

– Скажи, насколько у тебя теплые отношения с Михаем Арапу?

Януш встрепенулся. Распрямился. Весь как будто наэлектризовался. Голос его сразу сел от волнения:

– Никак. Он, как я слышал, живой. И я живой. Но это пока.

– О, цыганская месть, – хлопнул в ладоши Васин. – Классический сюжет. Только ты до нее можешь и не дожить. Сидеть тебе еще долго.

– Ничего, – отмахнулся Януш. – Дети мои доживут.

– Хватит нам водевиля. Давай подходить к вопросу рационально. Ты хочешь посчитаться с ним, так?

– Да. Он…

– Знаю. Брата убил. Чуть тебя на тот свет не отправил. Сестру…

– Можно без подробностей! – взвился Януш. – Я и так все знаю!

– К Михаю и у нас вопросов накопилась масса. Да только вот никак свидеться не можем. Поможешь?

– Как я вам здесь, за колючкой, в горячем цеху, помогу? – засмеялся Януш нервно.

– Это вопрос решаемый.

– Так меня тут в отрицалово записали! – вскинулся с обидой цыган. – Какое там УДО? Выжить бы!

– И это просто решается. Даешь нам расписочку, что с нами Михая ловить будешь.

– В стукачки зазываете?

– Какие нехорошие дяди тебя таким дурным словам научили, Януш? Союзником, всего лишь союзником.

Януш сжал кулаки. По его лбу заструился пот.

– Лучше я голову в станок суну! – воскликнул он наконец.

– Читал я как-то книжку про японских самураев – это типа гвардии у них, – произнес Васин. – Так они себе харакири делают, если что против их чести. Берут нож, брюхо себе вскрывают. Кишки наружу. А ты – в станок. Ну, тоже нормально. Но не слишком эстетично и романтично.

– Смеетесь, да? Издеваетесь?

– Смеюсь над твоими терзаниями. Вообще, если тебя расписка смущает, можешь оставаться здесь. И ждать, пока Михай остальных твоих сестер изнасилует. И дом подожжет. Были у него такие планы, как люди говорят.

Цыган зашипел, как от боли. Думал минуты три-четыре. Потом хлопнул в ладони со всей силы:

– Что надо делать?!

Васин в двух словах объяснил. Януш заметно повеселел. Видно, что загорелся идеей.

– Ну, ради такого… Давайте бумагу… Только я пишу с ошибками, – как-то совсем по-детски потупился он.

– Ничего, – улыбнулся Васин. – Я тебе все сам напишу. А ты аккуратненько скопируешь. А грамматические ошибки нас не слишком волнуют. Главное, чтобы по жизни ты не ошибся в очередной раз. Не ошибешься?

– Не ошибусь, – мечтательно произнес Януш, глядя вдаль, как в будущее, где он наконец-то встретится со своим врагом…

Глава 49

Апухтин нажал на доступные его положению рычаги, и вопрос с условно-досрочным освобождением Дземенчонка решился за неделю.

Януш распрощался с негостеприимным местом, где пробыл несколько лет, и отправился к себе домой, в Закарпатье.

Туда же выехали и Васин с Ломовым.

Перед отъездом их напутствовал Апухтин:

– Будете там работать выездными актерами легкого жанра, пока Михая не дождетесь. Пусть хоть год придется прождать.

– А если он где-то подохнет, как собака? – спросил Васин.

– Тогда пенсия тебя освободит, – хмыкнул следователь. – Но ты не бойся. Придет он. И скоро.

И вот опять стучат колеса поезда, проводники разносят чай в подстаканниках.

В купе к ним никого не подсаживали. Боевые товарищи ели пирожки, купленные на перроне, запивали нарзаном. На спиртное на время проведения операции Ломов ввел категорический запрет, что Васина нисколько не смутило. Мелькали за окнами станции и полустанки, поля и леса. Границы между областями и республиками СССР. Вот уже и Украина.

– Ну что, начинается заключительный акт пьесы, – потер руки Ломов. – И пишем ее мы с тобой. Высокого уровня драматизм!

– Ну да. Два опера пишут оперу, – хмыкнул Васин.

– Опер – это звучит гордо, – Ломов назидательно поднял вверх палец.

– Как и человек.

– Ну, вообще-то мы не совсем люди.

– А кто? – удивился Васин.

– Мы – государственная функция по защите общества. А уже потом все остальное – человек, чувства, потребности.

– Я заметил. – Васину взгрустнулось. Почему-то именно в этот момент ему жгуче захотелось обнять жену и дочку. Обсудить житейские дела. Съесть котлету с пюре и чаем. И завалиться спать в свою кровать. Но функции в данный момент этого не позволяли.

На вокзале в Ужгороде их встретил Шабур. С Васиным он даже обнялся, как с родным. С уважением пожал руку гиганту Ломову, про которого был наслышан от лейтенанта.

Потом – накатанная программа визита. Обустройство в гостинице. Визит к руководству уголовного розыска области и обсуждение планов. Надо отметить, местные сотрудники подготовились тщательно.

– Ну что, покажем, как надо играть на нервах и обстоятельствах, – улыбнулся Ломов. – И что такое с виду глупая, но в реальности крайне эффективная оперативная комбинация.

– Лишь бы толк был, – сказал начальник уголовного розыска.

Мельчайшие детали предстоящей операции дорабатывали уже втроем – командировочные опера вместе с Шабуром. Шероховатые детали, которые постоянно вылезали при планировании, надо было прилизать.

– Плохо, что ты, Порфирий, примелькался в этом селе, – отметил Шабур.

– Да уж, – кивнул Ломов. – Надо бы тебя, студент, по идее задвинуть подальше и держать на подхвате.

– Шеф, я наяву слышу такое? – укоризненно произнес Васин.

Ломов внимательно посмотрел на него:

– М-да… Придется тебе расстаться с рыжими кудрями.

– Но…

– Не хочешь, как хочешь…

В итоге Васин перестал бриться. Обстригся наголо. Ему подобрали оперативный гардероб. И однажды, глядя в зеркало, он не узнал себя. На него смотрел типичный работяга.

Надо надеяться, что и цыгане его не опознают. Тем более накоротке общаться с ними он не собирался. Его дело маленькое – ждать и смотреть…

Глава 50

Цыганское село шумело, переполненное новыми событиями и острыми ощущениями. Жило в ожидании чего-то грандиозного. Оно и понятно – не каждый день прилетает из дальних краев ангел мщения.

А началось все очень даже буднично. В одно прекрасное солнечное августовское утро толкнул калитку и шагнул на участок в селе Боржавское высокий мужчина с едва отросшим ежиком волос. И сказал хлопочущей во дворе сестре:

– Вот я и вернулся, Черген! Живой!

Женщина всплеснула руками. Завопила радостно. Бросилась брату на шею. Расцеловала его. Заплакала. А потом очень серьезно посмотрела в глаза:

– Освободили? Или сбежал?

– Освободили, – поспешил успокоить ее Януш. – За доблестный труд.

– Да так уж и за труд, – с сомнением произнесла женщина, отлично зная отношение к этому самому труду своего брата. Потом как-то сразу помрачнела и спросила: – И что теперь делать будешь?

– А что по совести положено, – с отчаянной веселостью воскликнул он. – И кому-то сильно не поздоровится.

Первый день жители села провели в ожидании. Неприглядную историю вражды и крови между Арапу и Дземенчонками здесь знали все, начиная с младенцев. Равно как известен был и буйный нрав Януша. Все понимали, что за время отсидки он вряд ли смягчился.

На второй день Януш умело поправил покосившуюся дверь. Забрался на крышу и починил разошедшуюся красную черепицу. Потом долго, с удовольствием, колол дрова, складывая их в поленницу.

Черген окатила его холодной водой. Януш удовлетворенно пофыркал. Поблагодарил сестру. Вытерся полотенцем. Натянул просторную серую холщовую рубаху с красными узорами. Снова взял колун. И отправился в гости.

– Не надо, Януш! – заголосила сестра. – Не смей! Все прошло!

– Э, нет. Все только начинается…

Он уверенно шагал на другую сторону села. Соседи молча смотрели ему вслед. В их глазах читалось нетерпеливое ожидание – эх, что-то сейчас будет!

Гита Арапу варила обед в большом чугунном котле на своем участке. В воздухе плыл пряный мясной аромат. Женщина была так увлечена своим делом, что обратила внимание на гостя с топором, когда тот уже шагнул за калитку. И выронила половник.

– Зачем ты пришел, Януш? – заголосила она. – Я тут ни при чем! Зачем ко мне пришел?!

Гость хищно осклабился и направился к хозяйке. В доме никого больше не было: мужчины и племянницы – все на заработках. Оборонял дом только тринадцатилетний племянник. Он отважно, как лев, бросился на Януша, что-то угрожающе крича.

Януш недоуменно посмотрел на него и махнул рукой – мальчонка легко, как перышко, полетел на землю.

– Брысь, шкет! Зашибу!

– Уйди, Гудло! – заорала на пацана тетка. – Я сама буду говорить с гостем!

– Да о чем мне с тобой говорить! – воскликнул Януш. – Убивать я тебя, старую клячу, не собираюсь. Пока не собираюсь. А вот Михая убью!

– С Михаем и говори. Чего ко мне пришел?

– Так вот я и пришел, чтобы поговорить с ним. А его нет!

Рядом с крыльцом он увидел канистру с керосином и удовлетворенно улыбнулся. Сунул под мышку топор. Взял канистру. Открутил крышку.

– Погрейся, Гита. А то холодно тебе небось! Косточки старые мерзнут!

С канистрой в руках Януш двинулся к сараю и щедро облил его горючей жидкостью.

– Что же ты, сучий кот, делаешь?! – заорала Гита, хватая его за руку и пытаясь отнять канистру. – Чтобы тебе конь в глотку нагадил!

– А ну заткнись, женщина! – Януш оттолкнул ее так, что она едва не упала. Вынул из кармана брюк помятый коробок спичек. Зажег сразу несколько. И с радостной улыбкой бросил на смоченную керосином стену сарая. Доски с готовностью занялись огнем.

Гита отчаянно завопила:

– Люди, помогите-е-е!

– Это мы только разогреваемся, – сказал Януш, обернувшись у калитки, и добавил с многообещающей гадкой улыбкой: – В следующий раз дом вместе с тобой сожгу! Потому что терпение мое короткое!

Отовсюду уже сбегался народ с ведрами. От Януша, неторопливо идущего по дороге, шарахались, как от чумного.

Сарай потушили до того, как огонь перекинулся на дом. Понятное дело, в милицию никто обращаться не стал. Где милиция и где цыгане? Всегда своими силами разбирались.

Вот только с силами сейчас было неважно. Старый баро еще мог бы попытаться что-то предпринять. Но нынче усилиями Шабура он сидел в областном СИЗО, куда переехал после того, как врачи поставили его на ноги. Замещал его теперь сын двадцати годков от роду. Если даже старик, авторитетный и жесткий, боялся лезть в споры двух враждующих семейств и не спешил становиться на чью-то сторону, то его преемник вообще впал в прострацию.

Потом парень все же попытался поиграть в миротворца. Пришел к Янушу с примирительным заходом:

– Мы все цыгане. Что нам делить?

– Он брата убил и сестру обесчестил, – произнес Януш сухо.

– То давно прошло. Ты Арапу сейчас красного петуха пустил. Запугал. Ну и квиты. Зачем дальше вражда?

– Твой отец судить Арапу должен был. Тогда еще, за моих брата и сестру. И где ваш суд?

– Вот и рассудили, считай. Примириться вам надо и о прошлом забыть.

– Примириться с Михаем? Скорее луна упадет в реку.

– Януш, ты одного не понимаешь. Ты не знаешь, каким Михай стал окаянным. Озверел. Людей стреляет, как куропаток. И тебя убьет. И семье твоей плохо будет. Не боишься?

– Так я тоже озверел. И давно ничего не боюсь.

– Крови цыганской жаждешь?

– Послушай. Я тебя и твою семью уважаю. Но не лезь ты в наше дело. Мы все решим сами. Бог рассудит.

Конечно, неплохо бы, как встарь, решить вопрос поединком на кнутах, кончиком которого вполне можно рассечь противнику горло. Но сейчас другие времена. Традиции поблекли. Теперь в ходу нож, ружье или «наган». И выстрел в спину.

Януш уже давно ничего не боялся. Но опасался и все предусматривал. Потому на следующий день после поджога отправил свою сестру к родственникам в Минскую область.

А сам стал ждать. Он был уверен, что Михай придет. И тогда они закончат давно начатый спор…

Глава 51

– Знакома машинка? – спросил Ломов, с удовольствием взвешивая на руке автомат Калашникова со складным прикладом.

– Еще бы! – радостно отозвался Васин. – На границе три года с таким ходил.

– Знатная вещь. Нам бы такую в войну, так она на два года раньше бы закончилась. Но и сейчас пригодится.

Предстояло не просто разбираться с воришками и всяким мелким уголовным элементом, пусть и озлобленным. Против финского ножа пистолет – оружие годное. А против вооруженной банды «АКС» – самое то. Особенно в руках отличника боевой и политической подготовки Васина и бывшего бойца ОСНАЗа НКВД СССР Ломова.

Заселились они в строительном вагончике между поселением цыган Боржавское и большим аккуратным венгерским селом Поточок, в центре которого стоял отданный под склад сельскохозяйственных химикатов католический костел. Вид перепрофилированного храма атеиста Васина почему-то вгонял в печаль. Ему нравилось, когда храмы светятся куполами и пронзают небо иглами колоколенок, пусть даже там и рассказывают наивному народу библейские сказки.

Васин, Ломов и оперативник из областного УВД с характерной фамилией Абреков и столь же свирепым видом поселились в просторном вагончике под видом бригады геодезистов. Реквизит соответствующий – теодолиты, фотоаппараты, карты и прочая ерунда. Коля Абреков в этом всем разбирался, поскольку до милиции действительно был геодезистом. Учился, работал, а дальше, как у Васина, – вызов в райком, только не партии, а комсомола. И комсомольская путевка – пойди, поработай за зарплату, в два раза меньшую, чем теперь, но зато без выходных. И работал. Притом добросовестно.

С их пригорка как на ладони была видна околица деревни и дом Дземенчонков.

Вокруг места геодезических работ кружились жители окрестных сел и цыганские пацаны – многочисленные, наглые и бесцеремонные, как хохлатые макаки. Они вечно что-то пытались стянуть, так что с ними нужно было держать ухо востро.

– Дядя, что видишь в свой бинокль? – орали цыганята.

– Дорогу тут будем прокладывать, – добродушно рокотал в ответ Абреков. – К каменному карьеру.

– А колхоз как же? – заволновались толкавшиеся тут же колхозники с Поточка.

– На месте ваше «Знамя коммунизма» останется, – заверял подошедший к месту стихийного сборища Ломов.

Так и жили.

После забегов с высунутым языком свое нынешнее времяпровождение Васин вполне мог бы расценить как курортное. Хорошо вот так праздно шататься по берегу реки, пить парное молоко и есть горячий деревенский хлеб. Смотреть, как птицы кружатся в бездонном синем небе. Вспоминать со вздохом свое тяжелое, но в общем-то счастливое деревенское детство. И наблюдать за объектом.

Он старался как можно меньше светиться перед местными. Вдруг кто глазастый окажется – опознает в нем рыжего оперативника, шмонавшего недавно цыганское село. Но узнать его сейчас было бы затруднительно, наверное, и собственной жене. Лысая голова. Выросшая жесткая бороденка. Рабочая спецовка. Кепка с длинным козырьком. Ломов поработал над своим учеником основательно. Матерый энкавэдэшник вообще был кладезем всяких навыков, среди которых маскировка занимала почетное место.

– Это целое искусство, – говорил он. – Есть специальные школы, где ему обучают. К сожалению, ты их не заканчивал…

Один сотрудник из оперативной группы всегда оставался в вагончике, где в глухой замаскированной каморке хранились арсенал и рация. Антенна рации была выведена на ближайшее дерево и никого не смущала. Мало ли какие передачи геодезисты слушают. Связь была вполне приличная. Добивала и до УВД, и, главное, до дома агента. И это радовало. Всегда при проведении таких операций ключевые вопросы – связь, оповещение и разведка.

Все было подготовлено к визиту Копача. И тут главная надежда была вовсе не на пункт наблюдения «геодезистов» в штатском. Не станешь же целые сутки стоять и пялиться на цыганский поселок в расчете увидеть прибывшего с визитом вежливости Михая Арапу. Цыгане – народ ушлый. А цыганята – вездесущие. Вопросы через день-другой начались бы.

Ломов не стал мудрствовать лукаво и использовал методику, отработанную здесь же, на Западной Украине, при борьбе с бандеровскими бандами. Фактически в каждом более-менее крупном селе имелся агент госбезопасности из местного населения. Ему полагалась небольшая рация, работающая только на подачу сигнала. Банда заходит в село, агент жмет на кнопку. И вот уже местность перекрыта «синими фуражками» – так в народе именовали внутренние войска. Работала система эффективно. И банд на Украине давно не осталось, а ведь сначала прятались сотни тысяч бойцов УПА по схронам и селам. Аппаратура же никуда не делась. Позаимствовали такую рацию в Ужгородском областном управлении КГБ и вручили агенту Янушу.

Теперь оставалось только ждать.

На третий день, когда «геодезисты» расставляли свои теодолиты на местности и имитировали бойкую работу, появился Януш. Он беззаботно насвистывал – вроде как «иду мимо, просто так, ничего не злоумышляя». Поэтому выглядел крайне подозрительно. Слава Богу, на горизонте больше никого не было.

Оглядевшись, он подошел к Васину.

– Да не веди ты себя так показушно, – сказал оперативник. – Только внимание привлекаешь.

– Понятно, – кивнул Януш и огорошил: – Скоро ждем гостей.

– С чего ты так решил?

– Гита племянницу на станцию гоняла. Та конверт бросила в ящик. Старая ведьма девчонке вдалбливала, чтобы та не проговорилась никому ненароком. Да только без толку. Язык девичий – длиннее кнута цыганского.

– Значит, весточку послала. Эх, знать бы заранее, – произнес Васин и чертыхнулся про себя.

Ведь можно было бы перехватить письмо. Адрес глянуть. Скорее всего, «до востребования». А дальше – дело техники. Установить наблюдение. Проводить получателя письма до бандитской берлоги. И там одним махом всех и поднять на рогатину. Но чего уж теперь. Это далеко не первая упущенная возможность в этом деле.

– Сам только сегодня узнал, – развел руками Януш.

Васин попытался прикинуть ситуацию. Письмо идет по Союзу где-то от трех дней до недели. Сомнений, что Михай, узнав о произволе против его семьи, сразу бросится в бой, не было. Слишком хорошо известна его нетерпеливая импульсивная натура, которая не терпит врагов и препятствий.

– Ты ружьишко-то смажь, – хмыкнул Васин. – Вскоре может понадобиться.

– Смазано. И рука не дрогнет, – угрюмо пообещал Януш.

– Не шибко разгоняйся. Помни, что мы в рамках закона, – строго произнес Васин.

– Закона, – встряхнул головой Януш и многообещающе усмехнулся: – Конечно, в рамках. Как без них!

Было чему усмехаться. Вот так вот взять и спалить сарай. Да еще уголовнику на условно-досрочном освобождении рацию с ружьем выдать. Если тут и присутствовал закон, то только как жертва оперативных планов уголовного розыска. Но Ломов прав на тысячу процентов – на войне как на войне.

Прошло еще несколько суток.

Однажды вечером трое оперов мирно ужинали в вагончике. Домашняя колбаса, много зелени, вареные яйца. В общем, дары природы и колхоза. И тут рация заговорила.

На трассе с началом операции был выставлен пост ГАИ, откуда проглядывался съезд на грунтовку в сторону колхоза «Знамя коммунизма». У сотрудников госавтоинспекции был приказ подозрительные машины, подходящие под поисковые признаки, не тормозить, зато сразу же сообщать о них по рации.

И вот сообщение: в сторону колхоза проследовала полуторка. В кабине два человека. В кузове еще трое.

– Это они! – Ломов вскочил. – К оружию! Вперед!

Темнота на улице сгущалась. Очертания поблекли и слились в силуэты, но рассмотреть их было можно. Главное, не перепутать врагов со случайными ротозеями или союзниками.

Уже когда выскакивали с автоматами наперевес из вагончика, тревожным сигналом запиликала рация. Януш сообщал: «Гости здесь. Поторопитесь!»

– Бегом, пехота! – подгонял подчиненных Ломов. – Рассредоточиться!

Свой план они проработали заранее – кто откуда заходит, кто какой выбирает сектор обстрела. Чтобы в бою действовать на автомате. И все равно в голове Васина все смешалось. Он сломя голову умчался вперед.

– Правее бери! – крикнул ему вслед Ломов.

Васин подался направо. Сжал крепче автомат. От ощущения холодного смертоносного железа на него вдруг снизошло спокойствие.

Было уже в его жизни такое. И бег на пределе сил, когда не хватает воздуха и ноги подкашиваются. И автомат на плече. И лай собак. Тогда, на границе, он преследовал пытавшуюся перейти на другую сторону шайку нарушителей. И стрельба была знатная. С убитыми и ранеными.

Здесь, похоже, будет то же.

Тишина раскололась. Со стороны дома Дземенчонков раздался выстрел…

Глава 52

Потом грохнул еще один. Послышались невнятные крики.

С пригорка Васин отлично видел и дом Януша на околице, и стоящий рядом с ним новенький грузовичок «ГАЗ-ММ» с усиленным мотором в пятьдесят лошадиных сил. «Интересно, – мелькнула явно несвоевременная мысль, – кто же им теперь путевые документы выправляет?»

Вообще мысли болтались в голове самые неожиданные – короткие и все не к месту. А тело двигалось вперед по заранее отработанному маршруту, скользя мимо хозяйственных строений и заборов. И в груди засело отчаянное чувство-потребность – не засветиться раньше времени, не спугнуть врага.

– Выходи! – впереди послышалось коротенькое требование и следом – длинный, витиеватый мат.

Около дома семьи Дземенчонков суетились в общей сложности пять фигур.

Тут выстрелы затрещали дробно, как салют.

Ясно. Януша враги пытаются извлечь из дома или завалить прямо там. А он отстреливается из любезно предоставленного ему сотрудниками милиции охотничьего ружья.

Бандиты палили не просто так, а не давали противнику высунуться. Под прикрытием выстрелов один из них выбрался вдоль хозяйственного сруба за сектор огня и рывком устремился к дому. Зажег бутылку с горючим – сделано по всей партизанской науке – и швырнул в окно. Послышался звон разбитого стекла. В доме полыхнул огонь.

Бандиты были слишком увлечены и прозевали момент, когда появились сотрудники милиции. Грохнула очередь из автомата, прозвучал громкий приказ:

– Милиция! Вы окружены! Бросить оружие!

Уж чего, а угрожающе орать Ломов умел, как никто другой. Обычно лиходеев это выбивало из колеи, а то и вовсе вгоняло в ступор.

Но здесь собрался народ иной закваски. Один из бандитов тут же обернулся и выстрелил, почти не глядя, на звук. И тут же рухнул, как подкошенный, – Ломов ювелирно срезал его короткой очередью.

Другой налетчик отбросил наган и упал на землю, прикрывая голову руками. Третий вскинул руку с револьвером. Еще одна очередь. На этот раз не зевал Абреков.

Двое бандитов, поняв, что настала пора делать ноги, кинулись прочь, к машине.

Один из них распахнул дверцу, пытаясь забраться в кабину на водительское место.

Они были в секторе обстрела Васина. Он спокойно прицелился и мягко нажал на спуск. Один бандит рухнул, держась за простреленную ногу, завыл, отчаянно и безнадежно, как волк голодной зимой.

А дальше все пошло не так гладко. Высокий налетчик, судя по всему, это и был Копач, пригнулся и все же занырнул в кабину. Мотор не глушили, оставалось только включить скорость и надавить на педаль газа.

Полуторка рванулась с места.

Повторялась старая история. Уйдет ведь опять, сволочь! Сейчас вильнет вправо, скроется за каменными домами и заборами, проедет село насквозь и усвистит вдаль по лесным дорогам.

Правда, теперь у милиции был большой плюс. Назывался он «автомат Калашникова». Лучший автомат, который когда-либо создавали в мире. Скорострельность – шестьсот выстрелов в минуту, прицельная дальность восемьсот метров. Прицельная! А прицеливаться Васин умел!

Он присел на колено. И начал короткими очередями бить по колесам уходящей машины.

Рядом заговорил еще один автомат. Это бил справа Абреков.

Патроны кончились. Васин вынул пустой магазин, вставил запасной. Он был готов стрелять и дальше, но машина почти скрылась за домами.

И тут полуторка, уже поднявшаяся на пригорок, вдруг вильнула и зарылась в кусты бампером. А потом начала заваливаться набок.

– Коля, стереги задержанных! – крикнул откуда ни возьмись появившийся Ломов. – Васин – за мной!

Когда они были метрах в двадцати от машины, ухнул выстрел. Васин увидел, как водитель отползает, сжимая в руке оружие.

– Копач, – прохрипел Ломов. – Он, тварь!

Бандит внезапно резко поднялся на ноги. Васин дал поверх его головы очередь:

– Стоять, я сказал! Волыну на землю!

Для острастки еще раз рубанул очередью.

Оперативники приблизились. Теперь в полутьме по характерным очертаниям могучей фигуры можно было опознать атамана. Да, это Копач! Собственной персоной! Ну, вот и свиделись.

– Твоя взяла, легавый! – громко крикнул цыган. – Сдаюсь! А там поглядим.

Он встал на колени спиной к оперативникам и сцепил руки на затылке. До него было метров двадцать.

Ломов бодро шагнул в сторону бандита и на ходу небрежно прошил ему спину короткой очередью.

Цыган снопом рухнул на землю.

– Бежал, – выровняв дыхание, объяснил Ломов. – И отбегался.

– Вы что делаете?! – Васин не верил своим глазам. В этом будничном расстреле было что-то совершенно неестественное, просто невероятное.

– Пойми, Порфирий, – произнес Ломов назидательно. – Незачем ему жить.

– Но…

– Он участкового убил. Нашего брата по оружию. У нас своя война, юнкер. Жестокая. Где кровь за кровь. Иначе порядка не будет.

Васин вытер рукавом лоб, зажмурился. Конечно, Ломов прав своей исконной правотой. И вместе с тем брать на себя роль судьи – не такому лейтенанта учили. Его, как охотничьего пса, натаскивали догнать, поймать, принести в зубах добычу. Но уж никак не судить на месте.

– А Апухтин как посмотрит на это? – вздохнул Васин.

– Со следователем тут у нас полное согласие, – заверил Ломов…

Глава 53

Можно было праздновать успешное завершение дела. На беседу со своим врагом Копач прихватил всю банду. Знал, что Януш человек опасный, лучше навалиться на него всем скопом и гарантированно раздавить. В итоге атаман и его правая рука Шишак убиты. Еще двое ранены. Один сдался без боя. Януш не пострадал, если не считать царапины от пули, и даже дом потушил после «коктейля Молотова».

То, что при задержании ухлопали главаря банды, в принципе могло создать некоторые трудности в проведении следствия. Существует у уголовников золотой принцип – вали все на мертвого. «Он приказал». «Он угрожал». «Он убивал. А я боялся и не мог ослушаться». Но с Апухтиным такие фокусы никогда не проходили. Он каждую фигуру поставит на положенную ей клетку.

Единственное, что плохо, Копач унес с собой в могилу свои тайники, где хранил общак. В основном там были деньги, более миллиона рублей, громадная сумма.

– Не вернули государству, – посетовал Васин, подшивая в кабинете очередной пухлый том уголовного дела.

– Да плевать, – отмахнулся Апухтин. – Помнишь, что я тебе говорил о банковских билетах. Сами по себе они не стоят ничего. Так что государство ничего и не потеряло. Это было только его обязательство обеспечить эти деньги товаром.

Хотя в итоге вещей и ценностей изъяли немало – на сотни тысяч рублей.

Задержанные бандиты подтвердили, что четыре нападения в одной области за одну страду было для Копача крайне важной приметой. Он считал, что это залог удачи. Переберешь лишнее – и крах. Изменишь правила – конец. А так – фарт и гладкая дорога. Главное, после успешного завершения сезона поставить огромную свечку Господу за то, что тот дал им это везение. И еще щедро пожертвовать на храм.

У Васина все эти изгибы преступного сознания в голове не укладывались. Смесь какого-то дикого мракобесия с патологическими виражами логики. Но Копач жил этим. И своим безумием заражал подельников.

В общем, банда ликвидирована. Как себя ощущал Васин? Какие мысли и чувства были у него после того, как схлынул адреналиновый приступ и пришло время трезво оценивать произошедшее? Да ничего особенного. То, что пришлось пострелять и кое-кого уложить – работа такая. Никакого сочувствия к бандитам он не испытывал. Никаких терзаний, что стрелял в живых людей, тоже. Не в первый раз. Тогда, на границе, ситуация была не менее серьезная. Что грохнули Копача без суда и следствия? Тут у опера проснулось злорадное удовлетворение. И он пришел к выводу, что Ломов был абсолютно прав. Ну, не должна такая тварь коптить небо. Нельзя было оставлять цыганскому атаману даже малейший шанс на жизнь. Потому что его жизнь – это смерть других.

Оставался еще один небольшой мазок маслом на этом батальном полотне. Бандиты раскололись по полной. Смерть атамана деморализовала их. С ним они считали, что уверенно скользят по рельсам фарта. Его бесславный конец сломал их. Забрал удачу и даже жизнь. Что уж теперь?

Они подтвердили версию следствия о том, что подбирать объекты для нападения помогали соучастники. И, главное, указали координаты, где сейчас пребывал Дионисий – главный наводчик банды, обладавший феноменальным нюхом на запрятанные деньги и ценности.

Стало известно, что Дионисий был поповским сыном. Одно время он мечтал стать священником. Но однажды проросла в нем гнильца. Стянул из прихода отца деньги, золото, ценности и подался на большую дорогу. Воровал по мелочам в церквях. Был бит. Пару раз садился в тюрьму. И искренне считал, что церковь – это прежде всего не храм божий, а куча дорогих безделушек, которые там лежат без толку, а ему они нужнее.

Три года, как он связался с бандой. Ездил по областям и устраивался в сельские храмы. После чего давал безошибочные наводки. И был таким раскладом крайне удовлетворен. Делились с ним добычей честно. Столько уже денежек им накоплено, что можно остановиться, осесть где-нибудь и забросить лихие дела. Но все его существо восставало против отдыха. Как это забросить дела? Ведь каждое дело может принести ему еще несколько тысяч. А не будет дела – не будет и тысяч. Нет, остановиться он никак не мог. Тем более и кореша останавливаться не собирались.

Пришлось Васину выдвигаться в Воронежскую область, которую банда присматривала для нападений на следующий сезон. Сейчас Дионисий ошивался там при гридневском храме Девы Марии. Был он льстивый, но вместе с тем ленивый, грубоватый к прихожанам, любил выпить. Поэтому настоятель уже прикидывал, как от него избавиться. И Дионисий тоже присматривался. Но больше к вещичкам в храме и в поповском доме.

В Воронежском областном управлении Васин взял в помощь двух оперативников. Они отправились в дальний район, в деревню Гриднево.

Не доезжая до храма, они выгрузились из машины и пошли пешком, чтобы не встревожить наводчика.

Дионисий уютно устроился на лавочке у церкви, подставляя лицо ласковым лучам августовского солнца. Был он в черной рясе и скуфье на голове, бородка коротенькая, но густая, лицо сухощавое, с ранними морщинами. Впечатление производил вполне благообразное.

– Здравия тебе, божий человек, – сказал Васин, приближаясь.

– И вам не хворать, люди добрые, – Дионисий встал и поклонился, с прищуром осматривая прибывших.

– Привет тебе пришли передать, – продолжил Васин.

– И кто же сподобился вспомнить скромного слугу Божьего? – выражаться витиевато Дионисий научился давно – это всегда производило хорошее впечатление и усыпляло бдительность собеседника.

– Копач.

Глаза Дионисия сузились и стали настороженными.

– Не помню что-то такого. А вас и вообще не знаю… Ладно. Дела у меня церковные. Времени нет попусту разглагольствовать.

– Не-ет, – протянул Васин. – Дело у тебя теперь лишь одно. И то уголовное.

Дионисий и моргнуть не успел, как его скрутила непреодолимая сила. Развернули его. Зажали. Руки за спину завели и связали веревкой так, что и не двинешься.

Эти веревки ввели Дионисия в заблуждение. Милиция такими не пользуется. Может, это и не милиция вовсе? Конкуренты Копача? Ох, как хотелось ему пощекотать их ножичком.

– Вы чего, сявки? – прохрипел он. – Вы кто такие борзые?

– Мы не сявки. Мы милиция. А ты арестован, божья корова, – Васин с удовольствием рассматривал спеленатую жертву.

– Ничего не знаю!

– Зато мы все знаем… Ты член банды. И тебе расстрел светит. Так что рассказывай все как на духу, по суду и снисхождение выйдет. Глядишь, к стенке не поставят.

Пока задержанного везли до города на милицейской «Победе», он узнал от оперативников, что банда задержана, ее участники дают показания, вымаливая себе смягчение своей незавидной участи. Поняв, что пора колоться, чтобы не стать крайним, Дионисий принялся в подробностях излагать трогательную историю своей несчастной противоправной жизни.

– Я же не знал, что они убивать будут! – вещал он. – Так, думал, попугают попов немного. Все равно их богатство у трудового народа обманом отнято. Народу и должно вернуться.

– Ты, что ли, народ? – засмеялся местный опер.

– Я тоже народ!

– В рясе?

– Ну, это маскировка. А так я в Бога не верю. Даже на иконы втихаря плевался.

– Ну, ты молодец! – всплеснул руками Васин. – Рассказывай, что дальше было. Это все лирика. И, главное, куда денежки складывал.

Тут Дионисий совсем затосковал. Боль его пронзила совершенно невыносимая от одной только мысли расстаться с честно наворованным. Он тут же воскликнул:

– Так нет же ничего! Все потратил. Да немного мне и платили-то. Я больше за обманутый народ мстил. Чтобы попам тем…

– Да неужели? А это у нас что? – прервал его Васин, извлекая из изъятого портмоне квитанцию.

По этой квитанции оперативники в тот же день нашли в камере хранения на городском вокзале в Воронеже запертый на ключ коричневый чемодан с золотыми уголками. А в нем – сберкнижки на имя Дионисия и на предъявителя, а также несколько пачек денег. Ну, прямо герой небезызвестного романа, Корейко. Хотя вряд ли здесь было все. Кое-что, наверное, Дионисий прикопал на каком-нибудь болоте. Но на эту тему он говорить не желал и уперся намертво.

Ну и ладно. Главное, банда была нейтрализована…

Глава 54

Васин дорабатывал в УР Заозерного района последние дни. Ломов все же перетянул его к себе в подчинение в областное управление.

Лейтенант некоторое время поупирался:

– На кого я район оставлю?

– А на кого нам всю область оставить? – возражал Ломов.

Был в этих словах резон. Тем более и зарплата там побольше. И потолок в звании. И учиться дальше можно. Наметился Васин на высшее образование. И знал, что рано или поздно его получит.

В восемь утра Васин появился в областном управлении. Вошел в кабинет к Ломову доложить, что готов приступать к выполнению своих обязанностей и ждет поручений.

Ломов был задумчивый. Увидев своего ученика на пороге, протянул ему телетайпограмму, отметив:

– Разбой в Псковской области. Опять священнослужители.

– Что, опять цыгане? – нахмурился Васин.

– Они.

– Получается, не всех взяли?

– Национальный промысел, – заметил Ломов. – Помнишь того родственника Копача из Лунево, которого тот на работу отправил?

– Милош Макаенок?

– Ну да. Может, он пристроился в такую же шайку по протекции атамана. А может, и сам Копач ее создал.

– Когда же мы их всех вычистим?

– Ну, студент, это подвиг Геракла. А мы с тобой обыкновенные опера уголовного розыска.

– Обыкновенные опера, – повторил Васин.

Почему-то это прозвучало для него сейчас куда более почетно, чем какой-то там древний Геракл, который и неизвестно еще был или не был. А простой опер он был всегда и будет вовеки…

Content

Валерий Шарапов
Табор смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54