Алексей Величко

Новый Рим на Босфоре

Памяти великих русских византинистов

Н.С. Суворова и К.Н. Леонтьева

посвящается эта книга

Предисловие

Подготавливая в 2015 г. к выпуску 3‑е издание своих книг по истории Византийских императоров, автор этих строк уведомлял читателя, что оно станет последним в силу целого ряда объективных обстоятельств. Судьба, однако, распорядилась иначе: поскольку тема блистательной Визании и ее императоров по-прежнему находится в центре внимания читающей публики, а интерес к моим трудам до сих пор не угасал (что, конечно же, весьма приятно и лестно), автор не позволил себе игнорировать предложение издателя продолжить работу. Так появилось 4‑е издание, которое, как и предыдущие, также не осталось незамеченным читателями. Для продолжения работы при подготовке серии в новом ее виде пришлось отредактировать текст заново, исключить ошибки и погрешности, которые в силу огромного объема материала всегда неизбежны, дополнить его новыми интересными деталями и несколько переформатировать структуру самого изложения.

Надо сказать, что основные идеи и выводы, озвученные еще при первых изданиях, ничуть не изменились. Однако я желал бы передать не только общий фон тех далеких исторических событий и поделиться теми или иными соображениями и оценками, но главное – насытить читателя историческими фактами, как они случились в действительности. Пожалуй, главная болезнь нашей современной исторической и правовой науки и заключается как раз в том, что она изобилует идеологизмами и тенденциозными оценками, но весьма скромна в изложении самих событий, должных подтверждать (или опровергать) их, мало озабочена тем, чтобы сформировать у читателя собственное мнение на основе описываемых фактов.

Сегодня «люди от науки» без труда научились навязывать другим свои суждения, но так и не сумели научить других мыслить самостоятельно. Ведь для того чтобы сформировать из читателя самостоятельного ученого или просто мыслящего человека, необходимо насытить его ум необходимым материалом, конкретными историческими событиями, а не идеологическими меморандумами. Собственно говоря, этот метод «исторического позитивизма» (разумеется, в разумной степени) исповедует и ваш, уважаемый читатель, собеседник.

И если наши оценки не совпадут – не беда, главное – пробудить интерес к этой великой Державе, научить формировать собственные суждения, пробудить чувство духовного единства с представителями той великой цивилизации, которая создала Кафолическую Церковь и родила миру христианские государства, некогда (вернее сказать, до совсем недавнего времени) остро и отчетливо чувствовавшие свою близость – несмотря на все противоречия и соперничество. И если эта задача будет решена, считаю свою миссию выполненной до конца.

В заключение хотел, как всегда, поблагодарить мою жену Наталью за терпение и любовь, участие и заботу обо мне при написании этих книг, моего учителя протоиерея Валентина Асмуса, людей, чьи взгляды или диспуты с которыми в немалой степени позволили мне сформировать собственную позицию по многим вопросам или скорректировать ее – М.М. Казакова, Л.Е. Болотина, архимандрита Георгия (Шестуна), игумена Алексия (Просвирина), покойных ныне В.И. Иванова и А.Н. Боханова, а также моих благодетелей – А.И. Леушкина, К.Л. Засова и О.Г. Борисова, с чьей помощью настоящая серия вышла в свет.

Введение. «Священная Римская (Византийская) империя»

Государство, об истории которого пойдет речь, представляет собой совершенно беспрецедентное явление. Впервые появившись на карте мира в виде скромного поселения на берегу Тибра, Рим, спустя тысячелетие, предстал перед современниками в виде Вселенской Империи, объемлющей огромные территории от северных берегов туманной Британии до знойного Иерусалима, от Эльбы и до Северной Африки. Римская (или Византийская) империя просуществует еще целое тысячелетие, ни одно другое государство не обладало такой жизнеспособностью и живучестью. Воюя почти ежегодно, периодически впадая в жесточайшие кризисы (как внутренние, так и внешние), Римская империя неизменно возрождалась, как птица Феникс из огня, поражая своих многочисленных врагов удивительной жизнеспособностью.

Конечно, это явление не может быть объяснено исключительно материальными причинами. На ее институтах и истории, как детищах Христа, явственно, непосредственно и промыслительно чувствуется рука Создателя. В известной степени Византия божественна как плод не человеческих рук, а воли Творца. Именно взращивание Православия составляло главнейшую цель жизни Империи, и именно этим Византия дорога́ всей христианской цивилизации[1].

Справедливо говорят, что Византия являлась формой сверхнационального единства всех христианских народов, которое символически возглавлялось Византийским императором и Константинопольским патриархом, уже с VI в. имеющего титул «Вселенского» патриарха. Это было поистине мировой центр христианской цивилизации, и даже Римские папы, нередко борющиеся с императорами и своими визави в Константинополе, действовали на Западе как представители Империи и стояли на страже единства Ойкумены[2].

Сама смерть оказалась бессильной перед этим феноменом истории: став некогда матерью всех без исключения европейских держав, колыбелью и центром христианской культуры, даже после своего трагичного падения в 1453 г. Римская империя сохранила вплоть до сегодняшних дней значение мирового очага человеческой культуры. Кладовая ее духовных сокровищ необъятна и неисчерпаема – вновь и вновь она притягивает к себе многие страждущие взоры.

На примере Византии, как перерожденной во Христе и через Христа языческой Римской империи, Господь явил живой образ, который был способен затмить языческий римский аналог, поражающий умы современников. Христос дал не только образец личной веры на примере подвигов первых мучеников, подвижников, святителей. Он даровал нам политический (иногда говорят – общественный) идеал как особый политико-правовой тип государственного устройства, при котором цели и задачи земной Церкви органически становятся альфой и омегой государственной политики. Иными словами, Спаситель указал, при каком государственном устройстве для Церкви формируются наиболее благоприятные условия «ловления человеков» и перерождения ветхого человека в сына Бога, Его сотворца.

Практическое воплощение Царства Божьего на земле в лице Империи и есть квинтэссенция византинизма, самый смысл существования Византии. Отсюда, как следствие, генерируются все остальные правовые и социальные конструкции, создающие устойчивый политико-правовой и культурный образ идеального государства.

Основная идея политико-правовой системы Римской (Византийской) империи заключалась в наложении закона Церкви на государство, известном отождествлении задач Церкви и государства, воцерковлении человека. «Церковь в Византии именно и стремилась выразиться в государстве, свой закон сделать законом государства». Для Византии «существование в государстве с правами гражданскими и политическими таких лиц, на которых закон Церкви не распространялся, и для которых неисполнение церковного закона не соединялось с гражданским и политическим бесправием», было полным абсурдом, немыслимой ситуацией[3]. Как следствие, создались условия для отождествления государственной и церковной этики, культуры и даже права[4].

Как справедливо отмечают исследователи, онтологически существует только две вселенские политические модели – Перворимская (языческая) и Константинопольская (христианская). Римский имперский вариант – это мировая трансляция имперской мощи, распространение собственной организованной силы, цивилизационного устроения. «Константинопольский вариант» – распространение веры, доведение слова Евангелия до всех и каждого, христианский призыв ко всему человечеству[5].

«Сегодня многие – и не только извне, но также изнутри Православной церкви – резко критикуют Византийскую империю и ту идею христианского общества, которую она олицетворяла. Но можно ли считать, что византийцы всецело заблуждались? Они верили, что Христос, живший на земле как человек, искупил каждую сторону человеческого бытия, а потому возможно крестить не только отдельных людей, но и общество, и его дух в целом. Таким образом, они стремились к такому устроению общества, которое было бы полностью христианским в принципах управления и в повседневной жизни. Фактически Византия была не чем иным, как попыткой вывести все возможные следствия из воплощения Христа и применить их на практике. Конечно, такая попытка была сопряжена с известным риском: в частности, византийцы зачастую отождествляли земное царство Византии с Царством Бога, а греков – точнее, “ромеев”, если воспользоваться самообозначением византийцев – с народом Божьим. Конечно, Византии часто недоставало сил, чтобы подняться на высоту собственного идеала, и такая недостача порой оказывалась весьма прискорбной и даже катастрофической. Рассказы о византийском двоедушии, насилии, жестокости слишком хорошо известны, чтобы нуждаться в повторении. Они правдивы – но составляют только часть правды. Ибо за всеми недостатками Византии всегда различима великая перспектива, вдохновлявшая византийцев: утвердить здесь, на земле, образ небесного божественного правления»[6].

Византия представляет собой не только «Церковь-государство», но – и это ее неотъемлемое свойство – еще и «государство-Империю». Имперское сознание органично перешло от языческой державы в православное государство св. Константина Равноапостольного, чтобы создать новый вид государственности – «Церковь-Империю». Безусловно, данный процесс был очень длительным и далеко не простым. Многие, очень многие политические и правовые идеи были заимствованы православной Византией из языческого арсенала, чтобы, обогатившись, по-новому раскрыться и заиграть невиданными гранями, которые нехристианский ум ранее не улавливал. Это напрямую касается самой имперской идеи.

Неправильно предположение, будто бы изначально своим возникновением Римская империя обязана попыткам практической реализации некой заранее и четко сформулированной идеи. Как известно, римляне вообще никогда не отличались склонностью к философствованию. Скорее, нужно признать, во-первых, что они руководствовались некоторыми общераспространенными и безусловными для античного мировоззрения аксиомами. И, во-вторых, что, создав великое государство, были вынуждены осмыслить содеянное и предпринять необходимые меры для сохранения наследия предков.

Для древнего сознания Империя неизменно ассоциировалась с вселенским масштабом деятельности, а необходимость ее создания основывалась на естественном стремлении человечества воссоединиться в рамках одного общества. Далеко не тщеславие и не желание обогатиться (или не они одни) двигали фараонами Египта, царями Вавилона и Персии, Александром Македонским (356—323 до Р.Х.) и римскими полководцами, но убежденность в том, что империя является идеальной формой государственного устройства. Но из всех попыток лишь Римская (Византийская) империя оказалась способной выполнить эту задачу – она существовала более 2 тысяч лет.

Окинув взором свои владения, Рим вольно или невольно использовал единственно возможную линию поведения в отношении завоеванных народов, зачастую копируя ту стратегию, которую использовали до него Хеттские и Персидские цари. Уже хетты своими стереотипами и принципами миросозерцания во многом отличались от иных народов-завоевателей. Они не ставили перед собой задачу систематического грабежа завоеванных племен, в первую очередь их отличала терпимость к окружающим народам и отсутствие желания навязывать им свои представления. При условии, разумеется, безальтернативного признания их политической власти.

Еще более рельефно эта политическая модель проявилась в реформах Персидского царя Дараявауша (Дария I) – (522—486 до Р.Х.). В соответствии с его программой на нижнем уровне персы сохраняли неизменными местные традиционные социально-государственные институты и старались не вмешиваться в периферийные дела. Прекрасно понимая, что ломка старых отношений приведет только к хаосу, своим следующим шагом Дарий провел кодификацию местного права и правовых обычаев, вследствие чего каждый народ жил по своим законам, и царский (персидский) закон применялся исключительно к отдельным, наиболее тяжким видам преступлений. Местные царьки сохранили свои династии и право чеканки собственной монеты, признавая одновременно над собой власть Персидского царя.

Над местной элитой возвышались сатрапы – царские наместники, а наверху иерархической лестницы располагалась царская администрация, к которой сходились все нити государственного управления. Вся территория Персидской империи подверглась единому кадастровому налогообложению, и повсеместно развернулось строительство прекрасных дорог, соединяющих провинции между собой. В итоге Персидская империя дала своим народам мир, экономическую стабильность и благосостояние.

Даже завоевание Персии Александром Великим не привело к исчезновению этого великого имперского образования – царь македонцев и персов широко использовал старые проверенные традиции. Сохранился институт сатрапов, только персидских наместников заменили греко-македонцы, остались неизменными царский церемониал и даже методы управления. По существу, Персидская империя продолжала существовать в своем неизменном виде, поменялась лишь правящая династия и национальный состав политической элиты[7].

Это был прекрасный образчик, и, как мы увидим, первые правители Римской империи действовали аналогичным образом, создавая политические традиции, которым Рим будет верен до последнего своего вздоха. Как и в Персии, верховная власть не стремилась уничтожить местные общины, сохранив их быт и социальную структуру. В римский пантеон богов охотно включались другие божества, если, конечно, они не шли вразрез с государственными религиозными устоями. А римское право, несмотря на свою изначальную элитарность, обеспечило процесс интеграции всех инородцев в римское общество и формирования из них граждан единой державы.

В высшей степени примечательно, что формирование из сравнительно небольшой по размерам Римской республики гигантской Священной Римской империи происходило бок о бок с развитием римского права и расширением круга лиц, могущих требовать его защиты. Согласно основному принципу древнего римского права, изначально только римский гражданин, civis Romanus, пользовался гарантиями со стороны государства и мог считаться полноценным членом общества. Право римского гражданства мог получить исключительно житель города Рима – доминанта этнического принципа здесь очевидна и безусловна. Всякий негражданин, hostis, то есть враг, находящийся вне сферы действия права, должен был быть уничтожен или стать рабом.

Позднее появляется некоторая промежуточная правовая категория лиц – latini, жители латинских общин на территории Италии, но не римляне, имевшие полную имущественную правоспособность, но не обладавшие политическими свободами римских граждан[8]. Все чужестранцы были отнесены в Италии к категории перегринов, peregrine. Правовая охрана их интересов существенно разнилась от римских аналогов, но и они подлежали охране со стороны jus gentium, «права народов», и потому уже не были совсем бесправными.

Период появления в Риме первых императоров характеризуется распространением национального права римлян на провинциалов. Это происходило двумя способами: путем предоставления тем или другим местным общинам jus latinum, в связи с чем жители этих общин, выбранные на публичные должности, получали права римского гражданина и становились таковыми. А, во-вторых, путем дарования римского гражданства отдельным общинам.

Но затем различие между cives latini и peregrine фактически сгладилось. В 212 г. по эдикту императора Каракаллы (211—217), которым руководили, правда, чисто фискальные соображения (желание распространить на провинциалов римские налоги), все подданные Римской империи, за исключением лишь некоторых групп населения, получили право римского гражданства. Как следствие, римское право распространилось на всю территорию Империи и стало господствующим, хотя, конечно, местные обычаи, не противоречащие ему, все еще продолжали существовать и использовались местным населением[9].

Закон императора Каракаллы даровал civitas всем подданным Империи, но все неподданные (в первую очередь варвары – германцы) по-прежнему еще долго считались перегринами. Однако само римское право к тому времени уже настолько пропиталось принципами jus gentium, что по крайней мере в области гражданского права все различия между римскими гражданами и варварами практически стерлись[10].

Последующая интенсивная христианизация населения при императоре св. Константине Великом способствовала укреплению общеполитического единства государства, граждане которого были теперь спаяны не только единой политической властью императора и римским законом, но и духовно. Они ощущали себя одновременно членами единой Кафолической Церкви и гражданами Римской империи, единственно санкционированнного Богом государства. Фракийцы и германцы, галлы и испанцы, греки, армяне, исавры и сирийцы с гордостью называли себя римлянами, входили в политическую элиту Империи, становились императорами и проливали кровь в битвах с варварами и персами под римскими знаменами.

Как видим, христианство дало имперской идее качественно новое понимание. Все современники тех событий были убеждены, что до Христа люди жили разрозненно, и отсюда – все беды и войны. После пришествия Спасителя все изменилось – как чудо, возникла Кафолическая Церковь и Вселенская империя, Римское царство, детище Христа. Как Церковь объемлет собой весь мир и может быть только Церковью Вселенской, так и православное государство, хранитель веры и благочестия, могло быть только всемирным. Римская империя явилась зримым воплощением идеи единства христианского мира, а императоры – его главы[11]. Без Римской империи немыслима Кафолическая Церковь, но эта связь взаимна – Римская империя без Церкви также существовать не может. Только так она получила сакральное обоснование и прочную основу в сознании своих подданных.

Время и фактические события, вследствие которых границы Империи постоянно изменялись (как правило, в сторону уменьшения территорий), не смогли тем не менее убить саму вселенскую идею. Она настолько глубоко укоренилась в римском сознании в указанной выше редакции, что многие императоры вели длительные и тяжелые войны, преследуя своей целью реставрацию некогда обширнейшей державы мира.

При св. Юстиниане I Великом (527—565) Римская империя, хотя и ненадолго, едва ли не полностью восстановила свои прежние владения. И историк особенно отмечает то обстоятельство, что войны, вследствие которых от ариан были освобождены обширные территории, носили религиозный характер[12]. При последующих императорах – Ираклидах, Исаврах, Македонцах идея восстановления единой христианской Империи также являлась неизменным мотивом внешней политики Византийских василевсов. В конце VII века, когда арабы захватили Иерусалим, Александрию, Антиохию, Отцы Трулльского Собора, игнорируя фактическую сторону дела, утверждали, что именно Римский император «принял управление родом человеческим по мановению свыше»[13]. Позднее император Мануил I Комнин (1143—1180) гордился, когда его называли «новым Юстинианом». Он тоже мечтал о воссоединении Италии с Римской империей и даже замышлял перенести столицу в Рим[14].

Это была поистине величественнейшая держава, причем не только в политическом, правовом, военном и экономическом отношениях, но и культурном. Весь мир грезил о Константинополе, как о городе чудес, окруженном золотым сиянием, в котором уже в VI в. проживало около миллиона человек[15].

«Со всех сторон мира Константинополь привлекал к себе иностранцев. Скандинавские викинги приходили сюда, чтобы служить в императорской гвардии, и рассчитывали составить себе здесь состояние; русские записывались в императорскую армию и флот и давали им хороших солдат; армяне входили в состав лучших корпусов византийской армии. В Константинопольском университете вокруг знаменитых учителей толпились ученики со всей Европы, иностранцы, стекавшиеся сюда из арабского мира и даже иной раз с Запада. Константинополь, по одному меткому определению, был Парижем Средних веков. Его чудеса приводили в восхищение путешественников»[16].

Как подсчитали последующие исследователи, только один Константинополь давал государству ежегодно не менее 83 млн золотых монет, и город жил в состоянии какой-то неописуемой роскоши. Но остальные торговые и промышленные центры Римской империи мало отставали от Константинополя. Александрия по праву считалась центром торговли и промышленности, Фивы и Коринф славились изготовлением шелковых тканей, в Патрасе шили пурпурные одежды. Фессалоники являлись цветущим и богатым городом, и большие толпы иностранцев заполонили его улицы и особенно порт и рынок. В мастерских вырабатывались медь, железо, цинк, свинец, стекло, и объемы производства были столь велики, что могли удовлетворить любые нужды. Помимо этого, процветали торговые города: Дуррацио, Анкона, Корфу, Боница, Корона, Навпль, Афины, Халкида, Деметриа, Хризополис, Переферион, Абидос, Адрианополь, Апрос, Гераклея, Родос и многие другие. Все, произведенное в любом цивилизованном уголке Древнего мира, стекалось в Византию[17].

Власть Римского императора была единственно легитимной во всей Вселенной, и это являлось аксиомой практически для всех современников вне зависимости от их национальной и политической принадлежности. Поскольку миссия императора как главы и первого защитника Кафолической Церкви заключалась в распространении света веры, а Вселенная по пророчествам обетована Царствию Небесному, то, следовательно, вся земля по «божественному праву» принадлежит императору. Как следствие, император не только имел право (или даже был обязан) требовать назад все захваченные варварами земли, но и владеть остальными, еще неведомыми ему, если те будут открыты. Поэтому император являлся естественным сюзереном, выражаясь европейскими понятиями, всех варварских государей, основавших на римских и даже смежных территориях свои государства[18].

Как полагают, и мусульманским авторам тех веков не было чуждо убеждение, что Византийский император является законным властителем многих народов, в том числе македонян, греков, болгар, валахов, аланов, русских, иберийцев (грузин) и венгров[19].

Даже в XIV в., когда от Византии оставалась одна тень прежнего могущества, современники все еще были убеждены в том, что единственно легитимным государством в мире является Священная Римская империя. Хрестоматийным примером выступает известное сочинение Данте Алигьери (1265—1321) «Монархия», написанное в 1313 г., где присутствуют интересные строки. «Светская монархия, – писал Данте, – называемая обычно империей, есть единственная власть, стоящая над всеми властями во времени и превыше всего, что измеряется временем». Для него человеческий род хорош, когда он един, т.к. только в одном Боге заключаются подлинные основания единства. А это возможно только в том случае, когда человечество подчинено одному правителю. И если Римская империя существовала не по праву, то Христос бы не родился в это время[20].

Не удивительно, что варварские короли испытывали глубокое благоговение перед Римской империей и готовы были повторять слова одного из своих товарищей: «Да, император – земной бог, и всякий, кто поднимет на него руку, должен заплатить за это преступление своей кровью!» Они настойчиво добивались признания за ними римских титулов и называли императора «своим повелителем». Чувствуя себя вассалами царя, они почтительно принимали от него распоряжения, подчинялись его решениям и обращались к нему как высшему судье, если между ними происходили недоразумения. Даже франки, славящиеся своим свободолюбием, называли императора «достославным повелителем» и «отцом» и в известных пределах готовы были признать его власть над собой[21].

Как великую награду, вожди гуннов и готов принимали согласие императоров (к примеру, св. Юстиниана Великого) стать их восприемниками при совершении таинства Крещения. Лангобарды и гепиды разрешали у царя свои территориальные споры и считали его своим «крайним судьей». Африканские маврусии имели закон, согласно которому никто не вправе властвовать над ними, прежде чем Римский император не пришлет ему, даже если в тот момент они воевали с Византией, знаки царской власти[22].

В Италии наиболее верным и послушным вассалом империи была Венеция, где преобладали этнические греки. Императоры доверяли венецианцам надзор за порядком на Адриатике, а с конца X в. (992 г.) предоставили им значительные торговые привилегии. В Южной Италии особенно тяготели к Византии республики Неаполь, Гаэта и Амальфи. Лангобардские государи Салерно, Капуи и Беневента, хотя и не были столь надежными вассалами, в целом приняли византийский протекторат. На Северо-западе Балканского полуострова и по всему побережью Адриатического моря союзниками Империи, особенно против болгар, были славянские государства Хорватия и Сербия, обращенные императором Василием I Македонянином (867—886) в христианство и подчиненные Римской империи. На Востоке, на берегу Черного моря, Херсон служил ценным наблюдательным пунктом, проводником политического и экономического влияния на хазаров, печенегов и русских. На Кавказе правители Алании, Абхазии, Албании гордились тем, что носили византийские титулы и получали от Византии субсидии[23].

Однако с течением лет Римская империя все более и более утрачивала свои территории. Вначале откололась западная ее часть, заполоненная германцами и в IX в. вошедшая в состав Франкского государства. На Востоке были постепенно потеряны Сирия, Египет, Малая Азия; позднее были захвачены Балканы. Но едва ли не до последнего дня византийцы считали эти земли временно оккупированными, своими.

Да, на них не распространялась политическая власть Римского императора, однако даже после завоевания территорий Иерусалимского, Антиохийского и Александрийского патриархатов арабами, а потом турками, Византийский царь по-прежнему назначал на вдовствующие кафедры архиереев, а каноническая власть патриарха Восточной церкви распространялась и на эти области. Акты, принятые Константинопольскими Поместными соборами или Синодом, Вселенским патриархом либо императором, подлежали безусловному исполнению христианами, проживающими на этих территориях и принадлежащими к Православной Церкви.

Кратко коснемся истории с наменованием самого государства. Двойственность написания – Римская или Византийская империя – обусловлена сугубо субъективными обстоятельствами. По некоторой иронии судьбы ученые потомки искусственно разделили хронологию Римской империи на два периода, так что с некоторого времени последние десять веков существования этого государства начнут именовать в специальной литературе «Византийским периодом». Как следствие, помимо Римской империи виртуально возникла никогда не существовавшая в качестве самостоятельного государства Византийская империя. Главная причина такой «переработки» истории заключалась в желании поздних историков придать видимость законности существования, начиная с VIII в., Священной Римской империи германской нации – плода исторических трудов франкского племени, и обосновать ее в качестве единственного законного наследника древнейшей римской цивилизации. Для этих целей некоторые позднейшие западные исследователи представили позднюю державу в виде нового государства греков. И небольшой городок на берегу Босфора под названием Византий, расположенный на месте нынешнего Константинополя, где святой и равноапостольный Константин Великий основал новую столицу, невольно подарил свое имя новой легенде. Так возник миф о «Византийской империи», совершенно не обоснованный историческими фактами и событиями.

И нет ничего удивительного в том, что до сих пор отсутствует единая точка зрения о том, с какого момента можно говорить не о Римской империи, а об ее «детище» – Византийской империи. Некоторые отсчитывают летопись Византии со времени правления императора св. Константина Великого, другие – императора Аркадия. Третьи называют рождением Византии время св. Феодосия II Младшего (408—450). Наконец, по четвертой, но далеко не последней версии – св. Юстиниана I Великого. Но название привилось – оно действительно очень красиво и таинственно, – и сейчас, как слова синонимы, повсеместно употребляют два термина: «Римская империя» и «Византийская империя». Не отклоняясь от этой традиции, мы также будем использовать оба именования в качестве равнозначных, но не более того.

Естественно, на протяжении веков своего существования Римское государство менялось как по характеру своей внутренней жизни, так и внешне. Этнические латиняне, некогда ставшие родоначальниками вселенского государства, первоначально доминировали в Италии. Однако за границами Апеннинского полуострова они представляли значительное меньшинство по сравнению с коренным населением тех мест. С течением веков латинское начало было еще более разбавлено германскими элементами, залившими своими волнами территорию Италии, Галлии, Испании, Британии.

Иная картина была на Востоке. Еще издавна греки облюбовали для себя этот край, и вскоре на карте появилось множество городов, где довлел греческий этнос и сохранялся эллинский традиционный уклад жизни: Сизика, Никея, Магнезия, Пергам, Эфес, Смирна, Тарс, Атталия, Антиохия, Александрия. В эпоху Птолемеев и Селевкидов, всячески поощрявших греческую культуру, она подчинила себе почти все сферы жизни городов и деревень многих областей Востока.

А по мере того как Эллада нищала и опустевала, многочисленные толпы греков направлялись на Восток, где был хлеб, масло, вино и безопасность. И если далеко не везде они доминировали численно, то их влияние на восточную культуру было безальтернативным. Даже в армии употреблялись воинские звания греков, и сама она была сформирована по эллинскому образцу[24]. Уже в VII в. старинные латинские титулы эллинизируются, появляются новые названия – логофеты, эпархи, стратиги, друнгарии. Греческий язык становится «армейским» языком, на котором отдается команда.

Философский ум грека гораздо раньше римлянина воспринял проповедь Христа, и христианских общин на Востоке было несравнимо больше, чем на Западе. Именно в Антиохии и Александрии образовались первые богословские школы, известные своими Учителями и Отцами веры, ораторами и проповедниками. Завоевание Востока Римом мало изменило жизнь греческих полисов: они сохранили свое муниципальное устройство и административную систему управления. Желая того или нет, римляне быстро эллинизировались, а сами этнические эллины считали себя гражданами Римской империи и гордились этим статусом. И хотя Византийская империя до последнего дня продолжала называться «Римской империей», там совершенно не понимали латыни, и слово «ромей»» являлось синонимом слова «грек». Появляется простонародный греческий язык, ставший разговорным для большинства населения Римской империи[25]. По этой причине впоследствии мы будем использовать в качестве синонимов именования «византийцы», «римляне», «ромеи» и «греки».

Позднейшее завоевание Запада германцами во времена Карла Великого (768—814) вовсе не означало автоматического отделения этих земель от Римской империи. В те времена речь шла только о том, кто является законным правителем единого политического и культурного пространства, и здесь были задействованы различные варианты. И лишь, когда его преемники пришли к окончательному и безрадостному для себя выводу о том, что Константинополь никогда не признает легитимности их власти над Италией и остальным Западом, была создана в качестве альтернативы Западная Римская империя. Нетрудно догадаться, что византийцы ее также не признали.

Надо сказать, что новая Западная империя существенно отличалась от римского аналога. Да, у германцев сохранились вселенские амбиции и желание подчинить своей власти весь мир. Но важное уточнение: им вскоре пришлось мириться с фактом появления многих других европейских христианских государств как результат распада державы Карла Великого при его детях. В конце концов, Священная Римская империя на Западе стала представлять собой квазиконфедерацию, где власть императора неизменно сталкивалась с властными претензиями Римского епископа и светских правителей сотен княжеств, герцогств, баронств, маркграфств, чьим решением государь и избирался на трон.

Однако процессы девальвации имперской идеи происходили и на Востоке. Со временем политическая и культурная роль греческого элемента там еще более возросла, и в XIV в. византийцы уже охотно говорят о своем греческом происхождении и культивируют эллинизм – термин, применявшийся ранее только по отношению к язычникам, которых противопоставляли христианам. Вместе с тем, как и ранее, византийцы с гордостью называли себя римлянами, ромеями (на греческий лад), нисколько не сомневаясь в том, что единственно законная Империя, наследница многовековой истории – их, Римская. Легкая «культурная» рябь Георгия Плифона, вождя этого процесса, на толще древних традиций и эллинизация аристократических кругов оказали очень слабое воздействие на византийскую мысль. Хотя бы потому, что сам Плифон не был христианином – скорее, неоязычником[26].

Можно сколь угодно долго строить «теории», но факт остается фактом: пусть Запад и называл византийцев «схизматиками», но в действительности никто из современников не недооценивал значения византийской цивилизации. Гибель Константинополя в 1453 г. показалась всему христианскому миру неким невиданным событием, настоящим апокалипсисом, очевидным предвестием последних дней. С Константинополем умерла не только Римская (Византийская) империя, в то время политически уже совсем не великая и далеко не могущественная. Византия всегда являлась центром христианской цивилизации, и вот теперь он пал. Современникам эта утрата казалась невосполнимой.

Замечательна реакция Западной Европы на падение Византии. Рим, при всей многовековой вражде к Константинополю, немедленно потребовал, чтобы все западные государства сообща предприняли Крестовый поход для освобождения великого Города. Папа Николай V (1447—1455) прилагал невероятные усилия, чтобы его организовать и возглавить. Он рассылал грозные послания западным государям, призывая тех к активным действиям. В папской булле от 30 сентября 1453 г. каждому из них предписывалось пролить кровь за святое дело, а также выделить на него десятую часть доходов национальных бюджетов.

Эмоции овладели не только папой. Император Западной Римской империи Фридрих III (1452—1493) написал понтифику письмо, в котором выразил весь ужас, испытанный им при известии о падении Константинополя. Французский композитор Гильом Дюфэ сочинил специальную погребальную песнь, и ее распевали во всех французских землях[27]. В феврале 1454 г. Бургундский герцог Филипп Добрый (1419—1467) устроил в Льеже пир, на котором все присутствовавшие рыцари поклялись пойти на священную войну для освобождения Константинополя из рук неверных[28].

…Но это будет еще очень нескоро. А пока, в начале нашего повествования, Священная Римская империя представляла собой языческое государство, озабоченное отражением внешних угроз и переживающее серьезные внутренние катаклизмы, связанные с формированием новых институтов государственной власти. Старые политические традиции, когда аристократы или амбициозные политики искали должности в списке римских магистратур, пали. Общественные обязанности стали настолько затратными, что люди платили до 2/3 своего состояния, лишь бы только не становиться магистратами.

Варвары затопили приграничье Римской империи, во многих местах царили сепаратистские настроения. Вначале возникла «Галльская империя», с великим трудом возвращенная в лоно римской цивилизации. Затем откололась Британия, заявившая о собственном императоре. Армия утратила свои прежние дисциплинарные устои и превратилась в банду разбойников, грабивших и своих и чужих. «Мы терпим вымогательства и незаконные поборы превыше всех разумных пределов, – писали римляне императору Филиппу Арабу (244—249), – от рук тех, кто должен печься о благосостоянии народа. Солдаты, влиятельные жители города и твои собственные чиновники обрушиваются на нас, отрывают от работы, захватывают наши орудия и скот и силой отнимают то, что им не причитается»[29].

Эти беды ощущались особенно болезненно на фоне непрекращающихся войн с Персией, где в 226 г. к власти пришла династия Сасанидов, первенец которых царь Ардашир I (224—240) заявил о своем духовном родстве с древними персидскими царями династии Ахеменидов. Умелые и воинственные представители этой династии не захотели терпеть контроль Рима за торговыми путями, проходившими по территории их государства и соседних областей, а потому вскоре военные действия, некогда прекратившиеся после знаменитых Римо-парфянских войн, возобновились с новой силой. Уже в 230 г. началась очередная война, не давшая решительного перевеса ни одной из сторон. Но вскоре персам улыбнулась удача: в 252 г. они захватиили Антиохию – жемчужину Сирии. А в 260 г. вообще случилась катастрофа – римская армия под командованием императора Валериана (253—260) потерпела сокрушительное поражение под Эдессой, и сам государь попал в плен. Говорят, там он вскоре и скончался, а затем персы сняли с него кожу и повесили в храме как боевой трофей. Впрочем, дальнейшие действия персов в Киликии не принесли им большого успеха.

Смерть победоносного царя Шапура I (240—272) и приход к власти в Римской империи первых предвестников ее возрождения – императоров Марка Аврелия (268—270), Аврелиана (270—275), Проба (276—282) и Кара (282—283) резко изменили линию успеха. Пока персы погрязали в династической междоусобице, римляне предприняли ряд удачных военных операций, вторглись в Месопотамию, достигли Ктесифона и даже захватили персидскую столицу. Персам пришлось срочно заключать мирный договор, который и был подписан в 288 г.[30]

Однако даже на фоне этих успехов авторитет императорской власти сильно упал. Императоры один за другим становились жертвами очередных дворцовых заговоров. За 50 лет Рим видел 15 императоров и множество претендентов – почти все они закончили жизнь трагически. По счастью, в 284 г. на престол взошел император Диоклетиан (284—305), вернувший Римскую империю к жизни. И именно в эту волнительную эпоху родился человек, перевернувший своей рукой одну страницу истории и открывший новую главу в летописи человечества. Это был святой равноапостольный император Константин Великий, с царствия которого мы и начнем наше изложение.

Династия Константина

I. Святой равноапостольный Константин Великий (306—337)

Глава 1. На пути к единоличной власти

Биография св. Константина Великого является прямым историческим опровержением иногда высказываемому тезису, будто личность монарха не влияет на ход развития человеческого общества. Святой Константин относится как раз к тому типу людей, которые выступили орудием Провидения, соединив для достижения поставленной цели свою волю и лучшие качества характера. Исследователю, повествующему о св. Константине, повезло: далеко не каждый исторический персонаж, даже из числа великих деятелей человечества, способен похвастать такой широкой библиографией о себе, как святой и равноапостольный император.

«Слава Константина, – справедливо отмечал один историк, – придала мельчайшим подробностям касательно его жизни и образа действий особый интерес в глазах потомства». Уже место его рождения и социальное положение матери – св. Елены (250—330) сопровождается массой гипотез и легенд. Некоторые, наиболее ревностные почитатели первого христианского императора Рима, выводят его родословную через мать от одного из королей Британии. Полагают, будто ее отцом являлся некий Коль, король бриттов из Колчестера[31].

Вторая легенда гласит, что отец первого святого царя – Констанций Хлор (305—306) приходился внуком известному Римскому императору Клавдию II Готскому (268—270)[32]. Но объективность требует признать, что св. Елена была совсем невысокого рода, скорее всего, дочерью хозяина гостиницы и содержанкой (конкубиной) отца св. Константина, который в действительности не имел такой славной родословной. Но это не главное – оба они искренне и глубоко любили друг друга. И даже позднее, когда в силу политических обстоятельств Хлор был вынужден жениться на другой женщине, он не оставил свою первую любовь. От этого союза римского солдата и дочери владельца гостиницы, вероятно в Дакии, в 288 г. и родился будущий великий император римлян[33].

Его отец к тому времени уже сумел снискать себе славу и авторитет на воинской ниве и носил прозвище «Хлор», что означало «Бледный». Именно благодаря его умелым действиям в 296 г. нашел свою погибель Каррузий (287—293), «император»-узурпатор Британии. Когда Констанций облекся в пурпурную тогу, его сыну св. Константину было уже 20 лет. Юность и молодость нашего героя были вполне традиционными для римлянина-аристократа, хотя и несла на себе отпечаток той удивительной и необычной эпохи.

Как известно, при императоре Диоклетиане (284—305) система государственной власти Римской империи претерпела существенное изменение. Вместо одного императора в Империи в 286 г. появилось два августа – сам Диоклетиан и его выдвиженец Максимиан Геркулий (286—305). Диоклетиан прекрасно понимал, что в одиночку не в состоянии управлять Империей. И только непосредственное присутствие в провинциях лица, облеченного статусом «император», является панацеей от угрожавших Римской империи опасностей[34].

Невозможно было оказаться и на берегах Рейна, и у Дуная, который атаковали сарматы, и на границах с могущественной Персией, только что отвоевавшей значительные территории у Рима. Острые ситуации усугублялись проблемой гигантских расстояний между центром власти и «горячими» точками. И, не имея сына, 40‑летний Диоклетиан разделил, неформально сохраняя при этом главенство в августейшей паре, власть с давним своим товарищем[35].

Хотя для Рима это новшество было в диковинку, в данную конкретную минуту оно имело чрезвычайно высокий эффект. Уже в скором времени Персия была разгромлена и вынуждена заключить мир на крайне невыгодных для себя условиях, уступив Риму пять своих областей. Благодаря умелым действиям Геркулия узурпаторы Каравзий и Алект, объявившие себя в Англии императорами, были поражены и погибли. Франки, карпы и маркоманы были разбиты и отброшены, армия, финансы и промышленность восстановлены. Впрочем, поражают воображение не только сами успехи, но и то обстоятельство, что они были достигнуты вчерашними рядовыми солдатами, обладавшими почти беспрецедентной волей и характерами, не желавшими слушать ничьих советов; причем достигнуты в весьма короткие даже для современной эпохи сроки.

Однако далеко не все проблемы были решены в первое пятилетие правления двух августов. Сирию захлестывали набеги сарацинов, в Египте росло недовольство, вскоре вылившееся в широкомасштабное восстание. Да и могучая Персия явно не собиралась складывать оружие. В этих условиях перед Диоклетианом сохранялась проблема создания новых центров власти. И он продолжил свои политические опыты, подключив к управлению Римской империей уже четырех соправителей, каждый из которых окормлял своей властью ряд провинций.

Двое из них являлись августами, двое – цезарями, и, по мысли Диоклетиана, через некоторое время августы должны были выйти в добровольную отставку, чтобы их место заняли набравшиеся политического и военного опыта цезари. В этом контексте цезари являлись «подмастерьями» августов: они должны были учиться и набираться знаний у своих старших товарищей, преемниками которых собирались стать спустя некоторое время. Принцип преемственности власти, установленный Диоклетианом, подразумевал новый набор цезарей после рокировки соправителей и т.д. Таким образом, по мысли Диоклетиана, исключалась борьба за власть, а управление провинциями приняло необходимые оперативные черты, чего явно не хватало ранее при излишней централизации государственной власти[36].

Суть взаимоотношений между августами и цезарями определили следующим образом: «Duo sint in republica maiores, qui summam rerum teneant, duo minores, qui sint adjuvamento» («Двое должно быть в государстве старших, кто всю полноту дел держит, двое младших, кто им помогает»).

Для облегчения управления государством Диоклетиан разделил всю Империю на четыре префектуры: 1) Восток; 2) Иллирия; 3) Италия и Африка; 4) Галлия вместе с Британией и Испанией. Префектуры разделялись на 12 диоцезов, а диоцезы на 101 провинцию. Соответственно этому во главе префектур находились гражданские чиновники (prefecti praetorio), сосредоточившие власть управления (кроме военной) в своих руках. Диоцезы и провинции также имели своих чиновников, вследствие чего появлялся некий «скелет», на котором держалось управление Римской империей. Можно, конечно, согласиться с тем, что такая система управления подрывала и шла вразрез с древним римским муниципальным строем, но время требовало других управленческих решений, чем те, что родились на заре становления Римской республики[37].

Удивительно, но факт – тетрархия не предполагала разделения верховной власти; она оставалась единой и неделимой, просто почила на главах сразу четырех своих избранников, один из которых, сам Диоклетиан, являлся главным августом, или императором. Первоначально августами стали непосредственно Диоклетиан и Максимиан, а отец св. Константина Констанций и Галерий (305—311) – цезарями. После 305 г., то есть после добровольной отставки больного Диоклетиана, Констанций и Галерий стали августами, а Флавий Север и Максимин Даза (305—313) – цезарями. По договоренности Констанцию досталась в управление Северно-западная часть государства – Галлия, Британия и Испания.

Этот принцип формирования верховной власти сыграет решающую роль в жизни св. Константина, предопределив характер его деятельности на целые десятилетия. А также самым решительным образом скажется на политической жизни Римской империи. Тетрархия существенно устранила прежние непорядки и сумятицу в престолонаследии: отныне ни сенат Рима, ни преторианцы более не могли предопределять фигуру нового императора, поскольку у действующих государей уже были официальные преемники. Как следствие, сенат Рима фактически превратился в обычный городской совет, а сам Вечный город по политическму статусу уравнялся со столицей рядовой имперской провинции.

Вторая особенность напрямую связана с отношением к христианству в семье св. Константина. Его мать св. Елена была тайной христианкой и, очевидно, сумела привить сыну первую любовь к неведомому и непонятному римскому миру Богу. Его отец также явно отличался от своих товарищей редкой религиозной терпимостью в целом и к христианам в частности. Есть все основания полагать, что и вторая жена Констанция – Феодора, и его дочь от второго брака Анастасия также были христианками[38].

Находясь долгое время при дворе василевса, св. Константин не мог хотя бы поверхностно не ознакомиться с первоосновами этого учения, а также не замечать многочисленных и торжественных христианских собраний, которые открыто проводились на Востоке. Достаточно сказать, что вплоть до гонений напротив императорского дворца в Никомидии, где резидентировал Диоклетиан, располагался большой христианский храм, где регулярно проходили богослужения[39].

Но именно на времена правления Диоклетиана приходится очередное, весьма жестокое гонение на христиан, инициированное императором «по подсказке» Галерия, жестокого заступника старых отцовских культов. Как расказывают, Галерий происходил из простой крестьянской семьи и в детстве был волопасом. Исполинского телосложения, с уголоватыми манерами и грубыми вкусами, надменный и невежественный, алчный и жестокий, он обладал природным здравым смыслом и яркими талантами организатора и полководца. К несчастью, под влиянием своей матери – грубой крестьянки-язычницы, люто ненавидевшей христиан, Галерий поставил перед собой цель совершенно извести сторонников этой религии[40].

По ненависти к христианам от него не отставал и Максимиан Геркулий. В 286 г. Диоклетиан поручил ему подавить мятеж в Галлии, во главе которого стояли два новоявленных вождя Элиан и Аманд. Поскольку крупных соединений вблизи этих мест не наблюдалось, Геркулий срочно вытребовал легионы из других частей Империи, определив пунктом сбора Северную Италию. В сентябре 286 г. он уже преодолел Пеннинские Альпы и вышел к Женевскому озеру, где приказал организовать торжественные жертвоприношения. Очевидно, они сопровождались клятвой верности, которую все солдаты и офицеры должны были принести ему перед началом решающих сражений. Но для христиан это означало отречение от Христа, на что соглашались идти далеко не все.

Первыми отказались от совершения языческого обряда легионеры Фиванского (египетского) легиона, целиком, до последнего человека, состоявшего из христиан. Командовал этим легионом св. Маврикий (память 22 сентября). Разгневанный и подозрительный Геркулий, решив, будто фиванцы решили ему изменить, приказал провести децимацию – казнить каждого десятого солдата по жребию. Однако легионеры смиренно приняли смерть, а оставшиеся их товарищи подтверили отказ от жертвоприношения. В ответ Геркулий приказал провести децимацию вторично, однако и это не помогло. Тогда по его приказу всех оставшихся легионеров солдаты-язычники из остальных частей буквально изрубили мечами; погиб и легат легиона св. Маврикий, который ныне является покровителем немецкого города Кобург[41].

Заметим попутно, что в те дни вершились не только массовые трагедии, но и личные: желая укрепить влияние, Галерий настоял на том, чтобы Диоклетиан выдал свою дочь св. Валерию, тайную христианку, помимо ее воли за себя. Свадьба состоялась, и можно лишь догадываться о мучениях, которые испытывала юная женщина в эту эпоху страшных гонений. Исключение из общей массы гонителей составлял, по словам биографа св. Константина Великого Евсевия Памфила, епископа Кесарийского (около 260—340), только отец будущего первого христианского императора Рима Констанций.

В то время, когда его соправители «нападали на церкви Божьи и разрушали их сверху донизу, а дома молитвы истребляли до самого основания, он сохранил свои руки чистыми от такого гибельного нечестия и никогда не уподоблялся им»[42].

Впрочем, и помимо Констанция у христиан было множество тайных и явных защитников среди окружения императора, в армии и во влиятельных аристократических кругах. Удивительно, но даже в самый разгар гонений сам Диоклетиан вынужден был терпеть у себя в семье двух христианок – будущую святую мученицу царицу Александру и дочь св. Валерию, также впоследствии стяжавшую мученический венец. Но они не обладали административными возможностями, как Констанций.

Евсевий нигде не упоминает о крещении Констанция Хлора, что, впрочем, еще ничего не означает, поскольку публичная огласка этого факта, если он действительно имел место, могла бы иметь для него катастрофические последствия. Как минимум его карьера была бы окончена, если не сказать более. Все же, по-видимому, внешне он оставался верным государственному языческому культу, хотя и оказывал тайное содействие гонимым христианам[43]. А то снисхождение к ним, которое он неоднократно демонстрировал, связано с мягким и добрым характером западного правителя и его религиозной терпимостью. Как мы увидим, св. Константин в полной мере заимствовал у отца лучшие черты характера, в том числе и уважение к свободе совести человека.

Тетрархия закладывалась Диоклетианом как плод рациональной и прагматичной римской мысли – из всех возможных вариантов он выбрал тот, который казался ему наиболее эффективным. И эта система вовсе не предполагала в качестве своего обязательного элемента дружбы между цезарями и августами. Каждый из них стремился к некоторым дополнительным гарантиям для себя, в связи с чем еще совсем молодым человеком св. Константин стал в буквальном смысле слова заложником у Диоклетиана, а потом у его преемника, со временем почти получившего абсолютную власть в свои руки – Галерия, наиболее яростного гонителя христиан. Будучи высоким красивым юношей, св. Константин, по словам древнего историка, уже тогда производил впечатление царственной особы, отличался физической силой и явно превосходил своих сверстников разумом и способностями к наукам. Сверстники опасались конфликтовать с ним. Да что там сверстники – юного св. Константина боялся сам Галерий, которому было предсказание, будто сын Констанция уничтожит его могущество[44].

Юноша отличался отменной храбростью, вместе с Диоклетианом он предпринял ряд военных походов, где блестяще себя проявил как воин и командир. В это время ему уже перевалило за 30 лет, и он состоял в должности трибуна первого ранга. За свои успехи и мужество св. Константин принял участие в триумфе императора, находясь, что называется, в «близком круге» царя.

Между тем с уходом в отставку больного Диоклетиана, на которой настоял Галерий, используя какие-то свои, беспроигрышные аргументы, борьба за власть приняла еще более рельефные очертания. Опасаясь – и не без оснований – козней со стороны недругов отца, св. Константин воспользовался удобным случаем и вернулся к родителю, находившемуся уже пред вратами Небесного Царства.

История этого бегства не лишена интереса. Галерий, опасавшийся в своей борьбе за единовластие в Риме только августа Констанция, совершенно не собирался давать свободу его сыну. Но Констанций направил ему письмо, в котором умолял разрешить повидаться с сыном перед смертью, которая уже стояла за его плечами – он был действительно тяжко болен. Галерий внешне согласился – все-таки формально они были равны в статусе и не выносили свои разногласия на людской суд – и сделал предварительные распоряжения, надеясь, что утром найдет необходимые причины, якобы препятствующие отъезду св. Константина. Но последний использовал этот практически единственный шанс и, начав свой путь на Босфоре, пересек пролив, добрался до Дуная, прошел через Альпийские перевалы и закончил свое путешествие на равнинах Шампани, где располагалась ставка Констанция. Констанций с сыном благополучно переплыли Ламанш и обосновались в Британии. Галерий был в ярости, но поделать уже ничего не мог[45].

Святой Константин прибыл к отцу вовремя: спустя год тот скончался, и после похорон Констанция войско провозгласило св. Константина августом, «подправив» Диоклетиана, незадолго перед этим не решившегося поставить св. Константина цезарем[46]. Юный правитель Запада направил уведомление об этом Галерию, обосновав в письме свое преемство покойному отцу. Галерий физически не мог воспрепятствовать этому факту и, кроме того, видимо, надеялся, что варварские волны, систематически захлестывавшие римские территории, сами собой устранят опасного конкурента. Галерий полагал также, что даже в самом оптимистичном для св. Константина варианте тот не сможет сохранить свои провинции в безопасности. Как следствие, его авторитет оказался бы навсегда подорванным.

Но, столкнувшись один на один с трудностями, св. Константин явил себя отличным воином и великолепным, талантливым полководцем. Он разбил германцев, затопивших Галлию, и обратил свой взор на дикие британские народы, которые также быстро подчинил себе, или, что вернее, вернул под юрисдикцию Рима.

Надо сказать, что ситуация в государстве в политическом плане за этот короткий промежуток времени существенно изменилась. В октябре 306 г. в Риме поднялось восстание, и «Вечный город» отверг власть Галерия, недовольный длительным отсутствием августа в древней столице государства. По-видимому, не последнюю роль сыграл сенат, крайне недовольный уменьшением его власти при Диоклетиане. В результате Галерий потерял Италию. На первое место в числе соправителей Империи внезапно вышел Макценций (305—312), сын Максимиана, формально находившегося в отставке вместе с Диоклетианом, но на деле тайно помогавшего сыну и имевшего амбициозные планы на будущее.

Галерий и Север попытались воспрепятствовать излишне честолюбивому конкуренту, но их походы завершились катастрофой. Вначале, по просьбе Галерия, поход на Рим начал Север, но его войско было разбито, а сам он взят в плен Максимианом уже под Равенной. Вскоре ему был вынесен смертный приговор, и Север, найдя утешение в легкой смерти, вскрыл себе вены. Тогда в дело вступил сам Галерий. Но набранная им в Иллирии огромная армия дошла лишь до города Нарни, что находился в 60 км от Рима. Там Галерий осознал безуспешность своего предприятия и затеял мирные переговоры, не увенчавшиеся успехом[47]. Не без труда Галерий вернулся в свою восточную столицу.

И все же Максимиан и Макценций чувствовали необходимость в надежном союзнике, которым, естественно, мог быть только св. Константин. Но и правитель Запада не мог отказать им в этом предложении – в противном случае он был вынужден в одиночку воевать с Галерием. Политический союз скрепился в 307 г. браком св. Константина с Фаустой, дочерью Максимиана, что через много лет принесет свои трагические плоды, которых мы коснемся несколько позже. Но тогда это соглашение, заключенное в Карнунте, закрепило политическую расстановку сил.

Увы, оно, как и многие другие политические договоры, существовало недолго. Став главой Рима, Макценций совершенно не собирался считаться с властью отца, который в один прекрасный день обнаружил, что является едва ли не номинальной фигурой на фоне собственного сына. Трибунал, в который он обратился, отдал предпочтение Макценцию. Спасаясь бегством, отец был вынужден отправиться в Иллирию, к Галерию, который, конечно, его не принял. Убегая уже от Галерия, который пожелал умертвить отца своего врага, Максимиан спешно перебрался в Галлию, под защиту св. Константина, который вместе с Фаустой радушно принял его. Таким образом, Макценций фактически стал узурпатором, отнявшим власть у собственного отца, а также причиной прекращения действия ранее заключенного четырехстороннего соглашения[48].

Легко принять славословия историков в адрес св. Константина как обычный прием антитезы при описании его достоинства на фоне многочисленных пороков врагов. Но в данном случае объективно Макценций олицетворял все негативное, что мог придумать даже видавший виды Рим. В то время как Галлия под правлением св. Константина наслаждалась спокойствием и благоденствовала, Италия и Африка страдали под властью Макценция. Писатели единогласно утверждают, что новый правитель Рима был жесток, жаден и развратен.

Например, подавив незначительное восстание в Африке, во главе которого стоял губернатор провинции с немногочисленной группой соратников, Макценций обрушил свой гнев целиком на всю область, которая была опустошена огнем и мечами его солдат. Многочисленная армия наушников и шпионов без устали «открывала» новые связи разоблаченных заговорщиков, вследствие чего гибли невиновные, но очень обеспеченные люди, имущество которых конфисковали. В самом Риме Макценций совершенно утратил стыд и открыто преследовал симпатичных женщин, в том числе жен и дочерей сенаторов. Как и полагается в таких случаях, отказы в домогательствах Макценцием не принимались. Армия не отставала от своего повелителя, а он втайне потворствовал ее грабежам и насилиям. Наконец, Макценций заявил, что в действительности только он один является императором Рима, а остальные правители – не более чем его временные наместники в провинциях. Война становилась неизбежной[49].

К сожалению, и внутри семьи св. Константина было не все спокойно, а одно печальное событие ускорило начало военных действий, родив формальный, но столь желанный для Макценция предлог для объявления войны. Старый соправитель и товарищ Диоклетиана не отличался большим благородством и щепетильностью – черты характера, вполне унаследованные его детьми Фаустой и Макценцием. В 310 г. Максимиан организовал неудавшийся заговор против св. Константина, целью которого являлось физическое устранение того от власти – проще говоря, убийство. Воспользовавшись временным отсутствием западного августа, он распространил слухи о его гибели и без затей положил свою руку на царскую казну. Конечно, св. Константин быстро восстановил положение дел, захватив в плен незадачливых заговорщиков и предав их суду. Приговор был скор и справедлив, но до публичной казни дело не дошло: с тайного ведома св. Константина Максимиан повесился[50].

Но для Макценция это была большая удача. Разыграв сыновье горе, он объявил войну св. Константину. Однако тот не собирался отсиживаться в пассивной обороне и решил опередить своего соперника, перенеся театр военных действий в Италию. Накануне военных действий, хотя и без некоторых оговорок, образовались следующие коалиции – св. Константин и Лициний – преемник Севера, с одной стороны, Макценций и Максимин Даза – с другой.

Как пишет историк, подготавливаясь в 312 г. к походу, св. Константин серьезно задумался о том, у какого бога искать покровительства, из чего можно сделать два важных вывода. Во-первых, что сам молодой август был тогда еще равнодушен к учению Христа и если и не организовал гонения на христиан по примеру других цезарей, то, скорее, по природной своей мягкости и благородству, чем по религиозному убеждению. И, во-вторых, что языческий культ уже не устраивал св. Константина. Очевидно, по складу своего характера это был не только рассудительный человек (обыкновенно люди не склонны размышлять об основах традиционного для их семьи и общества вероисповедания), но и человек духовно богатый, чья душа искренне стремилась к познанию Божества. В целом это был далеко не «средний» человек, и уж во всяком случае, человек искренних убеждений.

Сегодняшнему секуляризированному сознанию, воспитанному на скудных строках учебных пособий, невозможно представить себе во всей полноте картину личного воцерковления человека, тем более, когда такое воцерковление приходилось на языческие времена императоров – гонителей христианской веры. Казалось бы, до нас дошли лишь слова, поведавшие о том, что-де перед решающей битвой с Макценцием у стен Рима или даже ранее (по Евсевию Памфилу) св. Константин узрел во сне Божье предзнаменование, после чего повелел изготовить специальное знамя – лаборум, а изображение креста нанести на щиты воинов. А после победы, убедившись во всемогуществе Бога, сделал все зависящее от него для прекращения гонений и воцерковлению всей Римской империи. Однако за внешними следами этих великих в действительности событий, перевернувших ход человеческой истории, остались внутренние размышления, соблазны, выбор пути к истинному Богу.

Сверхсобытие – христианизация Римской империи, величайший дар Божий людям, не мог не обойтись без аналогичных по своей силе и напряжению усилий Его врага по предотвращению крайне нежелательного для него результата. Конечно, св. Константин снискал и величайшую милость, через которую приобрел силы для этого исторического во всех отношениях решения, но кто напишет сейчас о тех соблазнах, которые он должен был преодолеть в своем сердце на пути к нему? Кто способен передать ту гамму чувств и силу воли, чистоту души и благородство помыслов человека, откликнувшегося на стук Бога в его сердце?

Это личное решение непросто даже для рядовых лиц, вошедших во врата церковной ограды и впервые приступивших к Святым Дарам. Насколько же труднее оно далось царственному мужу, для которого верный выбор означал не только личное утверждение в праведной или неправедной вере, но напрямую был связан с судьбой самого Римского государства. Ведь, как известно, античное сознание не отделяло благосостояние своего отечества (равно как и собственное) от приверженности истинному или ошибочному культу.

Попытаемся раскрыть внутреннее состояние человека, положившего на чашу собственного выбора не только собственную судьбу, но и всю историю Рима. Представим себе императора, который был убежден в том, что с его именем в случае ошибки потомки – если таковые вообще останутся – будут связывать самые горькие страницы существования Римской империи. Не царь – освободитель Рима от тирана Макценция, а неудачливый молодой и самоуверенный наглец, опровергнувший отеческие традиции и верования, ниспровергатель государственных устоев и виновник гибели государства – такие оценки снискал бы он в этом случае со стороны соотечественников, замарав свой род и фамилию на вечные времена. А печальные примеры Севера и Галерия, предавших себя в руки языческих богов, но оттого не снискавших славы на поле брани, были очень свежи и не могли не озадачить св. Константина.

С другой стороны, воспоминания детства и отрочества, проведенные вблизи христиан, и как минимум пример своей матери св. Елены – ревностной христианки сыграли свою положительную роль, хотя об этих факторах, очевидно повлиявших на св. Константина, историки не повествуют. Впрочем, этот вывод легко напрашивается на ум, исходя из контекста предыдущих событий из жизни западного августа.

О долгих размышлениях молодого василевса недвусмысленно повествует Евсевий, который долгие годы состоял при особе императора и писал биографию царя буквально «с оригинала». «При решении сего вопроса (то есть к какому богу обращаться с мольбами о ниспослании успеха его начинаниям. – А. В.) ему пришло на мысль, что немалое число прежних державных лиц, возложив свою надежду на многих богов и служа им жертвами и дарами, прежде всего бывали обманываемыми льстивыми оракулами, обольщались благоприятными предсказаниями и оканчивали свои дела неблагоприятно. Только отец его шел путем, тому противным. Видя их заблуждения и во всю свою жизнь чтя единого верховного Бога всяческих, он находил в Нем спасителя своего царства, хранителя его и руководителя ко всякому благу»[51]. Возможно, Евсевий немного преувеличивает, говоря, будто св. Константин «всю жизнь» чтил Христа. Правильнее сказать, что впоследствии служение Христу станет для него смыслом жизни. Но перед войной в Италии царь еще не был христианином.

Прийдя к указанному выше умозрительному – пока еще – выводу, св. Константин удостоился, по его собственным словам, Божьего знамения в виде креста с надписью «Сим побеждай!». Как следует из описания Евсевия, по-видимому, молодой полководец не придал этому большого значения. Но ночью ему явился Сам Христос, повелевший сшить знамя, подобное виденному на небе, и употреблять его для защиты от врагов. Это был решительный перелом в сознании молодого царя. Как цельная натура, он сделал окончательный для себя выбор. История христианской Церкви получила своего первого, но очень деятельного защитника и сподвижника в лице представителя верховной власти Римской империи. Царь не ограничился формальным следованием христианству, когда человек «на всякий случай» использует священные символы в качестве некоего тотема, должного наряду с языческими богами оберегать его – примеры такого религиозного «плюрализма» были вполне свойственны прежним римским императорам.

Святой Константин отдал свое сердце Христу сразу и целиком. С похвальной ревностью он принялся познавать первоосновы христианства. Перед походом наш герой не просто предложил служить при себе иереям-христианам, но и сам начал изучать Святое Писание. После этого св. Константин считал подготовку к походу практически завершенной в духовном отношении[52].

Молодой христианский правитель не ошибся в своих надеждах. Богатства благодати, щедро изливаемые по силе веры на него Богом, компенсировали ту разницу в силах, которая объективно должна была предопределить печальные для св. Константина результаты кампании. В реальной войне решает не только дух войска, но и стратегические, объективные факторы, включая, конечно, численность и вооружение армии. Однако Господь, давший в руки св. Константина судьбу христианской Церкви, явил множество знамений, должных успокоить и ободрить царя, вселить в него уверенность в задуманных начинаниях.

Как повествуют исследователи, соотношение сил было явно не в пользу будущего единовластного христианского императора Рима. Ядром армии Макценция являлась тяжелая, закованная в броню азиатская кавалерия, сметавшая все на своем пути, и обновленная преторианская гвардия – элитные войска Империи, которая вместе с остальными подразделениями насчитывала около 80 тысяч человек. Еще 40 тысяч воинов были набраны из воинственных племен Северной Африки, и их боеспособность нельзя было преуменьшать. В случае необходимости Макценций мог мобилизовать в короткий срок еще почти 70 тысяч солдат. В целом под его рукой состояло около 180—190 тысяч человек, тщательно экипированных и хорошо вооруженных.

Святой Константин располагал куда более скромными силами – не более 100 тысяч бойцов, из которых почти половина несла гарнизонную службу в Британии и на Рейне. Только 40 тысяч легионеров могли использоваться св. Константином в оперативных целях. Но это были истинные бойцы, дисциплинированные и организованные, прошедшие со своим полководцем многие войны, ветераны сражений, беспредельно преданные ему[53]. Впрочем, при всех сопутствующих обстоятельствах этого было недостаточно для успеха в этой тяжелой войне.

Все было против св. Константина, победа его казалась невероятной. Тем не менее немного забежим вперед, невозможное стало возможным. По словам историков, самому Ганнибалу или Юлию Цезарю никогда так не везло, как св. Константину. Его решения были будто продиктованы свыше, а глаза противников словно застлала темнота неведения. Действия василевса поражали своей гениальностью и остротой, любые его распоряжения были своевременны и точны. Напротив, Макценций как будто добровольно делал все для того, чтобы проиграть эту долгожданную для себя войну. Он распылил основные силы, восстановил против себя Рим и самоуверенно выжидал противника, видимо, абсолютно убежденный в неизбежности своей победы. Войско св. Константина было сковано одной волей, могучим кулаком; Макценций выставил навстречу ему раскатанное по столу тесто, кусками бросая его в наступающего противника.

Все это можно было бы отнести на естественный ход вещей, если бы Макценций являлся неопытным юнцом. Но он был далеко не начинающий военачальник, и окружали его боевые полководцы, совсем недавно без труда справившиеся с Севером и Галерием. Впрочем, св. Константин и его сторонники сами открыто признавали, что на их стороне была Сверхъестественная Сила. «Они всегда говорили, что это была особая, исключительная удача, ниспосланная свыше, намного превосходящая обычное человеческое везение. То был перст Божий»[54].

Не успел Макценций определить план кампании, как св. Константин с войском перешел Альпы, подобно Ганнибалу, и разбил встречные отряды Макценция под Турином, который немедленно открыл свои ворота на милость победителя. Вслед за Турином пал Милан – политическая столица Римской империи. Под Вероной св. Константин после очень упорной битвы разгромил одного из полководцев Макценция, Руриция, вслед за чем сдалась упорная Верона[55]. Скорость продвижения армии св. Константина по Италии поражала современников, и вот уже его легионы бодро маршируют по знаменитой Фламиниевой дороге, ведущей прямо в Рим. Попутно св. Константин направил свой флот, занявший острова Сицилию и Сардинию, чем, во-первых, лишил Рим подвоза продовольствия – крайне болезненное для Вечного города событие; а, во-вторых, не позволил противнику надеяться на прибытие пополнений из Африки[56].

Армия Макценция заняла удачную позицию на реке Тибр рядом с Мальвийским мостом, но св. Константин не стал ждать, и его армия прямо с марша, буквально перестраиваясь на ходу, обрушилась на превосходящие силы противника. Спустя некоторое время тот дрогнул и стал беспорядочно отступать, причем сам Макценций утонул в Тибре при бегстве. 28 октября 312 г. св. Константин с войском вступил в Рим. Таким образом, на всю победоносную и стремительную кампанию, которой мог бы позавидовать любой полководец, св. Константину понадобилось всего 58 дней[57]. Сенаторы оказали ему почести, которыми ранее награждались только избранные, и приняли решение о старшинстве св. Константина из трех оставшихся правителей (помимо Лициния и Максимина Даза), управлявших Римской империей[58].

Это было действительно чудо, явственно явленное Богом через Своего царственного избранника. Не случайно в текстах Евсевия об этой победе св. Константин постоянно уподобляется легендарным библейским героям: «Как во времена Моисея и благочестивого некогда народа еврейского, Бог ввергнул в море колесницы фараона и войска его, и в Чермное море погрузил отборных всадников тристатов (Исх. 15, 45), так, подобно камню, пали в глубину Макценций и бывшие с ним гоплиты и копьеносцы. Между тем, как (св. Константину. – А. В.) помогал сам Бог, – тот жалкий человек, лишившись Его помощи, тайными своими хитростями погубил самого себя»[59].

Вскоре св. Константин покинул Рим и отправился на встречу с Лицинием в Милан. Тогда же в Милане в 313 г. был издан знаменитый эдикт о веротерпимости, среди подписантов которого числились св. Константин, Лициний и Галерий. Диоклетиан также получил приглашение приехать на эту торжественную церемонию, и его подпись, безусловно, придала бы больший вес и торжественность этому документу, но, сославшись на нездоровье, некогда могущественный владыка отклонил приглашение. Отказался от подписания документа и Максимин Даза – август азиатских владений Римской империи, оставшийся верным языческому культу. Но яростный гонитель христиан Галерий, под конец жизни решивший в такой форме хотя бы частично загладить свою вину перед Церковью, поддержал св. Константина. Впрочем, после этого он прожил недолго и умер от какой-то страшной болезни – то ли от рака, то ли от широко разлившейся по телу гангрены. Интересно, что еще в 311 г. он, мучимый страшной болезнью, инициировал эдикт о веротерпимости, в котором просил христиан помолиться их Богу о его спасении и о благополучии Римского государства[60]. Но вернемся к документу 313 г.

«С давних пор считая, – говорится в эдикте, – что не следует стеснять свободу богопочитания, но, напротив, надо предоставлять уму и воле каждого заниматься Божественными предметами по собственному выбору, мы издали повеление как всем другим, так и христианам хранить свою веру и свое богопочитание… Угодно нам совершенно отменить… распоряжения относительно христиан, весьма нелепые и несовместимые с нашей кротостью. Отныне всякий, свободно и просто выбравший христианскую веру, может соблюдать ее без какой бы то ни было помехи»[61]. Вроде бы такой религиозный плюрализм противоречил традициям Рима, где религиозный культ имел государственное значение. Но внешнее противоречие – свобода совести и потребность в наличии государственного культа, на место которого очень скоро и окончательно придет христианство, – разрешилось просто. Еще не крещенный и даже не оглашенный, св. Константин Великий, не желающий применять насилие над духом своих подданных, фактически сделал все для того, чтобы естественное превосходство духа и слова Православия над другими религиями при отсутствии внешних стеснений вскоре завоевало доминирующие позиции[62].

Далекий от тщеславия, св. Константин не сомневался в том, по Чьей великой помощи одержана им победа, и по прибытии в Рим тотчас вознес благодарственную молитву Богу. Посреди города он воздвиг тот священный символ – знамя, который ему указал изготовить Христос, явившийся во сне перед походом на Макценция, и начертал, что «сие спасительное знамя есть хранитель римской земли и всего царства». Когда же на самом людном месте Рима поставили ему статую, он немедленно приказал то высокое копье в виде креста утвердить в руке своего изображения и начертать на латинском языке слово в слово следующую надпись: «Этим спасительным знамением, истинным доказательством мужества, я спас и освободил ваш город от ига тирана и, по освобождении его, возвратил римскому сенату и народу прежние блеск и славу»[63].

Очень точные слова! Святой Константин откровенно признался, что истинным мужеством с его стороны были не многочисленные, молниеносные победы над врагом, а тот выбор в пользу истинного Бога, который он сделал перед кампанией.

Надо сказать, поведение св. Константина в части обеспечения религиозной свободы и восстановления нарушенных материальных прав христиан было очень последовательным. Очевидно, он решительно стал на путь собственного воцерковления и являл многочисленные образцы христианского милосердия и сострадания, помогая всем нуждающимся и обремененным. Завладев Италией и присоединив ее к своим владениям, он не стал заносчивым и жестокосердным, являя удивительные образцы терпения и мягкости. Некоторые в Африке, приводит характерный пример историк, дошли до настоящего безумства и, ведомые демонами, делали все, что смогло бы привести в ярость любого правителя, только не св. Константина. «Поступки их василевс нашел смешными и говорил, что они рождены под влиянием лукавого, поскольку такие дерзости свойственны не здравомыслящим, но совершенно помешанным людям, либо по наущению лукавого»[64].

Наряду с этим к тому времени св. Константин еще не принял таинства Святого крещения, что вполне объяснимо. В практике древней Церкви поздние, почти предсмертные Крещения были обычным явлением. Как представлялось, в таком случае человек окончательно освобождался от грехов, поскольку, по христианскому вероучению, таинство Крещения смывает все ранее совершенные грехи. Нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что вхождение в Церковь в те давние времена было величайшим событием для человека. К погружению в крестильную купель готовились годами, проходя через разряд оглашенных и духовно очищаясь.

Наконец, как император Рима, св. Константин в силу должности царя воспринял традиционный титул pontifex maximus. И, как верховный жрец римского народа, он, безусловно, должен был принимать участие в языческих культовых обрядах, хотя бы и в качестве наблюдающей стороны. Публичное крещение в такой момент времени могло войти в жесткое противоречие с обязанностями pontifex maximus, а поскольку христиане тогда еще были в Риме в явном меньшинстве, легко было предположить негативную и острую реакцию языческих толп и самого сената на это событие.

Замечательно наблюдать, как линия поведения св. Константина по отношению к представителям различных конфессий копировала политику его отца. С той только разницей, что все его симпатии были на стороне христианских общин. В эти годы, когда св. Константин формально был всего лишь одним из трех оставшихся соправителей Рима, хотя и обладал величайшим авторитетом, открывается новая стадия в становлении Православной Церкви.

В 313 г. клирикам был предоставлен иммунитет, и они избавились от несения общественных повинностей. В постановлении проконсулу Африки Анулину император пишет: «Мы желаем, чтобы, по получении этой грамоты, ты немедленно приказал вернуть христианам Кафолической Церкви в каждом городе или других местах все, что им принадлежало и что теперь находится во владении или граждан, или иных лиц, ибо мы постановили вернуть церквам их прежнюю собственность»[65].

В другом послании этому же чиновнику царь повелевает: «Лиц, находящихся во вверенной тебе провинции и состоящих в Церкви, отдавших себя на служение этой святой вере (обычно их называют клириками), желаю я раз и навсегда освободить от всех общественных обязанностей, дабы они не были отвлекаемы от служения Богу каким-нибудь обманом или святотатственным поползновением, но без всякой помехи исполняли свой закон. Если они будут служить Богу, – поясняет василевс, – со всей ревностью, то это принесет много пользы и делам общественным»[66].

В 315 г. св. Константин освободил земли духовенства от обычных налогов, в этом же году отменил распятие в качестве способа смертной казни, а также постановил, что иудеи, возбуждающие мятежи против христиан, предаются сожжению. Святой Константин повелел возвратить всех христиан, находившихся в ссылке или на рудниках, восстановил их в общественных должностях (если таковые были ранее на них), вернул собственность мучеников за веру их наследникам, а если таких не оказывалось, то передавал Церкви[67].

Эдикт от 23 июня 318 г. позволил всякому заинтересованному лицу переносить по взаимному соглашению с противной стороной гражданское дело на рассмотрение епископского суда, даже если данное дело уже слушалось к тому времени в обычном гражданском суде. Примечательно, что решение епископа по таким делам не подлежало обжалованию в высших судебных инстанциях. Эдикт от 5 мая 333 г. подтвердил безапелляционность епископского решения[68].

В 319 г. двумя законами св. Константин запретил частные жертвоприношения и языческие гадания, но сохранил общественные обряды. Разумеется, эти действия никак нельзя квалифицировать, как гонения на язычество, как иногда пытаются представить. Такие жесткие и категоричные меры в то время, когда подавляющая часть населения Империи еще не принадлежала к христианской Церкви, никак не могли быть безболезненно восприняты римскими гражданами. Исследователи точно замечают, что консерватизм, доведенный до абсолюта, и крайний формализм являлись природными чертами латинян. В римской религиозности главным являлась не вера, а сам культ, внешнее отношение к божеству. Римляне чествовали богов не по любви, а в силу правового и политического обычая. В Риме сама государственность являлась предметом религиозного культа, а жрецы, понтифики и фламины были государственными чиновниками. Заявить в этих условиях, будто языческие культы упраздняются – то же самое, как громогласно объявить о кончине самого Римского государства[69].

В 321 г. царь издал эдикт о всеобщем праздновании воскресного дня: земледельческие работы разрешались, но в городах и в армии все работы отменялись, прекращалась всякая торговля, дела и даже судопроизводство. В этом же 321 г. Церкви было разрешено получать имущество по завещаниям, чем резко увеличивалось ее благосостояние[70].

В области свободы совести он держался твердой срединной линии, не насилуя чужую совесть и не принуждая никого к переходу к христианству. Его личный пример был эффективнее любого принуждения. Святой Константин решительно участвовал в делах церковного управления, являя замечательную ревность по вере. Он всячески увещевал своих подданных принять христианство, но тут же требовал, чтобы желание это было искренним, без какого-либо принуждения[71].

Константин приказал строить храмы размеров, позволяющих посетить их всем желающим; запретил изображения богов и государственные жертвоприношения. Чиновникам же было предписано воздерживаться от языческих обрядов[72]. Сам св. Константин отказался от титулатуры divius («божественный»), традиционной для языческих Римских императоров, его предшественников, и в 325 г. запретил выставлять свои изображения в христианских храмах.

Позднее, в 326 г., последовало указание о запрете восстанавливать разрушенные языческие храмы. Запрещены были и изображения языческих богов. Храмы одиозных, безнравственных культов подлежали закрытию в обязательном порядке[73].

Некоторые действия царя по прекращению языческого культа иногда в литературе подвергаются критике, на самом деле едва ли обоснованной. Государственные чиновники всегда и во все времена несут определенные ограничения, связанные с их должностью. В этой связи нет ничего удивительного в том, что император запретил своим подчиненным участие в культах, которые шли вразрез с политикой самого василевса и его мировоззрением. Для IV в. это, прямо скажем, было небольшим ограничением.

Запрет частных жертвоприношений, обрядов и гаданий не вызвал гневной реакции у населения, поскольку уже тогда они считались искажениями государственной религии, и их отмена только способствовала укреплению ее самой. Более того, даже обязательное для прославления Бога воскресенье рассматривалось подданными императора как установление им нового праздничного дня, что входило в его компетенцию как первосвященника[74].

Опасаясь «ревности не по разуму» некоторых христиан, усмотревших в новых веяниях войну язычеству, св. Константин в 324 г. издал еще один эдикт, в котором обратил внимание на малоценность и непрочность вынужденных насилием обращений в новую веру[75].

К свободе убеждений язычников он относился с самой широкой терпимостью. Но совсем не так обстояло дело с еретиками. Избегая первоначально вмешательства в область религиозных догматов, желая мира в Римской империи, св. Константин тем не менее по просьбе архиереев и в целях спокойствия Церкви и государства вскоре был вынужден принимать меры против донатистов. В частности, для искоренения этой ереси и успокоения Церкви по его инициативе были собраны Римский собор 313 г. и Арльский собор 314 г. «Имея особенное попечение о Церкви Божьей, он, в случае взаимного несогласия епископов в различных областях, действовал как общий, поставленный от Бога епископ, и учреждал Соборы служителей Божьих, даже не отказываясь являться и заседать сам среди сонма их и, заботясь о мире Божьем между всеми, принимал участие в их рассуждениях»[76].

Интересны и мотивы действия императора, излагаемые в его актах, и та непосредственность в управлении делами Церкви, демонстрируемая им. «Уже давно, – излагает он существо вопроса, – некоторые люди стали отходить от почитания святой небесной Силы и от Кафолической Церкви. Желая положить конец этим ссорам, я распорядился пригласить из Галлии некоторых епископов, а также вызвать из Африки постоянно и упорно спорящих друг с другом представителей враждебных сторон, чтобы в общем собрании и в присутствии Римского епископа вопрос, вызвавший это смятение, можно было тщательно обсудить и уладить». Епископу Сиракузскому Христу, которому и направлено данное письмо, приказывается собрать множество епископов из разных мест, а также дается разрешение воспользоваться государственной почтой. Епископу Карфагенскому Цецилиану велено также собрать епископов, и для обеспечения дорожных и иных расходов архипастырей ему была выделена значительная сумма[77].

Всем сердцем приняв главную заповедь Христа – любить ближнего, св. Константин последовательно и системно перерабатывает законодательство Римской империи под христианскую этику. Например, император начал очень жесткую борьбу с доносчиками. В 313, 319 и 335 гг. он принимает три закона, в которых за данное преступление вводится смертная казнь. Безусловно, в основе этих законоположений лежат религиозные мотивы, особенно они заметны по тексту закона 319 г., где царь называет деляторство «величайшим злом человеческой жизни». По справедливому мнению исследователей, в борьбе с сутяжничеством выражается взгляд христиан на закон как на неизбежное зло, чрезмерное рвение в употреблении которого, да еще и в корыстных целях, есть тяжкий грех[78].

В 315 г. вышел запрет на клеймение лица преступников, так как, указывает св. Константин, они сотворены по образу небесной красоты. Отменено распятие как вид смертной казни, а судам дается указание на обязательную замену такого наказания для преступников, как отдание их в гладиаторы или на съедение диким зверям[79].

Особенно наглядно христианские начала проникли в область семейного законодательства. Законом от 318 г. император фактически отменяет старинное право домовладыки patria potestas – краеугольный камень римского права, согласно которому отцы семейства могли распорядиться по своему усмотрению жизнью и свободой детей. Святой царь уделяет много внимания таким преступлениям, как супружеская измена, или адюльтер, а женщин, виновных в этом грехе, он приравнивал к отравителям и убийцам. Невиданно ранее поднимается на равную высоту с мужчиной женщина.

Законом 321 г. установлена полная правоспособность женщины в 18 лет, она отныне способна выступать в качестве равноправного наследника имущества отца. А в 320 и 336 гг. выходят два эдикта, запрещающие человеку, находящемуся в законном браке, иметь еще и сожительницу (конкубину). Запрещается свобода развода, который теперь становится возможным только по конкретным основаниям. Также в 320 г. выходит закон, устанавливающий жесточайшие меры для похитителей девушек. Принимается закон о запрете кастрации и торговле евнухами. Преступники, нарушившие его, подлежали смертной казни, а евнухи – конфискации, ведь по римскому праву они считались такой же вещью, как и остальные рабы[80].

Кроме этого, св. Константин изыскал средства для строительства христианских церквей. По преданию, император основал в Риме церковь Св. Иоанна в поместье своей жены Фаусты в Латеране, Св. Петра в Ватикане, Св. Павла за стенами города, в Иерусалиме храм Св. Креста, Св. Агнессы за Номентанскими воротами, Св. Лаврентия за стенами и Св. Марцеллина и Св. Петра за Porta Maggiore[81].

Но помимо религиозных, у св. Константина были и политические дела, требовавшие его решительного вмешательства. Как указывалось выше, он недолго пробыл в Риме, который не очень любил «восточного» императора с его малопривлекательными для римлян привычками и склонностью к обеспечению явных преференций тем, кого еще вчера считали врагами общественной нравственности и царя – христианам. Уже через 60 дней после триумфа св. Константин, как указывалось выше, вернулся в Милан. Вскоре к нему явился Лициний для заключения брачного союза со сводной сестрой св. Константина Констанцией.

В это время Максимин Даза, ведомый приверженцами язычества, совершил внезапный налет на владения Лициния и после долгой осады захватил Византий – маленький город на берегах Босфора, будущий великолепный и величественный Константинополь. Увы, «что дозволено Юпитеру, не дозволено быку»: Максимин явно не обладал способностями и талантами св. Константина. Быстро возвратившийся в свои провинции Лициний в упорной битве разгромил почти вдвое превосходящие силы Максимина, тот бежал и вскоре умер[82]. Говорят, пытаясь отравиться, он принял яд на полный желудок, но не скончался, а заработал тяжелую форму язвы кишечника, долго страдал и умер в мучениях. Христиане не без оснований видели в этом гнев Божий, излившийся на их гонителя.

Теперь у Римской империи осталось всего два августа – св. Константин и Лициний (265—325). Этот человек заслуживает несколько строк, позволяющих понять последующие события. Как отмечают историки, обоих августов связывали многие сходные страницы биографии. Оба выросли на Востоке (в Иллирии), оба испытали тяжесть солдатских будней, обоих отличали честность и верность данному слову. Лициний поддержал св. Константина в его войне с Макенцием, соблюдая дружеский союзнический нейтралитет. В ответ св. Константин, не желавший пользоваться искусственными привилегиями и стремившийся сохранить диоклетиановскую систему управления государством, перед Итальянской кампанией обещал тому руку своей единокровной сестры, дочери Констанция от второго брака. Женившись на ней, Лициний стал таким же равноправным наследником Констанция, как и сам св. Константин. Более того, св. Константин имел к тому времени только одного сына – Криспа (305—326), рожденного им от незаконного брака еще до свадьбы с Фаустой. Таким образом, в случае преждевременной смерти западного августа Лициний оказывался единственным законным наследником всех предыдущих соправителей Империи[83].

Любопытно наблюдать, как оба августа старательно копировали друг друга, не желая ни в чем уступать своему сотоварищу. После победы над Максимином Даза, а война происходила в том числе на территории Армении, Лициний присоединил к своей титулатуре звонкое наименование «Armenicus Maximus». Но тут же св. Константин добавил и к своему имени «Armenicus Maximus», чтобы ни в чем не отстать от конкурента[84].

Однако вскоре новая ситуация в Римской империи резко изменила умонастроения Лициния. Если до последнего момента их связывали со св. Константином почти дружеские отношения, то теперь он стал претендовать на первенство в дуэте августов. Повод для войны нашелся быстро. Во-первых, желая устранить возможных претендентов на царский трон, Лициний предал смерти детей Максимина Даза, а затем жену (св. Валерию – дочь царицы св. Александры), и Кандидиана, внука Диоклетиана, мольбы которого остались не услышанными им. Кроме того, Лициний вступил в политическую интригу с неким патрицием Вассианом, мужем другой единокровной сестры св. Константина, Анастасии. Почему-то Вассиан решил, что, как родственник св. Константина, он вправе заявить права на престол и западные провинции Римской империи. Но и этот заговор был своевременно раскрыт св. Константином, Вассиан бежал к Лицинию, который на все требования императора выдать ему беглеца отвечал высокомерным отказом. Война началась[85].

В начале октября 316 г. св. Константин с войском перешел границу восточной части Римского государства, традиционным для себя быстрым маршем прошел по провинциям Лициния и близ города Цибал (ныне город Винковичи, что в Хорватии) 8 октября разгромил его войско. Хотя у св. Константина было не более 20 тысяч легионеров, а у его противника около 35 тысяч воинов, он первым бросил свою кавалерию в атаку и опрокинул конницу Лициния. Затем наступила очередь пехоты, добившейся большого успеха, – к концу сражения потери Лициния достигли 20 тысяч человек убитыми и ранеными. Однако сам мятежный август ночью оставил свой лагерь и сумел скрыться со своей семьей и соединился с войсками дукса лимитанов в Дакии Валентом, которого возвел в ранг цезарей. В ноябре того же года противники вновь скрестили мечи в сражении на Мардийском поле, которое не дало успех ни одному из них[86].

Как следствие, враги-друзья сели за стол переговоров. Их результатом стало отторжение шести балканских провинций, за исключением Фракии, от Лициния и передача под власть св. Константина. Помимо этого, стороны договорились, что св. Константин вправе назначать двух цезарей, а Лициний одного, чем еще более подчеркивалось превосходство св. Константина. Как ни странно, но этот мир продержался 9 лет[87].

Нельзя, правда, сказать, что мирное время не сопровождалось конфликтами, способными в любой момент разрушить его. Стороны продолжали негласное соперничество за единовластие в государстве, чему способствовали некоторые новые обстоятельства. Через 8 лет после бракосочетания с Фаустой у василевса родился сын Константин, которого он наряду со старшим, 18‑летним незаконнорожденным сыном Криспом, назначил цезарем, используя свое оговоренное в соглашении с Лицинием право. Для того это был явный удар. В присутствии одного только Криспа Лициний имел еще возможности претендовать на единоличное императорское достоинство в случае смерти св. Константина, но маленький наследник перечеркнул эти надежды.

Правда, по примеру св. Константина Лициний также назначил цезарем своего 3‑летнего сына, рожденного от сестры св. Константина Констанции. Но шансы на преемство власти у порфирородного Константина, сына знаменитого императора и полководца, явно были выше. По некоторым данным, для сохранения собственного статуса и обеспечения будущих прав членов своей семьи Лициний начал переговоры со св. Константином о женитьбе Криспа на своей дочери, по-видимому, увенчавшиеся успехом[88]. По крайней мере, эта немаловажная деталь – если принять сведения о женитьбе Криспа в качестве истинных – сыграет решающую роль в скорых трагических событиях, которых мы коснемся далее.

Впрочем, это была невидимая для широкой массы сторона конфликта. А в публичной сфере, пожалуй, наиболее болезненным для св. Константина стал закон Лициния от 320 г., которым тот фактически отменил Миланский эдикт и начал новые гонения на христиан в своих провинциях. «Римская земля, разделенная на две части, кажется всем разделенной на день и ночь, то есть населяющие Восток объяты мраком ночи, а жители другой половины государства озарены светом самого ясного дня»[89].

Лициний не был до конца последовательным в своих методах унижения христиан. Возможно, желая разнообразить способы уничижения их достоинства и требуя изначально невозможного, а быть может, наоборот, чтобы смягчить на первых порах реакцию на свои действия, но в один момент он повелел рукополагать женщин в священнический сан (!) якобы для уравнивания их с правами мужчин. В конце концов, Лициний дошел до казней христиан. В частности, при нем снискали мученический венец епископ Василий Амосийский, а затем были утоплены в Дунае после длительных пыток святые мученики Ермила и Стратоник[90].

В Никополе Армянском были сожжены святые Леонтий и Сисиний, а с ними еще более 40 мучеников-христиан[91]. Надо сказать, что к тому времени христианство укоренилось в его окружении, поскольку многие казненные мученики являлись офицерами и солдатами армии Лициния. Вскоре его гонения приняли широкие масштабы, и современники говорили уже о массовых казнях христиан и закрытии церквей[92].

К сожалению, св. Константин не имел возможности своевременно прореагировать на дерзкое нарушение Лицинием Миланского эдикта. В это время его мысли были заняты безопасностью Дунайских границ и берегов Рейна, где готы и алеманы вновь накопили грозную силу. Святой Константин выступил в поход, и Дунайская кампания по обыкновению наглядно продемонстрировала его величайшие дарования как полководца.

Наступая сплошным фронтом шириной 300 км, он нанес готам три сокрушительных поражения при Кампоне, Марге и Бононии, глубоко проник в земли даков, давно уже забывших римский закон, и вновь подчинил их Империи. Святой Константин был по-настоящему горд тем, что добился успеха там, где испытывал трудности сам великий Траян (98—117). Разгромив азиатские владения готов, потрясенных таким безнадежным для них исходом войны, св. Константин стал готовиться к войне с Лицинием. Формальным поводом к ней явилось то, что в ходе Готской кампании св. Константин зашел без разрешения Лициния на подчиненные ему территории[93].

Небезынтересно обратить внимание на то, как духовно готовились оба августа к этой последней для одного из них войне. Лициний совершенно предался языческим богам, обосновывая это перед соратниками тем, что желает сохранить исконных богов Рима. «Настоящее откроет, – говорил он, – кто заблуждался в своем мнении, оно отдаст преимущество либо нашим богам, либо (богам) стороны противной». Он искренне недоумевал, почему «не понятно, откуда взявшийся Бог Константина» может быть сильнее тех, к кому ранее обращались за помощью их победоносные предки. Напротив, св. Константин и в этот раз предал себя в руки Бога, много молясь вместе со священниками Христу[94]. Бедный Лициний и не подозревал, что в грядущей войне не Макценций, не готы и даки, а именно он выступит в неблагодарной роли человека, о котором в 33-м псалме говорится: «Лице же Господне на творящия злая, еже потребити от земли память их».

Новая кампания началась в 323 г. В Фессалониках была определена точка сбора всем войскам, Крисп со своей армией срочно был отозван из Галлии, где находился все это время, и вскоре св. Константин имел под рукой уже около 120 тысяч воинов. Это было немалое войско, но численностью армия Лициния явно превосходила своих противников – под Адрианополем противник имел около 150 тысяч человек, и еще 150 тысяч азиатской конницы было в его распоряжении на случай необходимости. Здесь, под Адрианополем, и произошло генеральное сражение, в котором победа опять досталась св. Константину. Лициний потерял почти 34 тысячи воинов и постыдно скрылся за стенами многострадального городка Виза́нтия, который был осажден.

Но надежды Лициния на дополнительные силы оказались иллюзорными, а попытка снять блокаду с моря не увенчалась успехом. В очень тяжелом морском сражении малочисленный флот св. Константина под командованием Криспа одержал решительную победу[95]. Город был обречен, но самому Лицинию удалось с группой верных телохранителей незаметно покинуть его, и он благополучно добрался до небольшого городка Халкидона, где спешно занялся укомплектованием новой армии.

Вновь собранные Лицинием войска были мужественны, но совершенно необучены, и руководили ими слабые военачальники. Очевидно, его тяга к «отеческим гробам» была поколеблена, поскольку он сам убедился: там, где на поле боя появляется лаборум, войскам св. Константина неизменно сопутствовал успех. Лициний даже советовал воинам по возможности избегать встречи со священным символом христианской армии его противника, а святой император, напротив, направлял его туда, где его воины слабели и не могли дать решительный отпор врагу[96].

Сам св. Константин долго и усиленно молился в своей палатке, что, по словам Евсевия, было для него обычным занятием. Видимо, он не раз удостаивался видения Христа, поскольку часто, подвигнутый Божественным вдохновением, выбегал из шатра и давал войскам соответствующие распоряжения. И Господь не оставлял Своего избранного слугу[97]. В битве у стен Хрисополя Лициний вновь потерпел ужасное поражение, положив на поле брани более 25 тысяч своих солдат.

Теперь спасти Лициния могла только сводная сестра св. Константина Констанция – жена проигравшегося игрока за власть. Наверное, под влиянием ее просьб св. Константин сохранил жизнь сопернику, отдав ему в правление Фессалонику – большей милости и снисхождения побежденному Лицинию трудно было ожидать. Но он и теперь не успокоился. Грезы несбывшихся надежд, жажда мести и ненависть к пощадившему его царю привели его к попыткам организовать новый заговор с участием готов, так же провалившийся, как и все предыдущие, – казалось, Господь во всем хранит Своего избранника. В 325 г. Лициний и его ближайшие сподвижники были казнены[98].

«Итак, теперь, по низложении людей нечестивых, лучи Солнца не озаряли уже тиранического владычества: все части Римской империи соединились воедино, все народы Востока слились с другой половиной государства, и целое украсилось единовластием, как бы единой главой, и все начало жить под владычеством монархии. А славный во всяком роде благочестия василевс – победитель; ибо за победы, дарованные ему над всеми врагами и противниками, такое получил он собственное титулование, принял Восток и, как было в древности, соединил в себе власть над всей Римской империей. Первым проповедуя всем монархию Бога, он и сам царствовал над римлянами и держал в узде все живое»[99].

Язычество рухнуло, подкошенное под самое свое основание царем-христианином, формально все еще не являющимся членом Церкви. Раскрылись двери тюрем, церковные общины и осужденные при царях-гонителях христиане получали обратно ранее конфискованное имущество, двор и ближнее окружение св. Константина становились исключительно православными.

Глава 2. I Вселенский Собор

Как указывалось выше, религиозная терпимость (но отнюдь не индифферентизм) св. Константина имела свои естественные границы. Он спокойно наблюдал за последними днями господства язычества, не считая нужным административно запрещать культы, не идущие в явное и открытое противоречие христианству. А таковые, связанные, как правило, с жертвоприношениями, еще существовали в Риме и даже имели многочисленных поклонников. В остальных случаях св. Константин был уверен, что естественный ход событий и его личный пример неизбежно предопределят господствующее положение Церкви среди иных культов. Другое дело – еретики, в отношении которых император был готов применять куда более строгие меры.

Такая избирательность царя вовсе не кажется неожиданной, а тем более лишенной основания. Конечно, как глава государства и гарант общественной нравственности, он был обязан бороться с любыми попытками привнесения сомнительных новаций в область культа. В отношении попыток неправомерной ревизии православного вероучения, помимо государственной обязанности, императором двигало и живое религиозное чувство. Он искренне верил в Христа и полагал себя защитником Его Церкви. Но эта медаль имела и оборотную сторону. Для римского сознания это означало, что если уж василевс разрешил христианское вероисповедание, то тем самым он был вдвойне ответственным за нравственную чистоту ее учения. Любой раскол, любая ересь, принявшая масштабные черты, могла бы поставить под сомнение авторитет и самой Церкви, и ее покровителя – императора, поскольку в таких случаях стороны догматического спора склонны обличать друг друга во всех смертных грехах.

Конечно, имя св. Константина блистало во всей Римской иперии, но разве история дает мало примеров тому, как былые кумиры развенчивались в прах по внешне ничтожному поводу? А неспособность царя справиться с разномыслиями в поддерживаемой им Церкви могла быть расценена в массе своей еще языческим римским обществом как признак его политической несостоятельности. Нетрудно догадаться, что в этом случае рано или поздно нашелся бы конкурент, способный сыграть на кризисе власти и проложить себе дорогу к трону, используя настроения толпы.

Первый опыт вмешательства в богословские споры был дан императором еще в 314 г. Дело в том, что за 3 года до этого, в 311 г., новым епископом Карфагена был избран Цецилиан, против которого ополчилась богатая матрона Лукилла, возглавившая противников архиерея, требовавших признать его хиротонию незаконной. Вместо Цецилиана они избрали некоего Доната, по имени которого и стали называть эту вновь образовавшуюся секту – «донатисты».

Вскоре стороны зашли в тупик – их разделяли и серьезные богословские расхождения, а потому обратились за помощью к императору. Римский папа Мильтиад (311—314) поддерживал законного епископа, донатисты потребовали от василевса созвать Собор для разрешения спорной ситуации. И св. Константин охотно пошел им навстречу, отметив в своем письме на имя папы Мильтиада, что для него невыносимо положение дел, когда Церковь оказалась разделенной на два лагеря. Царь поручил галльским епископам возглавить специальную комиссию, опросив по 10 архиереев с каждой стороны. Мильтиад ловко перевел эту комиссию в Собор, точку зрения которого, однако, донатисты отказались признавать.

Тогда император созвал в 314 г. специальный Собор в Арле. Своему префекту в Африке он пишет: «Я считаю решительно неверным скрывать от меня подобные споры, поскольку из-за таковых Господь может вооружиться против меня самого, кому Он Своим Божественным повелением поручил управлять всеми делами людей». Новый Собор отклонил апелляцию донатистов, и те вновь отказались признавать правомочность его решений. Тогда св. Константин в своем новом послании гневно заметил, что проследит за наказанием виновных, если те будут упорствовать. Наконец, в 316 г. он вынес окончательное решение в пользу епископа Цецилиана[100].

Между тем в Церкви возникли еще более серьезные разногласия и волнения по поводу учения одного Александрийского иерея по имени Арий. Для богословия Ария характерным является резкое противопоставление нерожденного, вечного Бога всему прочему, что от Него происходит. При этом Арий допускал только один способ происхождения от Бога – творение Им всего из ничего. Для Ария термин «рождать» тождественен термину «творить», всякое иное понимание он отвергал. Поскольку Бог уже есть и Он один, то Христос относился им к разряду рожденных тварей[101].

Как отмечают богословы, доктрина ариан – языческая в своей основе, так как арианский Христос не что иное, как языческий полубог[102]. «Они, по примеру иудеев, – писал Александрийский епископ Александр Константинопольскому епископу, – отвергают Божество Спасителя нашего и проповедуют, что Он равен людям»[103].

Нельзя сказать, что Арий явил миру нечто совершенно неведомое. Арианство родилось из смешения двух тонких религиозно-философских ядов, совершенно противоположных природе христианства: семитического и эллинистического. «Христианство по своим культурно-историческим прецедентам вообще есть синтез названных течений. Но синтез радикальный, преображающий, а не механическая амальгама. И даже больше, чем синтез – совершенно новое откровение, но только облаченное в традиционные одежды двух великих и столь разрозненно живших преданий». Яд иудаизма заключался в антитроичности, в монархианском истолковании крещальной формулы Церкви.

Для эллинской философии идея абсолютной единственности и несравнимости ни с чем Божественного начала была высочайшим и достославным достижением, в корне убивавшим языческий политеизм. Для нее также непонятным оставалось главное – откуда рядом с единственным Первоначалом могло появиться еще нечто? Поэтому для примирения Евангелия со своим образом мысли им нужен был некий посредник, место которому в построении Ария отводилось Христу[104]. Аналоги подобных построений мелькали уже в образе мыслей ересиарха III в. Антиохийского епископа Павла Самосатского, представителей Александрийской богословской школы и даже великого Оригена[105].

По сообщениям древних историков Церкви, Арий родился в Ливии, получил образование в Антиохии, а позже переехал в Александрию. В столице Египта в то время было далеко до спокойствия. Помимо чисто догматических споров – мелетианский раскол – в дело вмешались многие привходящие обстоятельства. Часть христианской общины, копты, ведомые пресвитером Коллуфом, протестовали против епископа Александрии св. Александра (313—328). Они протестовали против расширяющейся власти Александрийского архиерея. Позднее широкому распространению арианства на Востоке очень способствовали амбициозные планы епископа Евсевия Никомидийского, о которых ниже пойдет речь[106].

Начало спора Ария с епископом св. Александром относят к 318—320 гг., когда на одном из собраний клириков Арий озвучил свои мысли вслух и попутно обвинил св. Александра в ереси. Тут же образовались две партии, кардинально несогласные друг с другом. Сначала св. Александр пытался решить спор мирным путем, занимая нейтральную позицию и поддерживая поочередно обе спорящие стороны. Но когда понял, что арианство представляет собой уже состоявшееся учение со своими адептами, то созвал Собор египетских и ливийских епископов (всего около 100 человек) для обсуждения вопроса об учении Ария. Собор осудил Ария, а с ним еще 11 человек – Ахилла, Аифала, Елладия, Карпона, другого Ария, Сармата, Евзоя, Юлия, Мину, Лукия, Гаийя и двух епископов – Секунда и Феона[107].

Не сдавшийся Арий направился в Кесарию Палестинскую, где встретил самый сочувственный прием у епископа Евсевия. Этот архиерей без труда понял, что, затевая интригу против епископа Александра, он сможет в случае положительного результата доказать первенство своей кафедры на Востоке, урезав полномочия архиерея столицы Египта. Близость Евсевия к придворным кругам значительно усилила позиции Ария.

Сговорившись, Евсевий и Арий поставили перед собой задачу заставить св. Александра принять осужденных Собором лиц в общение, но глава Александрийской кафедры оставался непреклонным. Тогда друзья Ария составили в Вифинии (город в Никомидии) свой Собор и распространили окружное послание ко всем епископам с предложением вступить в общение с Арием. Более того, уступая просьбе ересиарха, несколько епископов через голову св. Александра разрешили ему вступить в пресвитерские права в его некогда собственном приходе, для проформы поставив условие, чтобы Арий примирился со св. Александром.

Разумеется, такое решение цинично попирало все церковные устои, и св. Александр почувствовал себя глубоко оскорбленным. В своем окружном послании епископ недвусмысленно обвинил Евсевия в покровительстве еретикам и мотивах его сотрудничества с ними. «Евсевий, – писал он, – нынешний епископ Никомидийский, вообразив, что на нем лежит все касающееся до Церкви (почему он оставил Берит и устремил свои честолюбивые взоры на кафедру Никомидийскую), и, не встречая ни откуда противодействия себе, принял под свое покровительство сих отступников и рассылает повсюду в защиту их послания, чтобы простых и не искусных в вере увлечь в эту ужасную и христоборствующую ересь; поэтому, помня написанное в законе, вижу необходимость прервать молчание и уведомить всех вас о случившемся у нас, чтобы вы знали и отступников и пагубное их еретическое учение, и не вникали тому, что будет писать Евсевий»[108].

Святой Александр подготовил собственное окружное послание, разосланное «к сослужителям всей Кафолической Церкви». Энциклику подписал ряд епископов, искренне разделявших его позицию и негодование. Но и у Ария находились новые сторонники. Спор зашел в тупик.

Зная образ мыслей императора, епископ Александрии пытался найти защиту у св. Константина Великого, но в это время территории, на которых проходил спор, находились под управлением Лициния. А Запад, и в первую очередь Рим, не интересовался разногласиями, в которые оказался вовлеченным Восток. И только после победы над Лицинием в 323 г. св. Константин обратил внимание на причину церковных настроений[109].

Надо сказать, что первоначально император не придал спору большого значения, что, впрочем, вполне понятно. Даже после Никейского Собора многие современники-богословы полагали причиной возникших между епископом св. Александром и Арием разногласий «предосудительное любопрение»[110]. Чего же можно было ожидать от василевса, мало искушенного в то время в тонкостях богословских систем и знавшего об арианстве понаслышке? Он уже имел опыт преодоления донатистской ереси, поразившей только Африку, когда его волей был собран Собор епископов. Ему казалось, что любое богословское недоразумение разрешится просто и легко, без какого-либо административного вмешательства, в том числе и это. Император был уверен в том, что и данная ситуация выправится сама собой при взаимном согласии спорящих сторон и терпимости к мнению соперника. Авторитет руководителей обеих церковных партий, их ревность по вере являлись для него залогом того, что спор – суть выдумка, и вместо нанесения взаимных обид и оскорблений главнейшая задача противников, как священнослужителей, заключается в просвещении народов учению Христа.

«Какую рану нанесла моему сердцу весть, – пишет он в письме св. Александру и Арию, – что между вами самими возникли разногласия, что вы, через которых я надеялся подать врачество другим, сами нуждаетесь в гораздо большем врачевании. Я внимательно рассуждал о начале и предмете вашего спора; повод к нему мне показался вовсе не таким, чтобы по нему надобно было начинать спор»[111].

Святому Константину казалось, что противостояние возникло вследствие бесполезной, по его мнению, постановки вопроса о природе Христа в редакции св. Александра, и неуемного желания Ария высказать свое мнение там, где рядовому пресвитеру надлежало молчать. «Вот откуда началось между вами разногласие; с этого времени расторглось между вами общение – и благочестивый народ, разделившись на две стороны, отпал от единомыслия со всей Церковью. Итак, пусть каждый из вас простит другого с одинаковой искренностью и примет то, что по всей справедливости советуют вам сослужители ваши»[112].

Тон и содержание письма не может не поразить: император, по мановению пальца которого менялись судьбы властителей и народов, победитель Макценция и Лициния, единоличный владыка Римского государства, должный силой устранить все проблемы, касающиеся общественной нравственности, почтительно просит стороны (!) вернуть мир святой Церкви и прекратить раздор. Трудно представить, каким образом такая чуткость к вере в императоре и его уважение ко вполне рядовым клирикам могли быть оценены некоторыми историками в качестве коварства, проявления тоталитаризма и лицемерия?

Для примирения спорящих царь отправил в Александрию уже знаменитого к тому времени епископа св. Осию Кордубского (около 258—358), имевшего немалый авторитет. Встретившись с епископом св. Александром, св. Осий вскоре пришел к убеждению о ложности возводимых Арием обвинений в ереси, а также о серьезности ситуации с возникшим спором. После нескольких разговоров со св. Александром и изучения посланий, которые направлялись христианским общинам обеими сторонами, св. Осий целиком и полностью стал на сторону епископа Египта. Возвратившись к императору, он сумел убедить и его в нечестивости Ария и остроте момента[113].

Ситуация осложнялась еще тем, что разделившийся в своих предпочтениях епископат пытался решить догматические разногласия через политическое покровительство высоких лиц в придворных кругах. Вследствие этого догматические уклоны богословской мысли начали превращаться в государственные акты, ересь укоренялась в различных территориях Империи искусственно и насильственно[114].

Общение со св. Осией, а также указанные выше обстоятельства изменили позицию св. Константина, и его следующее письмо Арию уже дышит гневом негодования на того, кто виновен в церковной смуте. «Где ты показал явное свидетельство и доказательства своего ума? – пишет он. – Тебе надлежало показать и открыть себя пред Богом и людьми не так, как ядовитые змеи обыкновенно бывают более яростны, когда чувствуют, что они скрываются в самых глубоких логовищах. Признаешь ли, что Бог един? Мое мнение таково; так мысли и ты. Говоришь ли, что Слово Бога, по существу своему, не имеет ни начала, ни конца? Хвалю и за это; верь так. Если что-нибудь приплетешь далее, я отвергаю. Если еще что-нибудь придумаешь для нечестивого отделения от Церкви, я не хочу того ни видеть, ни слышать»[115].

Уже не миротворец, а грозный царь, поднимающий меч на всякого, кто грозит нарушить единство Церкви, предстал перед Арием в облике св. Константина. «Поди, омойся в Ниле, человек, преисполненный гнусной нечистоты, ибо ты возмутил всю Вселенную своим нечестием. Или ты не разумеешь, что я, – человек Божий, – знаю все? Но я еще задумываюсь, должно ли тебе жить, или умереть»[116]. В конце письма император открыто предупреждает ариан о последствиях их стояния в ереси: он угрожает, что сообщники и единомышленники Ария, не примкнувшие к чистой вере, будут уволены с общественных должностей[117].

Поскольку Запад не был вовлечен в эту ересь, св. Константин пытался решить богословский спор таким же образом, как раньше с донатистами. Римский собор 313 г. был сугубо западным, Африканский собор – восточным. Полагая, будто для завершения разногласий достаточно только восточных епископов, император распорядился организовать собор в Антиохии, который и состоялся в 324 г. под председательством св. Осии Кордубского. Отцы Собора осудили ересь Ария и анафематствовали его учение. Попутно, обнаружив, что три епископа, участвовавших в заседаниях Собора, – Феодот Лаодикийский, Наркисс Нерониадский и Евсевий Кесарийский мыслят одинаково с Арием, остальные епископы отлучили их от своей среды, но не извергли из сана, дав им время для раскаяния. Таким образом, еще до Никейского Собора образовалась устойчивая группа «восточных» епископов (около 80 архиереев), ставших ядром православной партии. Свои акты отцы Собора отправили авторитетным «западным» епископам – Александру Фессалоникийскому и Римскому папе св. Сильвестру I (314—335), поставив их в известность о существе залившей Восток ереси[118].

Но такие полумеры не улучшили ситуацию. Арианство было привлекательно и доступно неискушенному сознанию вчерашних язычников, и число последователей Ария разрасталось неимоверными темпами. Помимо сознательных ариан, множество рядовых христиан, клириков и епископов искренне недоумевали по поводу столь жестких оценок со стороны Александра и его сторонников, просто-напросто будучи не в состоянии постичь глубины захватившей мир ереси.

Примечательно и очень характерно для св. Константина то, что и после этих событий он не желал силовыми методами гасить костер иномыслия. По-прежнему невероятно чувствительный к вопросам свободы совести своих подданных и, безусловно, осознавая свою ответственность перед Богом за единство и благосостояние Церкви, он решил еще раз прибегнуть к соборной форме обсуждения догматических вопросов, но уже в ином масштабе. Отождествив Римский мир, охватывающий все границы Вселенной, с Кафолической Церковью, он пришел к следующему выводу: коль скоро учение Ария посягает на первоосновы христианства, то и решать догматический спор должна вся Церковь. Неважно, что Запад оказался не чувствительным арианству, пусть Рим и епископы всех остальных провинций Империи выскажутся по этому поводу. Иными словами, для решения спорного вопроса нужно созвать Вселенский Собор.

Можно сказать, что с созывом первого Вселенского Собора для всех впервые зримо возникла Кафолическая Церковь. И ранее церковные общины поддерживали видимое общение (а не только евхаристическое) друг с другом, но никогда до 325 г. не было формы, в которой могло бы выразиться общецерковное сознание. Никея была как бы вторым рождением Церкви. В день Пятидесятницы, посредством схождения Святого Духа на головы святых апостолов, Церковь родилась духовно; теперь она родилась как зримая и явленная миру вселенская организация, Церковь земная, имеющая единое и обязательное догматическое учение и каноническое право.

Следует прямо сказать, что вселенская форма всеимперского и соборного обсуждения спорных вопросов, волнующих Церковь, является детищем исключительно императорской власти. Конечно, и до 325 г. соборная форма выяснения Истины не была чужда Церкви: достаточно вспомнить первый из известных нам Соборов – Иерусалимский 49 г. (по другим источникам, 51 г.) с участием святых Апостолов. Но никогда до святого равноапостольного Константина Великого соборное обсуждение вопросов не принимало вселенские черты.

Нет сомнения, что при выборе святым императором оптимальной формы сыграли решающую роль три обстоятельства: привычный для Римской империи вселенский масштаб сознания, некий аналог коллективного обсуждения вопросов в сенате и соборная форма разрешения церковных вопросов, привычная для местных церковных общин. Идея вселенского, соборного и в то же время «аристократического» обсуждения спорных вопросов показалась св. Константину перспективной. Не случайно, как и в сенате, где заседали представители избранных фамилий, так и на Вселенском Соборе в Никее решающее слово принадлежало епископату Кафолической Церкви, а не рядовым клирикам и мирянам. Хотя, как следует из отдельных, дошедших до нас актов Собора, последних было немало. Более того, на Собор прибыли вообще нехристиане, в частности, языческие философы, пожелавшие выяснить для себя содержание и тонкости православного вероучения.

Иногда высказывается мысль о том, будто св. Константин не причастен к авторству вселенской формы соборного обсуждения, но такой вопрос в известной степени имеет второстепенное значение. Причастны к авторству св. Осий Кордубский, Александрийский епископ св. Александр, другое лицо, или это личная идея императора – какие последствия для истории Церкви имеет точный ответ на этот вопрос? Важно то, что именно царь повелел собраться епископам в Никее в 325 г. и принять решение по самому злободневному догматическому вопросу тех дней. Без его воли, помимо императора, такое событие было бы принципиально невозможным. Отметим все же, что, по свидетельству самого св. Константина, он созвал Собор по внушению Божию, а не по человеческой подсказке[119].

Здесь были представители всей Кафолической Церкви, собравшиеся со всех уголков Ойкумены. Прибыли епископы из Скифии, Босфорского царства, Армении, Персии, Кавказа. Собрался цвет Церкви, сонмище исповедников и хранителей веры, немало претерпевших от властей в минувшие лихолетья гонений на христиан. На соборных заседаниях блистали св. Александр Александрийский, св. Афанасий Великий (в то время еще диакон Александрийской кафедры), Евстафий Антиохийский, Маркелл Анкирский, Леонтий Кесарио-Каппадокийский, Иаков Низибийский, Амфион из Епифании Киликийской, Павел Неокесарийский с сожженными гонителями руками, Пафнутий Фиваидский, Потамон Египетский с выколотыми глазами и вывихнутыми ногами – известный целитель и чудотворец. С острова Кипр прибыл святой старец Спиридон Тримифунтский, прозорливец и чудотворец. По некоторым источникам (наиболее значимый из них «Деяния Вселенских Соборов»), на Соборе присутствовал и святитель Николай, епископ Мирликийский.

Запад был представлен довольно слабо, поскольку арианство практически не коснулось его: Римский папа св. Сильвестр (314—335) по старости лет не прибыл на Собор, прислав двух представителей – пресвитеров Витона и Викентия. Помимо них, присутствовали епископ Сардикийский Протоген и Цецилиан, епископ Карфагенский. Войдя в залу, где проходил Собор, император, считавший себя обязанным лично участвовать в соборных деяниях, лобызал раны и выколотые очи святых сподвижников, демонстративно приветствуя православную партию.

Арианская партия зримо уступала в численности православной. Сам Арий не присутствовал на Соборе, и защита его учения легла на плечи Евсевия Кесарийского и еще 7 епископов-ариан[120]. Но ни численное меньшинство, ни отсутствие своего вождя не приводили ариан в уныние. Они имели устойчивые связи при дворе императора – им покровительствовала его сестра Констанция, и во главе их группы были епископ Константинополя и архипастырь самой Никеи. Ариане полагали, что если они и не одержат победы, то, по крайней мере, удовлетворятся нравственным, моральным торжеством своего разума и образованности над остальной массой епископов. Более того, как иногда отмечают, в планы ариан и не входило первоначально сделать свое учение общеобязательным. Это были своего рода «либералы от веры», охотно допускавшие субъективные толкования Предания и Учения и терпевшие разницу в религиозных воззрениях[121].

В отличие от некоторых других Соборов Церкви, в том числе и последующих вселенских, Собор в Никее длился недолго. Открытие состоялось 20 мая 325 г., но непосредственно обсуждение злободневного вопроса пришлось только на 14 июня. Главное догматическое определение – Символ Веры был обсужден и принят 19 июня, а 25 августа Собор завершил свою работу. Однако столь сравнительно немногословное обсуждение предмета спора не означает, конечно, что победа православной партии была легкой. Она хотя и представлялась выдающимися лицами, но была немногочисленна. Значительную массу составляли епископы, колеблющиеся в своих предпочтениях, либо не вполне уразумевшие суть разногласий.

Противники св. Афанасия и св. Александра Александрийского попытались сыграть свою игру. Ариане во главе с Евсевием Кесарийским легко ушли от излишних ригоризмов своего лидера и пытались провести арианскую формулу в ослабленном виде, словесно закамуфлировав исповедуемую ими тварность Христа: «Веруем… во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Бога от Бога, Света от Света, Жизнь от Жизни, сына Единородного, Перворожденного всей твари, прежде всех веков от Отца Рожденного, через Которого и произошло все».

Но тут св. Константин, симпатии которого принадлежали другой стороне, перехитрил своего придворного епископа. Он внешне согласился с высказанной арианами формулой, предложив добавить в нее только один термин «Единосущный». Ариане были побеждены, и Собор торжественно провозгласил Символ Веры в такой редакции.

Можно, пожалуй, согласиться с тем, что мысль дополнить согласительную формулу термином «Единосущный» возникла не у одного св. Константина; наверное, вполне вероятно, что в данном случае немалую роль сыграл св. Осия Кордубский. Ничего невероятного в этом нет: позднее православные императоры не раз формулировали догматические определения с участием виднейших богословов и исповедников веры. Но и представлять св. Константина всего лишь игрушкой в руках православной партии, слепо повторявшим слова, внушенные ему св. Осией Кордубским, совершенно невозможно.

Зная скромность императора, можно смело апеллировать к его собственным признаниям и оценкам. «Бог освобождает через меня бесчисленное множество народов, подвергнувшихся игу рабства (то есть язычеству. – А. В.), чрез меня – своего служителя, и приводит к Своему вечному Свету», – пишет он Отцам Собора. «Хотя мой ум, – продолжает святой император, – считает несвойственным себе изведывать совершеннейшую чистоту кафолической веры, однакож побуждает меня принять участие в вашем совете и в ваших рассуждениях»[122]. В другом послании св. Константин напрямую говорит о себе, как о сослужителе епископов, когда он вместе с ними принимает участие в исследовании истины[123]. Эта же мысль сквозит еще в одном посленикейском послании императора. Повторив свои мотивы созыва Вселенского Собора, св. Константин далее пишет, что подобно другим епископам, сослужителем которых является, он исследовал предметы спора[124].

Не менее интересные детали приводит Евсевий Памфил. «Одни начали обвинять своих ближних, другие защищались и порицали друг друга. Между тем как с той и другой стороны сделано было множество возражений, и не первый раз возник великий спор, василевс выслушивал всех незлобиво, со вниманием принимал предложения, и, разбирая в частностях сказанное той и другой стороной, мало-помалу примирил упорно состязавшихся. Кротко беседуя с каждым… он был как-то сладкоречив и приятен. Одних убеждая, других увещевая словом, иных, говорящих хорошо, хваля, и каждого склонял к единомыслию, он, наконец, сообразовал понятия и мнения всех, касательно спорных предметов»[125].

После формулировки Символа Веры Собор принял 20 правил (канонов) по вопросам церковной дисциплины, в том числе по срокам празднования Пасхи – вопрос, также остро волновавший императора и инициированный им лично перед Отцами Собора.

В результате «оформилось всеимперское, вселенское, для всех обязательное решение Церкви, и еще сверх того государственно-обязательное повеление верховной императорской власти. Такой формальной полновесности решения богословского вопроса и вероопределения до сих пор еще не было в практике и действительности жизни церковной. Омоусиос («Единосущный». – А. В.) стало конкретным законом, для массы далеко еще не внятным, не ясным и не понятным. Пожар был залит водой власти», – очень точно писал по поводу Никейского Собора один исследователь[126].

В конце соборных деяний произошло еще одно любопытное событие, прекрасно характеризующее личность и образ мыслей святого императора. Желая сохранить единомыслие в Церкви, он приказал доставить на Собор епископа секты новациан Акесия. Надо сказать, что новационе, категорично не желавшие принимать в церковное общение любого, кто ранее в той или иной степени отрекся от Христа, не призгающие, что тайна исповеди может сгладить и этот страшный грех, были в то время многочисленны и в силу своей ригоричности обладали большим авторитетом. Тем не менее император попытался убедить Акесия в необходимости присоединиться к Собору. Увы, старый архиерей категорически не согласился с этим предложением, высказав обычную для своих сподвижников мысль, что никто из священников не вправе прощать этот грех. В ответ св. Константин произнес историческую фразу: «Поставь лестницу, Акесий, и взойди на небо один!»[127]

В Никее все было впервые и внове, буквально все обстоятельства и детали борьбы с арианством и реализации соборных оросов заслуживают особого внимания. Можно предположить, что первоначально в замыслы императора не входило придавать соборным определениям административную форму. Ему казалось достаточным того, что Святой Дух, ведущий Отцов Собора, рассеет все сомнения и соблазны ариан; его собственный пример и симпатии по отношению к православной партии также должны были сыграть свою роль. Не случайно мы не видим в числе участников Собора Ария, который не был приглашен на его заседания даже в качестве обвиняемого лица, хотя это обычная форма для позднейших Вселенских Соборов, закрепленная в канонах. Очевидно, св. Константин не предполагал упорства, явленного Арием, не думал, что потребуется применение административных мер к ересиарху.

Прощаясь с Отцами Собора, император произнес прочувствованную речь, в очередной раз свидетельствующую о высоте его духа, милосердии, благоразумии и терпении ко всем, в первую очередь к врагам, которых он относил, скорее, к заблудшим, чем к сознательным противникам. «Неважные ошибки надобно извинять друг другу и иметь снисхождение к человеческой немощи, высоко ценить взаимное согласие, чтобы личной враждой не подать повода к порицанию Божественного закона тем, которые готовы его порицать. Надобно приноравливаться ко всем и, подобно врачу, подавать каждому потребное для его спасения, так, чтобы спасительное учение славилось у всех и по всему»[128].

Однако надежды св. Константина на благоразумие и кротость ариан не оправдались. Уже вскоре после закрытия Собора, акты которого император утвердил своей подписью, появляется множество его посланий, в которых он самым решительным образом требует от непокорных ариан выполнения соборных оросов. За требованием следует ссылка на наказание, нередко весьма суровое. Так, в одном из своих посланий василевс отметил, что нечестивый Арий подвергся заслуженному поруганию, а его писания истреблены. Очевидно, это уже был пример властного воздействия на инакомыслящих еретиков. Догадка оправдывается, поскольку ниже св. Константин пишет: «Всякое сочинение, написанное Арием, какое у кого найдется, повелеваем предать огню, чтобы таким образом не только исчезло нечестивое учение его, но и памяти о нем никакой не осталось. Если же кто будет обличен в утаении книг ариевых, и не представит их тотчас для сожжения, такой, объявляем наперед, будет наказан смертью: тому немедленно по открытии вины будет отсечена голова»[129].

В другом письме, где главным образом речь идет о необходимости празднования Пасхи всеми Церквами в один и тот же день, как постановлено в Никее, император фактически отдает епископам указание: «Итак, объявив постановления Собора всем возлюбленным братьям нашим, вы должны принять и привести в действие как то, о чем было говорено прежде, то есть упомянутый образ вселенской веры, так и соблюдение святейшего дня Пасхи»[130].

Святой Константин многократно упоминает, что его кротость и терпение имеют естественные границы: «Кто осмелится вспоминать о тех губителях и неосмотрительно хвалить их, тот в своей дерзости немедленно будет обуздан властью служителя Божия, то есть моей»[131]. Правда, грозные предостережения казались таковыми только на бумаге царского эдикта. Первоначально сам Арий был отправлен в ссылку, но его сторонники практически не потеряли в своем статусе, за исключением епископов Евсевия Кесарийского и Феогниса, также по распоряжению царя удаленных от дворца и из собственных епархий. Но для этого были не только религиозные, но и политические причины: Евсевий одно время поддерживал Лициния и при его помощи устранял православных епископов, когда спор с арианами только разгорался. Но вскоре оба ссыльных вновь оказались при св. Константине, который помиловал Евсевия, хотя царица св. Елена явно не благоволила ученому-энциклопедисту с задатками интригана. Но царь простил их: ведь Евсевий формально все же подписал Никейский Символ.

Не прошло и несколько лет, как почти все арианские епископы были возвращены из ссылки и заняли свои кафедры. Напротив, некоторое число православных архиереев вынуждены были занять места недавнего нахождения своих противников. Нередко полагают, что в посленикейский период в жизни василевс склонился к арианству, что едва ли соответствует действительности. Это, конечно, ошибка. Святой Константин никогда не давал повода усомниться в своей верности православному Символу Веры, но, извечно озабоченный проблемой обеспечения церковного мира, прилагал все усилия для его достижения.

Возможно, император размышлял несколько поверхностно, но в существе своем искренне и по-христиански. Поскольку ариане приняли Никейский Собор, а Арий «почти» принял его, пусть даже и под давлением власти, то, следовательно, теперь православные должны пойти на известные уступки и компромисс в их пользу. Таким образом, искренне считал он, все воссоединятся в лоне Святой Церкви. Увы, св. Константин мерил по себе, ложно укутывая священнический сан покрывалом безгрешности.

Кроме того, император очень не любил ригоризма отдельных ревнителей веры, и когда еще на Соборе один из православных епископов отказался принять в церковное общение падшего собрата, он сказал: «Возьми, Алексей, лестницу и взойди один на небо». Девизом императора было: «Кто не против нас, тот с нами», девиз лидеров православной партии: «Кто не с нами, тот против нас».

Первой жертвой взаимного непонимания царя и защитников Никеи стал св. Афанасий Великий, наотрез отказавшийся принять в церковное общение Ария и его единомышленников, поскольку те были осуждены как еретики. Полагают также – и, возможно, не без оснований, – что психологически св. Афанасий не нравился св. Константину. Жесткий в своем следовании Православию, бескомпромиссный боец не мог импонировать василевсу, главной мечтой которого было единение церковного мира[132]. Уже не ариане, а св. Афанасий и его сторонники выглядели в глазах императора угрозой церковному единству. Вслед за этим, естественно, последовали репрессии уже к никейской партии, имевшие целью наглядно показать, что определениям самодержца, направленным на защиту истины, противиться не должно[133].

Конечно, св. Константином в эти минуты владели некоторые слабости, от которых не свободен ни один человек, даже равноапостольный император. Помимо этого, царь искренне полагал, что найденная и возведенная до небес соборная форма обсуждения всех злободневных вопросов по делам Церкви и веры самодостаточна. Когда св. Афанасия, бывшего в то время Александрийским епископом, обвинили в нарушении церковной дисциплины, царь привычно повелел организовать собор в Тире, который и состоялся в 335 г.

Святой Константин поручал епископам устроить дорого́й его сердцу церковный мир, но в данном случае первоначальные условия не совпадали с пожеланиями императора. Хотя св. Афанасий Великий прибыл в сопровождении 50 египетских епископов, комит – представитель царя на Соборе лишил их права голоса, тем самым недвусмысленно подчеркнув положение Святителя как обвиняемого. Враги св. Афанасия, мелитиане, собравшиеся здесь во множестве, быстро довели свое дело до конца. Святитель Афанасий не стал дожидаться ареста и покинул город, что ему тут же вменилось в вину. На его защиту стал преподобный Антоний – великий египетский пустынножитель, обратившийся с соответствующей просьбой к императору. Но тот отвечал, что не в состоянии поверить, будто такой многочисленный Собор епископов мог ошибиться и осудить невиновного[134]. Увы, ничто человеческое нам не чуждо, и у великих людей, столь много сделавших для блага Церкви, случаются великие ошибки.

Едва ли эта история требует жесткого противопоставления позиций царя и епископа, вряд ли уместно оценивать их «православность» по тому, что один был гонимым, а второй вольным или невольным гонителем. Каждый из них – и св. Афанасий, и св. Константин искренне желали Церкви мира и истинной веры, но шли к этому результату разными путями. История Церкви бессмысленна, если во всех событиях видеть только ничтожное человеческое разумение и исключать роль Божественного Провидения.

Так было и на этот раз: борясь с врагами Церкви теми методами, которые были доступны каждому из них, акцентируясь на тех задачах, которые вытекали из разницы в статусе каждого из них (святитель и император), оба они творили чудо спасения Церкви от ереси заблуждений. Помимо этого, невольно в голову приходит и следующая далеко небезосновательная мысль: если бы не внешние препятствия, промыслительно попущенные Богом св. Афанасию, возможно, православный мир знал бы на одного святителя меньше. С другой стороны, если бы не ригоризм ревнителей Православия, святой император не был бы столь озабочен проблемой единства Церкви, и, можно допустить, вопросы ее организации и церковной иерархии не получили бы еще в эту раннюю пору столь блестящих решений.

В целом подытожим, «арианский уклон», порой тщательно отыскиваемый в светлом облике равноапостольного царя, никогда не имел места, а некие примирительные действия св. Константина в их адрес обусловлены совсем иными интересами, в первую очередь желанием церковного мира и обеспечения единства Церкви.

Впрочем, эти события будут еще впереди. А тогда, после Никеи, Церковь ликовала и возносила молитвы Царю-освободителю, избавившему ее от смуты и ересей. Вскоре после Никейского Собора, в 326 г., произошло еще одно великое и знаменательное событие. Император ранее уже не раз высказывал ближним горечь по поводу того, что величайшая святыня христианства Крест Господень был утерян и, как казалось тогда, безвозвратно. На поиски святыни он отправил в Иерусалим свою мать св. Елену, снабдив ее необходимыми средствами. По существу, она являлась полным распорядителем государственной казны, как и ее царственный сын.

Явившись в этот город, она, в конце концов, нашла то место, где, по словам отдельных очевидцев, был зарыт Крест, велела снести языческое капище, сооруженное на святом месте, и тотчас, по словам историка, явлены были Святой Гроб и три креста. Очевидно, совпадение было слишком явным, чтобы не прийти к выводу о том, что поиски увенчались успехом. Но никто не мог сказать, какой из этих крестов Господень. Тогда Иерусалимский патриарх Макарий (314—333) подвел к крестам одну тяжелобольную женщину-христианку (в тексте даже говорится, что она уже даже не дышала), которая, коснувшись Животворящего Креста, тотчас исцелилась. В честь этого события распоряжением св. Елены в Иерусалиме были возведены многие церкви, а Константин повелел вковать гвозди, которыми было пронзено тело Христа, в свой шлем и в уздечку[135].

Летом 327 г. св. Елена оставила Иерусалим и отправилась на Кипр. Перед этим ее распоряжением Крест Господень был распилен вдоль пополам. Первую часть она отослала сыну, а вторая, положенная в серебрянный ковчег, перенесена на Елеонскую гору, где произошло Вознесение Христово. Когда равноапостольная императрица прибыла на остров, ее всретила делегация местной христианской общины, умолявших выделить им часть Креста Господня. Их просьба была удовлетворена: св. Елена подарила киприотам частицу Креста.

Как утверждают, незадолго до ее приезда местные христиане пытались возвести храм на самой высокой горе острова, однако некие невидимые силы постоянно препятствовали им. Но когда св. Елена велела отвезти на место строительства частицу Креста размером с мизинец, наступило солнечное затмение, после чего работа стала спориться, а многие язычники уверовали в Спасителя. На этой горе высотой 700 м был организован монастырь «Ставровуни» («Святого Креста»), где поныне хранится драгоценная реликвия. Эта иноческая обитель сохранилась до наших дней и живет по строгому уставу – вход женщинам туда категорически воспрещен[136].

Глава 3. Переезд в Константинополь, конец жизни

После блистательного I Вселенского Собора, где присутствовавшие на Соборе епископы торжественно отметили 20‑летие царствования св. Константина, василевс вернулся в Рим. Здесь император ожидал отдохновения от своих многочисленных трудов, но, увы, конец его жизни был ознаменован некоторыми печальными событиями.

Вечный город и ранее был не очень расположен к «восточному» василевсу, и если после победы над Макценцием римляне рукоплескали в овациях при триумфе царя, то связывалось это не с чем иным, как с освобождением от тирании Макценция. Как только старые раны затянулись и забылись оскорбления тирана, нелюбовь к св. Константину вспыхнула с новой силой. Римлян раздражало в царе буквально все: его восточная одежда, манеры, пышность двора и церемоний, расположенность императора к христианам. Но, главное, в нем видели некий прообраз Диоклетиана – императора, поставившего некогда на колени гордый римский сенат и установившего твердую единоличную власть.

С одной стороны, св. Константин предпринял шаги, направленные на оживление сенатской деятельности: он значительно расширил численность сената, надеясь за счет сенатского управления обеспечить покой и безопасность вновь приобретенных территорий в Италии и Африке. Но эта-та мера и не понравилась «старым» сенатским родам, поскольку их вновь назначенные коллеги в массе своей происходили из служивого сословия, а не из аристократии. Не улучшил их настроения и новый поземельный налог, введенный императором для пополнения государственной казны, объектом которого являлась именно сенатская собственность.

Но самое главное, пожалуй, заключалось даже не в этом. Святой Константин никак не желал следовать старому культу языческих богов и отправлять богослужения на капищах. Это было тем более недопустимо, по мнению сенаторов, что издавна старые аристократические роды всеми способами стремились вступить в ту или иную жреческую коллегию – ведь членство в ней несло за собой освобождение их имуществ от налогообложения. Религиозная деятельность аристократии не ограничивалась стенами Рима, множество сенаторов покровительствовало муниципальным культам отдельных провинциальных общин.

А потому пиком общего недовольства стало празднование 20‑летия правления императора, пришедшееся на 326 г. 15 июля этого года св. Константину предложили по традиции возглавить шествие на Капитолий, и он было согласился. Однако категорически отказался принести жертву Юпитеру в языческом храме, вследствие чего церемония оказалась сорванной. Это событие возмутило сенаторов и плебс, который осы́пал камнями статуи императора. Удивительна его реакция: после минутной паузы царь произнес: «Нельзя сказать, чтобы я это заметил». Доверчивость, незлобивость императора граничили с наивностью, которой гордый и прагматичный римский ум не прощал никому. И нет никаких сомнений, что эти волнения были организованы аристократами, которые своей поддержкой языческой партии стремились минимизировать деятельность императора по ограничению власти сената[137].

Существовали и другие обстоятельства, предопределившие не самые добросердечные отношения императора с сенатом. Несколько ниже, в обобщении, мы более детально рассмотрим вопрос об императорских полномочиях и специфике царской власти в Византии. Сейчас лишь заметим, что в эпоху св. Константина идея единоличной власти, идея василевса лишь пробуждалась и была едва заметна на фоне старых римских представлений о суверене верховной власти. Со времен республики повелось считать, что весь римский народ является носителем высших политических прерогатив, которые он в соответствии с законом и по своему выбору делегирует на время народным избранникам. Органом, непосредственно влияющим на выборы высших должностных лиц государства, являлся сенат, и его роль в практической расстановке сил трудно переоценить. Правда, однако, и то, что сенатское правление, систематически прерываемое диктаторами или прямыми тиранами, едва ли соответствовало идее «народной воли».

Потому с точки зрения официальной неписаной идеологии Рима princepes, каковым был св. Константин Великий, являлся только первым между граждан: «princepes senatus et universorum» («первый в сенате и среди всех вообще»)[138]. Основанием власти св. Константина являлись его военные успехи, благосклонно признанные сенатом (а что ему оставалось еще делать?). Но благосклонность – вещь очень переменчивая, державшая св. Константина в скрытой зависимости от воли тех, кто не собирался в существе своем менять старые римские олигархические порядки.

Однако идея народной воли, в первую очередь, конечно, воли самого сената, как основание властных полномочий василевса, шла в явное противоречие с единоличным и абсолютным правлением святого царя, по праву претендующего на более прочный фундамент своей власти. Кроме того, особенно после Никейского Собора, св. Константин все более и более погружался в содержание православного вероучения и, конечно, не мог следовать римским, языческим устоям своего царствования, целиком покоящимся на «князи человеческие».

Если уж св. Константин, не смущаясь, говорил о себе как о «сослужителе епископов», «епископе внешних», «неком общем епископе»[139], то, надо полагать, идея божественного источника царской власти к тому времени не могла не привлечь его внимания. Не случайно Евсевий, по-видимому, как и любой придворный писатель, невероятно чуткий к настроениям властей предержащих, специально отмечает в своем труде: «Константина… Бог всяческих и Владыка всего мира соделал императором и вождем народов сам собой. Между тем как другие удостаиваются этой чести по суду человеческому, – Константин был единственный василевс, призванием которого не может похвалиться никто из людей»[140]. Безусловно, такие речи исходили не только от одного Евсевия, и св. Константин не мог игнорировать – хотя бы внутренне, пока еще без огласки – формулы, естественные для христианского сознания.

Как известно, одно дело слушать такие идеи, другое – ввести их в политический оборот. В Риме с его старыми традициями, развращенным плебсом и самоуверенным, гордым сенатом, любая ревизия основ государственной власти императора немедленно вызвала бы крайне негативную реакцию. «Рим, погруженный в сон об античности, не любил людей, которые жили исключительно настоящим»[141]. Если св. Константин и думал об этих предметах, то, пожалуй, рассчитывал все же на мягкие реформы. К сожалению, даже для робких шагов, должных всего лишь наметить определенную тенденцию, дело не дошло.

Но главная беда ждала св. Константина внутри семейства и была напрямую связана с его старшим сыном Криспом. Внешне это выглядело незамысловато и почти буднично. Летом Крисп был арестован без публичного объявления причин, допрошен и сослан в Полу, в Истрию. А через короткое время император подписал сыну смертный приговор, приведенный в исполнение непосредственно в месте его ссылки. Что же стояло за этой трагедией, жертвой которой стал находившийся на вершине славы первенец, боевой сподвижник и правая рука св. Константина?

Хотя первоисточники практически не упоминают об истинных обстоятельствах дела, некоторые исследователи приводят следующие соображения, которые выглядят убедительными. Как уже говорилось выше, приезд св. Константина в Рим состоялся как раз после пышного празднования 20‑летия нахождения его на вершине государственной власти в составе царственной тетрархии. Создавая эту оригинальную систему, Диоклетиан определял для себя именно 20‑летний срок, по окончании которого он и второй август должны были оставить свои посты для цезарей, обязанных подготовить в свою очередь преемников на свои должности. И хотя после того, как указанный срок наступил, Диоклетиан вдруг воспротивился собственному замыслу, Галерий все же вынудил того выполнить ранее данное самому себе обещание до конца. Официально тетрархию никто не отменял, и теперь эта доктрина могла обернуться против св. Константина, вернее против его сыновей от Фаусты.

Здесь-то и возникала фигура незаконнорожденного Криспа, который имел – чисто теоретически – все мотивы для того, чтобы обойти законных сыновей своего отца от брака с Фаустой. Конечно, порфирородность – критерий, с которым нельзя не считаться. С другой стороны, Рим не знал закона о наследовании царского трона, а заслуги Криспа и его старшинство в годах перед младшими единокровными братьями, военный и политический опыт могли стать той причиной, по которой капризное римское общество, ценившее собственную безопасность и стабильность очень высоко, признало бы императором именно его, а не детей св. Константина от законного брака. Более того, умозрительно рассуждая, Крисп был заинтересован не только в устранении собственных малолетних братьев, но и отца, поскольку при его жизни у него было мало шансов стать императором.

Откровенно говоря, вряд ли сам Крисп загадывал так далеко, и едва ли его можно упрекнуть в подобных умыслах. По крайней мере, историки рисуют портрет царевича в благородных тонах, и черты его характера весьма сходны с обликом св. Константина: «Юный и одаренный от природы самым симпатичным характером», – пишет о нем историк[142]. Он уже был крещен к тому времени и всячески помогал отцу в обеспечении свободной деятельности Церкви. Другое дело, что Фауста, полностью унаследовавшая от своего отца и брата коварство, цинизм и совершеннейшую неразборчивость в средствах, демонизировала ситуацию донельзя. Трудно сказать, что ею двигало. Возможно, материнский инстинкт, методично и заблаговременно устраняющий любые препятствия на пути ее детей к трону, либо старые счеты с Криспом, за которые она решила поквитаться.

Но именно она убедила св. Константина в тайных преступных замыслах Криспа, в качестве «доказательства» дав царю слово, что якобы царевич предложил ей супружество и трон императрицы после физического устранения отца. В принципе в таком кровосмесительном браке не было ничего неожиданного и невиданного: и ранее, и гораздо позднее монархические семьи нередко нарушали закон о браках с близкими родственниками, если того требовали интересы государства и трона. Не составлял исключения и Древний Рим, где очень многое отдавалось в жертву конкретному результату, в том числе политическому. Поэтому слова Фаусты, подкрепленные указанными выше размышлениями, выглядели внешне убедительно и правдоподобно. Не исключено также, что Фауста была не одинока в этой интриге – даже из общих соображений легко представить, что при дворе нашлись люди, которым было что делить с Криспом. Ведь еще до последней войны с Лицинием некоторые придворные круги усиленно пытались внушить императору недоверие к сыну, вследствие чего тот находился буквально под надзором[143]. Поэтому, по существу, в обвинениях, которые втайне предъявлялись Криспу, не было ничего нового.

Правда, никто не мог впоследствии доказательно подтвердить слова присяги Фаусты, в истинности которых она на время убедила св. Константина[144]. Но в тот момент, наверное, давление на него было слишком велико, и царь, наконец, принял то страшное решение, о котором раскаивался потом все оставшиеся годы.

Отсутствие какой-либо доказанной вины Криспа обнаружилось почти сразу. Мать св. Константина св. Елена укоряла сына в поспешности вынесенного приговора, не сомневаясь в его несостоятельности. Но вдова Криспа Елена была куда более успешной – при личной встрече с царем она, бросившись в ноги свекру, сумела опровергнуть домыслы Фаусты. По приказу царя состоялось следствие, закончившееся казнями всех заговорщиков. Отвергнутая императором Фауста вскоре (возможно, не без посторонней «помощи») утонула в ванне во время купания[145]. Правда, по другой версии, Фауста была застигнута во время адюльтера слугами императора с неким Курсором и по приказу царя задушена в раскаленной бане[146]. Так или иначе, но сына уже было не вернуть. Единственное, что отец мог сделать – поставить серебряную вызолоченную статую Криспа[147].

Находиться в опостылевшем Риме св. Константин уже не мог, и взор императора скользил по карте Империи в поисках подходящего места для выбора новой восточной резиденции и столицы. В качестве вариантов рассматривались и Антиохия, и Александрия, и даже легендарная Троя. Но в конце концов выбор императора пал на маленький греческий город Византий, расположенный чрезвычайно благоприятно и для торговли, и для обороны, и для размещения войск. Правда, таким признакам соответствовали и многие другие населенные пункты, в том числе на Западе; не удивительно ли, что св. Константин – как видно уже из географии возможных городов-кандидатов – решил перебраться именно на Восток? Конечно, спустя 1700 лет едва ли возможно проникнуть в душу и помыслы великих людей, но некоторые обоснованные соображения по поводу мотивов переезда императора все же следует высказать.

Сложенный спустя какое-то время в Риме анекдот о том, что император фактически сложил с себя полномочия правителя западной части Римской империи в пользу папы Сильвестра, более того, признал его власть над собой, и даже гордясь тем, что публично посчитал за честь быть его конюшенным, лишен какой-либо исторической правды. Конечно, царем двигали совсем не те чувства, которыми впоследствии «наделили» его изворотливый папский клир и западные канонисты. В данном случае мы не будем затрагивать вопроса о правовых основаниях (по «божественному праву») столь резкой замены носителя высшей политической власти с императора на папу. Безусловно хотя бы то, что и после переезда на Восток св. Константин назначил правителями западных провинций своих сыновей, нисколько не сомневаясь в том, что это его прерогатива, не должная согласовываться с Римским папой. Приведем лишь соображения, касающиеся общего исторического контекста оставления св. Константином Рима.

Помимо ясного ощущения о холодном отношении к нему Рима, императором двигали сугубо практические вопросы (в частности, безопасность восточных границ), требовавшие его непосредственного нахождения там. Нельзя сбрасывать со счетов и личностные нюансы. Если в Риме св. Константин был персоной далеко не самой желанной, то для Востока император до сих пор оставался блистательным победителем тирана и гонителя христиан Лициния. Рим в своей массе оставался все еще языческим городом и лишь терпел императора-христианина. Напротив, на Востоке христианство было распространено к тому времени гораздо шире. Римский сенат явно и тайно пытался заставить царя считаться с собой; на Востоке у св. Константина не было внутренних политических врагов, организованных в единую силу и питающих свою силу из давних политических традиций.

Запад едва к тому времени заметил Никейский Собор и явно не оценил еще по достоинству величия царского замысла соборно, на вселенских совещаниях обсуждать затрагивающие всю Церковь вопросы. Наоборот, Восток славословил царя, положившего конец арианской ереси и обеспечившего единство Церкви. Согласимся, для немолодого уже василевса, находящегося под гнетом воспоминаний о семейной драме и тяготящегося неблагодарностью римлян, психологически комфортнее было избрать именно восточные провинции, чем Милан или другой итальянский город, где живы были римские представления о власти.

Так или иначе, но царь издал соответствующие распоряжения, и 4 ноября 326 г. состоялась закладка новой городской стены. Хотя официально вопрос о наименовании города решался долго, в народе он сразу же стал называться «городом Константина», Константинополем[148].

Константинополь стал первым христианским городом Империи. В его стенах не был построен ни один языческий храм, а уже имевшиеся были переоборудованы в христианские церкви. Правда, св. Константин не чурался лучших произведений языческого искусства, которые в изобилии стекались в новую столицу со всех концов Римского государства. Например, из Дельф привезли статую Аполлона Пифийского, ее дополнила фигура Аполлона Сминфийского. Масштаб строительства и украшения столицы потрясают воображение даже в наши дни: как рассказывают, количество вывезенных из Рима и других городов Империи статуй было невероятно большим. Только на одном ипподроме Константинополя насчитывали более 60 статуй, перевезенных из Рима, в том числе статуя Августа. Святой Константин приказал также перевезти из Рима в Константинополь монолитную колонну из египетского порфира, имевшую в высоте более 30 метров.

На эту перевозку понадобилось 3 года, этот громадный колосс был с большими трудностями поставлен на форуме в «новом Риме», а в основании его был заделан Палладиум, также взятый св. Константином из Рима[149]. Для придворных и всех желающих царь выделил участки земли для застройки, а 11 мая 330 г. Константинополь был освящен.

Возведенный св. Константином Великим Константинополь как новая столица, хотя перенял большинство политических традиций старого Рима, но дал и много нового. Здесь также был образован свой сенат из числа переехавших представителей древних римских семей, но равноапостольный царь, как великий администратор, не желал сохранять институты, которые казались ему отжившими и морально устарелыми. Он хотел уйти от пустого аристократизма, к тому же крайне неэффективного на государственной службе, и обрести государственное управление, основанное на государственных мужах. Святой Константин резко увеличил число важных государственных должностей, получивших сенаторский статус, но занимал их представителями служилых сословий. Образовался новый «путь карьеры» (cursus honorum) для тех, кто стремился наверх: через службу в государственном аппарате и у императора. Того, кто прошел этот путь, ждала высшая награда: он считался практически приравненным к старой аристократии, хотя бы являлся выходцем из низов[150].

Надо сказать, святой император руководствовался политическим гением Диоклетиана. Еще в пору этого императора был установлен новый «Табель о рангах» Римского государства, предусматривавший 6 высших степеней чиновников. К первой группе относились «nobilissimi» – «знатнейшие» (члены императорской семьи и сама императорская чета), затем «clarissimi» – «светлейшие», «perfectissimi» – «совершеннейшие», «egregii» – «превосходнейшие», «illustres» – «сиятельные», «spectabeles» – «высокородные». Были введены также должности управляющего императорским дворцом («praepositus sacri cubiculi»), государственный канцлер Римской империи («Quaestor sacri palati»), управляющий финасами («comes largitionum») и огромное количество придворных должностей, прямо и косвенно связанных с государственным управлением[151].

Дети св. Константина Великого продолжили дело отца. Так, уже при императоре Констанции членами сената могли быть лица, удовлетворяющие следующим критериям: 1) наличие денег, 2) недвижимого имущества, 3) занятие определенной государственной должности, 4) необходимый культурный уровень. При этом царе ядро Константинопольского сената составили служилые аристократы и даже бывшие рабы, включая евнухов[152]. Поэтому роль и значение сената в Константинополе были, конечно, несопоставимы с теми, которыми обладал Римский сенат. Но все же это был один из высших органов государственной власти Империи, нередко принимавший активное участие в выборе или назначении императора.

Сохранился также, хотя и в ослабленном виде, принцип народного суверенитета, и потому каждый новый царь должен был проходить процедуру назначения. Особенно интересно, у кого всякий раз новый император получал согласование на царствование. Сенат, как уже говорилось, был непременным участником этих церемоний, сохранив значение первенствующего в Империи государственного органа. Поскольку собрать весь народ никто никогда и не предполагал, его естественным «заместителем» с давних пор стала армия. То обстоятельство, что постепенно армия стала наемной, варварской и даже неправославной, никого не смущало. Помимо любви к традициям, римляне всегда были реалистами и не шли против силы – а армия была той зачастую хаотической, неподчиненной никому силой, которая могла опрокинуть и сенат, и императора. Но впоследствии участие этих институтов в деле поставления нового царя минимизируется, и все большее значение приобретает Церковь и Константинопольский патриарх.

Но и этот относительно мирный период в жизни христианского императора нередко озарялся всполохами войны. Как некогда ранее, возникла страшная готская угроза – они стали теснить сарматов, живших на берегах Тиссы и Дуная. Сарматы запросили помощи у Римского правительства. Предвосхищая действия св. Константина, в 322 г. готы сами переправились через Дунай и вторглись на территорию Империи. Всю зиму они разоряли Иллирию, но тем временем император заключил соглашение с Херсоном о взаимных действиях против готов. Союз дал успешные результаты. В результате слаженных и хорошо организованных военных действий вождь готов Арарих был заперт в Иллирийских горах, где его воины во множестве погибали от голода и холода, а вскоре вообще сдались на милость победителя.

Готы не ошиблись: св. Константин вновь явил свое благородство и милосердие, отпустив их вождей с богатыми подарками и взяв сына самого Арариха в качестве заложника[153]. По тем временам это был не только способ обеспечения должного исполнения договорных обязательств со стороны готов, но и, пожалуй, единственная возможность для юного варвара приобщиться к величайшей римской культуре. Ведь, как известно, обыкновенно заложники жили в императорском дворце на полном содержании василевсов. Это был последний военный поход св. Константина и последняя победа римского оружия за Дунаем.

Постаревший император был уже слаб, а дни его сочтены. К этому времени практически завершилась постройка храма Святых Апостолов в Константинополе, где св. Константин повелел похоронить себя после смерти. Этот храм надолго пережил своего создателя, и на долгие века церкви Святых Апостолов суждено было стать местом упокоения Византийских самодержцев.

В 336 г. император посетил Иерусалим, где в его присутствии был освящен храм Гроба Господня. Как утверждает летописец, там, в кувуклии, он услышал Бога, и это принесло ему большое облегчение. В общении с близкими царь с грустью заметил, что если бы был так же мудр, как Диоклетиан, то оставил бы власть и передал сыну Криспу, и тот был бы жив. Ему тут же напомнили, что добровольная отставка Диоклетиана вскоре привела Римскую империю к очередным гражданским войнам, и этот же итог был неизбежен и в данном случае. Обратившись к Евсевию Кесарийскому, император спросил: «Простит ли меня Бог за убийство сына?» – на что получил утвердительный ответ[154].

После празднования своего 30‑летия у власти св. Константин прожил совсем немного, хотя до последних дней оставался грозой для врагов. В это время едва не начались военные действия с Персией, где правила великая династия Сасанидов. Но персы вовремя осознали грозившие им неприятности и направили посольство для заключения мирного договора. Царь принял посольство, передавшее ему богатые дары, и мог в очередной раз гордиться плодами своих рук.

Но в это время его уже подстерегла другая опасность, исходящая от самого близкого круга. Как утверждают некоторые источники, император был отравлен своими племянниками, решившими примерить на себя царские инсигнии[155]. Так или иначе, но василевс заболел, и болезнь неумолимо приближала его конец. Почувствовав близкое дыхание смерти, св. Константин решил осуществить свою давнюю мечту – креститься в водах Иордана, но этому уже не суждено было сбыться.

В Еленополе (город, названный в честь его матери св. Елены), где царь принимал теплые ванны, он исповедался в церкви Святых Мучеников, затем, переехав в Никомидию, обратился к епископам с просьбой крестить его. Следует попутно заметить, что позднейшая легенда, будто бы св. Константин крестился в Риме у папы Сильвестра, распространенная в том числе в византийской историографии, лишена каких-либо оснований и обусловлена некоторыми причинами. Во-первых, эта история была заимствована из подложного «Константинова дара», о котором у нас ниже не раз пойдет разговор. Во-вторых, сама мысль о том, что св. Константин мог креститься от рук епископа-арианина, была несовместима с обликом этого светлого царя для православных писателей позднейших эпох. Кстати сказать, эта история лишний раз подчеркивает, насколько св. Константин был дорог Церкви, и как клир пытался устранить, пусть даже и искусственно, любые возможные нападки на его имя.

По завершении священного обряда император облекся в торжественную одежду василевса и почил на ложе, покрытом белыми покровами. Затем, возвысив голос, св. Константин вознес к Богу благодарственную молитву и в заключение сказал: «Теперь я сознаю себя истинно блаженным, теперь я достоин жизни бессмертной, теперь я верую, что приобщился Божественного света». Очень характерно, что даже на смертном одре св. Константин думал не о себе, а о тех, кто лишен великого блага быть членом Церкви. Таковых он называл «несчастными и жалкими»[156]. В день Святой Троицы, 22 мая 337 г., около полудня великого императора не стало.

Его смерть стала трагедией Римской империи. Дворцовая стража разодрала на себе одежды, дворец огласился плачем и воплями, таксиархи и лохаги называли его своим спасителем, хранителем и благодетелем; остальное войско вместе с простым народом было объято ужасом. Взяв тело, воины положили его в золотой гроб, а затем, накрыв его багряницей, водрузили гроб на саркофаг и поставили в лучшей из комнат царского дворца.

Тихо горели свечи в золотых подсвечниках, многочисленная стража день и ночь охраняла своего любимого императора, а комиты и остальные военачальники каждый день, словно для доклада, прибывали к телу св. Константина и преклоняли колено, приветствуя покойного. Это было настолько неожиданно, что всем казалось, будто, несмотря на смерть, царствие св. Константина Великого продолжалось. «Одному только ему сущий над всеми Бог даровал преимущество царствовать над людьми даже после смерти, и людям, не лишенным смысла, этим ясно указал на нестареющее и нескончаемое царствование души его», – писал современник[157].

Рим и Константинополь вступили в заочное состязание за право предоставить у себя последний приют покойному царю. В самом Вечном городе в знак траура были закрыты все бани и рынки, все жители Рима громогласно славословили своего царя. Ему посвящались картины, на которых св. Константин был изображен «покоящимся в горнем жилище, превыше всех небесных кругов». Все мечтали только об одном: чтобы честь принять в последний раз святого императора была предоставлена именно им.

Но сын императора, будущий Римский царь Констанций, уже принял решение похоронить отца в Константинополе. Из Никомидии в окружении многочисленных отрядов римских воинов он сопровождал до самого Константинополя саркофаг с телом св. Константина, демонстрируя высочайшее уважение к нему и почтение. Наконец, процессия прибыла на место, и возле храма Святых Апостолов солдаты отошли в сторону, предоставив место священникам. Прославляемый, оплакиваемый всеми василевс был погребен в том мавзолее, который соорудил при своей жизни, открыв счет святым императорам Римской империи[158].

Приложение. «Становление императорской власти в Риме»

I

13 января 27 г. до Р.Х., победив конкурентов, диктатор и полководец Октавиан (27 г. до Р.Х. – 14 г.) сложил с себя чрезвычайную власть, но сохранил общее управление делами Римского государства. Никакая должность по римскому праву не предусматривала таких полномочий, и тогда Октавиан принял титул «император», или неофициально princeps («первый среди равных», «человек выдающихся нравственных качеств»), должный, по его мнению, легитимировать новое положение дел. Так рождалась императорская власть.

А 29 мая 1453 г., во время осады Константинополя, погиб последний самодержец Священной Римской (Византийской) империи св. Константин XI Палеолог (1448—1453). С их именами связаны начало и окончание целой исторической эпохи развития человечества, полуторатысячелетней эры Римского монархизма, под нежной и заботливой опекой которого зарождалась и распространялась по миру христианская цивилизация.

Следует заметить, что термин «император» имел древнее происхождение. Высшие полномочия в Риме издавна назывались империумом (imperium), и это понятие включало в себя верховную административную, судебную и военную власть. Римляне различали два вида imperium. Военный империум (imperium militiae) предполагал у его носителя широчайшие властные полномочия на расстоянии одной мили от Рима. Как считалось, здесь каждый римский гражданин потенциально мог оказаться на вражеской территории, а потому как бы находился на военном положении. Гражданский империум (imperium domi) предоставлялся высшим чиновникам системы городской власти, т.е. внутри Рима. Претендуя на imperium, Октавиан тем самым недвусмысленно показывал, что хотя его полномочия еще не определены, но верховная власть в государстве отныне ассоциируется исключительно с его личностью, как императора[159].

Было бы совершенно неверным полагать, будто императорская власть образовалась искусственно, исключительно в силу неуемных амбиций отдельных римских вождей, силой и репрессиями похоронивших вековые республиканские традиции. Нет, сами объективные обстоятельства вели Рим к единоличному правлению. Действовавшая на тот момент система власти, основанная на принципе коллегиальности и высокой политической активности римских граждан, уже не обеспечивала мир в государстве. Республика могла существовать до тех пор, пока ее территория ограничивалась относительно небольшой по площади Италией. Но для государства, широко раскинувшего вокруг «римской лужи», Средиземного моря, требовалась фигура стоящего над всеми единоличного правителя, который бы мог обеспечить справедливость и законность.

Еще до Октавиана Рим познал Мария (157—86 гг. до Р.Х.) и Суллу (138—78 гг. до Р.Х.), Цезаря (100—44 гг. до Р.Х.) и Помпея (106—48 гг. до Р.Х.), Красса (115—53 гг. до Р.Х.) и Антония (83—30 гг. до Р.Х.), откровенно претендующих на единоличную власть. И, что симптоматично, население, не говоря уже об армии, в целом было на стороне этих узурпаторов. Даже позднее, при тирании отдельных принцепсов, как это было, например, в годы правления императора Калигулы (37—41) – ужаса сената и аристократии, никто не думал о возврате к республиканским временам. Всем было очевидно, что та эпоха безвозвратно канула в Лету.

Хрестоматийно звучат слова императора Гальба (68—69), произнесенные им в день усыновления молодого аристократа Пизона, в котором он желал видеть своего будущего преемника: «Если бы огромное тело государства могло устоять и сохранить равновесие без направляющей его руки единого правителя, я хотел бы быть достойным положить начало республиканскому правлению. Однако мы издавна уже вынуждены идти по другому пути»[160]. Или, как лаконично высказался один историк, «без единовластной воли верховного правителя Римская империя неизбежно бы распалась»[161].

Вековая вражда патрициев с плебеями не внушала гражданам доверия к республиканскому строю. Напротив, убеждение, что только император может стать гарантом справедливости и стабильности, было чрезвычайно распространено в римском народе. Приведем один характерный эпизод. Как рассказывают, некогда одна римлянка просила у императора Адриана (117—138) справедливого суда, но тот, проходя мимо, обронил, что ему некогда. «Тогда не будь императором!» – воскликнула женщина. Правитель повернулся и принял ее жалобу[162].

Верховная императорская власть была установлена, но, как известно, взять власть в Римском государстве – полдела. Перед Октавианом и его преемниками встал весьма актуальный вопрос: какова должна быть их правоспособность, т.е. какими правами и обязанностями они должны быть наделены. Право было для римлян объектом поклонения, а потому представить себе, что некий правитель государства, тем более такой герой, как Октавиан, мог действовать вне сферы правового регулирования, было совершенно невозможно.

Но никакого заранее составленного плана или теоретической доктрины на этот счет не существовало; более того, можно с уверенностью сказать, что никто из числа первых Римских императоров и их современников не мог предугадать, какое содержание в скором времени получит их единодержавная власть. Справедливо замечают, что все ассоциации, которые вызывает у нас слово «император», были для Октавиана совершенно чужды. Он несказанно удивился бы, узнав о прерогативах своих преемников через несколько десятков лет, не говоря уже о более позднем времени[163].

И чтобы императорская власть смогла стать не только правовым и легитимным политическим институтом, но и по-настоящему единоличной, верховной, ей пришлось пройти длинную дорогу исканий. Формирование статуса Римских (Византийских) императоров происходило в течение многих столетий и шло несколькими путями, иногда пересекавшимися друг с другом, а иногда – дополнявшими. В первую очередь путем восстановления прерогатив древних Римских царей. Затем в форме присоединения императорами к своим полномочиям компетенцию республиканских органов власти. И, наконец, посредством открытия в природе императорской власти тех полномочий, которые ранее были просто неактуальны в республиканский период. В этом отношении христианский период существования Римской (Византийской) империи представляет собой особое явление, и мы будем говорить о нем отдельно.

Все происходило эмпирическим путем проб и ошибок, не случайно, первые императоры Рима то принимают на себя отдельные полномочия, то отказываются от них по субъективным соображениям. Например, Октавиан принял от сената титул pater patriae («отец семейства»), но категорически отказался от dominus («господин»). А император Септимий Север (193—211) в 199 г. вернул этот титул и, более того, наградил свою жену, Эмессу Юлию Домну (193—217), званием mater castrorum («мать лагерей»)[164].

Замечательно также, что императоры нередко шли по пути принятия крайне неопределенных титулатур, должных тем не менее подчеркнуть их особый статус. Это никоим образом нельзя отнести к фантазиям дорвавшихся до власти нуворишей или необразованных солдат. Просто носители императорского венца и их современники пытались в чувственно-неопределенных выражениях передать то главное и пока еще непонятное, что несла в себе идея императорства Священной Римской империи. Этого государства-Ойкумены, объявшего собой весь цивилизованный мир.

Так, императора Калигулу величали «сыном лагерей», «отцом войска», «цезарем благим и величайшим»[165]. Неудовлетворенный старыми величаниями, неадекватными величию его власти, император Домициан (81—96) велел прибавить к своей титулатуре dominus et dues («господин и бог»). А император Траян (98—117) добавил термин optimus («наилучший»)[166]. В последствии, эта традиция прибавлять к имени императора несвойственные рациональному римскому уму «неправовые» титулатуры получила широкое распространение – соответствующие примеры ждут нас впереди.

II

Ситуация осложнялась еще и тем, что ни Октавиан, ни его ближайшие преемники никак не желали принимать титул царя, имея к нему определенное предубеждение. Кроме того, они сохранили политическую традицию, согласно которой источником власти в государстве признавался римский народ и сенат, действующий от его имени. Древний летописец сохранил для нас выступление императора Тиберия (14—37) в сенате, где звучали такие слова: «Я не раз говорил и повторяю, отцы сенаторы, что добрый и благодетельный правитель, обязанный вам столь обширной и полной властью, должен быть всегда слугой сенату, порой – всему народу, а подчас – и отдельным гражданам»[167].

Однако очень скоро некоторые полномочия императоров начали копировать прерогативы Римских царей. Но где еще единоличная власть могла искать аналогов, как не в царской власти Древнего Рима? А именно цари в прежние века сосредотачивали всю верховную власть в своих руках, включая командование армией, блюстительство внутреннего порядка, совершение общественных жертвоприношений, право суда и отправление наказания.

Позднее, когда царская власть пала, эти полномочия были переданы сенату (lectio senatus), как органу, от имени всего римского народа осуществляющего некоторые высшие государственные функции. В его компетенцию входили также некоторые вопросы религии и культа, предоставление должностным лицам государства чрезвычайных полномочий, высшее управление финансами, общее управление провинциями, назначение диктатора, международные отношения и принятие высших мер общественной безопасности. Эти полномочия со временем расширялись, поскольку народные собрания – высший законодательный орган власти Рима, хирели и приходили в упадок[168].

Другие царские функции были переданы специально созданным высшим магистратурам[169]. Во главе магистратур располагались два консула, избиравшиеся народом. Они командовали войском, созывали народное собрание, отправляли правосудие, приносили от имени народа жертвы и наблюдали ауспиции (auspicia). Строго говоря, консулы и являлись «мини-царями», даже внешние знаки их отличия были скопированы с царских. Консулы избирались сроком на 1 год, после чего складывали свои полномочия. Для помощи консулам была введена специальная должность проконсула с широкими полномочиями[170].

Очень почетные обязанности исполняли два цензора (censoris) из числа бывших консулов, которых назначали сроком на 18 месяцев. В их компетенцию входили: надзор за состоянием нравственного облика римских граждан, проведение переписи гражданского населения, оценка имущественного состояния граждан и распределение их по центуриям и трибам, составление сенаторского списка, надзор за возведением храмов и содержанием кладбищ, управление государственными финансами[171]. Кроме того, в ведении цензоров находились все судебные споры, связанные с казной, передача в аренду государственных земель, сдача на откуп государственных налогов, заведование постройкой государственных зданий и наложение на виновных лиц особых взысканий.

В систему высших магистратур с 367 г. до Р.Х. вошли также преторы (praetor), которые считались младшими коллегами консула. Их первая задача заключалась в обеспечении внутреннего гражданского порядка в государстве[172]. Впоследствии из полицейских функций претора органично возникло право осуществлять судебные полномочия, совершенно выведенные из консульской власти. Все правосудие вершили два специальных претора: один из них разбирал споры между иностранными гражданами, другой – между римскими (praetor peregrinus и praetor urbanus) [173].

Поскольку ни один закон не является совершенным, систематически возникала необходимость уточнить правоприменение того или иного правового акта, чем и занимались преторы. Когда количество однотипных жалоб становилось большим, решения преторов объявлялись в форме выставленных на всеобщее обозрение эдиктов. Со временем образовалась некоторая совокупность преторских решений, получившая наименование edictum tralaticium[174].

Под конец республиканского строя народные собрания практически утратили свое значение, а потому эдикты преторов по вопросам правоприменения приобрели значение основных источников законов. Кроме них правосудие осуществляли еще и курульские эдилы, основной задачей которых являлось обеспечение чистоты города и публичных мероприятий, для чего они имели право рассматривать административные и небольшие уголовные дела. Вся совокупность норм, выработанных практикой преторов (jus praetorium) и практикой эдилов (jus aedilicium), составила jus honorarium[175].

Помимо ординарных высших магистратур, была установлена должность диктатора, которому на 6 месяцев предоставляли неограниченную власть. В 453 г. до Р.Х. по требованию плебеев была учреждена должность народного трибуна; их число не оставалось неизменным и постепенно увеличилось от 2 до 10[176]. Хотя трибуны и не относились к магистратурам и не имели imperium, они обладали широкими полномочиями, включая право наложения veto на решения консулов и постановления сената, а также неприкосновенности своей личности[177].

Теперь некоторые царские полномочия возвращались к их истинному владельцу, но не сразу, а постепенно. Сам Октавиан в основном довольствовался республиканскими титулами. Поскольку он не мог оставаться бессрочным консулом, не подвергая ревизии старые римские традиции, то отказался от консульства и принял пожизненную трибунскую власть. Это очень понравилось народу и армии, не любившим аристократию. А чтобы закрыть образовавшуюся лакуну в его власти, Октавиан восстановил старое право трибунов иметь под своей рукой вооруженные формирования. Тем самым он фактически сравнялся с консулами, которые командовали армией. Первоначально вся власть Октавиана Августа основывалась на двух столпах: верховном командовании в силу imperium и звании народного трибуна, обеспечившего ему личную неприкосновенность. Само собой, император являлся верховным главнокомандующим, и армия всецело подчинялась исключительно ему. Чуть позднее, как мы вскоре увидим, он расширил свои полномочия за счет бывших царских прерогатив.

Следовавшие за Октавианом императоры также прилагали большие усилия по конкретизации своей власти. В частности, как верховный главнокомандующий император быстро получил право контроля над провинциями, где квартировали римские войска («provinciae Caesaris»). Остальные провинции пока остались под контролем сената («provinciae Senatus»). Для руководства «своими» провинциями императоры учредили собственные провинциальные администрации. Но параллелизм власти был столь неестественен для Рима, что при Траяне император стал главным контролером за положением дел во всех провинциях без исключения, изъяв соответственно эти полномочия у сената[178].

Затем императоры приобрели право решать вопросы о войне и мире, также ранее находившееся в ведении сената. Дарование отдельным лицам статуса римского гражданина тоже перешло к его компетенции. Со временем образовалась законодательная власть императора и его право высшего уголовного и гражданского суда[179].

Установление должности императора не привело к упразднению других политических институтов. С точки зрения римского права император и его аппарат казались лишь добавлением к старым республиканским институтам. Но в действительности положение сената и императора было далеко не равноправным: вся реальная власть сосредоточилась в руках princeps, который с течением времени все больше и больше оттеснил сенат, и это не вызвало отторжения со стороны римского общества[180].

Римский ум взял на вооружение древние традиции, чуть изменив их с требованиями времени. В Риме власть царей никогда не являлась наследственной, цари избирались. Избрание состояло из четырех актов: interregnum, creation Regis, inauguratio, auctoritas partum lex или curiata de imperiо. После смерти очередного царя 10 сенаторов как бы облекались властью по управлению Римским государством, им же поручалось подыскать нового царя. Этот период времени и назывался interregnum. Выбор кандидата в цари на куриатском собрании получил наименование creation Regis. Ауспиции, гадание жрецов на внутренностях жертвенных животных, совершаемое в присутствии народа, именовалось inauguratio. Аuctoritas partum lex являл собой церемонию утверждения сенатом власти нового царя[181].

И пресловутое отсутствие в последующее время единого порядка наследования трона – еще одна визитная карточка византийского монархизма, обусловлено тем, что с момента появления императорской власти считалось, будто каждый princeps производит свои полномочия от акта избрания[182]. Принципат заканчивается со смертью императора или в связи с низложением его сенатом. Внешними отличиями царя от других римских граждан являлись пурпурная тога, скипетр с орлом, золотая диадема, кресло из слоновой кости и 12 ликторов, неизменно сопровождавших его[183].

С другой стороны, поскольку полагали, будто император выполняет особые поручения всего римского народа, его полномочия не имели никаких заранее установленных границ[184]. Постепенно они все более расширяются, а сената и муниципалитетов – уменьшаются. При императоре Александре Севере (222—235) лица, правившие от его имени, заменили сенаторских легатов всадниками (presides) прокураторского ранга, ослабив позиции сената. Именно с этого времени у правителей провинций остается только гражданское управление. Правители пограничных провинций именуются отныне praeses provinciae, а самостоятельные начальники пограничных войск – dux limitis.

Идея народного суверенитета постепенно ослабевает, сенат утрачивает некоторые свои прерогативы, а законодательство сосредотачивается почти исключительно в руках императора[185]. С III в. императоры решительно перестают считаться с сенатом, и Галлиен (253—268) вообще устранил сенаторов от военных должностей. Аврелиан (270—275) лишил сенат права чеканить собственную монету, после чего тот сохранил лишь номинальные позиции в управлении Римской империей[186].

Со временем за императором стали признавать в качестве обязательных следующие полномочия: 1) верховного главнокомандующего; 2) проконсульскую власть и контроль над провинциями; 3) potestas tribunicia, т.е. неприкосновенность его особы; 4) право председательства в сенате; 5) соединения в нем одовременно должностей pontifex maximus и цензора – об этом мы скажем ниже[187].

Концентрация высших полномочий неизбежно приводила к конфронтации императоров с сенатом. Римский сенат всегда представлял собой удивительное явление – из его среды нередко выходили Римские самодержцы, а, с другой стороны, он являлся неизменной и серьезнейшей оппозицией императору. Тем не менее в целом сенат очень подозрительно поглядывал на фигуру императора, опасаясь с его стороны попыток полного подчинения себе всех государственных институтов, включая сам сенат. Родовая аристократия, формирующая сенат, не готова была мириться с уничижением своих высших полномочий, и цари прекрасно это понимали. Поэтому они старались не останавливаться в древней столице, под любым поводом надолго задерживаясь в Милане, Равенне, Фессалониках, Никомидии, Антиохии и т.п.

А потому перед принцепсами встала очередная задача доказать, что сенат не является источником их власти. Решение этой задачи позволяло им, кроме того, обеспечить действенный контроль над самим сенатом. Очень важные последствия в этом отношении имел факт приобретения императорами цензорского достоинства. Отныне они перестали связывать себя (пусть даже формально) с народным суверенитетом. До этого принцепс считался законным представителем народа, а потому его возведение на престол обуславливали решением народного собрания. Поскольку же эта акция едва ли могла в действительности иметь место вследствие многочисленности римских граждан, его функции выполнял сенат. Но теперь, используя статус цензора, который неоднократно присваивал себе, император изменял состав самого сената. Веспасиан так и поступил, добавив к древним римским родам еще 1 тысячу новых выдающихся провинциалов.

Полномочия цензора были столь значимыми, что император, приобретший данный статус, превращал сенат из органа-носителя государственного суверенитета в подобие государственного совета[188]. При императоре Домициане титул цензора стал пожизненным, и принципат окончательно сделался монархией. Контролируя состав сената, удаляя по своему желанию оттуда конкретных лиц, Домициан совершенно лишил этот орган полномочий избирать императора. Согласимся, с правовой точки зрения это было бы совершенно алогично[189].

Большое значение в части обособления императора от сената и подчинения его своей власти имели изменения в части распоряжения государственными средствами. В римском праве государственная казна издавна получила название эрарум (aerarium Saturni). Но в императорский период наряду с эрарум появился фиск, куда поступали доходы с налогов, введенных императорами. Фиск считался частным имуществом императора, как первого лица римского народа, в то время как распорядителем эрарум признавался сенат. Хотя фискальное имущество и считалось частным, император был обязан употреблять его исключительно на государственные нужды.

С течением времени, когда многие общегосударственные расходы централизовались, прежнее деление государственных средств по источникам доходов на сенатские и императорские утратило свой смысл. Теперь все объединилось в руках императора в виде фиска, собственником которого он стал[190]. Более того, императорский престол приобрел статус постоянного юридического лица, учреждения (юридическим лицом считалось и само Римское государство), субъектом которого являлся правящий император как физическая личность. Это обстоятельство напрямую повлияло на финансовую правоспособность императоров[191].

При императоре Севере состоялось чрезвычайно важное для статуса самодержца обособление фискального имущества от императорского коронного и от императорского частного имущества. Отныне принцепс становится распорядителем трех видов имуществ: коронного, фискального и частного, которым он распоряжается в пользу своих детей и родственников. Привилегии, которые ранее предоставлялись казне, были перенесены на частное имущество императора и даже частное имущество императрицы – верный признак того, что эти привилегии коренились в природе суверенитета, носителем которого являлись император и императрица. В этом отношении все три вида имущества – коронное, фискальное и частное – имели привилегированное положение как имущество, распорядителем которого является монарх[192].

Этот момент очень важен. В силу слияния личного имущества императора и казны Римское государство с правовой точки зрения исчезает как юридическое лицо, а вся его правоспособность растворяется в личности императора[193]. Он становится консулом, народным трибуном, претором, цензором и законодателем одновременно, именует себя «цезарем, благочестивым, счастливым августом», как Макрин (217—218), нисколько не спрашивая об этом у сената[194].

Здесь не было никакой теоретической заданности – требования жизни, политическая практика, конкретные исторические фигуры и события сами собой создали образ единоличного государя. Некоторые сильные императоры довлели над всей системой политической власти, другие оказались способными реализовать только часть высших полномочий; одни правители договаривались с сенатом, как стороны по сделке, иные заставляли признать свою власть в желаемом для себя объеме. Так, постепенно, формировался институт имперской царской власти – в тех формах и с тем содержанием, которые мы обнаруживаем в более поздние времена.

Уже при Августе Октавиане на практике было признано, что император legibus solutus («свободен от закона»), он приобрел право решать вопросы о войне и мире, а также издавать leges datae по вопросам устройства колоний, дарований отдельным лицам прав римского гражданина, а также толковать законы. Отсюда со временем образовалась законодательная власть императора и право высшего уголовного и гражданского суда. При императоре Домициане (81—96) на государя было перенесено право диспензации (освобождение от действия того или иного закона). И правоведами был сделан логичный вывод, что всякий исходящий от императора акт частноправового или административного характера сам по себе включает диспензацию[195].

«То, что нравится правителю, – имеет силу закона», – говорил в III в. знаменитый юрист Ульпиан, а Дион Кассий вообще был склонен считать императора свободным от публичных законов, то есть от самих основ римского правопорядка, хотя, как полагают, этот тезис с большим сочувствием был принят на Востоке, чем в Италии. В отдельных случаях, которые, впрочем, численно преобладали, императоры исходили из тех принципов, которые были закреплены за императором Веспасианом (69—79) сенатом: «Что бы ни счел император правильным, хотя бы и противно обычаю, ради величия государства и религиозных, человеческих, общественных и частных дел, он имеет право и власть это творить и совершать»[196].

Начиная с Октавиана, резкому изменению подверглась сама иерархия правовых актов. Во времена республики законодательство делилось на следующие группы актов: leges, как закон, принятый всем римским народом, senatus consulta – сенатские постановления и jus honorarium —прецедентное право, выработанное магистратурами. При Октавиане постановления императора были уравнены с leges сената, т.е. с законами в буквальном смысле слова. А позднее монопольное значение получили императорские constitutiones, делящиеся на 4 группы: edicta – общие законоположения императоров, mandata – инструкции должностным лицам, decreta – решения императора как верховного судьи государства, и epistolae – ответы и пояснения по вопросам спорных пунктов права[197].

Однако постепенно различия между ними стирались, и при императоре Адриане (117—138) всем императорским постановлениям начали приписывать силу «как бы закона» (legis vicem), выводя их значение из того правового акта (lex imperio), которым каждому императору вручается власть[198].

Легко заметить, что законотворческая правоспособность императора возникла на основе полномочий прежних магистратур. Например, эдикты императора есть не что иное, как прообраз эдиктов преторов, чьи функции он на себя принял вместе с судебной властью. Впрочем, между ними очень быстро начало проявляться и серьезное различие: если в эдиктах магистратов определялись общие правила поведения для наиболее эффективного исполнения своей должности, то в эдикте императора устанавливались обладающие обязательной юридической силой общие правовые нормы[199].

Удивительно, но даже теперь, после присоединения к титулу императора республиканских должностей, его власть никоим образом не являлась абсолютной. Республиканские магистратуры еще долгое время сохраняли свои полномочия, и бывали случаи, когда отдельные граждане жаловались консулам на императора (!) [200]. Впрочем, так было только в самом начале императорской эпохи. Чем дальше, тем больше и больше в их руках сосредоточивается вся полнота власти. Императорская компетенция расширялась по мере убывания правоспособности сената и республиканских органов управления Империи.

До нас дошло чрезвычайно любопытное решение римского сената при Веспасиане, напрямую описывающее императорскую правоспособность.

«Пусть он имеет право заключать договор, с кем он хочет, как до него божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик (предшественники Веспасиана. – А. В.);

И пусть он имеет право созывать сенат, делать доклады, откладывать дела, и предлагать сенату постановить решение после обсуждения или простым голосованием как до него божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

И пусть, если по его воле, авторитету или приказу, поручению или в его присутствии произойдет сенатское заседание, порядок всех дел будет и сохранится такой же, как если бы сенат собрался или был созван на общем законном основании;

И пусть те, коих он коммендирует сенату и народу римскому, когда они будут искать магистратуру, полномочия, власть или поручения, и коим дает и обещает свою поддержку, будут приняты во внимание, т.е. избраны избирательным собранием вне обычного порядка;

И пусть он будет иметь право и власть делать и совершать все, что он сочтет нужным в интересах государства, божественных и частных дел, как имели на то право божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

И пусть он не будет связан теми законами или плебесцитами, в коих было сказано, что ими не связываются ни божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

И пусть император Цезарь Веспасиан Август имеет право совершать все то, что на основании какого-либо закона должны были совершить божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

И пусть все, что сделано, совершено, решено или приказано императором Цезарем Веспасианом Августом или кем-либо иным по его приказанию или поручению, будет также законно и обязательно, как если бы все это сделано по приказанию народа или плебса;

И пусть он не будет обязан дать народу объяснений, пусть никто не позволит разбирать какое-либо дело в отношении него перед собой»[201].

Этот документ примечателен по двум причинам. Во-первых, в сенатском решении отчетливо прослеживается ссылка на правовой обычай, сформировавшийся при предшественниках Веспасиана на императорском троне и породивший уже конкретный правовой акт, сенатское постановление. И, во-вторых, тем, что об обычных правомочиях принцепса, как, например, военной, судебной, административной власти, управлении провинциями, уже просто не говорится. Следовательно, они более не являются предметом обсуждений и считаются неотъемлемой прерогативой императорского статуса. Как небезосновательно полагают, именно Веспасиан соединил все мозаичные полномочия прежних императоров воедино, присовокупив к ним еще несколько важных функций.

Правда, еще очень долго внешне императоры демонстрировали пиетет к старым республиканским институтам. Марк Аврелий (161—180) просил сенат о выделении средств для собственных нужд, а в своих произведениях писал, обращаясь к себе и будущим преемникам: «Остерегись окраситься в пурпур!» – т.е. становиться царем. Но в действительности фактически он был абсолютным монархом: являлся и законотворцем, и судьей, и главнокомандующим одновременно. Истинной опорой его власти являлся не сенат, а армия, где превалировали выходцы из крестьянства, совершенно равнодушные к республиканским формам, но глубоко уважавшие монархическую идею, столь легкую для усвоения солдатским сознанием, привыкшим к единоначалию и дисциплине[202].

С течением времени император все больше отождествляется с Римом и римским народом. Его честь и достоинство тщательно оберегались законом «Об оскорблении величия», на основании которого сотни аристократов в разное время приняли смерть, как лица, покусившиеся на власть принцепса. Примечательно, что этот закон был принят еще в республиканскую эпоху, в 104 г. до Р.Х. Как говорят, автором его являлся народный трибун Апулей Сатурнин, предложивший применять его к неспособным полководцам, нанесшим урон чести и могуществу римского народа и Рима. При Октавиане этот закон был переименован в «Lex Iulia maiestate» и обращен против лица, поднявшего руку на императора, как представителя всего римского народа[203].

Справедливо замечают, что Римский император – не восточный деспот, он – верховное должностное лицо Империи. Императорская власть рассматривалась современниками не как личная привилегия, а как долг и служение. «Император как бы олицетворял собой Империю, и потому власть императора, равно как и его особа, были одинаково священны и представляли собой предмет религиозного почитания. В императоре получило свое воплощение величие государства. Он был не хозяином государства, а его первым слугой; служение государству было его долгом.

Поэтому, соответственно своему высокому положению, он должен был вести жизнь, не похожую на жизнь обыкновенных смертных, и при этом соблюдать величайшую скромность и умеренность. Сама его личность растворилась в государстве, чтобы император стал настоящим представителем и символом Римской империи. Отныне все, что принадлежало императору, принадлежало и государству; все, что принадлежало государству, принадлежало также и императору»[204].

Конечно, далеко не все Римские императоры исповедовали эти замечательные принципы. Но накануне появления христианства общественное сознание создало именно такой идеальный образ Римского императора.

II. Константин II (337—340), Констант I (337—350), Констанций (337—361)

Глава 1. Соимператорство трех братьев и единоличное правление Констанция

После смерти императора святого равноапостольного Константина I Великого к власти в Римском государстве пришли трое его сыновей – Константин, Констанций и Констант, родившиеся от брака с Фаустой в указанной последовательности. Впрочем, иногда утверждают, что Константин II родился у святого императора не от Фаусты, а от любовницы Минервины, которая перед тем подарила ему несчастного Криспа[205].

О первых годах жизни наследников известно немного. Еще в раннем детстве они были возведены отцом в звание цезарей – в 315, 325 и 335 гг. соответственно; все царевичи получили глубокое и разностороннее образование. Их закаляли физически, учили правоведению, военному делу и решению государственных задач. Лучшие философы, педагоги и юристы того времени читали лекции трем принцам[206]. Конечно, они были христианами, но в соответствии с обычаями древней Церкви не принимали таинства крещения в юном возрасте.

Хотя римским законом вопрос о престолонаследии не был урегулирован, авторитет равноапостольного императора позволял ему надеяться, что его последняя воля будет исполнена. Поэтому, как свидетельствуют историки, св. Константин Великий оставил завещание, в котором распределил все провинции Римской империи между своими сыновьями. Старший сын Константин получил Британию, Галлию и Испанию, Констант – Италию и Африку, а Констанций – Малую Азию, Сирию, Фракию и Константинополь. Носителем единоличной власти, как и прежде – во времена Диоклетиана, являлись одновременно сразу все царевичи вместе, а не кто-то один из них. Завещание было отдано в руки некоему арианствующему священнику для передачи одному Констанцию – мотивы действий покойного святого императора до конца не ясны[207].

Впрочем, история восшествия сыновей св. Константина на трон не лишена картин, обычных для современников событий. Наследники стали именоваться царями не по воле отца при наличии завещания – таковыми их провозгласило войско. Кроме того, некоторые обстоятельства дают повод полагать, что исполнение завещания св. Константина Великого находилось под угрозой, детали которой скрыло от нас время.

Общеизвестно, что непосредственно после провозглашения принцев августами солдаты умертвили почти всю многочисленную родню св. Константина Великого: его единокровного брата Юлия Констанция (289—337) и семерых племянников. В живых остались только два двоюродных брата наследников – малолетние Галл и Юлиан. Вследствие гибели почти всех остальных претендентов, пусть даже и потенциальных, сыновья святого царя беспрепятственно взошли на трон. Но другие обстоятельства событий скрыты от нас веками истории и молчанием современников, остались только отдельные фрагменты, дающие пищу для многочисленных гипотез и предположений.

Наследники св. Константина не присутствовали ни при казнях своих родственников, ни при кончине отца – занятые государственными делами, они не смогли проводить царя в последний путь. Только через несколько месяцев, уже в сентябре 337 г., Констанций похоронил отца в Константинополе, в храме Святых Апостолов. Тогда же он и получил на руки упомянутое завещание[208].

Очевидно, оно имело для него и братьев очень большое значение. Рассказывают, что первоначально святой император передал завещание Евсевию Кесарийскому, и того даже пытались обыскать брат и племянники покойного василевса, чтобы отобрать бумагу. Почти наверняка можно предполагать, что они, отравив царя (если этот слух верен), готовились к захвату власти. И нет ничего удивительного в том, что св. Константин Великий догадался об этих замыслах и в своем завещании настоятельно рекомендовал сыновьям разделаться с заговорщиками. В любом случае, документ был крайне важен и для сыновей императора, и для мятежников[209].

Не случайно источники утверждают, будто арианский священник, передавший ему завещание, стал «известным Констанцию, скоро сделался человеком к нему близким и получил приказание бывать у него как можно чаще»[210]. Более того, этот безвестный иерей вскоре имел уже серьезное влияние на царя в делах веры, внушив самой царице арианский образ мыслей. Едва ли это можно объяснить особой просвещенностью и популярностью арианствующего пресвитера, имени которого история не сохранила[211]. Скорее всего, основания для такой странной привязанности лежали в другой области, и у императора имелись веские причины доверять человеку, в руках которого оказались судьба братьев и его собственная жизнь.

Можно смело утверждать, что отсутствие завещания св. Константина позволило бы выдвинуться на первые роли как раз его умерщвленным солдатами брату и племянникам. А они, являясь членами царской семьи, играли далеко не последнюю роль в политической жизни Империи. Не следует забывать, что, возможно, в силу обычной человеческой привязанности и привычке делать приятное близким, а, быть может, по иным причинам, св. Константин Великий обеспечил племянникам воспитание, равное тому, какое дал собственным детям. Более того, один из них – Далмаций даже получил наравне с детьми императора титул цезаря и власть над Македонией, Фракией и Ахайей. Второму племяннику – Аннибалиану св. Константин пожаловал пусть ничего не значащий, но очень почетный и красивый титул «nobilissimus» («знаменитейший», «царь царей»), попутно сделав его царем Понта[212].

Вполне вероятно, опасность молодым принцам грозила именно со стороны этих обласканных близких родственников, которые могли, воспользовавшись отсутствием завещания, заявить свои претензии на трон более категорично. Наивно надеяться, будто родные дети св. Константина прожили бы в таком случае длинную жизнь.

Как можно предположить, Констанций знал нечто большее, чем об этом говорит летописец, некоторые даже полагают, что и физическое устранение потенциальных конкурентов произошло не без его участия. Впрочем, существует и другая, не менее распространенная версия, будто вина Констанция заключалась в ином: он знал о готовящемся убийстве, но не воспрепятствовал ему[213]. Правда, при этом не уточняют, мог ли он физически не допустить кровавой расправы, либо такие пожелания историков носят исключительно умозрительный характер.

В противоположность этим версиям святитель Григорий Богослов был убежден в абсолютной невиновности Констанция и даже утверждал, что именно средний сын св. Константина спас Галла и Юлиана. «Спасенный великим Констанцием, – писал он о Юлиане, – недавно от отца наследовавшим державу, когда при дворе стали править делами новые чиновники, и войско, опасаясь нововведений, само сделалось нововводителем, вооружилось против начальствующих, тогда, говорю, невероятным и необычайным образом спасенный вместе с братом…» и далее по тексту[214]. В любом случае, как отмечают историки, в последние дни своей жизни василевс очень сожалел о смерти близких ему людей[215].

Братья правили втроем, периодически собираясь для решения общих вопросов, как правило, в Паннонии, но главенствовал все-таки старший брат. Последняя встреча августов состоялась в 338 г. в Виминации, где Константин решительно выступил в защиту св. Афанасия. Своим единоличным эдиктом он повелел возвратить в Александрию ссыльного святителя, а в письме к Александрийскому клиру объяснил причины своего поступка. «Владыка наш, блаженной памяти Константин, благочестивейший родитель мой, – писал василевс, – вознамерился уже возвратить упомянутого епископа на собственное его место, но так как, не исполнив еще сего желания, он предварен был человеческим жребием и почил, то, сделавшись наследником намерения блаженной памяти царя, я счел долгом исполнить его. Увидевшись с Афанасием, вы сами узнаете от него, какое питал я к нему уважение»[216].

Константин был не одинок в своей ревности по обеспечению единства Церкви и благочестия. Так, в частности, Константу выпало на долю искоренить ересь донатистов, уже давно терзавшую тело Церкви. Он попытался в мягких формах повернуть их к истине, но те устроили открытый мятеж. Состоялась настоящая битва донатистов с регулярными войсками, закончившаяся для них плачевно. Еретики были рассеяны, сосланы, а сам Донат умер в ссылке[217]. Кроме этого, Констант вместе с Констанцием приняли закон, запрещающий иудеям покупать рабов (по-видимому, все же рабов-христиан), виновный в этом правонарушитель подвергался казни мечом, а его имущество отбиралось в казну[218].

Не отставая от своих братьев, Констанций также был врагом язычества и идолопоклонства, хотя поддерживал не св. Афанасия, а антиникейцев, к которым относилось подавляющее большинство его восточных подданных. Так, в 341 и 353 гг. он издал два закона, в которых под угрозой смертной казни воспретил публичное идолослужение[219]. В 341 г. Констанций совместно с Константом подтвердил закон своего отца против гадателей и совершений ночных жертвоприношений. «Суеверие должно прекратиться, и безумие жертвоприношений должно быть уничтожено; а если кто, в противность повелению нашего божественного отца, осмелится приносить жертвы, тот понесет за это наказание»[220].

А в 350 г., отправляясь в военный поход против узурпатора Магненция (об этом наше дальнейшее повествование), царь убеждал свое войско, в массе своей все еще языческое, принять христианство[221]. «Нам неизвестен конец нашей жизни, – говорил он, – особенно же в сражении, когда со всех сторон летят тысячи стрел, дротиков и копий, когда грозят насильственною смертию удары мечей, сабель и другого оружия. Посему каждый необходимо должен облачиться в ту вожделенную одежду, в которой мы будем очень нуждаться на том свете. А кто не расположен теперь возложить на себя это одеяние, тот пусть оставит войско и возвратится домой; я не хочу сражаться вместе с неосвященными»[222].

Далекий от желания принудительно и стремительно христианизировать римское общество, Констанций запрещал лишь наиболее гадкие языческие обряды, в первую очередь ворожбу. Но, с другой стороны, осторожно и бережно возвышал все лучшие стороны древнего отеческого культа. В 353 г. василевс издал новый закон, крайне неблагоприятный для язычников, которых даже назвал «погибшими». Почитатели идолов приговаривались к смертной казни, языческие храмы закрывались. Но этот акт был направлен только против представителей наиболее страшных культов, а в самом Риме императора по-прежнему продолжают величать старой титулатурой – понтифексом Солнца и Весты. Кроме того, сохранились все языческие праздники, равно как и игры, сопровождавшие их празднование[223].

В 357 г. василевс был вынужден еще раз обуздать страсть отдельных своих подданных к суеверным гаданиям, а в 358 г. издал специальный закон «против врагов рода человеческого», к которым причисляет колдунов и чародеев[224]. Но, жестокий против колдунов, Констанций проявляет глубокое уважение к представителям древнего жреческого сословия.

В том же 358 г. он адресовал наместнику Африки Марциану эдикт, в котором обязал того содействовать возвышению языческих жрецов данной провинции. В эдикте император выражал желание, чтобы жрецы избирались на свою должность собранием адвокатов и чтобы их выбор распространялся также и на судей. Таким образом, Констанций передал в руки очень влиятельной корпорации защиту жречества, в чем оно было, конечно, крайне заинтересовано[225]. В 340, 349 и 356 гг. Констанций издал законы, устанавливающие наказания для разрушителей и расхитителей языческих гробниц. Санкции разнились – первоначально император определил в виде наказания смертную казнь, затем смягчил ее штрафом, но впоследствии вновь ужесточил наказание[226].

Из трех сыновей покойного императора самым любимым был Констанций, но среди трех соимператоров Константин II, как указывалось выше, имел безусловное первенство. Он был самым старшим по возрасту, и именно ему достались в управление от отца те владения, где Константин II совсем еще юным цезарем правил вместе с доблестным Криспом. Впрочем, и Констант, несмотря на юность, снискал своими трудами в Римской империи заслуженную славу и уважение.

После раздела провинций согласно завещанию отца Констанцию, пожалуй, достались наиболее трудные восточные территории, неоднократно терпевшие урон от войн с персами. Следует сказать, что к тому времени Персидская империя и ее вооруженные силы представляли весьма грозную силу. Хотя Сасаниды не имели постоянной армии, но перед началом военных действий каждый сатрап провинции присылал специальные отряды воинов, имевших опыт боевых действий. Слабое вооружение персидской пехоты компенсировалось ее численностью, кроме того, по мере столкновений с римской армией персы овладевали многими тактическими приемами, заметно повысившими боеготовность рядовых частей. Особую роль играла персидская кавалерия, в которой служили, как правило, аристократы. Кавалеристы блестяще владели искусством стрельбы из луков, а их тяжеловооруженные отряды катафрактов были способны пробить любой воинский строй.

Кроме этого, в состав персидских армий входили легкие кавалеристы, осуществлявшие функции разведки и боевого охранения, а также лучники на верблюдах. В отличие от своих поработителей парфян персы охотно использовали боевых слонов и колесницы. Больших успехов достигли персы и в области изготовления осадных орудий, переняв вековой опыт Римской империи. В целом это был очень опасный соперник, имевший хорошую выучку, базу, вооружение и источники пополнения армии[227].

Военные действия велись с одинаковой энергией обеими сторонами, и между армиями Персии и Рима произошло девять сражений, в двух из которых Констанций принял личное участие. Правда, восточные легионы уже давно не были той грозной силой, какую привыкли видеть враги, и бо́льшая часть данных римлянами сражений закончилась их поражением. Особенно тяжелой была битва при Сингаре, где Персидский царь Шапур II (309—379), «царь царей, брат Луны и Солнца» по официальной титулатуре, наголову разбил дезорганизованные и недисциплинированные римские войска. Попытки Констанция хоть как-то мобилизовать свои войска не дали успеха – это была не армия, а вооруженный сброд. Но даже при таких выгодных условиях победа далась персам нелегко: помимо обычных потерь, Шапур II лишился своего наследника, взятого римлянами в плен и публично умерщвленного[228].

Однако удача далеко не всегда квартировала в персидском лагере. Персы не смогли одолеть римских крепостей, в частности одной из наиболее сильных – Насибины. Под ее стенами погибли лучшие части персов, и в конце концов Шапур II, встревоженный сообщениями о нападении массагетов на Персию, свернул осаду[229]. Констанций воспользовался этим шансом и сумел организовать свое войско; вскоре он стал чрезвычайно популярен в армии как военачальник, сочетающий воинский опыт и чувство локтя по отношению к рядовому легионеру, с которым василевс делил лишения и трудности военной жизни.

Трудно согласиться с мнением, будто братьев разъединяли (и в какой-то момент времени разделили) религиозные разногласия, вылившиеся в военные столкновения[230]. Действительно, Константин и Констант придерживались ороса Вселенского Собора, а Констанций находился под влиянием своего воспитателя епископа Евсевия Кесарийского – первого врага Никейского Символа Веры. Но раздоры начались как раз между Константином и Константом, и они носили сугубо политический характер.

Дело заключается в том, что в 338 г. царственные братья договорились между собой о разделе имущества, оставшегося после смерти цезаря Далмация. Бо́льшая часть провинций, принадлежавших покойному, отошла Константу, но, поскольку ему в то время едва исполнилось 14 лет, братья по согласию между собой учредили регентство над ним. Естественно, регентом был определен старший брат Константин[231].

По достижении 17 лет подросший Констант потребовал отмены регентства, чем вызвал серьезный конфликт. Констанций едва ли имел основания возражать, но Константин изначально был недоволен тем, как распределились владения казненных родственников. В 340 г. он предложил Константу уступить ему африканские провинции в обмен на Македонию и Грецию, но получил отказ. Началась война, продолжавшаяся, однако, совсем недолго. Во главе не очень боеспособной армии Константин легкомысленно вторгся на территорию Константа, но под городом Аквилея попал в засаду и погиб. Как говорят, младший брат ловко заманил «старшего» императора в ловушку. Он прислал в лагерь Константина своих легатов и предложил мир. Обрадованный Константин немедленно отправился к месту назначенной встречи с небольшой группой близких вельмож, попал в засаду и погиб. Вместе с ним погиб и префект Галлии – отец будущего Медиоланского епископа св. Амвросия[232].

Принадлежавшие Константину II провинции признали над собой власть победителя, и Констант получил в свое управление весь Запад[233]. В это же время Констанций, встав во главе своего войска, отогнал персов от берегов Евфрата и разбил их в сражении[234].

Из двух оставшихся соправителей Римской империи, по-видимому, первенствовал чуть более старший Констанций (в это время ему было 24 года) – вывод, к которому можно прийти, анализируя, в частности, переписку братьев по вопросам организации церковных Соборов. Так, св. Афанасий обратился к Константу с просьбой оказать ему покровительство и помощь. Император Запада благосклонно отнесся к св. Афанасию и, в свою очередь ходатайствовал перед Констанцием о выполнении отеческой воли и прощении святителя. Получив письмо, пишет историк, император Востока дал в 343 г. распоряжение восточным и западным (!) епископам собраться на Собор в Сердике (ныне София)[235]. Уже эти действия и нюансы поведения отчетливо демонстрируют, кто был старшим меж двух братьев.

Данный Собор, претендующий на статус Вселенского, но названный «западным» по территориальной принадлежности своих членов, фактически игнорировал восточный епископат, вследствие чего Констанций отказался подписать и утвердить его акты. Это и предопределило судьбу Собора, хотя, надо полагать, Константу едва ли мог понравиться такой результат. Очевидно, мнение старшего брата являлось для него преобладающим. Правда, нередко отмечают и обратную зависимость – угрозы Константа начать военные действия против Констанция не раз заставляли того идти на компромиссы по вопросам веры. Но, как представляется, эти разовые вспышки активности со стороны младшего брата не идут ни в какое сравнение с твердым и уверенным положением Констанция, умевшего подчинять себе людей.

Впрочем, соправление двух василевсов продолжалось недолго. В 350 г. на Западе взбунтовался воинский начальник Магненций (350—353), самопровозгласивший себя императором и поддержанный элитными военными отрядами. Застигнув врасплох Константа, когда тот отдыхал неподалеку от Пиренейских гор, слуги Магненция умертвили его. Поскольку во главе государственного переворота стояли представители знатных римских фамилий, мятежнику удалось утвердить свою власть в Италии и Галлии. В Риме законы Констанция против язычников возбуждали ненависть у части горожан, и многие сенаторы были заинтересованы в победе узурпатора, обещавшего восстановить поклонение старым римским богам. Помощь язычников-сенаторов в значительной степени решила финансовые проблемы Магненция, получившего средства для набора и содержания многочисленной армии[236].

Но, по-видимому, узурпатор понимал шаткость своего положения и не верил в возможность захвата единоличной власти. Удачливый солдат-авантюрист мог, конечно, как показывала история дохристианского Рима, претендовать на императорский титул, но его претензии становились реалиями почти исключительно в годы безнадежной анархии, когда Империя принимала любую власть, лишь бы она несла некоторую надежду на политическую стабильность и порядок. Конечно, случай с Магненцием не вписывался в эту ситуацию.

Кроме того, даже при отсутствии закона о престолонаследии римское общество не могло так легко отвернуться от неписаных прав на престол сына св. Константина. И после смерти авторитет первого святого императора в государстве был невероятно высок, причем, не только у христиан, но и у язычников. Поэтому вскоре Магненций направил Констанцию послов, уговаривая того уладить дело миром и без долгих слов поделить Римскую империю на две части. Уже состав посольства не мог не вызвать сомнений в собственных силах у Констанция – возглавлял посольство эпарх преториев, то есть начальник гвардии Руфин, в него входил полководец Марцеллин, начальник сената Нунехий и некто Максим. Послы сообщали государю, что Магненций предлагает Констанцию первое достоинство в Римском государстве и желает выдать за него свою дочь, прося одновременно руку Констанции, сестры царя. Нунехий не без оснований напомнил Констанцию, что для того было бы крайне неосмотрительно начинать борьбу с Магненцием: утомленный многими битвами, он едва ли в состоянии противостоять узурпатору. В любом случае, гражданская война – слишком рискованное предприятие, чтобы так легко соглашаться на него. По словам современников, император был очень встревожен этими словами[237].

В принципе эти мирные условия объективно были небезвыгодны для василевса, над которым постоянно довлела угроза нападений Персии на восточные провинции. Но, по словам самого царя, ночью во сне ему явился покойный отец с трупом Константа на руках и потребовал отмщения невинно пролитой крови брата. Вопрос о войне для Констанция был решен[238].

Пока законный император собирал войско в поход и отыскивал возможных союзников, сенат Рима, уже обеспокоенный поведением Магненция, грабившего со своей армией все что можно и нельзя, назначил цезарем Запада некоего Непотиана (350) – сына сестры св. Константина Великого Евтропии (? – 350). Но, как выяснилось, одной принадлежности к славной семье оказалось явно недостаточно, если она не подкреплялась реальной силой. Участь Непотиана была печальна: всего через 3 месяца после своего назначения он потерпел поражение в битве с Магненцием и погиб; вместе с ним погибла и его мать.

Тогда уже сестра Констанция Елена выбрала нового кандидата на борьбу с узурпатором – «мужа почтенного» Бриталлиона, на соединение с которым спешил император Востока. Наверняка можно предположить, что выбор Бриталлиона свершился не без тайного участия царя, у которого явно было недостаточно войска для фронтального столкновения с тираном. Объединенные силы Констанция и Бриталлиона участвовали в сражении с Магненцием, и военное счастье улыбнулось законному наследнику св. Константина[239].

Узурпатор бежал в Италию, где собрал дополнительные войска и 28 сентября 352 г. дал генеральный бой Констанцию и Бриталлиону близ города Мурс, на реке Дунай, что располагался на территории нынешней Словении. Здесь с двух сторон бились и полегли лучшие силы Римской империи. Битва была жестокой, военное счастье не раз меняло своего избранника, переходя от одной стороны к другой, наконец, войска Магненция дрогнули и побежали. Союзники одержали решительную победу.

В свете излагаемых событий нужно остановиться на одном эпизоде, ставшем причиной (хотя бы и субъективной) последующих гонений сторонников Никеи и лично св. Афанасия Великого. Непосредственно во время битвы василевс молился в расположенной неподалеку церкви Святых Мучеников. Напряжение царя было велико – эта битва должна была раз и навсегда поставить точку в вопросе о власти в Римском государстве. И в этот момент к нему явился с победным известием придворный арианский епископ Валент, радостно поздравивший императора со счастливым исходом сражения. На вопрос, откуда тот узнал о победе, епископ, не моргнув глазом, заявил, что лично Божий Ангел принес ему эту весть. Это, конечно, была откровенная ложь, доверчиво принятая потрясенным царем и предопределившая серьезные политические последствия. Убежденный на этом примере в праведности Валента и его единомышленников, Констанций отныне будет долгое время находиться под их влиянием в вопросах вероисповедания[240].

Но вернемся к политическим делам. Оставив свои разбитые войска, Магненций бежал в город Лугдун. Там, отдавая отчет в безнадежности своего положения, он умертвил сначала брата и мать, а потом окончил жизнь самоубийством. Его брат – цезарь Децентий (350—353) также покончил с собой, а правитель Галлии Сильван, поставленный на этот пост узурпатором, попал в руки солдат Констанция. Все враги были поражены, царь одержал полную победу. Триумфально вступив со своей супругой в Рим, император подтвердил собственные права на трон в речи перед сенаторами, а затем освободил от власти Бриталлиона, наградив того за труды и назначив правителем Прусы Вифинской[241]. С этого времени, как некогда и его отец, он принял бразды единоличного правления в свои руки.

Помимо военных действий с внутренними врагами, Констанцию пришлось решать проблему обороны восточных провинций от персов. Персидский царь Шапур II окружил сильную римскую крепость Нисибис, которую иные называют Антиохией Мингидонскою, лежащую на границе римских владений с персидскими. Епископом, блюстителем и комендантом этого города был Иаков, муж, «сиявший лучами апостольской благодати». Персидское войско осадило город, но без особого успеха. Простояв под ним 70 дней, построив множество осадных машин для обстрела стен, устроив валы и рвы, персы никак не могли взять город, хотя их армия была многочисленной, и в ней даже находились боевые слоны.

Генеральный штурм также не принес захватчикам успеха, и персы решили затопить город водами реки Мингидон, протекающей через него. Гибель осажденных казалась неминуемой, но каким-то образом они сумели предпринять встречные меры, и множество персидских воинов нашли свою смерть в водах той реки, на которую возлагали такие большие надежды. Правда, захватчикам удалось разрушить часть стены[242].

И все же Шапур надеялся взять крепость. Он на один день отложил ее занятие войсками, чтобы грязь высохла и река сделалась переходимою. Но на следующий день, приступив к городу со всем войском, он обнаружил, что стена с обеих сторон восстановлена. Выяснилось, что ночью укрепленные молитвами своего епископа и организованные им жители и легионеры восстановили стены. Персы вновь бросились на штурм, оказавшийся для них печальным – слонов римляне перебили, а ворвавшихся в крепость врагов поражали стрелами и мечами; погибло около 10 тысяч персов. В довершение всех бед начался страшный дождь с грозой, и персидские воины в страхе разбежались прочь. Взглянув на небо, Шапур II вдруг увидел на крепостной стене блистающего Ангела, а рядом с ним св. Константина Великого. Потрясенный перс велел тут же снять осаду, сжег все осадные орудия и удалился с войском, причем многие из его воинов погибли при отступлении от моровой язвы, так и не увидев своего отечества[243].

Следует сказать, что император недолго оставался единственным правителем Римской империи. Еще ранее, в 349 г., он вызвал из Каппадокии своего двоюродного брата Галла, а в 351 г. присвоил ему титул цезаря. Более того, как первый признак благосклонности к двоюродному брату, он присоединил к его имени собственное (и тот стал зваться Галл Констанций), после чего назначил своим соправителем и отправил в Антиохию, на которую в это время также напали персы.

Какие мотивы двигали им? Трудно ответить однозначно. Царь был пока еще бездетен (хотя в 352 г. женился на знатной македонянке Евсевии) и не мог не думать о продолжении династии, тем более что пример Магненция ясно показал – претенденты на пустующий или ослабевший трон всегда найдутся в избытке. Вполне вероятно также, что Констанций хотел в такой форме загладить свою косвенную вину перед Галлом и Юлианом за смерть их отца и, пусть задним числом, вернуть братьям права на престол. Наконец, можно допустить и то, что определенный дефицит кадров, особенно на военной службе после тяжелых военных кампаний и гражданских войн, вынудил Констанция довериться двоюродному брату. По-видимому, бездетный и уже сравнительно немолодой по меркам той эпохи император предполагал со временем передать всю власть в руки Галла, если тому будет благоволить успех.

Очевидно, Констанций доверял своему молодому родственнику (кто бы при иных обстоятельствах сам передал войска в руки потенциального врага?) и дал ему большую свободу действий, полагая, что военные будни и участие в гражданском управлении Сирией помогут тому приобрести необходимый для правителя опыт. В этом отношении Констанций не ошибся, но разочарование ждало его в другом.

Характеристика нового соправителя Римской империи была далеко не блестящей. Взойдя на престол прямо из ссылки, Галл не демонстрировал ни ума, ни прилежания. От природы нелюдимый и угрюмый, он с возрастом еще более ожесточил свои понятия, видимо, находясь под тягостным детским впечатлением казни отца и родственников (ему тогда было 12 лет), втайне желая восстановить то, что могло достаться ему в руки и без Констанция – единоличное царство. Жестокосердие Галла проявилось в казнях, которыми вскоре наполнилась жизнь Антиохии, и в употреблении во зло той власти, которая так неожиданно выпала ему. Город заполонили шпионы и доносчики, и сам правитель, переодевшись в простое платье, нередко с охотой играл эту не «царскую» роль.

«Проявляя все шире свой произвол, Галл стал невыносим для всех порядочных людей и, не зная удержу, терзал все области Востока, не давая пощады ни царским сановникам, ни городской знати, ни простым людям». Однажды он одним общим приговором отправил на казнь всех (!) членов Антиохийского сената, которые, как ему показалось, излишне резко отказали ему в удовлетворении требований об установлении фиксированных цен на продукты в преддверии голода. Они бы непременно погибли, если бы не Гонорат, комит Востока, запретивший казнь[244]. Вся Сирия пребывала в ужасе от действий молодого цезаря[245].

В это же время, в 354 г., сам император выступил из Арелата и направился в Валенцию, чтобы отразить алеманов, под руководством своих вождей Гундомара и Вадомария опустошавших Галлию. Врагов было множество, но Констанций предпринял удачный маневр, приведший к тому, что вскоре оба варвара, практически окруженные, запросили мира. Император созвал войско на сходку и в присутствии высших сановников обратился к легионерам с речью, в которой предложил заключить мирный договор. Царь отмечал, что как полководец он обязан думать о солдатском благополучии и благе государства, поэтому «его нравственный долг – неукоснительно пользоваться всем, что посылает благое Провидение». Говоря о себе, Констанций заметил, что, как миролюбивый государь он полагает неправильным превозноситься при удаче. «Не трусости, но умеренности и человечности будет приписано, верьте мне, это зрелое и обдуманное решение». Войско поддержало своего царя, мир был заключен без сражения, и император вернулся на зимние квартиры в Медиолан[246].

Но и Галл демонстрировал в военном деле неплохие способности. Молодой август удачно справился с поставленной задачей по обороне провинции от персов, но, желая использовать военный успех в личных целях, организовал заговор против царя. Амбициозный цезарь был озабочен только одной мыслью – как провозгласить себя императором. Констанций, до которого систематически доходили отрывочные сведения об этих намерениях, писал соправителю письма, убеждая того совместно действовать на благо государства. Но Галл вел себя совершенно как единоличный властитель. Впрочем, польщенный письмами императора, он решил выехать к нему для оказания помощи от варварских набегов. Это был не единственный мотив действий – по дороге мятежник надеялся привлечь на свою сторону новые легионы[247].

К счастью для Констанция, некий Домециан своевременно сообщил императору о готовящемся тайном заговоре, хотя и был после этого убит сподвижниками Галла. Царь, делая вид, будто ни о чем не подозревает, в декабре 354 г. приказал доставить Галла Констанция к себе в ставку на остров Фаламон и после дознания, когда вина молодого соправителя полностью подтвердилась, велел его умертвить. Молодой цезарь окончил свою жизнь на 29‑м году.

В таких ситуациях участь родного брата мятежника считалась автоматически предрешенной. Но юного Юлиана спасла любимая жена Констанция царица Евсевия. Она уговорила василевса пощадить молодого человека и отправила его в Афины подальше от мужниных глаз[248]. Впрочем, по мнению историков, отъезду Юлиана в столицу греческих философов в немалой степени способствовали придворные из язычников, втайне надеявшиеся на появление через короткое время на престоле нового императора, способного вернуть почитание старых римских культов.

Попутно в 354—355 гг. император удачно воевал с лентиензами – одним из германских племен, регулярно вторгавшимся в пограничные области Империи. Царь вместе с войском выступил в поход и на Канинских полях (территория нынешней Швейцарии) дал варварам сражение. Вначале удача была не на его стороне – конный авангард римлян попал в засаду и понес тяжелые потери, но затем подтянулись остальные части, и германцы были разбиты[249].

Между тем годы брали свое. Констанций был утомлен вечными военными походами и церковными нестроениями. Едва перешагнув 40‑летний рубеж, он уже считался правителем с большим стажем, и здоровье его, подорванное войной, было слабым: говорят, он болел редко, но всегда тяжело. Вопрос о наследнике престола вновь стал актуальным. Поскольку ни один из браков Констанция так и не принес ему желанного ребенка, он, по просьбе жены, вернул Юлиана из ссылки. Евсевия сумела внушить мужу мысль о благородстве и других достоинствах младшего родственника. После официальной встречи, где Юлиан поклялся ничего не замышлять против старшего брата и императора, Констанций наделил его титулом цезаря и направил в Галлию, женив на своей сестре Елене[250].

По этому торжественному случаю в Милане, где находилась царская резиденция, состоялась торжественная церемония. Взяв 24‑летнего Юлиана за руку, император поднялся с ним на высокий подиум, где, обращаясь к войскам, произнес речь с просьбой поддержать молодого цезаря[251]. «Я хочу предоставить власть цезаря Юлиану, – говорил император солдатам, – моему, как вы знаете, двоюродному брату; его скромность, делающая его столь же дорогим мне, как и мое с ним родство, стяжали ему признание, и в нем виден молодой человек выдающейся энергии»[252].

Можно сколь угодно долго говорить о подозрительности Констанция и придворных хитростях, где за красивыми словами зачастую скрывались совсем иные намерения. Но кто скажет, что в данном случае царь был неискренним? Обратившись к Юлиану, он сказал: «Ты получил, мой возлюбленный брат, во цвете своей юности блистательнейшее отличие твоего рода. Я признаю в этом приумножение блеска моей собственной славы: то, что я справедливо предоставляю моему знатному родственнику верховную власть, более возвеличивает меня, нежели то, что я сам обладаю этой властью. Итак, раздели со мной опасности и труды, прими на себя управление и охрану Галлии и постарайся всяческими добрыми деяниями облегчить тяжелое положение этих областей. Спеши, чтобы ревностной заботой отстоять доверенный тебе самим отечеством пост! (выделено мной. – А. В.)»[253]. Высокие и благородные слова! Казалось бы, о чем еще Юлиан мог мечтать? Однако мысли молодого правителя уже были далеко впереди: как и его казненный брат, он мечтал о царстве, не слишком задумываясь о признательности по отношению к Констанцию.

Впрочем, его назначение состоялось вовремя – сарматы уже давно забыли о существовании дунайской границы и свободно вторгались на римские земли; франки оккупировали галльские провинции. Дикие исавры многочисленными отрядами спускались с гор, опустошая все вокруг Селевкии, а персы вновь напали на земли Азии. Молодой царь и соправитель Констанция удачно оборонялся от франков, попутно разгромив некоего Сильвана – одного из мятежных генералов, пытавшегося «по случаю» примерить на себя царскую диадему. Близ города Аргентората в 357 г. Юлиан разбил заметно превосходящие его силы германцев, проявив храбрость и талант полководца[254]. А в 358 г. цезарь внезапно напал на хамавов, разгромив их в кратких, но ожесточенных боях, и гарантировал мир, обязав варваров принять над собой его власть[255].

В это время Констанций пребывал в Риме, заботясь об охране Рейнской границы и разрешая церковные вопросы. Наконец, известия о нападении варваров на Иллирию заставили его выступить с войском на Восток. Переправившись через Дунай, император наголову разбивал поочередно все неприятельские войска, встречавшиеся ему на пути. Затем он проник на земли сарматов и только тогда принял мир от варваров, когда они вернули из плена всех римских подданных и передали в руки царя заложников из своих знатных семей[256].

После этого император двинулся на земли квадов, которые также запросили мира[257]. Вслед за ними были покорены племена амицензов и лимигантов. По окончании войны царь с триумфом вернулся в Сирмий, а войска разошлись по местам своего расквартирования. Если до этого о Констанции говорили, будто ему везет только в междоусобных войнах, а во внешних его преследовали поражения, то теперь никто не мог уже упрекнуть царя в отсутствии полководческого таланта и воинской удачи.

Едва усмирив варваров, Констанций был вынужден вновь столкнуться с восточной угрозой. Персидский царь Шапур II потребовал от него возврата Армении и Месопотамии, полагая, будто Рим владеет ими незаконно. К сожалению, эти амбиции возникли не без помощи некоторых царских чиновников, переметнувшихся на сторону персов. Констанций отверг ультиматум, в ответном письме напомнив Шапуру тот общеизвестный факт, что «хотя римлянам и случалось иногда терпеть поражения, окончательный исход войн почти всегда для них успешен». Началась война, и многочисленная персидская армия во главе с самим Шапуром в 359 г. вторглась в истощенные и беззащитные восточные провинции.

На счастье римлян, проезжая мимо некогда не покорившейся ему крепости Амиды, Шапур II решил испытать, не наведет ли его личное присутствие такой страх на гарнизон, что тот сдастся без осады. Но в ответ легионеры из гарнизонного отряда открыли стрельбу из луков, и одна из стрел сбила корону с головы Шапура II. Разгневанный Персидский царь уже не желал внимать советам перебежчиков и своих военачальников – он решил взять город штурмом. На беду царя, на следующий день его сын и наследник был убит римским дротиком, когда высказывал требования осажденным о сдаче города. Обезумевший от горя отец поклялся на похоронах сына снести крепость с лица земли. Началась длительная осада.

Что бы ни писали о римской армии времен Констанция, она еще сохранила в себе старый дух непобедимых легионов. Защитники Амиды выдержали все испытания, и крепость была взята исключительно вследствие предательства дезертира, показавшего персам потайной ход. Город совершенно уничтожили, но и персы потеряли свыше 30 тыс. воинов – весь цвет персидской армии[258]. Шапуру II пришлось сворачивать военные действия.

На Западе дела также шли успешно. Юлиан демонстрировал высокую силу духа и прирожденное умение командовать войсками. Вместе со своим близким другом офицером Саллюстием он успешно организовал оборону западных провинций от алеманов и под нынешним Страсбургом наголову разбил германцев при незначительных собственных потерях. Затем не менее эффектно армия Юлиана разгромила франков, экстренно запросивших после этого мира[259].

В этом же 359 г. внезапно взбунтовались усмиренные ранее сарматы-лимиганты. Находившийся в Сирмии Констанций вновь собрал войска и направился на войну. Обстоятельства допускали возможность заключить мир без сражений, поэтому царь велел организовать ему встречу с вождями варваров, во время которой подвергся большой опасности. Прибывшие вместе с вождями варваров вражеские воины внезапно проявили недружеские намерения и набросились на телохранителей императора, которому удалось спастись лишь ценой гибели своих близких друзей. Узнав об опасности, которой подвергся любимый полководец, находившиеся неподалеку легионеры набросились на сарматов и разгромили их. Удовлетворенный тем, что ему удалось усмирить бунтовщиков, Констанций вернулся в Сирмий, а оттуда отбыл в Константинополь. Он хотел восстановить силы после потерь при Амиде и усилить восточную границу[260].

Но в это время внезапно возник новый мятеж. Нуждающийся на Востоке в подкреплениях, Констанций приказал Юлиану прислать в качестве резерва четыре лучших легиона Западной армии: Кельтский, Петулянтский, Батавский и Герулльский, а также по 300 отборных воинов из остальных легионов, оставшихся в Галлии[261]. И тогда Юлиан, ссылаясь на опасности, якобы грозившие его жизни, аккуратно поднял мятеж. Возможно, его опасения были небезосновательны – при дворе царя его заглазно называли «козлом» за длинную бороду и осыпали насмешками. Кроме того, желая поддержать престиж власти, Констанций фактически присвоил себе некоторые победы своего молодого брата и вообще проявлял очевидную ревность к его воинской славе.

Внешне Юлиан ничем не проявил своего недовольства, но втайне распространил среди своих солдат прокламацию, где Констанций изображался в самом ужасном свете. Легионеров побуждали восстать против жестокого и скупого императора (как им внушалось), и результат не замедлил сказаться. Собранные в Лютеции (нынешний Париж) для отправки на Восток легионы открыто отказались признавать Констанция своим императором и в 360 г. подняли по старому римскому обычаю Юлиана на щит[262]. В Римской империи возникло опасное и губительное двоевластие, грозящее гражданской войной.

В то время, когда происходили эти события, персы опять напали на восточные провинции. Шапур осадил сильную крепость Сингару, которую защищали два легиона. Римляне умело отражали многочисленные штурмы врага, но в конце концов город пал. Следом, также после очень ожесточенной битвы, пала не менее укрепленная и важная в стратегическом отношении крепость Безабду (ныне город Джезире-ибн-Умар). Бойня была ужасной – персы вырезали практически всех горожан. Обнадеженный успехами, Шапур II решил, что теперь ему по плечу любая крепость римлян. А не получивший подкреплений Констанций находился этой зимой в Константинополе, где запасался оружием, набирал новых рекрутов и обучал их воинским навыкам[263].

Там его и застало письмо Юлиана, в котором тот предлагал императору мирно разойтись между собой. Узурпатор объяснял, при каких обстоятельствах произошло объявление его императором. Он ссылался на то, что войско не желало состоять под управлением второстепенного командира, каким считало его (очевидная ложь – Юлиан уже являлся цезарем и имел все прерогативы римского полководца), но желало подчиняться только августу. Затем он аргументировал свой отказ от посылки войск Констанцию тем, что войско устало и неспособно воевать на Востоке, когда их собственным домам на Западе угрожает опасность, и в заключение предложил принять двоецарствие как факт. «Прими благожелательно справедливые условия, которые я предлагаю, и признай, что это будет на пользу как Римскому государству, так и нам самим, которые связаны между собой единством крови и высотой верховного сана»[264].

На самом деле, учитывая все нюансы статуса Констанция и Юлиана, молодой товарищ царя открыто заявлял претензии на единоличное правление, искусно обрамляя их в изысканные формы. Проще говоря, фактически он предлагал императору отказаться от царства. Говорят также, помимо этого открытого письма Юлиан передал еще одно, тайное, тон которого и содержание разительно отличались к худшему.

Царь принял послов Юлиана, выслушал, но долго не мог решиться, что делать: идти с войсками на персов или на цезаря, самопровозгласившего себя августом. Наконец, общегосударственные интересы и чувство долга взяли верх, и император отдал приказ войскам двинуться на персов. Послов Юлиана он отправил обратно с письмом, в котором советовал (хотя довольно жестко) самозванцу оставить высокомерные притязания и удовольствоваться званием цезаря. Констанций указал, что ни при каких обстоятельствах не согласится с фактом признания Юлиана царем, и предлагал тому задуматься о будущем своих родных, которым, по-видимому, могла угрожать опасность. Но Юлиан чувствовал себя довольно уверенно – за ним были проверенные легионеры, с которыми он неоднократно побеждал врагов. И, конечно же, легкомысленная молодость опьянялась блестящими перспективами, кружащими голову. Игнорируя угрозы Констанция, вернее, посчитав их искусственными, он уже составил план военных действий. В первую очередь цезарь обезопасил свой тыл, внезапно напав на франков и победив их без большого труда[265]. Затем Юлиан начал подготовку к походу против Констанция.

В это же время император спешно отправился в поход на персов. Призвав на помощь Армянского царя Аршака II (351—367), Констанций двинулся с войском к захваченному противником городу Безабде, который Шапур своевременно укрепил и снабдил сильным гарнизоном. Несколько раз римляне штурмовали крепость, персы несли колоссальные потери, но, к несчастью, осень внесла свои коррективы. Ввиду наступающей непогоды Констанций был вынужден снять осаду и вернуться в Антиохию на зимовку[266]. Здесь он женился на Фаустине, поскольку его любимая жена Евсевия незадолго перед этим умерла.

Во время выпавшего перемирия обе стороны – Юлиан и Констанций – накапливали силы, увы, далеко не равные. Констанций не мог игнорировать персидскую угрозу, но одновременно с этим очень опасался Юлиана, мощь которого росла. Направив к персам посольство с предложением перемирия, заручившись помощью Армянских и Иверийских царей, император рассчитывал совершить поход через Иллирик в Италию и захватить там Юлиана. Но сообщение о концентрации персидской армии у берегов Тигра помешало реализовать эту смелую стратегию. Царь немедленно стянул все лучшие силы на Восток и направился к Эдессе.

В результате все приграничные с западными провинциями территории оказались беззащитными перед Юлианом, и новоявленный август не замедлил воспользоваться выгодами своего положения. Он перешел с войском Истру и начал быстро занимать города, еще вчера находившиеся под властью Констанция. Нельзя, однако, сказать, что все крепости и воинские части легко соглашались принять власть молодого василевса. Например, два легиона из армии Констанция, которые Юлиан отправил на Запад для защиты от варваров, взбунтовались и уговаривали народ сохранять верность Констанцию[267].

Еще ничего не было ясно окончательно: войска, расквартированные на Востоке, перед которыми в Эдессе выступил император, горячо поддержали Констанция и признали его исключительные права на трон. Святой Григорий Богослов напрямую утверждал, что если бы кончина царя не предшествовала нашествию Юлиана, тот нашел бы свою погибель, вторгшись в римские земли[268]. Многие города также подтвердили свою верность законному государю. Примечательное событие случилось в самом Риме. Когда Юлиан, рассчитывавший заручиться поддержкой сената, направил ему письмо, в котором всячески поносил Констанция, высшая знать Римского государства проявила свое благородство и верность клятве общим возгласом: «Auctori tuo reverentiam rogamus» («Предлагаем с уважением говорить о своем благодетеле!») [269].

Император начал спешно наступать на Антиохию навстречу Юлиану, но 13 ноября (по другим данным, 3 ноября или даже 5 октября) 361 г. скончался от внезапно настигшей его лихорадки на 45‑м году жизни в Мопсункренах, в Килликии. По свидетельству историка Марцеллина (IV в.), находясь в твердой памяти, император перед тем, как испустить дух, назначил Юлиана своим преемником[270].

Конечно, много оснований для того, чтобы считать это известие явной выдумкой – видимо, служивший непосредственно у Юлиана Марцеллин стал невольной жертвой уловки нового императора, имевшей целью облагородить и легализовать свой приход к власти. И, не желая критически оценить эти слухи, историк просто переписал их в своем труде. Впрочем, возможно и иное – всегда ставивший благо государство на первое место, Констанций действительно мог в последние часы земной жизни сделать последний подвиг для своего отечества – признать власть Юлиана и положить конец начинающейся гражданской войне. Незадолго перед смертью, по примеру своего великого отца, он был крещен епископом Антиохии, ставленником евсевиан[271].

Набальзамированный труп императора положили в гроб, и военачальник Иовиан (будущий василевс) сопровождал его до самого Константинополя. По словам современников, народ толпами приветствовал тело почившего царя, отдавая ему последние почести. А войско, уже признавшее власть нового василевса, скорбя и сожалея о любимом императоре, потребовало от Юлиана отдать ему последние почести. Сняв с главы диадему, тот был вынужден при всей своей неохоте сопроводить тело в храм Святых Апостолов, где уже покоились благочестивые предшественники Констанция – по словам св. Григория Богослова, «священный род, удостоившийся почти равной чести с Апостолами»[272].

Глава 2. Тринитарные Соборы и церковная политика Констанция

Таковы краткие вехи жизненного пути детей св. Константина. Но их значение для судеб Римской империи и мира далеко не исчерпывается только государственными делами и военными подвигами. И Константин, и Констант, и особенно Констанций главным образом знамениты в связи с тринитарными спорами, захлестнувшими Церковь еще во времена жизни их отца и особенно жаркими в годы единоличного правления императора Констанция.

Принятый в 325 г. в Никее термин «омоусиос» («Единосущный») вызвал настоящую бурю на Востоке, который в целом не понял его и не принял. Может показаться странным, но авторитет Никейского Собора на Востоке держался в то время почти исключительно за счет личности равноапостольного императора, а его решения отнюдь не были реципированы всеми церквами. Сам св. Константин Великий был в большей степени озабочен внешним единством Церкви, чем богословским пониманием «Единосущия». Да и вряд ли он смог бы что-нибудь сделать большее – Церковь должна была сама выстрадать верное богословское понимание Личности Христа. А в те годы Восток начал погружаться во мрак расколов, вызванных богословскими поисками и нередко обрамлявшими их политическими интригами.

После своего поражения на Вселенском Соборе вожди умеренных ариан – епископы Евсевий Кесарийский и Феогност постарались восстановить свое положение при дворе равноапостольного царя. Видимая покорность, обнаруженная ими в ссылке, и раскаяние пред лицом василевса глубоко тронули св. Константина, по своему благородству нередко излишне доверчивого к людям. По словам древних историков, они имели величайшую силу и дерзновение перед императором, уважавшим их как людей, очень непростым путем обратившихся от неправославия к Православию[273]. Но в данном случае царь был обманут. Не покорность его державной воле, не послушание великому Собору и искреннее принятие Символа Веры, а месть за свои унижения и падения таили в своей душе придворные архипастыри.

По-своему Евсевий и Феогност действовали из самых лучших побуждений, глубоко уверенные в собственной богословской правоте. Но для победы своей партии они применили весь арсенал недостойных и даже мерзких способов, не гнушаясь ничем. Будучи епископами, они, не задумываясь, меняли политические пристрастия, если того, как они считали, требовали обстоятельства времени и благо Церкви. В нарушение традиций Евсевий Кесарийский не раз к своей выгоде перемещался с кафедры на кафедру, максимально используя близость к царям и свое положение при дворе. Вначале из Кесарии он перебрался в Никомидию, затем, незадолго перед смертью, в Константинополь.

После возвращения былого влияния Евсевий сплотил вокруг себя крепкую группу последователей, «евсевиан». Они не были ортодоксальными арианами, и их объединяло не столько учение Ария, сколько неприятие Никейского Символа. Вскоре к евсевианам примкнула большая группа других восточных епископов, которые не понимали Символ, считали его подозрительным и вообще мало соответствующим тому учению, которое они получили от Отцов Церкви[274]. Для них наиболее приемлемым результатом догматических споров было восстановление доникейского богословия. На всех последующих Соборах евсевиане будут играть первую роль, пользуясь поддержкой этой большой группы антиникейцев, в своем консерватизме не желавших менять что-либо из дошедших до них из древности богословских понятий.

Святой Константин считал Вселенский Собор в Никее лучшим делом своей жизни, и поэтому открыто выступать при нем против Символа было совершенно невозможно. Не имея возможности разгромить своих оппонентов на богословском поприще, Евсевий и иже с ним исподволь поставили своей целью дискредитировать идеологов Никеи. Евсевиане активно подключили к нейтрализации никейцев дворцовые круги, где их возможности были очень широки, и тайно запустили двигатель гигантской политической интриги.

Первым пал св. Евстафий, епископ Антиохийский, которого на Соборе в Антиохии ложно обвинили в ереси савеллианства. Поскольку же данное обвинение было совершенно нелепо и едва ли могло произвести должное впечатление на царя, евсевиане попутно выдумали, будто бы тот грубо оскорбил мать св. Константина, назвав ее наложницей (конкубиной), а не женой Констанция Хлора. Это являлось прямым оскорблением царского достоинства, и василевс уже не мог пройти мимо данного эпизода. Святому Константину представили необходимые «доказательства», царь поверил клевете, и св. Евстафий был сослан в Иллирию[275].

Второй жертвой стал Маркелл, епископ Анкирский. Обладая недюжинным и самостоятельным умом, Маркелл взялся за решение всех современных ему богословских вопросов. Он искренне принял Никейский Символ, так как тот не противоречил его собственным убеждениям, но, отстаивая чистоту Православия, по горячности допускал такие догматические вольности, что на Востоке его открыто упрекали в савеллианстве[276].

Не особенно задумываясь над последствиями своих слов, Маркелл довел дело до того, что, наконец, восточные архиереи признали его ересиархом и лишили епископской кафедры. Позднее, уже на II Вселенском Соборе, его учение было анафематствовано Церковью, что свидетельствует о наличии заблуждений и ошибок у всех сторон этого спора.

К сожалению, и никейцы не смогли объективно оценить создавшееся положение – враги Маркелла виделись им их собственными врагами, а он – невинным страдальцем за веру. Частично они были правы, но их требования вернуть Маркеллу кафедру оказались для консервативного Востока серьезным соблазном. Отныне все, кто поддерживал Маркелла, стали для антиникейцев еретиками. Маркелл направился за правдой в Рим и был ласково встречен папой, который на своем Соборе оправдал его, потребовав от восточных архипастырей отменить неправомерные, по мнению понтифика, приговоры. Конечно, это еще более раскалило страсти и разъединило стороны.

Наконец, третьим и наиболее серьезным противником для евсевиан стал св. Афанасий Великий. Устранить св. Афанасия с Александрийской кафедры, лишить его поддержки египетских епископов, унизить в глазах царя было основной задачей Евсевия. Через некоторое время она оказалась выполненной – вследствие упорных наговоров царю св. Афанасий казался единственной персоной, из-за которой стал невозможным мир в Церкви. По приказу святого императора св. Афанасий был сослан, а его кафедру занял ставленник Евсевия.

С большим трудом, используя все допустимые и недопустимые в борьбе способы, Евсевий добился своей цели и, наконец, смог вздохнуть с облегчением – все наиболее последовательные и сознательные защитники Никеи были лишены своих кафедр, сосланы или анафематствованы. Политически он одержал полную победу. А после смерти св. Константина Евсевий предвкушал сладость победы уже и на богословском поприще. Заметим, что успехи евсевиан пришлись на время повсеместного возвращения ранее сосланных последователей Ария из ссылок, и новый епископ Константинополя мог с полным правом считать, что вскоре все епархии Востока будут заняты его ставленниками. В этом случае, по его мнению, никейские «новшества» будут окончательно забыты, и мир воцарится в Церкви. По-видимому, сам Евсевий очень хотел выступить в качестве того мессии, который останется в памяти всех христиан как спаситель истинного Православия.

Но тут на его пути неожиданно встали августы Константин и Констант, искренние сторонники Никеи и покровители св. Афанасия. И уже вскоре диспозиция меняется кардинально: никейцев повсеместно амнистировали и возвращали на ранее занимаемые ими кафедры. Возможно, решаясь вернуть обе партии в первоначальное положение, императоры надеялись на их мирное сосуществование, но это была иллюзия. Возвращаясь на свои кафедры, некоторые ссыльные епископы – никейцы, непримиримые в своем ригоризме, ранее оболганные сторонниками Евсевия, разрушали алтари, освященные арианами, и бросали собакам гостии (!). Смута, как это обыкновенно бывает, сопровождалась убийствами и пожарами со стороны рядовых верующих[277].

Кроме того, помимо догматических разногласий, остро встал вопрос о каноничности занятия кафедр теми и другими епископами. Лишившиеся кафедр архиереи (и ранее, и после восстановления в правах своих предшественников) требовали созыва Соборов для определения своей судьбы и защиты собственного доброго имени и епископского статуса. Те, кто занял после них вакантные кафедры, также не желали уступать их возвратившимся архипастырям. Один Поместный собор сталкивался с другим, обиженные лица апеллировали к императорам, а в некоторых случаях и к папе, как главе одной из самых авторитетных кафедр. Это тем более казалось естественным, что среди этих беспорядков только Запад во главе с Римским епископом хранил спокойствие и твердо стоял на никейских позициях.

Так, изгнанный со своей кафедры после смерти равноапостольного Константина св. Афанасий Великий прибыл в Рим к папе Юлию I (337—352), созвавшему Собор для рассмотрения апелляции святителя. Апостолик хотел выглядеть истинным судьей, и потому на Собор были приглашены евсевиане, но те отказались от участия и, более того, даже задержали папских легатов. «Восточные» срочно составили собственный «соборик» в Антиохии, на котором подготовили ответ на папское послание. Сам факт того, что папа удовлетворил ходатайство св. Афанасия о пересмотре его дела, писали они, уже предвосхищал результат суда. Юлия обвиняли в том, что он вносит раскол в Церковь, и поставили его перед выбором: «Вступай в общение или с нами, или с Афанасием и Маркеллом»[278].

Папа мешкал, не спеша с ответными шагами – в это время как раз решался вопрос о том, кому (Констанцию или Константу) отойдут итальянские владения. Уже тогда было понятно, что Констанций не осмелится идти против мнения покойного отца. И это предопределяло судьбу св. Афанасия. После того, как по смерти старшего брата Запад принял под свою власть Констант, папа, наконец, решился.

Поздней осенью или зимой 340 г. он открыл в Риме Собор из 50 епископов, включая св. Афанасия и других архипастырей, изгнанных из Фракии, Сирии, Малой Азии и Палестины. Святителю не составило большого труда оправдаться от возводимых на него обвинений. Да никто из присутствовавших лиц и не скрывал своего сочувствия ему. Все на Соборе дышало духом Никеи, сами заседания происходили в храме, настоятелем которого являлся пресвитер Вит (Витон) – папский легат в Никее. Тут же присутствовал второй легат на Никейском Соборе, пресвитер Викентий.

По окончании Собора папа Юлий направил евсевианам ответное письмо на их антиохийское послание. В нем понтифик не признавал никакой вины за собой по поводу самостоятельного созыва Собора, поскольку, во-первых, писал он, об этом его просили сами «восточные» делегаты; во-вторых, в связи с тем, что к нему поступили многочисленные жалобы от епископов, считавших себя незаконно отлученными от кафедр. На заявление евсевиан, будто пересмотр соборных решений других церквей Римом – дело неслыханное, Юлий напомнил, как Тирский собор 335 г. ввел в церковное общение лишенного иерейского сана Ария. Почему Рим не вправе принять на себя аналогичные полномочия, если Восток считал такие апелляции возможными? Наконец, Юлий напрямую указал, что нападки «восточных» на св. Афанасия имеют, по его мнению, своей целью обелить ариан[279].

Это был неприятный и «зажигательный» ответ – едва ли на Востоке оставалось много епископов, открыто и сознательно разделявших учение Ария, и им было очень неприятно, что в Риме их отождествляют с уже проклятыми Церковью еретиками. Более того, жесткая позиция Запада заставила евсевиан пойти на некоторые уступки и попытаться опять же соборно найти некоторое компромиссное решение по вопросам вероисповедания. Поскольку Антиохия уже давно считалась ставкой императора Констанция, сюда систематически, начиная с 339 г., съезжались группы архиереев со всего Востока для обсуждения злободневных тем. Евсевианам очень хотелось заполучить Констанция на свой Собор, наглядно продемонстрировав Риму, что на их стороне находится сын св. Константина, как и на стороне папы другой его сын – Констант. Очевидно, наличие в своих рядах такого союзника, как император, много добавляло уверенности сторонам. Поводом для приглашения Констанция в Антиохию было завершение постройки и освящение главного храма города, начатого еще при жизни его отца.

Летом 341 г., когда сам царь пожаловал в Антиохию, Собор получился наиболее представительным – сюда съехалось 97 епископов. Восточный император, так же как и его младший брат, не хотел раскола и желал восстановить церковный мир. Поэтому Констанций и Евсевий договорились заранее, что целью заседаний является не фронда с «западными», а тщательное изложение своей догматической позиции. «Восточные» рассчитывали если и не переубедить Запад в «ошибочности» его оценки Никейского Символа, то, по крайней мере, прекратить обвинения в свой адрес в арианстве, для подавляющего большинства отцов Собора уже пережитом и невостребованном.

С именем Антиохийского собора 341 г. связана серия из пяти догматических формул, противопоставленных Востоком Западу, и канонов, впоследствии рецепированных Церковью. Ошибочно называть этот Собор арианским или схизматическим – напротив, некоторые Римские папы называли его «Собором святых», да и сам папа Юлий в своем письме к собравшимся епископам обращается к ним как сослуживцам, именует их «возлюбленными братьями», приглашает к себе на Собор в качестве равноправных членов. Отметим также, что среди участников Собора были такие столпы Православия, как св. Иаков Низибийский, Павел Неокесарийский, Дианий Кесарийский и другие[280]. В целом, Антиохийский собор многое сделал для того, чтобы выразить невнятное для Востока «омоусиос» в осторожных и менее категоричных терминах восточной традиции[281].

Основной из пяти формул являлась вторая, в которой Сын признается «неотличимым образом сущности Отца», то есть тем же «Единосущным», хотя и в других выражениях[282]. Эта формула была отправлена Констанцием Константу в Галлию, где тот в это время вел войну с франками[283]. К сожалению, в отношении св. Афанасия Собор был непреклонен – его опять низложили (вернее, подтвердили прежние приговоры), а на Александрийскую кафедру поставили епископа Григория Каппадокийца (341—344; 346). Однако – важная деталь – св. Афанасий был осужден не за неправославие в евсевианском его понимании, а за нарушения канонической дисциплины, которые, по мнению отцов Собора, имели место при первоначальном поставлении его на Александрийскую кафедру.

Ситуация в церковном мире сложилась удивительная. Ортодоксальное арианство уже утратило свою актуальность, и в значительной степени страсти сторон разжигали некоторые не вполне удачные ригоризмы со стороны церковных партий как на Западе, так и на Востоке. Для Востока это был период «чревоношения православной троической доктрины», для Запада – увлечения и самолюбования своим твердым следованием Никее[284].

В отличие от «западных» антиникейская партия была далеко не однородной – Символ Веры расколол Церковь на несколько партий, число которых варьировалось в разные периоды времени. Первой была партия никейцев во главе со св. Афанасием и Римским папой Юлием. Влиятельная на Западе, она имела некоторое число сторонников на Востоке, особенно в Египте, где у св. Афанасия были крепкие позиции и друзья. Вторая партия состояла из консервативных восточных епископов, коих смущал термин «Единосущный», употребления которого, по их мнению, следовало избегать. Таковых архиереев, не принявших Никеи, но и не желавших предлагать что-либо в качестве альтернативной замены Символа, на Востоке было большинство. Для соединения с ними и одновременно для того, чтобы откреститься от упреков в арианстве, евсевиане прибегли к довольно удачной богословской уловке, заменив никейский термин «Единосущный» термином «подобносущий», за что получили название омиусиане. Они признавали практически все тезисы никейцев, единственно не соглашаясь с отождествлением сущности Отца и Сына. Среди них было много знаменитых богословов и столпов веры, о которых сам св. Афанасий говорил как о своих собратьях. К этой партии, которую вскоре возглавили епископы Василий Анкирский и Георгий Лаодикийский, вскоре принадлежало уже подавляющее большинство «восточных».

Наконец, третьей крупной партией были так называемые аномиане во главе с Аэцием, упорно и категорично отрицавшим какое-либо тождество Сына и Отца и утверждавшим, что Они во всем не подобны. Намного опережая свое время и задолго до некоторых вождей протестантизма, Аэций открыто отрицал церковные таинства и вообще высмеивал все то, что хоть отдаленно походило на аскетизм[285].

Существовала еще одна «полупартия» во главе с епископами Акакием Кесарийским (вождем будущей партии омиев, или акакиан) и Валентом, склоняющимися к ортодоксальному арианству. Близкие по своим воззрениям к Аэцию, они легко отказывались от него, когда того требовали, по их мнению, обстоятельства времени и места, и вновь возвращались к своим союзникам, если ничто им не угрожало. К сожалению, личное влияние Валента и Акакия на императора Констанция имело тяжелые последствия для судьбы богословского спора[286].

Между тем при всех внешних предпосылках для компромиссного церковного мира его достижение казалось маловероятным. Ожесточившись в долгих диспутах и взаимных проклятиях, главы противоборствующих партий искали непременно вселенского признания только своей формулировки в жесткой авторской редакции, игнорируя любые попытки для примирения. Споры противников привели к тому, что многие миряне, по словам современников, удерживались от крещения, видя такие жестокие нестроения в Церкви[287].

В этом отношении св. Афанасий Великий являлся своеобразным заложником ситуации. Если «восточные» терялись в предположениях, каким образом обвинить «западных», не раздражая богословскими тонкостями и своей догматической категоричностью императора, то легко было указать на св. Афанасия как лицо, отверженное Востоком, но принятое Западом. Для них это был, так сказать, классический пример игнорирования Римом соборной формы, так любимой равноапостольным Константином и Констанцием. Поэтому все, что говорил о вере св. Афанасий, уже изначально не принималось при дворе и среди восточных архиереев, как слова еретика и даже ересиарха. Напротив, понтифик автоматически отрицал восточные решения и догматику, поскольку их авторы посягали на имя и статус св. Афанасия, правоту которого подтвердил сам понтифик и Римский собор.

Это была настоящая богословская «каша», где все переплеталось в нюансах и взаимном подозрении, помноженном на искреннюю ревность о чистоте Православия. «Вся Церковь, – писал известный историк, – за исключением великих мужей в обществе православных и глав арианства, все прочее представляло подвижный, текучий элемент. Партии сближались, разъединялись, опять образовывались новые. Все представляло какой-то бурно стремящийся поток. Взгляды партий на своих друзей и недругов не были устойчивы. Кто считался другом своим для одних в известной партии, тот же считался недругом, волком, у других в той же партии»[288].

Положение обоих императоров в отношении к церковному спору глубоко различалось: если Констант на Западе имел стабильную поддержку Рима и практически всех «западных» епископов, то Констанций видел лишь множество активно и непримиримо борющихся между собой партий, нарушавших и церковный, и гражданский мир на Востоке. Над ними возвышалась фигура св. Афанасия – казалось, убери его, и партии непременно помирятся между собой и обретут столь желанное единоверие, но это было не так-то просто. Святитель скрывался от шпионов Констанция и Евсевия, а его имя страдальца за веру сохраняло за ним высочайший авторитет.

В условиях военного времени, когда войны с персами и варварами постоянно занимали царя, ситуация в Церкви оставляла мало шансов на оптимизм. Но и в таких нелегких для себя условиях Констанций первоначально удерживался от административного вмешательства в богословский спор. Все же в некоторый момент обстоятельства заставили действовать его гораздо жестче и решительнее.

После смерти Евсевия Кесарийского, занимавшего Константинопольскую кафедру с 339 по 341 г., архиепископом новой столицы вновь стал твердый никеец св. Павел I (337—339, 341—342, 346—350), первый раз взошедший на кафедру в 337 г. и изгнанный в 339 г., так как на одном из Соборов каноничность его избрания на кафедру была поставлена под сомнение. Сторонники и противники нового патриарха устроили настоящее побоище, жертвами которого стали многие верующие. Узнав об этом, император Констанций, находившийся на тот момент в Антиохии, послал Гермогена, своего чиновника во Фракии, в Константинополь для умиротворения города и изгнания св. Павла. Но по прибытии царского вельможи в столицу там разразился настоящий мятеж, Гермоген погиб, а его труп толпа волокла по улицам. Это был прямой вызов василевсу, и он принял его.

Само известие о приближении Констанция к городу повергло население в ужас. Плача и стеная, жители города встретили своего царя, вымаливая прощение. Вопреки паническим предположениям царь простил мятежников, назначив единственное наказание в виде уменьшения хлебного довольствия Константинополя; но ни один волос не упал с головы бунтовщиков. Впрочем, для разрешения сложившейся ситуации царь все же велел вновь отстранить от кафедры св. Павла, направив его в Сингару Месопотамскую, оттуда в Емезу и, наконец, в Кукуз, то есть фактически сослав.

Водворив тишину в Константинополе, император вернулся в Антиохию для организации похода на персов. Там в марте 342 г. его застало прошение Константа о восстановлении на кафедрах св. Афанасия и св. Павла, но Констанций не осмелился отменить решения Соборов, признавших неканоничным их назначение епископами Александрии и Константинополя. Тогда совместно с Римским папой Юлием и св. Осием Кордубским младший царственный брат просил Констанция созвать в Сердике (или Сардике, ныне Софии) новое вселенское собрание епископов. Там в 343 г. (по некоторым данным, в 342 г.) и произошел этот знаменательный Собор, не только не обеспечивший церковный мир, но и положивший начало еще более глубокого раскола[289].

После череды разрозненных, «односторонних» собраний Сардикский мог с полным правом претендовать на роль Вселенского. По мнению царей, он должен был выступить арбитром над Тирским, Римским и Антиохийским соборами. Сюда съехалось более 170 епископов, 90 из которых были «западными» и твердо придерживались «Единосущия». Однако 80 архипастырей приехало с Востока, и они стояли на признании единственно верной 2‑й Антиохийской формулы. Объективно, догматические разногласия между епископами не являлись непреодолимыми, но, к сожалению, мирному разрешению ситуации очень помешали излишние амбиции Рима и некоторых «западных» епископов.

Поскольку отцы Антиохийского собора 341 г. прямо не нападали на Никейский Символ, перед началом Сардикского собора Запад наполнился слухами, будто «восточные меняют веру», то есть отказываются от своей проарианской, как казалось «западным», позиции. Но, как уже говорилось, антиохийские отцы не были арианами и демонстрировали лишь свою озабоченность (хотя и ошибочную) тем, что в Никее было введено новшество, по их мнению, в пику церковному Преданию, грубо нарушающее его цельность. Они не собирались оправдываться в собственной вере и ждали объективного и равного рассмотрения взволновавшего их «Единосущия»[290]. Сказать, что они меняют веру, значит глубоко оскорбить их, нанести незабываемую обиду.

Возможно, сам того не желая, Рим пошел именно этим пагубным путем. Поскольку Римский собор 340 г. в глазах Запада и самого понтифика существенно возвысил Римского папу, у Юлия, видимо, сложилось превратное впечатление, будто Собор в Сердике должен лишь констатировать факт соглашения с его определениями. Рим принимал «восточных» собратьев, но с ощущением судьи, вынесшего оправдательный приговор подсудимому, или амнистировавшего его. Ни о каком перерешении дел ранее сосланных св. Афанасия и остальных епископов Юлий не хотел и слышать. Он упорно воображал, будто все «восточные» архиереи, явившиеся на Собор, суть «Евсеевы приверженцы» (хотя самого Евсевия к тому времени уже не было в живых), и что они отданы на суд «западным»[291].

Некорректность была продемонстрирована уже на первых заседаниях. В частности, без всякого согласования с «восточными» «западные» включили в качестве равноправных участников св. Афанасия и Маркелла, «забыв», что для «восточных» св. Афанасий не являлся епископом, а Маркелл был анафематствован.

Конечно, это кардинально меняло идеологию Собора. Если «восточные» епископы были приглашены для того, чтобы выработать некую «соборную конституцию», то первейшей задачей являлась вселенская ревизия спорных дел, к которым относились дела св. Афанасия Великого и Маркелла. Поэтому хотя бы ради проформы оба упомянутых лица не должны были появляться на заседаниях вплоть до их оправдания. Не так считали «западные». Они полагали возможным (поскольку такой прецедент уже был создан в Никее) ревизовать решение любого частного Собора – в принципе мысль верная, но «почему-то» направленная односторонне только против «восточных». Те были глубоко разочарованы тем, что уже изначально св. Осий Кордубский и Протоген Сардикский захватили ведение Собора в свои руки, считая себя совместно с «западными» епископами неким уполномоченным вселенским непогрешимым разумом[292].

Следовательно, делали вывод епископы Востока, дело заключалось уже не в существе догматического спора, а в том, кто первым встанет у руля соборной власти. Почему ее узурпировали «западные»? На этот естественный вопрос никакого ответа у Рима не нашлось. Но «восточные» в таком случае также могли при желании сказать, что если бы Собор возглавил кто-то из их среды, то они были бы вправе переоценить результаты Римского собора. Если Восток беспрекословно принял решения «западных» Соборов об анафематствовании Новата, Савелия и Валентина, то почему решения «восточных» Соборов отвергаются столь бесцеремонно? Таким образом, как они справедливо считали, грубо и цинично был нарушен принцип равенства епископов.

Ощутив на себе жесткую римскую авторитарность, столь непривычную (пока еще) для Востока, епископы из провинций, находившихся под властью Констанция, удалились в полном составе в расположенный неподалеку город Филиппополь, где организовали свой собственный Собор, на котором низложили девять лиц с римской стороны, включая папу Юлия, «родоначальника всякого зла». Оттуда они обратились с посланием ко всей Церкви, мотивируя свое решение тем, что папа Юлий «первый, вопреки церковным правилам, отверз двери общения осужденным и преступным и имел дерзость поддерживать Афанасия».

Самого св. Афанасия «восточные» опять осудили, но и на этот раз не за веру, а за те жестокости, которые, по их мнению, якобы имели место при водворении им своей власти в Египте. Понятно, что теперь для Востока св. Афанасий стал настоящим камнем преткновения – любое его оправдание помимо них выглядело бы прямым умалением их епископского сана и статуса соборов, осудивших его.

Наконец, для доказательства своей православности «филиппопольцы» сочли нужным опубликовать 4‑ю Антиохийскую формулу в пику тому оросу, который был принят «западными» в Сардике. К сожалению, обе богословские новации оказались по своему содержанию крайне неудачными. В частности, 4‑я формула гораздо в меньшей степени соотносилась с Никейским Символом Веры, чем 2‑я Антиохийская[293].

Оставшись одни, отцы Сардикского собора самостоятельно пересмотрели дела осужденных на Востоке епископов, всех оправдали и вдобавок осудили девять «восточных» архиереев, включая Стефана Антиохийского, Акакия Кесарийского, Георгия Лаодикийского, Валента Мурсийского и других вождей противных партий. Очевидно, что Георгий Лаодикийский объективно никак не мог быть отнесен к врагам никейцев и пал жертвой взаимных амбиций и недоразумений. В ходе обсуждения вопроса о вере св. Афанасий Великий безрезультатно пытался убедить остальных участников Сардикского собора не делать никаких новых вероопределений. Но недалекие «западные» архиереи не послушались его. Им казалось, что Никейский символ потому не принимается повсеместно, что слишком краток, и что первым рецептом в этом отношении является новое, расширительное толкование Символа Веры.

К сожалению, лекарство оказалось горше болезни. Новый орос, как отмечалось выше, составленный чуть ли не в пику «восточным», был столь нелеп и беспомощен с богословской точки зрения, что только подкреплял «восточных» в их самых худших подозрениях о маркеллианстве (и, следовательно, савеллианстве) Рима. Сардикское определение было столь же далеко от Никейской буквы и духа, как и 4‑я Антиохийская формула[294]. Стороны вновь зашли в тупик, раскол принял уже зловещие, совершенно непримиримые черты.

В довершение всех бед «западные» инициировали принятие на Соборе нескольких канонов, начисто перечеркнувших надежды «восточных» на равное рассмотрение спорных вопросов в будущем. В частности, 3‑й канон Сардикского собора гласит, что любой смещенный со своего престола епископ, считающий свое низвержение из сана несправедливым, вправе апеллировать из уважения к памяти апостола Петра к Римскому папе Юлию, а тот вправе либо ратифицировать приговор, либо собрать новый Собор для решения этого вопроса. Конечно, это – прямое указание на опротестование св. Афанасием Великим у папы решений Тирского и Антиохийского соборов и попытка придать этому прецеденту значение вселенского и общеобязательного правила.

В 4‑м каноне говорится: «Если какой-либо епископ будет низложен судом находящихся в соседстве епископов (вновь откровенный намек на дело св. Афанасия. – А. В.) и объявит, что он предоставляет себе право оправдания, то на его кафедру не определять другого прежде, чем Римский епископ рассмотрит дело и произнесет о нем свое определение». Очевидно, что это правило также целиком и полностью было обусловлено желанием обеспечить права св. Афанасия Великого на Александрийскую кафедру. Но и оно, возведенное из рядового прецедента в общую норму, перекраивало все представления современников о строении Церкви и равенстве епископов.

Помимо этого, согласно 5‑му канону, вакантный епископский пост не мог быть занят без согласования с Римом, а папа в случае апелляции к нему вправе возобновить разбирательство с участием епископов ближайших провинций или прислать своих делегатов с полномочиями рассматривать этот вопрос с участием соседних архипастырей. Понятно, что столь новационные нормы совершенно исключали возможность для всех остальных архипастырей и даже Поместных церквей вынести собственное суждение по каким-либо вопросам помимо Рима.

После окончания параллельных Соборов епископы разъехались по своим епархиям, и волна раскола залила провинции Римской империи. В Андрианополе, куда вернулся солидарный с Римом епископ Лукий, вспыхнул мятеж, и император, дабы прекратить его, казнил десятерых организаторов, а самого епископа направил в ссылку. Аналогичная картина развернулась и в Анкире. В Антиохию на Пасху прибыли два епископа – Винцент Капуанский и Евфрат Кельнский с просьбой к Констанцию и Антиохийскому архиерею Стефану (341—345) о реабилитации ранее изгнанных епископов. Но Стефан, ненавидевший «западных», решил устроить им коварную и совершенно возмутительную провокацию – скомпрометировать Винцента и Евфрата ссылкой на их постыдную связь с одной подговоренной куртизанкой. К счастью, интрига не удалась, и сам Стефан пал жертвой собственной низости. Поступок Стефана многое изменил в симпатиях Констанция. Возмущенный его действиями, он потребовал лишения интригана священнического сана и на его место назначил епископом Леонтия (345—357), который вплоть до своей смерти вел примиряющую политику.

Констанций приказал прекратить гонения в Александрии на сторонников св. Афанасия Великого и сам обратился с письмом к святителю, приглашая того вернуться на кафедру. Вначале св. Афанасий несколько недоверчиво отнесся к этому посланию, но, наконец, согласился и прибыл в свой город, где его радостно встретили 21 октября 346 г. верные поклонники. Почти все египетские епископы собрались, чтобы приветствовать его, а некоторые вышли встречать за 100 км от города. Был возвращен из ссылки также Павел Константинопольский и Маркелл Анкирский; правда, последнему не удалось вернуть кафедру из-за народных волнений. Вожди ариан Валент и Урсакий, чувствуя перемену в настроениях императора, поспешили принести раскаяние. На короткое время в Церкви настал «дивный и глубокий мир»[295].

Так в целом благодаря усилиям царственных братьев церковные партии еще удавалось сдерживать. Ни Констант, ни Констанций не желали гражданской войны, к которой все шло как следствие положения дел в Церкви, и проявляли готовность идти на взаимный компромисс.

Вслед за этим восточный василевс назначил новый Собор в Антиохии, состоявшийся в 344 г. На нем была составлена очередная формула Символа Веры, названная 5‑й Антиохийской или «многостраничным изложением». Редакция этого Символа, направленного вроде бы против Сардикского собора, начинается евсевианским исповеданием веры, но выходит за его границы. На упреки Запада, будто «восточные» учат о трех отдельных богах, авторы формулы отвечают, что действительно признают Отца, Сына и Святого Духа как трех самостоятельно существующих Лиц, но не отлучают Сына от Отца. Они исповедуют единое достоинство Бога и объявляют, согласно со св. Афанасием, Сына во всем подобным Отцу[296].

С этим исповеданием «восточные» направили на Запад своих епископов-послов, и те не были отвергнуты. Это стало хорошим знаком для начала воссоединения церквей, но, к сожалению, еще далеко не конечной точкой в затянувшейся вражде. Минуты церковного перемирия сменялись часами откровенного противостояния, на которые остро откликалась государственная политика. Когда в 345 г. Констант и Констанций традиционно «переизбрались» консулами, Констанций не был принят в этом статусе на Западе – очевидно, здесь не обошлось без влияния церковных кругов Рима[297]. Состояние едва удерживаемого мира между Востоком и Западом продолжалось до 350 г., когда Констант погиб вследствие заговора Магненция.

Став единодержавным императором, Констанций вновь попытался наладить отношения двух противоборствующих сторон, но над ним довлели многие обстоятельства. Объективно он, находясь в состоянии войны с персами, крайне нуждался в мире именно на Востоке. А это было возможно только вследствие церковного мира – епископы к этому времени уже имели большую силу и влияние на гражданские круги в своих епархиях. Субъективно для него крайне тягостны были воспоминания о том унижении, которое он пережил от «западных» епископов по делам св. Афанасия. Кроме того, императора настолько раздражали бесконечные церковные споры и нестроения, повсеместно сопровождавшиеся мятежами, что он окончательно решил взять ситуацию в свои руки. Конечно, хотелось применить испытанное средство – Вселенский Собор, но он был невозможен в силу крайнего упорства в своем «староникействе» Запада и тех самодарованных прерогатив, которыми папа так оскорбил «восточных» епископов.

Желая максимально быстро примирить противоборствующие партии, царь принял на себя всю полноту власти в части церковного администрирования и даже признал себя «episcopus episcoporum» («епископ епископов»), а свой закон – высшим каноном; другой действенной альтернативы просто не нашлось. Но для мира и этого было мало: помимо обеспечения единства церковного управления, царю необходимо было опереться на такую богословскую позицию, которая могла бы максимально удовлетворить все стороны.

Первоначально император возлагал надежды на повсеместно принятое Востоком Антиохийское исповедание, которое его уговаривали чуть-чуть «подправить». К несчастью, авторами этих «поправок» стали старые ученики самого Ария – епископы Валент Мурзийский и Урзаций Сингидунский, хитростью снискавшие расположение царя. При их непосредственном участии в 351 г. была составлена 1‑я Сирмийская формула, где верх взяли старые арианские воззрения[298]. Но, к сожалению, эти хитрые и опытные интриганы смогли убедить царя, будто именно это данное вероопределение способно снискать расположение всех здравомыслящих епископов. Введенный в заблуждение василевс решил собрать очередной собор, способный придать Сирмийской формуле вселенское значение.

Казалось бы, Валент и Урзаций без труда доведут дело до полной победы. В 352 г. скончался давний покровитель св. Афанасия Римский папа Юлий, а его преемник папа Либерий (352—366), более уступчивый и мягкий по натуре, пытался найти некий компромисс для примирения Востока и Запада. Однако на Соборе 353 г. в Арле попытки добиться повсеместного признания Сирмийской формулы не увенчались успехом. Да, папские легаты сдались под давлением «восточных» и заочно осудили св. Афанасия как политического преступника, якобы участвовавшего в заговоре Магненция (очевидная ложь), но папа Либерий принципиально отказался признать соборное определение.

Но и на этот раз царь остался верен собственным убеждениям. Даже в качестве единовластного главы Церкви Констанций не собирался игнорировать соборную форму обсуждения вероисповедальных вопросов, при условии, конечно, совпадения соборного мнения с его собственным. После получения протеста папы Либерия на решения Арльского собора Констанций предпринял еще одну попытку примирить Запад и Восток. В 355 г. он назначил большой Собор в Медиолане (Милане), куда съехалось свыше 300 епископов[299]. Констанцию очень хотелось решить два принципиальных вопроса – установить единую формулу Символа и окончательно устранить св. Афанасия со своего пути. Святитель в глазах императора стал уже «притчей во языцех», и он искренне полагал, будто только личность и деятельность этого непримиримого никейца препятствуют воссоединению противников. Конечно, уверенность василевса в негативной роли св. Афанасия усиленно поддерживала арианская партия, состоящая при дворе.

Увы, и Медиоланский собор не принес утешения. Уже его начало сопровождалось скандалами и наглядно продемонстрировало стремление епископа Валента навязать всем присутствовавшим свою волю. Заседания пришлось переносить во дворец императора, где тот тайно присутствовал сам, скрываясь от глаз епископов за занавесом. Когда «западные» епископы в очередной раз попытались отстоять св. Афанасия, царь вышел из тайной комнаты и заявил: «Я сам обвиняю Афанасия. Ради меня вы должны верить Валенту». Собор покорился и подписал приговор св. Афанасию. Папе Либерию был направлен ультиматум и дано 3 дня на размышление; понтифик не выдержал и также подписал соборный орос. Этот период времени отличался от всех предыдущих особым накалом страстей и жестокостью по отношению ко всем, кто не был согласен с позицией императора и противился Валенту. Таким образом, благодаря принятым мерам внешне единство Церкви было восстановлено, Валент и Урзаций торжествовали, но это было ликование на час.

Как уже указывалось, «восточная» партия была далеко не однородна. Когда после 356 г. Валент попытался царским декретом установить новое вероопределение, его содержание испугало даже крайних «омиусиан» – настолько веяло от него духом Ария. В результате «восточная» партия стала быстро распадаться на различные группировки[300].

Последней каплей для наиболее упорствующих антиникейцев стало вероопределение откровенных ариан Евдоксия Германикийского и Аэция, поставленных в 357 г. в епископы усилиями арианской партии при дворе императора. Эти два мужа без всякого стеснения надсмехались над Сыном, кощунственно вышучивая Его Божество. Совместно с крайними арианами они в 358 г. собрали очередной Собор в Антиохии, где провозгласили свою формулу (2‑ю Сирмийскую) вероисповедания, в которой Сыну вообще не оказалось места[301].

Примечательно, что отношение самого императора Констанция ко 2‑й Сирмийской формуле было крайне негативным. Можно сказать категорично, что он сам не принимал никакого участия в ее составлении. А после того, как узнал об отрицательной позиции большинства епископов, его доверие к авторам формулы было окончательно подорванным[302].

Немедленно епископ Георгий Лаодикийский обратился с окружным посланием ко всем церквам, призывая спасти Православие от безбожников. Его горячо поддержал Василий, епископ Анкирский. Используя удачный повод – освящение нового храма в Анкире – Василий созвал 12 апреля 358 г. Собор из 12 епископов, где была предложена совершенно новая формула (3‑я Сирмийская формула), в которой Сын признавался подобным Отцу по сущности – это был конец неопределенности и начало догматического уточнения «Единосущности»[303].

Анкирский собор представляет собой результат победы лучшей части епископата для признания Никейского Символа. Самим фактом своего появления новое определение «подобный Отцу» уничтожило целый ряд недоразумений, мешавших Востоку принять орос Никейского Вселенского Собора. Анкирские отцы напрочь уничтожили подозрения о введении в Никее термина, не содержащегося в Писании и незнакомого народу[304].

Собор направил своих посланцев к императору, который с радостью принял его орос. Желая завершить излишне затянувшийся спор, раздирающий Церковь, Констанций предложил новое вероопределение на «епископский плебисцит» и даже отозвал свое согласие на назначение Евдоксия на Антиохийскую кафедру. Составлена была новая формула, в основе которой лежало Антиохийское определение 341 г. с дополнением «подобный по сущности», и царь потребовал от епископата либо подписать данную редакцию, либо удалиться с кафедр. Папа Либерий и св. Осия Кордуский подписались под ним, а более 70 упорствующих арианских епископов император сослал. Начались жалобы другой стороны на самоуправство новых фаворитов, и императору ничего не оставалось делать, как созывать новый Вселенский Собор в 359 г. в Никомидии.

Только император издал указ на этот счет, как в Никомидии произошло очень мощное землетрясение. По свидетельству современников, разрушение было страшным, погиб почти весь город. После ударов стихии некоторые граждане и дома еще имели шанс уцелеть, но огонь, свирепствовавший повсюду в течение 5 дней, истребил все, что могло гореть. Языческие жрецы тут же использовали этот повод для того, чтобы упрекнуть христиан в незаконном служении новому Богу взамен «старых», отеческих[305].

Начались поиски нового места для съезда епископов; предложили созвать Собор в Никее, но упорствующие ариане не желали даже слышать столь неприятное для них слово. И тут у кого-то возникла новая и совершенно безумная идея созвать «западных» и «восточных» епископов на один Собор, но так, чтобы они заседали раздельно. К несчастью, император поддержал ее, теша себя надеждой на то, что таким способом легче будет достигнуть согласия. Восток направил своих представителей в Селевкию Исаврийскую, а Запад – в Ариминиум (современный город Римини в Италии).

Царю уже надоело ждать, когда два лагеря сформулируют что-либо приемлемое для Церкви, поэтому он согласился с предложением заранее подготовить им некое новое определение. Таковым стала разработанная Марком Аретузским так называемая 4‑я Сирмийская формула (или «Датированная вера»), утвержденная 22 мая 359 г. императором и отправленная в Ариминиум, где уже собралось около 400 епископов. Можно категорично утверждать, что совещание, на котором писалась эта формула, проходило непосредственно в присутствии императора. Более того, в преамбуле этой формулы прямо говорится: «Изложена Кафолическая вера в присутствии государя нашего благочестивейшего и победоносного василевса Констанция Августа, вечно, досточтимого…» и далее по тексту.

Эта формула обладала многими достоинствами: она признала «единого единородного Сына Божия прежде всех век, прежде всякого умопредставляемого времени, прежде всякой умопостигаемой сущности, бесстрастного, рожденного от Бога – Сына, Которым совершились веки и все пришло в бытие, рожденного же единородным от единственного Отца, Бога от Бога, подобного родившего Его Отцу по Писаниям Сына, рождения Которого никто не знает, разве только родивший Его Отец». Однако в ней, как и во 2‑й Сирмийской формуле, содержится категорический запрет на использование понятия «сущность», а также совершено отсутствует учение о единстве Бога Сына и Бога Отца.

Разумеется, Рим не удовлетворился такими половинчатыми, по его мнению, формулами. Он совершенно не хотел замечать того, что в ситуации, когда спорящие стороны старались уже максимально отойти от спорных аспектов и сформулировать хоть какое-то единомыслие, большего требовать от авторов 4‑й Сирмийской формулы было едва ли возможно[306].

Но все же отдельные претензии «западных» по редакции определения еще можно было бы смягчить, однако в дело вновь вмешались епископы Урзаций и Валент, доведшие спор до очередной крайности. Насильно заставив часть «западных» епископов подписаться под некоторыми сомнительными терминами, а других – обманув, вожди ариан «свернули» Собор; архиереи разъехались по домам[307].

Интриганам очень способствовало то обстоятельство, что, во-первых, император уехал на Дунай для привлечения готов в качестве союзников для войны с персами; а, во-вторых, подавляющее большинство епископов, не желая зависеть от местных властей, отказались от казенного содержания. Время шло, находившийся за сотни верст от места проведения Собора и ничего не ведавший об условиях содержания его участников царь не разрешал архипастырям покидать Аринимиум, а голод и отсутствие каких-либо средств делали свое дело. Вконец обессиленные епископы подписали подготовленный Урзацием и Валентом орос, представлявший собой лишь слегка улучшенную редакцию 4‑й Сирмийской формулы. Префект гвардии Тавр – безучастный свидетель, имевший от императора указание поддерживать порядок и обеспечить единодушие всех участников Собора, не вторгался в содержательную часть диспутов[308].

Но, несмотря на голод и лишения, небольшая группа епископов стоически не желала подписываться под арианскими формулами. Тогда Валент пошел на новую хитрость. Он категорически отказался от любых обвинений в свой адрес в арианстве и даже анафематствовал вождей старого арианства. После семимесячного заседания Собор наконец был закрыт, и Валент с Урзацием сообщили об этом императору[309].

Одновременно с этим в Селевкии состоялся Собор «восточных». Он начался 27 сентября 359 г. и продолжался, в отличие от своего западного собрата, всего несколько дней. Хотя большинство епископов (около 100 из 160 присутствовавших на Соборе) не являлись сторонниками ариан, главенствовал Акакий Кесарийский, на первом же заседании предложивший вообще отменить Никейский Символ. Но остальные отцы категорически возражали против этого. Полученная от императора «Датированная вера» с осуждением взглядов Акакия была ушатом холодной воды для него и его сторонников. В результате Акакий покинул Собор. Оставшиеся участники выполнили повеление царя, но когда их посольство явилось во дворец, там уже пребывали посланники от Акакия с жалобами на противоправные якобы действия остальных епископов. Ситуацию окончательно запутали послы от Ариминийского собора, заявившие о своем неприятии определений Селевкийского собора; фактически, не желая того, они поддержали Акакия.

Вновь наступил черед действовать императору Констанцию. Он самовластно собрал представителей от обоих Соборов (а что ему оставалось делать в этой ситуации?!) и в ходе переговоров, длившихся до поздней ночи, добился от них принятия одобренной Ариминским Собором так называемой Никской формулы.

Никская формула должна считаться догматическим определением и историческим завершением обоих – Ариминского и Селевкийского соборов. Едва ли могут быть сомнения в том, что основной задачей обоих Соборов являлось не формирование нового догматического учения, а достижение некоего консенсуса, которого так желал император[310]. При помощи беззастенчивых способов вся Церковь вновь была приведена к вероисповедальному согласию, но в результате победа не досталась никому из противников. Никская формула, признавшая Сына только подобным Отцу, но не детализировавшая, насколько и в чем, открыла двери новой партии омиев, состоявшей в большинстве своем из людей, не сведущих в богословии и попросту совершенно беспринципных.

«Веруем в единого и одного истинного Бога Отца Вседержителя, из которого все, и в единородного Сына Божия, который родился от Бога прежде всех веков и прежде всякого начала, и через которого произошло все, видимое и невидимое – веруем, что единородный родился один от одного Отца, Бог от Бога, подобный родившему Его Отцу (выделено мной. – А. В.)», – говорится в Никском Символе Веры[311].

Таким образом, вместо разрешения богословских проблем омии решили попросту их игнорировать. Но, как ни странно, такое положение дел устраивало многих, поскольку Никская редакция давала простор для творчества представителям самых разных группировок[312]. По крайней мере, ее подписали отец св. Григория Богослова епископ Григорий Старший и Дианий Кесарийский – друг и покровитель св. Василия Великого[313].

Новая ситуация вновь требовала срочного созыва Собора епископов, который по указу Констанция и собрался в конце 360 – начале 361 г. в Константинополе. Первоначально приехало около 50 епископов, но потом их число увеличилось до 72. Отцам была предложена для утверждения Никская формула, хотя и в чуть измененном виде, а также предлагалось запретить к употреблению слова «сущность» и «ипостась», как непонятные народу. Попутно был осужден (наконец-то!) давний придворный интриган епископ Аэций, которого обвинили во внесении смуты в Церковь, и император отправил его в ссылку. Помимо Аэция сосланы были также, хотя и по иным причинам, вожди омиусиан – Василий Анкирский, Евстафий Севастийский, Македоний Константинопольский, Кирилл Иерусалимский и другие[314]. Император разослал Никский символ всем епископам, угрожая отказникам низложением из сана и гневом царя[315]. Единство Церкви опять внешне было восстановлено, хотя и ненадолго.

Константинопольский собор завершил свою работу в феврале 361 г., а в ноябре, лежа уже на смертном одре, царь с ощущением выполненного долга вспоминал о перипетиях многолетней церковной смуты, которую он, как ему казалось, наконец-то преодолел. Увы, Констанций ошибался. В ситуации, сложившейся вследствие тринитарных споров в Церкви, никакая сила и власть не смогли бы привести к разрешению всех догматических и богословских противоречий.

Но для того чтобы сама Церковь «разрешилась от богословского бремени» своих искушений, нужно было сохранить ее единство, что и было обеспечено последовательной церковной политикой Констанция. Не являясь богословом по призванию, он предпринимал все для того, чтобы противники садились за стол переговоров и искали компромисса. И вполне возможно, что без этого принуждения общение церквей вообще бы прекратилось – это не кажется невероятным, если вспомнить ригоризм противников. Бесконечные и безрезультативные Соборы заставляли Церковь искать свою веру, мужать разумом, преодолевать сомнения и богословски формулировать истину. В те же минуты, когда такое общение становилось совершенно невозможным, являлся император, который требовал во имя исполнения своей воли признания той компромиссной формулы, на основе которой, как казалось, можно было восстановить единство Церкви. В этом как минимум заключается величайшая заслуга императора Констанция перед всем православным миром и Церковью.

Глава 3. Личность Констанция

Теперь самое время обратиться непосредственно к личности последнего сына св. Константина Великого и тем оценкам, которые он снискал после смерти. Надо прямо сказать: если судьба при жизни долго щадила последнего отпрыска великого императора Рима, то впоследствии его не пожалели историки. Констанция часто изображают недалеким, высокомерным человеком, страдающим манией величия, бесталанным правителем и неудачным полководцем, безнравственным женолюбом (!), неразборчивым в способах достижения своих целей, «зверем», гонителем православных и т.п. С «легкой» руки Э. Гиббона (1737—1794) полагают, будто правление его было возможным только путем создания целой армии шпионов и доносчиков. А главнейшим способом пополнения казны, как рассказывают, стало вымогательство средств у обеспеченных граждан[316]. Почему-то именно западные авторы считают, что царь являл собой образчик завистливой, слабой, тщеславной фигуры, полностью находившейся под контролем евнухов, женщин и близких епископов[317].

Но на самом деле пословица, будто «природа отдыхает на детях гениев», малопригодна для характеристики Констанция. Наверное, он не был гением, но занимает далеко не последнюю строчку в череде Византийских, а тем более европейских самодержцев. Возможно, в воинских успехах Констанций действительно уступал своему отцу – человеку, выигравшему все сражения без исключения. Однако в то же время Констанций имел и свои военные удачи, которые можно было бы привести в качестве положительного примера. В частности, он не без успеха противостоял персам – очень серьезному противнику, побеждал варваров и умело, быстро подавлял внутренние бунты, например Магненция. В персидских походах он неоднократно подвергал себя лишениям и опасности, за что пользовался уважением у солдат. Введя строгую дисциплину, проявив недюжинные организаторские способности, царь из деморализованной и самовольной массы создал мобильную и хорошо обеспеченную армию, наводившую страх на врагов[318].

Допустим, он не обладал такой политической мудростью, как св. Константин Великий, и не сумел вовремя ликвидировать следы своих ошибок, быстро становившихся известными. Но, в отличие от четырнадцати мирных последних лет правления равноапостольного императора, Констанций жил в бушующем мире варварских нашествий, вечных войн и внутренних заговоров. Оставшись один на один с многочисленными проблемами, не обладая авторитетом своего отца, имея вначале под рукой разлагающуюся армию, нередко стремящуюся дезертировать с поля боя, Констанций сделал все, что было в его силах. При нем в тяжелейших условиях Римская империя сохранила свою территориальную целостность и политическую стабильность. Царь провел административную реформу и привел в порядок юстицию. Финансы были, конечно, в плохом состоянии, что обуславливалось частыми войнами и многочисленными Соборами епископов, содержащихся на казенный счет, – очень затратное мероприятие.

Обстоятельства последних месяцев жизни Констанция заставляют сомневаться в тех оценках, где он изображается слабым правителем и высокомерным себялюбом. Когда на чаше весов оказалась гибель восточных провинций и восстановление единовластия, царь без долгих сомнений отправился в поход на персов, тем самым фактически предопределив судьбу императорской короны и буквально отдав ее в руки беззастенчивого конкурента. Не стесняемый ничем, не встречая на своем пути почти никаких воинских подразделений соперника, Юлиан беспрепятственно шел к Константинополю. Именно он, а не Констанций, совершенно забыл о своей обязанности охранять западные границы Римской империи от варваров.

Тезис о «кровавом режиме» Констанция также весьма слабо сочетается с многочисленными проявлениями верности, которые демонстрировали войска императору даже в условиях, когда его участь уже была предрешена. Между тем прагматичный и привычный к своим «свободам» Рим никогда не ощущал пиетета к неудачным полководцам и слабым императорам. Считалось, что все они должны быть достойными его славы и истории, и если даже в ходе нашествия Юлиана многие города не желали перейти под власть удачливого и молодого узурпатора, то, очевидно, еще и потому, что искренне любили Констанция и, в отличие от поздних историков, не считали его тираном. Хрестоматийный пример этому – обстоятельства проводов тела покойного царя жителями тех населенных пунктов, через которые его вез Иовиан, и знаки почтения, какие они выказывали уже покойному Констанцию.

Да и о какой тирании и тотальном шпионаже может идти речь, если царь лишь в исключительных случаях прибегал к уголовному преследованию своих врагов и мятежников, что далеко не характерно для римских обычаев тех времен? Конечно, Констанций был последователен в своих решениях и не вполне толерантен к тем, кого относил к разряду нарушителей царских распоряжений. Но как настоящий христианин, пусть еще и не крещенный, он был милостивым и терпеливым к недостаткам своих подданных.

Наверное, по сравнению со св. Константином Великим линия поведения императора по отношению к инакомыслящим епископам могла казаться несколько более жесткой или даже жестокой. Действительно, равноапостольный царь, как известно, очень скоро возвратил из ссылки практически всех сосланных им после Никеи арианствующих епископов и самого Ария. Он искренне полагал, будто священник, подписавшийся под Никейским оросом, тем самым окончательно принял ту сторону, какой симпатизировал сам василевс. Его сын в этом отношении был куда более осторожным и не склонным к легким выводам – он не ограничивался простыми письменными признаниями тех, кто придерживался иной точки зрения в вопросах веры. Хотя за преследования инакомыслящих василевса иногда называли «зверем», но объективно гонения на епископов, отвергавших царские указы (а это по римскому закону являлось преступлением, равно как и во все другие времена), очень редко заканчивались смертной казнью, что, вообще-то говоря, было не вполне закономерным итогом для столь негативной характеристики, какую дают царю.

Личное участие императора в догматическом споре исходило из его глубокого религиозного чувства и понимания всей важности одного из кардинальных вопросов христианского вероучения. Как искренний христианин, хотя еще и не крещенный, Констанций желал церковного мира, то есть проводил в полной мере политику своего отца. Уже св. Константин, убедившийся в том, что Восток не понял и не принял Никейского Символа, предпринимал меры по компромиссному разрешению тринитарного спора. Констанций также полагал единство Церкви альфой и омегой своей деятельности; это была для него самодостаточная цель. Но, находясь под влиянием Евсевия Кесарийского, воспитателя своего детства, Констанций понимал единство Церкви исключительно на основе антиникейского богословия. Кроме того, император не мог игнорировать тот факт, что подавляющее большинство епископата и мирян придерживаются антиникейских настроений[319].

Как и его великий отец, царственный сын искренне полагал, что истина открывается через Соборы епископов. Он также искренне полагал, что большинство епископов, соборно обсудивших догматические вопросы, ведомые Святым Духом, таинственно и промыслительно обладают свойством непогрешимости. К сожалению, они оба ошибались: сама по себе соборная форма не обладает столь высокими достоинствами – истина вообще не склонна ограничивать себя внешними формами. Тем не менее, последовательно реализуя эту идею в жизни, Констанций полагал, что просто нужно собрать необходимое большинство архиереев и найти ту догматическую формулу, которая устроила бы их.

Так, упрекая Римского папу Либерия за содействие св. Афанасию Великому, он, между прочим, сказал: «Приговор большинства епископов должен иметь свою силу. Ты один только стоишь за дружбу того нечестивца»[320]. По данной причине Констанций так «легко» метался от одного вероопределения к другому, не всегда отдавая отчет в том, что становится игрушкой в руках некоторых недобросовестных «богословов».

Но мог ли он оценить все те догматические тонкости, которые ставили в тупик или заставляли ошибаться даже столпов веры? Блестящий император, он был, как и подавляющее большинство верующих, посредственным богословом, обстоятельствами времени вынужденный скользить умом по поверхности Символа, не в силах совладать с теми задачами, которые оказались по плечу лишь таким отцам Церкви, как св. Афанасий, св. Григорий Богослов и св. Василий Великий.

Достаточно было Евдоксию, Аэцию, Валенту или Акакию убедить его в том, что большинство епископата придерживается какой-то конкретной редакции, как император, отчаявшийся обеспечить мир Церкви, шел на все, чтобы обязать остальных присоединиться к ней. В принципе такая позиция не столь легкомысленна и неверна, как это иногда кажется: искренне веря, что «врата адовы не одолеют» Церкви, он чистосердечно полагал, будто при обеспечении единства Церкви истина сама пробьет себе дорогу, а Господь даст епископам сил и разумения для словесного определения Своего Лица. В конце концов именно так и произошло.

В годы правления Юлиана, когда над Церковью нависли давно уже забытые угрозы гонения и физического уничтожения, архипастыри, словно прозрев, отставили взаимные упреки и покончили с расколом, 50 лет терзавшим тело Церкви. Чтобы приобрести новое качество, нужно было потерять и оценить все то, что имела Церковь при православных императорах.

Впрочем, по довольно многочисленным свидетельствам, Констанций занимал богословскую позицию, близкую к взглядам своего святого отца и братьев. В качестве примера можно привести его послание антиохийцам, в котором император напрямую признавал Сына подобным Отцу по сущности. Другое дело, что его официальная позиция во многом, как указывалось выше, ориентировалась на политические реалии и соответствующим образом корректировалась под соборные прения[321].

Помимо попыток решения главнейшей задачи своего царствования – преодоления раскола, Констанций очень многое сделал для Церкви в своей обычной деятельности. Став единоличным самодержцем, вторя отцу, он покровительствовал ей и значительно расширил иммунитет духовенства, причем установил exemption от светского суда. Продолжая теснить язычество, Констанций ввел смертную казнь для похитителей женщин и дев, посвятивших себя Богу. Посетив Рим, император велел вынести из здания сената священный для язычников-римлян алтарь Победы[322].

Стало уже привычным приводить слова Констанция, сказанные им от отчаяния епископам: «Мое слово – для вас канон!» – с чем традиционно связывают цезаропапистские настроения императора. Но как соотнести эту оценку с тем фактом, что лично царь инициировал Карфагенский собор в 346 г., два Собора в Милане – в 347 и 355 гг., два Сирмийских и один Анкирский собор в 349 и 351 гг., Ариминский в 359 г., Селевкийский в 351г. и Константинопольский в 360 г. для восстановления единства Церкви и установления единой догматической формулы?

Лично (опять же) безусловно скромный во внешних проявлениях своей власти, царь не из самолюбия принимал бразды церковного правления в свои руки. Помимо явственного раскола Церкви, когда не только Запад противостоял Востоку, но и в восточных провинциях епископы и Соборы постоянно анафематствовали друг друга, только внешняя сила могла хоть как-то сохранить саму возможность общецерковного общения и обсуждения догматического вопроса о Лице Христа. Такой силой мог быть и стал только сам император, никаких общепризнанных авторитетов из числа клириков в то время просто не существовало.

Можно сказать, что нередко царь в буквальном смысле слова оказывался одиноким, а вокруг него роились заговорщики, интриганы, карьеристы от клира. Увы, нравственный уровень епископата к тому времени уже не был так высок, как в первые столетия существования Христовой Церкви, и сам император прекрасно отдавал себе в этом отчет. Так, опровергая в 358 или 359 г. слухи о том, что недавно сосланный им епископ Евдоксий является его ставленником, император пишет: «Евдоксий пришел не от нас, пусть так не думают, мы далеки от этого. А кто, кроме сего, вдается еще в подобные софизмы, тот, очевидно глумится над Всевышним. Да и отчего по собственной воле удержатся те, которые, ища власти, проходят города́, перебегают из одного в другой, как бродяги, и влекомые жаждой к большему, проникают во всякое убежище. Между ними, говорят, есть пройдохи и софисты, которых и наименовать неприлично: это племя злое и нечестивейшее (выделено мной. – А. В.). Скопище их вам и самим хорошо известно»[323].

Эти слова кажутся горьким преувеличением, но св. Афанасий, св. Григорий Богослов и св. Василий Великий приводят на этот счет эпитеты, куда более жесткие, чем оценки царя. В таких условиях действительно только слово императора имело шанс стать каноном для всех; слова многочисленных Соборов и епископов тонули во всеобщей сумятице, недоверии и недопонимании.

Полагают, что его тайная служба функционировала очень эффективно; но, кстати сказать, таковой она была уже при св. Константине Великом. А каким иным образом царь мог обеспечить собственную безопасность, если само царствование его уже изначально было под вопросом, а позднее в результате заговора погиб младший брат? Мог ли он легкомысленно отвергать традиционные средства охранения власти, если приближенные им люди, включая близких родственников, не раз предавали своего благодетеля? Кстати сказать, едва ли все же деятельность агентов Констанция заслуживает столь высокой оценки, и уж, во всяком случае, едва ли его тайная служба была столь разветвленной и вездесущей. Достаточно напомнить, что она «проморгала» два крупных заговора. Один из них (Галла) едва не стоил царю жизни, а второй (Юлиана) лишил его державы. Как известно, его чиновники годами находились рядом с Юлианом и даже приезжали с инспекциями, но не заметили наличия у молодого и дерзкого царевича столь дальних мыслей.

Действительно, Констанций был не единожды женат, но, конечно же, не являлся сластолюбцем. Его первая жена приходилась родной дочерью дяди – казненного в начале царствования цезаря Юлиана, в чем нет ничего удивительного. Родственные связи всегда являлись лучшей гарантией верности в межличностных отношениях внутри династических домов. Следующей женой вдовца Констанция стала знаменитая и очень любимая им Евсевия, так же, как и первая жена царя, оказавшаяся бесплодной. Наконец, в 360 г. Констанций заключил третий брак с Максимой Фаустиной, видимо, надеясь на появление мужского потомства. Однако его мечтам не суждено было сбыться. Объективно эти примеры не дают оснований говорить о царе столь скабрезно, как это иногда позволяют себе делать публицисты.

Надо сказать, современники были куда более благосклонны к своему царю. Даже отличающийся ригоризмом в оценках отдельных персон историк Феофан Византиец очень сочувственно описывает личность и поступки Констанция, постоянно обращая внимание на его добрые дела. В частности, историк отмечал, что, находясь в Риме после победы над Магненцием, император подавал много милостыни бедным, и вообще уважал священников до самой смерти[324]. Следующая оценка Феофана еще более интересна: «Следовало назвать благочестивейшим царя, который, не совсем еще избавившись от языческих привычек, увлечен был, скорее по простоте, нежели с умыслом, в ересь происками ариан»[325].

Позицию Феофана вполне разделял и знаменитый епископ Феодорит Кирский (386—457). Он в очень мягких формах описывает поведение василевса, стараясь отметить его благородство и терпимость к мнению других людей. Особенно интересен в этом отношении приводимый им разговор августа со св. Афанасием, когда царь принял его сторону в вопросе о предоставлении отдельных храмов для православных в арианских епархиях, и наоборот[326].

Очень сдержанным изображается царь и в беседе с Римским папой Либерием, которого он уговаривал отречься от св. Афанасия Великого. Как и его святой отец, Констанций искренне полагал, что сила веры – в большинстве голосов, высказанных за то или иное определение. Вообще, Феодориту принадлежит очень точная и яркая характеристика религиозных воззрений Констанция: «Если Констанций, – писал он, – обманываемый управлявшими им людьми, и не принимал слова “Единосущный”, то, по крайней мере, искренно исповедовал его значение (выделено мной. – А. В.), потому что Бога-Слово называл Сыном, истинным рожденным от Отца прежде веков, и явно отвергал дерзавших называть Его тварию, а идолопоклонство воспрещал решительно»[327].

Вообще, для Феодорита Кирского характерны такие фразы, в которых речь идет о неприятных для православной партии действиях царя, как «поддавшись уговору ариан», «возбудив гнев царя» и т.п. Ссылаясь на административные действия царя против никейцев, историк неизменно приводит причины, вынуждающие василевса принять то или иное негативное для них решение. Он или обманут, или введен в заблуждение, но никак не ересиарх, сознательно борющийся с Церковью.

Пожалуй, если кто и имел моральное право упрекнуть императора Констанция, так это вечно гонимый им св. Афанасий Великий. Вот, в частности, как он оценивает роль императора в борьбе с православными епископами, которые подверглись гонениям: «Ибо написавшие с тем, чтобы концом их писания были изгнание и другие казни, могут ли быть не чужды христианам и не друзьями диаволу и его демонам, тем более, что богочестивейший Царь Констанций человеколюбив, а они против воли его разглашают (выделено мной. – А. В.), что хотят?»[328]

В известном послании самому императору Констанцию св. Афанасий Великий опять не желает верить в виновность царя: «Для чего же такие замыслы, или к чему предпринимали злоухищренно строить козни, когда можно было велеть и писать? Царское приказание дает большую свободу, а желание действовать скрытно делало ясным подозрение, что не имеют они царского приказания»[329].

Император являлся блестящим воином и тайным аскетом, обладал большой физической силой и был обучен хорошим манерам[330]. Он мало спал и скромно ел, был трезвенник и целомудрен, терпелив к своим обидчикам. Например, он только посмеялся над жителями Эдессы, которые избили бичами его статую, приговаривая, что претерпевший такое наказание человек не способен к царствованию – то есть хорошо, что избили не его лично, а только статую[331]. Справедливый и щедрый, попечитель подданных, ценящий верную службу, он был недоверчив только в отношении посягательства на свою власть – более чем объяснимая линия поведения[332].

Не был он чужд и других добрых человеческих чувств. Как указывалось выше, очевидно, василевсу было выгоднее принять предложенный Магненцием мирный договор, дававший ему без труда многое, чем рисковать – и очень серьезно! – всем, чем он владел. Но долг отмщения смерти брата не позволил царю занять конъюнктурную позицию даже на время. Он победил тирана, хотя победа над Магненцием вовсе не была предопределена.

Истинная роль Констанция в деле восстановления единства Церкви открылась современникам несколько позднее. Когда после попытки реставрации язычества св. Григорий Богослов составил два обличительных слова на Юлиана, где противопоставляет царя-язычника царю-христианину, оставшемуся верным, несмотря на все колебания, Никейскому Символу Веры, он имеет в виду не св. Константина Великого, как можно было предполагать, а… Констанция. Святитель Григорий именует его «великим Констанцием», «благочестивым», «божественнейшим и христолюбивейшим из царей», которого «мышца Божия руководствовала во всяком намерении и действовании».

Святитель Григорий пишет, что Констанций «сам возрастал с наследием Христовым и, постепенно утверждая оное, возрастил в такую силу, что стал через сие именитее всех прежних царей». Лишь один недостаток видит в нем обличитель Юлиана – то, что он «впал в грех неведения, весьма недостойный его благочестия; сам не зная, воспитал христианам врага Христа; из всех дел своего человеколюбия оказал одну худую услугу тем, что спас и воцарил ко вреду спасенного и царствовавшего (то есть Юлиана. – А. В.) [333]. Правда, св. Григорий тут же оговаривается, что в его обвинении содержится уже и извинение Констанция: «Кто не надеялся, если не другого чего, по крайней мере того, что Констанций почестями сделает Юлиана более кротким? Кто не полагал, что после доверенности, какая ему сделана даже вопреки справедливости, и он будет праведнее?»[334]

По утверждению св. Григория, Констанций разумением и быстротой ума во многом превосходил не только современных, но и прежних царей. «Ты очистил, – заочно обращается он к нему, – пределы царства от варваров и усмирил внутренних мятежников; на одних действовал убеждениями, на других – оружием, а в том и другом случае распоряжался, как будто бы никто тебе не противодействовал. Важны твои победы, добытые оружием и бранями, но еще важнее и знаменитее приобретенные без крови. К тебе отовсюду являлись посольства и просьбы: одни покорялись, другие готовы были к покорности. Мышца Божия руководствовала тебя во всяком намерении и действии. Благоразумие было в тебе удивительней благоразумия; самой же славы за благоразумие и могущество еще удивительней благочестие»[335].

«Кому из знавших сколь-нибудь Констанция неизвестно, что он для благочестия, из любви к нам, из желания нам всякого блага не только готов был презреть… честь всего рода, или приращение царской власти, но за нашу безопасность, за наше спасение отдал бы даже самую державу, целый мир и свою душу, которая всякому всего дороже?»[336]

«Если же и оскорбил несколько, – продолжает св. Григорий, – то оскорбил не из презрения, не с намерением обидеть, не из предпочтения нам других, но, желая, чтобы все были одно, хранили единомыслие, не рассекались и не разделялись расколами»[337].

«Никто никогда ни к чему не пылал такой пламенной любви, с какой он заботился об умножении христиан и о том, чтобы возвести их на высокую степень славы и силы. Ни покорение народов, ни благосостояние общества, ни титло и сан царя царей, ни все прочее, по чему познается счастье человеческое, – ничто не радовало его столько, как одно то, чтобы мы через него и он через нас прославлялись пред Богом и пред людьми, и чтобы наше господство навсегда пребывало неразрушимым. Ибо кроме прочего, рассуждая именно по-царски и выше многих других, он ясно усматривал, что с успехами христиан возрастало могущество римлян»[338].

Без него «Церковь сиротствует и вдовствует», а сам он «вчинен Богом, наследовал небесную славу». «Голос сил Ангельских был слышен при погребении Констанция», и сам св. Григорий молился об усопшем: «Мы почтили должным образом земную храмину того, кто жил достойно царя, окончил жизнь смертью праведника».

Констанций действительно был царем-праведником, положившим всю свою не очень долгую, но содержательную жизнь на благо Кафолической Церкви и Римской империи.

III. Юлиан-Отступник (361—363)

Глава 1. На пути к царству

Взошедшему на престол молодому царю было 30 лет от роду. Родившись в Константинополе в июне 331 г. в семье родного брата св. Константина Великого Юлия Констанция, Юлиан, как указывалось выше, рано остался без отца и родственников, казненных солдатами. Из всех родных рядом с ним находился только старший брат Галл, и оба они оказались под опекой императора Констанция. По свидетельству историков, братьев охраняли очень строго, прервав все их возможные сношения с внешним миром.

Очень возможно, что эта превентивная мера была вызвана желанием трех царственных братьев лишить некоторых своих недоброжелателей возможности использовать родственную близость Галла и Юлиана к семье равноапостольного императора в политических интригах – спустя тысячелетия мы часто оцениваем те или иные действия и поступки изолированно, вне контекста исторической картины ушедших времен. Зная «свободные» политические нравы тех времен, несложно предположить, что при желании Константин, Констанций и Констант без большого труда предали бы их смерти: что-что, а организовать «несчастный случай» умели и в IV в.

Сам Юлиан позднее, в 356 г., в своем сочинении напишет буквально следующее о Констанции: «Царь был добр ко мне почти с самого раннего детства, его щедрость не имела пределов, он спасал меня от опасностей столь великих, что даже “муж и летами цветущий” не мог бы легко избежать их; и после того, как мой дом был захвачен неким человеком из тех, что имеют власть, как будто бы не было никого, чтобы отстоять его, Констанций вернул его мне, как и было справедливо, и еще раз восстановил мое богатство. Я мог бы рассказать вам и о других его благодеяниях, достойных всяческой благодарности»[339]. Конечно, можно допустить, что в этом публичном обращении Юлиан несколько преувеличил участие императора в своей судьбе, но все же несложно сделать вывод о добром расположении Констанция к нему и его старшему брату Галлу.

В любом случае мальчики остались живы, и потому едва ли уместна версия, будто сыновья св. Константина вынашивали в отношении них какие-то преступные планы. Скорее, речь шла об их безопасности и, повторимся, о разумных мерах обеспечить политическую стабильность в государстве. Наверное, это были далеко не чрезмерные меры предосторожности – последующие события, во главе угла которых иногда в качестве активной стороны, а зачастую, в виде слепого орудия реализации замыслов языческой партии находился Юлиан, позволяют обоснованно предположить, что эти мероприятия были далеко не излишними.

Мальчики жили под опекой Констанция, и их окружение составляли в основном люди духовного звания, все или тайные сторонники Ария, или умеренные антиникейцы. Главным воспитателем Юлиана являлся знаменитый (и печально знаменитый) Евсевий Кесарийский, а после его смерти в 341 г. учителем будущего августа стал некий придворный евнух Мардоний. Едва ли тот был сведущ в науках, но зато сумел внушить своему воспитаннику твердое убеждение в том, что наибольшая добродетель человека – самообладание и скромность. Нет, конечно, родственникам царей не воспрещалось брать уроки и у других педагогов, но при непременном условии, чтобы те были христианами.

Эта важная деталь позволяет укрепиться во мнении, что уже тогда некоторые силы пытались манипулировать царственным статусом Галла и Юлиана. По-видимому, до Констанция доходили кое-какие слухи и донесения тайных агентов о происках язычников, поэтому он предпринял решительные меры для того, чтобы не допустить их влияния на Галла и Юлиана. Но его усилия оказались тщетны – учителем Юлиана по грамматике являлся некий лакедемонянин Никокл, внешне принявший христианство, но в душе сохранивший приверженность языческим культам. Очевидно, он был образованным человеком и сумел привить Юлиану любовь к античной литературе, в первую очередь к Гомеру. Вторым учителем, также не отличавшимся особой тягой к христианству, стал софист Экиволий, систематически переходивший из христианства в язычество и обратно. Неудивительно, что Юлиан в душе своей не стал христианином, все более и более увлекаясь языческими культами. Последующие события только укрепили его религиозные воззрения.

В 343 г. Мардоний внезапно был отставлен от двора, а братьев перевели в уединенный каппадокийский замок Макелл. Целых 6 лет, с 343 по 349 г., Юлиан пробыл в замке, не имея свободы перемещения. Там он продолжил изучение классической греческой литературы, познакомившись с сочинениями Аристотеля и Платона. Но это делалось тайно, так как окружавшие Юлиана евнухи и священники тщательно следили за внешними проявлениями его христианского благочестия. И повзрослевший царевич принял правила игры, противодействуя им, по-видимому, не без помощи своих взрослых воспитателей. Он постоянно присутствовал при богослужении, раздавал милостыню нищим и даже был зачислен в сонм чтецов, читая народу на службах священные книги[340]. Но это были только внешние поступки, ничуть не выражавшие ту революцию чувств, что бурлила в сознании Юлиана.

В маленьких братьях сыновья св. Константина едва ли видели потенциальных конкурентов или даже крупных государственных деятелей. Они сами были еще очень молоды и вряд ли могли предположить, что их семейная ветвь так внезапно прервется. Вообще, у некоторых писателей складывалось впечатление, будто Галла и Юлиана готовили к принятию духовного сана[341].

Возможно, так оно и было, но, к сожалению, духовники, воспитывавшие мальчиков, относились, во-первых, к не самым образованным кругам своего общества, и, во-вторых, понимали христианство очень ограниченно, в арианском смысле. Поэтому при всей внешней принадлежности к Церкви оба брата, особенно Юлиан, были весьма холодны к учению Христа. Впрочем, св. Григорий Богослов приводит другие данные о молодости и воспитании детей: по его словам, Констанций «удостоил их царского содержания и царской прислуги, сохраняя их, как последних в роде, для царского престола». Поэтому все первоначальное обучение было дано им непосредственно царем Констанцием[342].

Несмотря на ухищрения и скрытность Юлиана, для окружающих все же не укрылась перемена, произошедшая в нем после увлечения древней философией, литературой и языческими верованиями. Святитель Григорий Богослов приводит два эпизода, в которых наглядно проявилась богоотверженность подрастающего юноши. В Каппадокии оба брата подвизались над постройкой храма в честь святого мученика Маманта, разделив между собой наблюдение за работами. Дело старшего брата Галла шло успешно, «Бог охотно принимал его дар, как Авелиеву жертву, и сам дар был как бы некоторым освящением первородного, – а дар другого отвергал Бог мучеников, как жертву Каинову»[343].

Как ни старался Юлиан, но его строительство шло очень плохо, казалось, сама земля не желала принять труды человека, в своей душе уже отвергшего Христа. Хуже того, построенный братьями храм еще не успели освятить, а он уже рухнул, к ужасу местных жителей[344]. Многие окружающие не без страха наблюдали за происходящим, делая для себя обоснованный вывод, что Юлиан в почитании Бога неискренен.

Кроме того, опять же по свидетельству св. Григория Богослова, Юлиан в разговоре с братом не раз в запале защищал язычников, ссылаясь потом для объяснения своей позиции на необходимость упражняться в красноречии. Едва ли старший брат верил ему, но и не доносил; скорее, эти факты стали известны ближнему окружению принцев, присутствовавшему при их ораторских диспутах, а через них доходили до Констанция. И, откровенно говоря, мало верится, будто их религиозные убеждения кардинально разнились между собой – едва ли обоснован тезис о наличии христианских добродетелей у Галла, зная, как он вскоре поведет себя в качестве цезаря Сирии. В этом отношении сравнение его трудов с «Авелиевой жертвой» могло являться со стороны св. Григория Богослова известным риторическим приемом, позволяющим таким гротескным сравнением еще более подчеркнуть антихристианские настроения Юлиана.

После того как в 351 г. Галл стал цезарем, Юлиан начал думать о собственной карьере – мысль, появлению которой также наверняка помогли некоторые воспитатели из близкого круга молодого человека. К этому времени его уединение закончилось: Констанций разрешил ему свободно передвигаться по стране, видимо, уверенный в его благонадежности. Прибыв в Константинополь, царевич встретил самый ласковый прием со стороны местных жителей. Им импонировали его ученость и склонность к науке, все видели в нем образованного и ласкового в обращении юношу, даже стали поговаривать о том, что именно он должен стать преемником бездетного Констанция. Все это не могло не возбудить недоверие к Юлиану со стороны императора, который уже получил известия о безобразном поведении Галла и его честолюбивых проектах.

Потому, от греха подальше, царь велел отправить Юлиана в Никомидию, что едва ли можно отнести к удачным решениям. Следует отметить, что этот славный город Малой Азии в то время был настоящим прибежищем для языческих ораторов, философов и софистов со всех границ Империи, так что Юлиан нашел вполне подходящее для себя окружение; например, там жил и преподавал известный софист Ливаний, язычник по своим убеждениям, которого страстно желал услышать юноша. Правда, опасаясь негативных последствий, Констанций предусмотрительно взял с Юлиана клятву, что тот не будет слушать лекций Ливания, и юноша охотно присягнул, даже и не думая, конечно, сдержать своего слова[345].

Итак, в Никомидии Юлиан попал в самое «пекло» язычества – здесь собрались самые разнообразные его элементы, изгнанные или не признанные в других провинциях Римской империи. В юном царевиче они с восторгом для себя обнаружили лучшее орудие против христианства. И вновь сформированное окружение Юлиана поставило перед собой задачу окончательно укрепить его в политеизме с тем, чтобы получить энергичного защитника древнего культа. Самое решительное влияние на Юлиана имел философ Максим, известный в своих кругах теург и маг, который очень быстро подчинил Юлиана своему влиянию и посвятил в теургические и магические обряды[346]. Их отношения были очень близкими и доверительными. Через много лет, уже став царем, Юлиан, узнав о прибытии в его ставку Максима, бросил все дела и выбежал навстречу своему старому другу и воспитателю[347].

Безусловно, мысль о скором поставлении Юлиана на царский престол уже давно витала в умах азиатских язычников. Дело в том, что в то время среди них были чрезвычайно популярны «пророчества», согласно которым христианство вскоре будет повержено. Понятно, что «ниспровергателем» мог стать только глава Римской империи, и таковым они видели Юлиана. Очевидно также, сам Юлиан не стремился их в этом разубеждать. Все же можно констатировать: эта группа вела весьма скрытный образ жизни и не давала повода для преследований, поскольку ни при каких обстоятельствах подозрительный Констанций не стал бы доверять человеку, замыслившему против него столь честолюбивые планы.

Постепенно в душе Юлиана утратились последние следы заложенных в детстве первооснов христианства. Если первоначально его увлечение язычеством можно было отнести к детской любознательности и специфичной психике «переходного возраста», когда назойливые наставления взрослых переходят в зримые формы протеста детей, то теперь принц стал сознательным приверженцем языческих культов. Он думал уже не о сравнении их с христианством, а о том, какой из них наиболее близок его воззрениям и эстетическим чувствам.

Юлиан искренне недоумевал, как люди могли воздавать поклонение Христу, и почему, по какой причине люди так быстро отпали от старых богов? Вместо сухих, по его мнению, обрядов христианства, Юлиана привлекала атмосфера античных образов, эстетика греческой литературы, ее богатство и разнообразие, таинственность древних культов, их мистика. Отпадению молодого царевича от Церкви в немалой степени способствовали события церковного раскола. Он с едва скрываемой брезгливостью наблюдал за противостояниями и непристойными страстями, нередко демонстрируемыми главами отдельных партий, их интригами и попытками любой ценой получить вселенское первенство собственных редакций Символа Веры.

Все же Юлиан был по-своему слишком образован, чтобы удовлетвориться только древними отеческими культами – сам политеизм уже был недостаточно для него интеллектуален. К этому времени его очень увлекли неоплатоники, вдохнувшие свежий ветер в казалось бы угасающую страсть; аллегоризм неоплатоников оказался в состоянии удовлетворить возрастающие потребности интеллектуального роста. Новые учителя еще более укрепили Юлиана в мысли о его первородном предназначении занять Римский трон и повернуть вспять колесо истории. Известно, что в это время до Констанция и Галла стали доходить отдельные слухи о новых увлечениях Юлиана, вполне возможно также, что Галл, уже замысливший занять трон Констанция, испугался не столько религиозных перемен в брате, сколько сведений о его амбициозных планах. Ведь если бы Констанций получил об этом более точные известия, участь Галла и Юлина могла считаться предрешенной.

По счастью для обоих братьев, посланный императором для ревизии дел арианский священник Аэций не усмотрел в поведении Юлиана ничего предосудительного. Он даже доложил царю, что тот регулярно посещает богослужения и гробницы мучеников и ревностно исполняет обязанности христианского благочестия[348]. Впрочем, через много лет сосланный Констанцием Аэций был возвращен Юлианом в епархию, и ему был сделан богатый подарок. Трудно уклониться от мысли, что таким образом Отступник отблагодарил того, в чьих руках в какой-то момент времени была его жизнь и карьера. Для Юлиана это был слишком очевидный сигнал, чтобы он им пренебрег. С еще большим рвением он начинает внешне исполнять христианские обряды, ведет аскетический образ жизни и даже сбрил бороду, которую ранее отпустил по примеру древних философов.

Но в 354 г. его положение становится критическим: неудачный заговор Галла едва не стоил жизни самому Юлиану. Помимо этого, Констанцию стали известны, хотя и в смутных деталях, замыслы языческой партии о возведении Юлиана на престол. Юношу срочно переводят в Милан, рядом со ставкой императора, где на царском совете решалась его судьба. Подавляющее большинство царского окружения безоговорочно высказалось за смерть царевича, но император не решался умертвить родственника, не видя за ним прямой вины. Целых шесть месяцев его жизнь висела буквально на волоске, он был окружен бдительной стражей и множеством шпионов, немедленно доносивших царю обо всех его телодвижениях. Наконец, в дело активно вмешалась царица Евсевия, убедившая царя в безосновательности возводимых на Юлиана обвинений. «Она настаивала на своих просьбах к императору, – писал сам Юлиан, – до тех пор, пока не привела меня пред царские очи и не устроила мне разговора с государем. Она радовалась, когда я оправдался от всех несправедливых обвинений и когда я пожелал вернуться домой, она первая стала убеждать царя удовлетворить эту просьбу»[349].

Полагают иногда, будто таким образом она хотела обеспечить свое вдовье будущее на случай преждевременной гибели императора – одна из версий (правда, сомнительная), имеющих право на существование. Царю в то время не было еще и 40 лет, болел он редко и едва ли имелись реальные основания предполагать, будто он непременно должен был отойти к Богу раньше своей жены.

Более правдоподобно предположение о том, что царицей двигали более высокие побуждения – забота о Римской империи, которая после смерти бездетного Констанция осталась бы без царя. Возможно также, что здесь довлело и нечто личное – не имея детей, она желала утолить материнские чувства на умном и образованном Юлиане. Вообще, как известно, впоследствии Евсевия довольно ревниво относилась к жене Юлиана – естественная реакция всякой матери на невестку. Так или иначе, но именно она сумела добиться личной встречи царевича с Констанцием, в ходе которой Юлиан с присущим ему ораторским искусством и лукавством разрушил все подозрения на свой счет. Его освободили из-под стражи и даже разрешили выехать в Афины для продолжения образования, опять же, по хлопотам Евсевии.

Афины того времени были не только центром античного просвещения, но и местом, которое регулярно посещали деятели языческой партии, наиболее известные прорицатели и теурги. Вместе с ними Юлиан стал бывать на языческих капищах, устраивал богослужения и предавался гаданиям о собственной судьбе[350]. Вместе с ними юноша искренне сожалел о «падении нравов» и клялся немедленно восстановить древние культы после своего воцарения. Знакомство с теургами оказалось для Юлиана очень кстати. Да, неоплатоники дали ему необходимую рациональную основу для формирования собственного мировоззрения, но душа, оставившая Церковь, искала духовной пищи. Юлиан жаждал мистерии, чувств, способов познания духовного мира. И такой суррогат был ему в избытке предоставлен.

По свидетельству Феодорита Кирского, находясь в Элладе, он обходил гадателей и «провещателей», которые могли бы предсказать ему императорскую корону и удовлетворить духовный голод; подходящая кандидатура, конечно, вскоре нашлась. Вместе с этим безымянным для нас «предсказателем» Юлиан проник ночью в языческое капище, где ему явились демоны. Испугавшись их, юноша непроизвольно перекрестился, отчего те немедленно с испугом удалились вон. Но спутник Юлиана пристыдил его этим поступком, объяснив, что демоны якобы не боятся крестного знамения, а лишь презирают его, после чего ввел Юлиана в «тайны беззакония»[351].

Хотя в это же время в Греции Юлиан встречался с будущими святителями Василием Великим и Григорием Низианзином, встречи с ними не оставили большого следа в его душе. Так, отправляясь после полугодичного пребывания в Афинах на западные границы государства для их защиты от варваров, он на виду всего народа горько стенал о предстоящем расставании и проливал горькие слезы, прося у богов смерти для себя.

6 января 361 г. на празднике Богоявления во Вьенском соборе Юлиан последний раз присутствовал на христианском богослужении. Спустя несколько месяцев он прошел несколько ступеней митраистских посвящений, заняв вторую ступень в иерархии и став Гелиодромом – Посланцем Солнца[352].

Посвященный в элевзинские мистерии, Юлиан настолько проникся уважением к ним, что, отправляясь в поход в Галлию в 361 г., даже пригласил элевзинского жреца для совершения над собой особого таинственного обряда, в ходе которого торжественно засвидетельствовал формальный акт своего отречения от христианства[353]. Почувствовав собственную силу, приняв от Констанция титул цезаря, Юлиан уже не скрывал своей расположенности к язычеству. Но эти события произойдут в скором будущем, а до этих пор царевич продолжал скрывать свои пристрастия.

Если у Юлиана ладились дела на публичном поприще, то семейная жизнь не приносила радости. Царица Евсевия, столь много сделавшая для молодого цезаря, невзлюбила его жену – сестру своего мужа Елену. Поговаривали даже, что она сделала все, чтобы лишить Юлиана мужского потомства, в частности, при помощи повивальной бабки умертвила новорожденного младенца Елены, а потом тайно давала ей специальное снадобье, чтобы у царицы каждый раз случался выкидыш[354]. Впрочем, Юлиан не любил своей жены и через короткое время расстался с ней, попросту выгнав из дома.

Надо сказать, прибыв в новом и лестном для себя качестве цезаря на Запад, Юлиан сумел быстро выправить там положение. В течение времени своего правления Галлией, с 355 по 361 гг., он показал себя хорошим администратором, удачливым полководцем и государем, способным снискать к себе признательность подданных. Прибыв в качестве номинального правителя, в реальном управлении которого находилась только его личная охрана (360 человек), Юлиан тщательно изучает военное дело и вскоре уже делает прекрасные успехи. Когда в июне 356 г. германцы захватили нижнюю Галлию и Кельн, попутно осадив город Отен, принц решительно взял командование войсками в свои руки и отразил натиск варваров, сняв осаду с Отена, Страсбурга, Брумата, Цаберна, Зальца, Шпейера, Вормса и Манца, а затем даже отбил у германцев Кельн.

В 357 г., попав в опасное положение вследствие предательства некоторых римских военачальников, Юлиан с 13‑тысячным отрядом оказался лицом к лицу с 60 тысячами Хнодомара, которых блестяще разбил в битве при Страсбурге. Говорят, потери варваров были гигантские, а у римлян – несколько сот человек. В октябре, когда кампании уже обыкновенно не велись, правитель Запада внезапно перешел Рейн, восстанавливая старые укрепления и захватывая пленных. В 358 г. Юлиан заново отстроил флот, после чего Рейн окончательно перешел под контроль римских войск. В результате этого в 359 г. варвары вообще не осмелились напасть на римские провинции[355].

Разбив франков и алеманов, он обеспечил правосудие на имперских территориях и облегчил нестерпимое бремя налогов, восстанавливал разрушенные селения и города, защищал население от произвола местных чиновников. Свои удачи молодой цезарь открыто относил к милости древних богов, сам исподволь потакая реставрации языческих культов в городах, находившихся под его властью, и принимая непосредственное участие в жертвоприношениях.

К этому времени он стал суеверным до крайности, особенно когда встал вопрос о войне с Констанцием. В Иллирике некий опытный оратор и тайный маг Апрункуллий, назначенный впоследствии Юлианом правителем Нарбоннской Галлии, устроил жертвоприношение, предсказав счастливое будущее для самопровозглашенного августа. Но Юлиан опасался, что таким образом друзья лишь желают поддержать его, потакая тайной слабости и честолюбию молодого правителя. В тот самый момент, когда Констанций умер, о чем узурпатор еще не знал, он садился на коня, и солдат, придерживавший Юлиана рукой, упал на землю. Узурпатор тут же громко воскликнул, что тот, кто поднял его на высоту, то есть Констанций, упадет от него, и его настроение заметно улучшилось[356].

Что же представлял собой 30‑летний претендент на трон, поднявший руку на собственного благодетеля? Современники отмечали бытовую скромность и умеренность молодого царя. Он очень мало спал, да и то использовал в качестве кровати войлок, а вместо одеяла – бараний тулуп, был чрезвычайно неприхотлив в еде, довольствуясь малой пищей. Юлиан был религиозен, но к этому времени совершенно охладел к христианству и сделался его тайным недоброжелателем. Ночами он молился Меркурию (если находился на войне) и другим языческим богам (в мирные часы), а днем много времени уделял своему образованию и в первую очередь философии. Он хотел казаться милостивым императором, нередко значительно смягчая уже вынесенные судом приговоры. Однажды потерпевшие остались недовольны тем, что Юлиан сменил казнь ссылкой. На что царь ответил: «Пусть право сделает мне упрек в мягкосердии, но законы милосердия императора должны стоять выше остальных»[357].

Юлиану хотелось продемонстрировать на собственном примере блистательного государя и полководца, наполненного всяческими доблестями и дарами, милостивого и снисходительного, благородного и твердого, такого философа на троне по примеру героев Гомера и мудрецов Платона. Когда его учитель Оривасий сказал Юлиану: «Не должно, быв в гневе, обнаруживать его голосом и взглядом», тот ответил: «Ты прав – увидишь, придется ли тебе в другой раз обвинить меня в этом»[358]. Обремененный многими государственными делами, он не оставлял упражнений в словесности, очень заботясь о впечатлении, которое производил на окружающих[359].

Юлиан хотел всем показать, что добродетели не являются исключительной чертой христианина, но, напротив, приверженец отеческих богов должен снискать еще большее одобрение людей своими поступками и делами. Нельзя сказать, что все это было исключительно показными демонстрациями, но, надо признать, в основе всего этого лежали гордыня и самолюбование. Это был искренний в своем роде и честолюбивый молодой человек, носящий в себе печаль ранних утрат и недоверия к окружающим, скрытный и не без хитрости, в отдельные моменты циничный и дерзкий лицемер, решительный, сметающий все преграды со своего пути. Ему очень хотелось остаться в памяти потомков великим философом и бесстрашным государем, «Апология» Платона бередила ему душу и налагала некий образ мыслей и поступков, которым Юлиан желал следовать. Безусловно, он обладал твердым характером и незаурядной выдержкой. Так, уже на смертном ложе он беседовал со своим любимцем Максимом о высоте души, как будто тень смерти не стояла у изголовья его ложа.

Его философские настроения хорошо передает следующий случай. Задолго до своей смерти он получил предсказание собственной смерти: «Когда, потрясая мечами, ты покоришь скипетру своему персидское племя до Селевкии, тогда, освободясь от смертных, подверженных страданию членов, ты вознесешься к Олимпу на лучезарной колеснице и, возвращаясь в вихрях бурных, достигнешь родной обители эфирного света, откуда, заблудившись, ты нисшел в человеческое тело». Восторгу Юлиана не было предела! Он радостно говорил, что с удовольствием оставит свое смертное бренное тело и воспарит в мир идей и духов – ясный и классический пример, позволяющий доказать, что «предсказатель» вполне владел философскими настроениями Юлиана (а, судя по отрывку, он полностью был погружен в философию Платона) и слабыми сторонами его души[360].

Эвнапий Сардиец (346 – после 404 г.), приверженец язычества и глубокий почитатель Юлиана, говорил, что тот имел любовь к воинам не потому, чтобы льстить им, но потому, что знал, что это полезно. Милосердный к преступникам, полагал историк, он всячески демонстрировал свою доступность и открытость людям, к которым выходил после языческих богослужений; «многие тяжебные дела доходили до Юлиана, все вполне удовлетворялись правосудием судящим их»[361].

Однако некий неизвестный христианский писатель того века более жестко и, главное, объективно описывает василевса: «Он избрал царскую власть не для того, чтобы исправить жизнь человеческую, – да он ничего и не исправил, – но по необузданному славолюбию он оказался неблагодарным к благодетелю (Констанцию), и, предаваясь пагубному поклонению водящих его демонов (богам языческим), он не узнал, что получит от них и конец, достойный лжи и его неистовства»[362]. Если уж Феодорит Кирский в своей «Церковной истории» называет благочестивым Галла («который и в то время соблюдал благочестие, и после, до конца жизни был благочестив»), то можно представить, каков был в действительности Юлиан[363].

Своей краткой биографией новый царь дал немало примеров решительности и способности идти на риск, даже чрезвычайный. Но за этим фоном нередко скрывалась душа робкая и нерешительная. Это была гордыня, поставившая себя на невероятную высоту собственного тщеславия, не имевшая внутри себя никакого нравственного стержня и потому нередко срывавшаяся с вершин до уровня «твари дрожащей». Юлиан мечтал стать по славе выше Александра Македонского и Юлия Цезаря, считал себя избранником богов, нисколько не колеблясь, высмеивая всех предыдущих государей в своих памфлетах. Но, приняв решение, нередко впадал в некое подобие психологического ступора, из которого мог выйти только при помощи своих льстивых соратников и многочисленных жертвоприношений. В минуты мистерий он, в буквальном смысле этого слова, призывал к помощи демонов и только успокоенный ими, поддавшись внушениям, которые признавал за слова утешений богов, приходил в себя и вновь являл решимость и настойчивость в реализации самых дерзновенных планов.

Глава 2. Царствование и преследования христиан

Жизнь показала, насколько Юлиан был готов к выполнению начерченной им же себе задачи построения «просвещенного государства» и соответствовал высокой роли благодетеля Римской империи. Став императором, Юлиан все же первое время опасался заявить о возврате языческих культов. Наконец, прибыв в Константинополь 11 декабря 361 г., он открыто сказал о своей принадлежности к язычеству, после чего стал именоваться в народе Юлианом-Отступником. Далее, пишет Феофан Византиец, «сделавшись самодержцем, Юлиан без стыда начал жить по-эллински, святое крещение смыл с себя кровью жертв и делал все для служения демонам»[364]. Наивно полагать, будто Отступник, вкусивший прелести мистерий и получивший посвящения в самые тайные культы, мог без улыбки взирать на «допотопные» отеческие культы. Но, как человек «просвещенный», он отдавал себе отчет в том, что положенное «избранникам богов и судьбы» не может быть преподано рядовому гражданину.

Казалось бы, склонность Юлиана к политеизму не предполагала введения какого-то нового персонифицированного культа. Но, как ни странно, в сочинении Отступника «Против христиан», письмах и философских отрывках, дошедших до нашего времени, он признавал существование «верховного разума» и «вечного отца, царя всего мира и всех людей», из которого рядом эманаций проистекает все обновление мира[365]. Кажется удивительным, но при всей нелюбви Отступника к иудеям он искренне пытался включить иудаизм в свою философскую систему[366]. Но тонкость заключается в том, что к этому времени иудаизм уже сделал решительный отход от древнееврейских благочестивых обычаев и сформировал собственную интерпретацию Ветхого Завета, включая каббалистические учения, принадлежавшие кругу избранных. Несложно предположить, учитывая характер Юлиана и его страсть входить в тайные группы особо посвященных, что такого рода учения очень льстили его самолюбию, давая выход безудержному стремлению познать мистические тайны и встать в некий тесный круг, где простым смертным нет места.

В целом, зная предысторию его духовного развития и круг учителей, трудно отделаться от мысли, что к тому времени Юлиан предался сатанистским культам. У современников складывалось небезосновательное ощущение, что на языческий алтарь укладывались не только жертвенные животные. Проходя с войском мимо города Карры во время похода на Персию, он велел закрыть на замо́к языческий храм, оставаясь там наедине со своими ближними духовными учителями. После ухода горожане открыли храм и обнаружили повешенную женщину с распоротым животом – Юлиан гадал о результатах похода на ее печени. А в Антиохии после смерти Отступника были обнаружены многочисленные человеческие головы и мертвые тела – также результат мистических опытов Юлиана[367].

Незадолго до войны он велел восстановить Иерусалимский храм, возведенный некогда царем Соломоном (965—928 гг. до Р.Х.) и разрушенный Римскими императорами Веспасианом (69—79) и Титом (79—81)[368]. Безусловно, это предприятие было задумано василевсом не для того, чтобы подчеркнуть свой политеизм, с ним связывались и религиозные пристрастия Юлиана. Иногда предполагают, учитывая невероятную скаредность нового царя, что выделить громадные деньги для восстановления Иерусалимского храма его заставила тщеславная надежда опровергнуть пророчество Христа, согласно которому святой город и храм будут разрушены и пребывать в запустении. Ему не терпелось показать христианам, что их Бог ничтожен перед его языческими богами [369].

Представляется, что здесь были соединены несколько планов – и практический («унизить» Христа), и духовный, связанный с религиозными симпатиями Отступника. Он искренне симпатизировал иудеям, верование которых полагал вполне уместным в своем государстве и с которыми его роднила ненависть к христианству[370].

Иудеи, уже несколько столетий мечтавшие восстановить храм, рьяно взялись за дело, тем более что по приказу царя правитель области выделил им из казны необходимые средства для приобретения строительных материалов – камень, кирпич, брус, глина и известь[371]. Для того чтобы сделать храм побольше, евреи, стекшиеся в Иерусалим со всех концов земли, разрушили остатки былых храмовых стен, выкопав старые каменные глыбы. Казалось, их мечты вскоре сбудутся. Однако Иерусалимский патриарх св. Кирилл I (350—357; 358—360; 362—367; 378—386), ссылаясь на пророчество пророка Даниила, успокаивал христиан, говоря: «Они сами низвергнули последние камни своего храма; посмотрим, как удастся им постройка нового»[372].

И, несмотря на все старания евреев, работы в Иерусалиме не увенчались успехом – бури разбрасывали вырытую землю, огненные языки выходили из земли и прогоняли рабочих, иных даже умерщвляя, а потом землетрясение поглотило все возведенные постройки. А в небе воссияло знамение в форме креста, отражающееся на всех окружающих предметах и одеждах работников. Как и следовало ожидать, стать выше Христа Юлиану не удалось[373].

Первой заботой нового царя стало восстановление справедливости, в его собственном понимании, в государстве и упразднение тех традиций, которые укоренились в бытность Констанция. Твердый аскет, новый царь немедленно освободил свой двор от многочисленной прислуги, которая тысячами промышляла при Констанции, и ввел буквально спартанский образ жизни. Он также отменил некоторые, наиболее непосильные налоги и обратил самое пристальное внимание на судопроизводство. С полным беспристрастием пытался вникать царь в каждое дело, переданное на его рассмотрение, желая воздать каждому по закону и высшей справедливости. Особенную строгость он испытывал к клеветникам, поскольку, пребывая иногда ранее едва ли не в заточении, на себе испытал последствия их наветов. Юлиан проявлял ревностное стремление разобраться в существе каждого дела, порой нарушая для этого даже правила судопроизводства.

Впрочем, высший судья не всегда был справедлив и объективен; например, он нередко в ходе процесса интересовался у сторон об их конфессиональной принадлежности и, надо полагать, ответ на этот важнейший для Юлиана вопрос нередко предвосхищал судебный приговор. Даже писатель Марцеллин, чрезвычайно благоволивший к Юлиану, был вынужден отметить, что «кое в чем он руководствовался не законом, а своим произволом (выделено мной. – А. В.) и кое-какими погрешностями омрачил широкий и светлый ореол своей славы»[374]. Конечно, это было серьезным отступлением от платоновских принципов, где закон являлся высшим мерилом справедливости вне зависимости от личных настроений.

И это было только начало. Спустя короткое время Юлиан устроил настоящий террор в отношении всех тех, кто служил Констанцию, стараясь стереть из памяти современников все, что так или иначе относилось к его предшественнику. В первую очередь он прогнал свою жену Елену – сестру Констанция[375]. Затем к изгнанию были приговорены Палладий, бывший магистр оффиций, бывший префект претория Тавр, о невиновности которого говорит даже Марцеллин. Столь же несправедливо был сослан Флоренций, сын магистра оффиций, а его тезка, другой Флоренций, приговоренный вместе с женой к смертной казни, едва успел бежать и до самой кончины Юлиана опасался заявлять о себе. Казнь Урсула, комита государственного казначейства, по словам Марцеллина, «оплакивала сама Справедливость, обличая императора в неблагодарности»[376]. Царю даже пришлось распространить слух, что сам он не причастен к гибели Урсула, которого якобы самовольно казнили ненавидевшие его военные. Надо сказать, казни также не отличались особым милосердием: некоторые осужденные, хотя бы и справедливо, по закону, были сожжены живыми на костре.

В первое время Юлиан открыто не преследовал христиан, видимо, пребывая в полной уверенности, что без поддержки царской власти это «новшество» безболезненно само по себе отойдет в прошлое. По этой причине он не раз призывал языческих жрецов к милосердию по отношению к бедным и убогим, проявлял широту своего благородства тем, что не преследовал инакомыслящих, и даже повелел возвратить всех отправленных в ссылку Констанцием епископов и самого св. Афанасия[377].

Поскольку никаких противников у него больше в пределах Римского государства уже не оставалось, Юлиан публично заявил об открытии старых языческих храмов и сам предался многочисленным жертвоприношениям, стараясь собственным примером подвигнуть народ к древним культам. Но, ясно отдавая себе отчет в масштабах распространения христианства и желая сыграть свою роль мудрого и беспристрастного правителя, достойного диадемы св. Константина Великого, Юлиан сделал вид, будто не препятствует существованию Церкви. Собрав епископов, он даже потребовал от них прекратить раздоры, ссылаясь на свободу совести каждого человека. На самом деле Юлиан полагал, будто свобода слова для различных церковных партий, фактически ограниченная при Констанции, еще более увеличит раскол и окончательно дискредитирует христианство в глазах римлян[378].

Вскоре после своего восшествия на престол царь издал эдикт, в котором объявил всем своим подданным свободу исповедания того культа, который им нравится. В силу этого закона и христиане, и язычники получили равные права и правовую защиту. Опыт предшествующих гонений укрепил его в мысли о том, что кровавые казни, которым подверглись христиане при языческих императорах, еще более способствуют укреплению Церкви. Внешне он хотел продемонстрировать всем, что снисходительно относится к чужим заблуждениям и готов даже принять их. Конечно, здесь присутствовали и прагматические мотивы – его очень пугала перспектива слыть в глазах римлян тираном, а довольно шаткие основания власти заставляли искать союзников даже среди тех, кто во времена Констанция подвергался ограничениям, то есть никейцев. Ему казалось, что, освободив из ссылок св. Афанасия и его единомышленников, он приобретет благодарных почитателей его политического таланта.

Но не такими были цели Юлиана на самом деле. Как неоднократно отмечалось, в характере императора было одно преобладающее над всем свойство – искусство лицемерить и притворяться. Выдавая себя чуть ли не за друга христиан, кроткий и снисходительный к ним, он своей внешностью далеко не выражал то, что творилось в глубине души[379]. На самом деле его дальней мечтой было полностью стереть Церковь с земли. Примечательно, что даже на первых порах, когда маска ласковости не сходила с лица, Юлиан уже обнаружил известную избирательность по отношению к представителям различных церковных партий.

Исподволь попустительствуя насилию в отношении никейцев, он выказывает особую благосклонность к арианам, новацианам, донатистам, другим еретикам, а вождя ариан Аэция не просто возвратил из ссылки, но и пригласил к себе во дворец, наградив попутно ересиарха богатым имением на острове Лесбос[380]. Внешне беспристрастный, при возникновении диспутов православных с еретиками он всегда держал сторону последних. Когда в городе Кизик возник спор между новацианами и никейцами во главе с епископом Элевзием, он не замедлил принять сторону еретиков и отправил архиерея со всем клиром в ссылку, обосновывая свое решение тем, что якобы тот подстрекал народ к бунту. Аналогичная судьба постигла и епископа города Бостры Тита, которого Юлиан велел отправить в ссылку[381].

Тайно поощряемые царем, донатисты вскоре устроили настоящую кровавую охоту на православных, изгоняя их священников из церквей и разрушая алтари. Донатистским же «епископам» Юлиан велел возвратить все отнятые у них во времена Констанция приходы и храмы. Возражая на жалобы православных архипастырей, он отвечал, будто его закон только позволяет им вернуться из мест ссылки, но не восстанавливает их в прежнем сане. Замечательный цинизм!

Очередные неприятности были уготованы борцу за Православие св. Афанасию Великому. Вернувшись в Александрию, он снова занял епископский престол и с большим усердием вел миссионерскую деятельность среди язычников. Известие об этом вызвало бешеный гнев Юлиана. Губернатору Египта он пишет письмо, в котором клянется наложить на него штраф в размере 100 литр золота, если св. Афанасий не будет выслан из города. «Ничем не можешь доставить мне удовольствие, как изгнав из египетских пределов Афанасия, этого сквернавца, который в мое время смеет совершать крещение над знатными женщинами»[382]. Естественно, участь св. Афанасия была решена, и он отправился в очередное изгнание, в противном случае его ждала неминуемая смерть.

Очевидно, скрывая на время свою ненависть ко всему, связанному с именем Христа, Юлиан не предполагал, что эффект от антицерковной деятельности будет столь мал. Среди его подданных численно христиан оказалось куда больше, чем он мог ожидать. Даже в глухих провинциях ему попадались сплошь христианские общины, не желавшие ни при каких обстоятельствах отказываться от своего Бога. Эти обстоятельства подвигли Юлиана на более решительные, кровавые меры против Церкви. Но, надо отдать должное, свои гонения на христиан царь сопровождал активной прозелитской деятельностью, сам неоднократно демонстрируя свою приверженность идолопоклонству и одновременно стараясь перенять от христиан наиболее популярные формы из социальной деятельности.

Надо сказать, деятельность христианских общин очень быстро снискала симпатии населения, и для этого были объективные причины. По сложившейся традиции издавна муниципальные курии отвечали за сбор налогов и вопросы социального благоустройства. Однако уже в III в., вследствие истощения государственной казны, многие общественные проекты оказались забытыми. И деятельность христиан, рьяно взявшихся помогать бедным и обездоленным, была встречана радостными криками. Например, только в одной Александрии местная Церковь организовала бесплатную раздачу хлеба для 75 тысяч человек. Там же были построены на средства христиан несколько больниц, а при храмах организованы богадельни.

Но еще более интересный пример являл город Кесария в Малой Азии, где христианская община настолько снискала уважение среди сограждан, что к 360 г. ни одного языческого храма в нем просто не осталось. В сирийском городе Кир местный епископ взял на себя содержание общественных бань. А в Египте архиерей построил целый флот, чтобы перевозить пропитание нуждающимся. И таких примеров было великое множество[383].

Поэтому, организуя скрытые (пока еще) гонения на христиан, Юлиан был всерьез озабочен тем, чтобы вырвать из их рук дела народного призрения. В письме к верховному жрецу Египта Арсакию он пишет: «В каждом городе устрой достаточное число странноприимных домов, чтобы чужеземцы воспользовались нашим гостеприимством, и не только те, которые принадлежат к нашей вере, но все, кто нуждается в помощи. Мной приняты меры относительно средств к содержанию». А в письме к верховному жрецу Азии он сетует на то, что «в то время, как приверженцы ложных учений (то есть христиане. – А. В.) оказываются такими ревностными, что готовы пожертвовать за свою веру жизнью, выносить всякую нужду и голод, мы же оказываем такую холодность к богам, что совсем забыли отеческие законы»[384].

Но, в отличие от христианских пресвитеров и епископов, языческие жрецы спешили наложить руки на те средства, какие Юлиан выделял им для благотворительной деятельности. Кроме того, не умея и не желая любить ближнего, они искренне недоумевали, почему столь большие деньги должны быть потрачены на нищих и бродяг. В общем, и эта затея Отступника в целом не удалась.

Помимо этого, христиане утратили ставшие уже привычными общественные права и государственное довольствие. Клир был лишен хлебных даров, до сих пор регулярно выделяемых из казны, епископы потеряли судебную власть и право пользоваться общественными подводами, а Церкви запретили принимать имущество по духовным завещаниям, то есть фактически лишили материальной базы[385].

Более того, христианам практически было запрещено занимать государственные должности; преимущественное или даже исключительное право на эту привилегию приобрели только язычники. Поскольку за минувшие годы царствования дома св. Константина Великого среди государственных чиновников было подавляющее число христиан, Юлиан решился отстранить их всех от занимаемых должностей под благовидным предлогом.

Объясняя свою волю, Отступник заявил, будто в связи с важностью государственной деятельности он может предлагать эти должности только людям благочестивым, то есть язычникам. «Правда, я не хочу, чтобы галилеяне (так Юлиан называл христиан. – А. В.) были убиваемы, несправедливо обижаемы или терпели жестокое обращение без всякой причины, однако держусь того взгляда, чтобы почитателям богов было отдано преимущество. Безумие галилеян все ниспровергло, и только через благодеяние богов все мы спасены». Единственное исключение составляли отступники от веры, отказавшиеся от Христа и начавшие служить идолам[386].

На христиан обрушились дополнительные подати и налоги, а судебные разбирательства их жалоб своим цинизмом просто поражают, особенно если судьей являлся сам император. Когда жители Эдессы пожаловались на несправедливое отобрание у них церковного имущества, Юлиан с присущим ему сарказмом ответил, что хотя ариане незаконно захватили имущество и последователей епископа Валентина и совершили такое, «чего не может быть в порядочном городе», но ведь христианским законом заповедано раздавать имущество ближним. Таким образом, подытоживает Юлиан, ариане просто облегчили им путь в Царство Небесное, освободив от богатства, которое обыкновенно мешает идти за Христом. В завершение своего письма он напомнил, что при любом волнении жителей города ждет суровое наказание: «Жителей Эдессы мы убеждаем воздерживаться от всяких мятежей и раздоров. А то как бы вы, возбудив против себя наше человеколюбие, не потерпели за учиняемые вами общественные беспорядки наказание мечом, огнем и изгнанием»[387].

Мало того, стали привычными случаи отказов судов принимать жалобы (!) христиан на насильственные действия третирующих их язычников. Конечно, мотивация, используемая «благочестивыми» судьями, не могла родиться случайно, хотя бы просто в силу своего «богословского» толкования и повторяемости из суда в суд. Она гласила, что поскольку Спаситель предлагал подставить левую щеку, когда бьют по правой, то, следовательно, христианам не на что жаловаться, а предлагалось терпеть. Попутно Юлиан привлек весь свой интеллект и знание Священного Писания, чтобы нравственно оскорбить Христа, называя Его последователей «безумцами» и «глупцами»[388].

Потакаемые властями проявления жестокости в отношении христиан вскоре привели к первым жертвам. В городе Гелиополисе, расположенном в Келесирии между Ливаном и Антиливаном, издавна существовал храм Венеры с развратным культом. Во времена св. Константина Великого храм был закрыт, но среди черни культ этой богини еще имел своих многочисленных сторонников. Как только вышло распоряжение Юлиана о возобновлении языческих культов, толпа приверженцев Венеры схватила диакона св. Кирилла, известного борца с идолопоклонством еще со времен равноапостольного императора, пытала его и предала страшной казни. Христианских девушек, посвятивших себя Богу, выставляли обнаженными на публичное обозрение, а потом с них живых снимали кожу. Не меньшие жестокости случались в городе Арефузы, в Сирии, где язычники жаждали отомстить другому борцу с идолами – епископу св. Марку[389].

В Кесарии Филипповой находилась чудесная статуя Спасителя, земля возле которой исцеляла от туберкулеза. Но поощряемые Юлианом язычники ниспровергли ее и протащили по улицам города, разбив после на куски. Из преследователей христиан особенно отличались комит Востока Юлиан, дядя императора по матери, хранитель царской казны Феликс и смотритель царского дворца Элпидий. Правда, «Бог не бывает поругаем», и каждый из них закончил свою жизнь в непрестанных мучениях. Юлиан, сраженный, по-видимому, инсультом, пролежал 40 дней, после чего испустил дух. У Феликса как-то хынула кровь изо рта, и он скончался. Дольше всех Господь миловал Элпидия, но и тот в будущее царство примкнул к заговору и провел остаток дней в темнице[390].

В палестинских городах Аскалоне и Газе язычники «схватили удостоенных священства мужей и давших обет девственной жизни жен, разорвали им утробы и, наполнив их ячменем, бросили страдальцев в пищу свиньям. В Севастии, главном городе провинции того же имени, они открыли гробницу Иоанна Крестителя, предали огню кости его и развеяли прах их». А в знатном фракийском городе Доростоле начальник всей Фракии Капитолин сжег на костре воина-христианина св. Эмилиана[391]. Словом, кровавый шабаш, к безудержному восторгу Юлиана, шел по всей территории Римского государства.

Желая повсеместно истребить христиан, Отступник строго наказывал чиновников, пресекавших этот самосуд и открытые казни над невинными людьми. Он едва не казнил префекта города Газа за подобное «преступление», в последнюю минуту сменив смертную казнь тюрьмой. Очень смело и благородно действовал префект Саллюстий, неоднократно обращавшийся к императору, зная, конечно, ответную реакцию, с просьбами освободить арестованных христиан. Атмосфера была такова, что даже давний кумир Юлиана софист Ливаний требовал от него прекращения гонений: «Если христиане думают о богах иначе, нежели ты, в таком случае это заблуждение приносит вред им одним и не должно служить причиной к их преследованию». Но эти просьбы были тщетны, террор в отношении Церкви продолжался и принимал широкие масштабы[392].

В августе 362 г. Юлиан принял закон, запрещающий христианам обучаться эллинским наукам, поскольку опасался аргументированной и обстоятельной критики, которую вожди христиан, воспитанные на греческой философии, высказывали против столь любимых им культов[393]. Мотив принятия такого закона ясен – для Отступника христиане всегда ассоциировались с чернью, которую он искренне не любил. Он считал, что если кто-то хочет оставаться христианином в ущерб разуму, то пусть питается той духовной пищей, какая и потребна для таких «неучей». Попутно другим эдиктом Юлиан запретил христианам преподавать в школах, вследствие чего все христианские школы были вскоре закрыты[394].

Как полководец, Юлиан волновался относительно настроений армии. После многих удачных походов солдаты любили его, но далеко не все горели желанием немедленно отказаться от Христа в угоду царю. Тогда Юлиан пошел на нестандартный шаг – в день выдачи денежного довольствия легионерам он сам приходил к ним и требовал, чтобы, получив деньги из рук императора, солдат бросал щепотку фимиама на жертвенный алтарь. Многие, надо признать, без дальней мысли шли на это, не очень раздумывая над последствиями, другие сознательно отрекались от Спасителя, наконец, находились мученики, не пожелавшие пройти эту унизительную для христианина процедуру. Таких солдат Юлиан обыкновенно не щадил, предавая их казни за нарушение воинской дисциплины (!). Для остальных в это время устраивались богатые пиршества, носившие часто религиозный характер[395].

Такими мерами Юлиану удалось склонить в язычество большую часть войска. Но многие военачальники продолжали сохранять верность своей вере, часть из них пошла на эшафот, других Юлиан сослал в дальние провинции. Среди пострадавших, к слову сказать, оказались три будущих императора Рима – Иовиан, Валентиниан и Валент. Последних двоих Юлиан сослал, пощадив одного Иовиана, которого взял с собой в Персидский поход[396]. Казням и издевательствам, казалось, не будет конца…

Глава 3. Персидский поход

Пробыв более полугода в Константинополе, в 362 г. Юлиан переехал в Антиохию, жители которой, впервые увидав нового царя, радостно приветствовали его. Но, прячась за свою улыбку, василевс продолжал уничтожать всех, кто не переметнулся от Констанция к нему в недавние месяцы противостояния и сохранил хотя бы остатки честности и верности слову. Нотарий Гауденций и викарий Африки Юлиан были привезены в Антиохию в оковах и преданы казни. Вслед за ними был убит бывший дукс Египта Артемий, после был казнен сын магистра конницы и пехоты Марцелла. Подстрекаемые агентами царя, александрийцы убили епископа Георгия, а сам Юлиан отправил в ссылку трибунов Романа и Винценция.

Вместе с другими были убиты начальник монетного двора Драконций и комит Диодор, которых толпа волокла по улицам, связав ноги жертвам веревками. Юлиан сделал вид, что все эти события разгневали его, и даже издал указ о недопустимости подобных злодеяний. Но никто из самоуправцев не был привлечен к ответственности[397]. По свидетельству же св. Григория Богослова, помимо открытых процессов были и негласные, вследствие чего многие другие верные чиновники Констанция также были тайно казнены слугами Юлиана.

Надо сказать, тирану очень повезло с моментом получения державы. В народе он был любим, что связывалось с его мягкими манерами и показной справедливостью[398]. Популярные меры по снижению налогового бремени еще более расположили к нему рядовых римлян. Посещая сенат, он восстанавливал старые административные порядки, устраняя излишнюю централизацию государственного управления. Сторонники из языческой партии также немало делали для повышения его авторитета. Но, главное, воцарение Отступника произошло без тягот гражданской войны, а первые месяцы царствования пришлись на время мира, когда никакие враги не угрожали границам Римской империи.

Иногда утверждают, что все враги боялись Юлиана и не решались напасть на Римское государство: «Среди чужих племен пошла о нем молва как о государе, выделяющемся своей храбростью, умеренностью, знанием военного дела и всякими достоинствами; распространяясь мало-помалу, она наполнила весь мир. Страх перед его приходом широко распространился среди соседних и далеко живущих народов, и отовсюду скорее обычного съезжались посольства. Народы, жившие за Тигром, и армяне молили его о мире, индийские племена до дивов и серендивов друг перед другом поспешно слали к нему своих старейшин с дарами, на юге мавры сами предлагали себя на службу Римскому государству»[399].

Безусловно, такие оценки – добрая лесть по отношению к погибшему Отступнику со стороны его горячего почитателя. Особенно впечатляют тезисы Марцеллина о достоинствах царя, которые стали известны «всему миру». Заметим также, что, перечисляя склонившие свои головы народы, историк говорит не обо всей вселенной в римском ее понимании, а исключительно о восточных народах, с которыми никогда ранее Юлиан еще не воевал, – до последнего дня это было постоянное и тяжкое бремя Констанция.

Очевидно, перечисленные достижения не заслуги Юлиана, а результат многолетней работы предшественника, усмирившего варваров и нанесшего персам немалый урон. Можно сравнить срок царствования Юлиана – неполных 3 года, расстояния и средства передвижения, чтобы прийти к несложному выводу о том, что кузнецом мирных и дипломатических побед нового василевса являлся исключительно Констанций. Помимо этого нельзя не добавить, что едва ли кажется вероятным то обстоятельство, что, укрепив пограничные крепости гарнизонами, Юлиан заставил врагов просить мира и отказаться от своих планов по нападению на Империю. Это далеко не те меры, которые могут привести к столь серьезным последствиям.

Сколько бы ни были миролюбиво настроены соседи, Юлиан в скором времени задумал поход на персов. Конечно, этот враг постоянно донимал римлян, но именно в эту зиму, с 361 на 362 г., серьезных угроз не демонстрировал. Безусловно, императором явно двигало чрезмерное честолюбие. Ему было мало, что персы остановлены на границе, царю хотелось наглядно продемонстрировать мощь своей веры и собственные исключительные дарования, приумноженные древними богами, победив персов на их собственной территории! И ранее него блистательные римские полководцы пытались сделать это, но обычно терпели неудачи при редких (хотя и ярких) победах. Однако Юлиан, предавшись гаданиям и посоветовавшись с предсказателями, решился на этот опрометчивый и гибельный шаг[400].

Впрочем, объективности ради заметим, что напряженность Римо-персидских отношений и мощь обеих держав изначально предполагали, что рано или поздно цветы конфликта будут вновь обильно политы кровью солдат. Как говорят, еще св. Константин Великий планировал поход на Персию незадолго до своей смерти. Что двигало святым императором – можно только догадываться. Как утверждают, воспринимая себя как защитника всех христиан, св. Константин еще в 324 г. поручил Персидскому царю Шапуру II выступить гарантом их прав и интересов. Разумеется, царственному персу, придерживающемуся культа зороастрийцев, мало улыбалась эта перспектива. Но, опасаясь св. Константина, он до времени скрывал свое недовольство, хотя уже в 335 г. осмелился напасть на Месопотамию и потерпел неудачу. Святой император не согласился пролонгировать мирный договор с Персией в 336 г., но начал подготовку к походу, который, увы, не состоялся[401]. Как уже говорилось выше, его деятельность продолжил император Констанций, теперь за дело взялся Юлиан.

Забегая вперед, скажем, что злосчастный Персидский поход не только стоил жизни Отступнику, но привел к едва ли не полной гибели самых боеспособных соединений римской армии и позорному мирному договору. Неудавшаяся авантюра Юлиана открыла западные границы (поскольку войска, защищавшие ее, были отозваны на Восток) для толп варваров, вскоре соблазнившихся легкой добычей, и на несколько десятилетий поставила само существование Римской империи под сомнение.

Узнав о смерти своего давнего врага Констанция, царь Шапур на всякий случай решил заключить с Юлианом мирный договор, направив к нему посольство. Каково же было его изумление, когда Римский август твердо заявил послам, что никогда не согласится вести переговоры о мире среди развалин городов Месопотамии, а после добавил не без презрения: «Нет надобности вести переговоры через послов, так как я сам решился в скором времени посетить персидский двор»[402].

Задумав столь беспримерный поход в глубь Персии, Юлиан, конечно, пытался заручиться помощью высших сил. Надо сказать, что его первое важное решение в качестве царя вызвало серьезную оппозицию со стороны даже ближнего окружения. Сановники пытались вразумить василевса, объясняя, что положение императора на троне не столь надежно, как ему кажется. Юлиан отверг эти своевременные предостережения, но, видимо, в душе своей испытывал неуверенность, граничащую со слабостью и трусостью. Поэтому, желая приободриться, Юлиан устраивал частые жертвоприношения, закалывая одновременно сотню быков, множество другого скота и бесчисленное количество птиц. Жертвенники дымились кровью животных, солдаты, пришедшие с Юлианом на Восток, бесчинствовали, пили и переедались жертвенным мясом. Состояние царя живо иллюстрирует тот факт, что, по словам Марцеллина, каждый умелый пройдоха заявлял себя предсказателем пред лицом императора, и тот верил ему[403].

Не удовлетворяясь только местными прорицателями, Юлиан послал гонцов в Дельфы, Делос, Додону и к другим прорицателям вопросить оракулов, нужно ли ему воевать. Оракулы повелевали начинать войну и обещали победу: «Все мы, боги, готовы теперь нести победные трофеи к реке Зверю (то есть Тигр. – А. В.), а предводительствовать ими буду я, бурнояростный и могущественный в брани Арей»[404]. Увы, боги не помогли «победоносному» царю.

Между тем дела в государстве резко ухудшались. Военные приготовления требовали новых расходов, а царь, увлеченный языческими богослужениями, нередко самостоятельно исполняя роль жреца, совершенно не желал заняться общественными вопросами. Получив донесения, что в Антиохии народ недоволен ростом цен на хлеб, он по примеру брата Галла велел Антиохийскому сенату «заморозить» их. Сенаторы возражали, указывая, что по объективным причинам это сделать моментально невозможно, на что царь раздражался и грозил карами.

Желая потренировать на сенаторах свои литературные таланты, он сочинил памфлет «Антиохийская речь, или Враг бороды», где допустил выражения, едва ли совместимые с царским достоинством, и явные преувеличения. В ответ ему пришлось услышать множество неприличных шуток в свой адрес: его называли «обезьяной», «карликом», «прислужником для жертвоприношений». Наиболее обидным для Отступника было то обстоятельство, что софист Ливаний, уроженец Антиохии, лекции которого он еще юношей посещал в нарушение клятвы Констанцию, совершенно охладел («он – не философ!») к царю и обещал покинуть город, с которым василевс начал невидимую войну. Юлиан мог снести все, что угодно, но только не холодность по отношению к себе со стороны признанных им интеллектуалов, а поэтому чувствовал себя глубоко обиженным.

Народные симпатии – дело переменчивое. Как только жители Антиохии сошлись во мнении, что новый царь едва ли соответствует их представлениям об императоре, так престиж Юлиана упал за опасную черту. Его имя в простонародье связывали со всевозможными бедами, накинувшимися на Империю. Вследствие неурожая голодал Запад и Константинополь, и антиохийцы открыто говорили, что голод идет вслед за Юлианом. К тому же они не желали менять свое вероисповедание, по-прежнему называя себя христианами.

Живя в Антиохии, Юлиан с усердием, заслуживавшим лучшего применения, восстанавливал храм Аполлона Дафнийского, ожидая от него столь необходимых ему пророчеств. Оракул, однако, молчал, и находчивые жрецы объяснили это тем, что рядом-де находятся мощи священномученика Вавилы, помещенные, кстати сказать, цезарем Галлом в этом христианском храме. Юлиан повелел отнести их на прежнее место в Антиохию, но жители города устроили форменный протест.

В многотысячной процессии все христиане Антиохии, а также многие из соседних поселений прошли с мощами мученика 40 стадий, оглашая во время всего пути воздух пением псалмов и чтением молитв. Юлиан в гневе приказал Антиохийскому префекту Саллюстию, уже не раз спасавшему христиан, найти зачинщиков этого мероприятия. Хотя Саллюстий и был язычником, но очень избирательно исполнил поручение Отступника. Никто не был казнен, хотя некоторые христиане были задержаны под арест. Попутно Саллюстий делал настойчивые представления Юлиану об освобождении задержанных лиц и требовал прекращения судебного процесса в отношении них. Каким-то образом ему удалось убедить Юлиана, и намечавшиеся казни были отменены[405]. Но для самого Отступника это было первое серьезное и публичное поражение.

В довершение всех бед 22 октября 362 г. огромный храм Аполлона Дафнийского внезапно был уничтожен пожаром. Рассвирепевший Юлиан тут же велел закрыть самый большой христианский храм в Антиохии, полагая, конечно, ошибочно, будто этот пожар – их рук дело[406].

Не найдя утешения во внутренней политике, Отступник посчитал, что самое время поддержать свой стремительно таявший авторитет удачными военными действиями вовне Империи, совершив нечто, достойное пера великих летописцев. Фронда, устроенная ему антиохийцами, лишь подтолкнула его к решительным действиям. Стянув войска от западных границ к Антиохии, царь решил уже весной начать так тщательно задумываемую им войну с Персией.

Собираясь в поход на Шапура, Юлиан получил немало предложений от соседних варваров, всегда нацеленных на добычу, стать его союзниками, но всем им ответил отказом. Единственное исключение (и ошибочное) было сделано для Армянского царя Аршака II, которому Юлиан велел со своим войском выступить в тот пункт, который ему будет указан позднее. 5 марта 363 г. он, наконец, во главе своей армии двинулся в путь.

Антиохийцы толпами провожали Юлиана в дорогу, а он, все еще гневаясь на них, раздраженно прокричал, что больше никогда не вернется в столь нелюбимый им город – скоро всем предстоит убедиться в правдивости этих слов. Настроение его было плохим – повсеместно ему чудились знаки грядущей беды: из Рима пришло сообщение, будто жрецы, обратившиеся к Сивиллиным книгам, не рекомендовали пересекать границу с Персией. Вступив через несколько дней с войском в Гиерополь (нынешний Мембежд), Юлиан едва не погиб под обломками обрушившегося левого портика ворот, но 50 солдат оказались раздавленными балками и камнями.

Перейдя Евфрат, Отступник прибыл в город Батны, где по его приказу еще ранее собрались фуражиры с припасами для легионеров. Внезапно одна из скирд пшеницы разорвалась и засыпала несколько десятков человек. В городе Карры Юлиан решил дать несколько дней отдыха солдатам, но и здесь ночами его тревожили недобрые сновидения. 19 марта, когда царь собирался выступать, было получено известие о пожаре, разрушившем храм Аполлона Палатинского в Риме[407]. Прискакавшие разведчики также доложили, что неприятельский авангард внезапно перешел границу и угнал добычу римлян. В этой связи царю ничего не оставалось, как выделить часть армии на охрану границы по-над Тигром.

Правда, военачальник Прокопий, командовавший этим соединением, получил приказ переправиться на другой берег великой реки и опустошать плодородные земли Мидии, выйдя впоследствии на соединение с царем к крепости Ктесифон. Ему в помощники василевс выделил армянскую армию во главе с царем Аршаком. В это же время сам Юлиан с оставшейся армией намеревался скрытно переправиться через Евфрат, обманув, таким образом, персов относительно маршрута своего передвижения.

Что и говорить, план был неплох, отличался тонким военным расчетом и дерзостью. Но его исполнение в немалой степени зависело от армянских отрядов, возглавляемых царем Аршаком II, и Прокопия. К сожалению, скоро выяснилось, что выбор союзника был неудачен – армянин был христианином и не испытывал никаких симпатий к Юлиану. Кроме того, римлянин так унизительно обращался с Армянским государем, что тот вскоре более думал о том, как бы быстрее избавиться от опасного соседа[408]. А доверенный военачальник Юлиана Прокопий постоянно сбивался с пути, не зная, идти ли ему самостоятельно на соединение с царем или попытаться повлиять на Аршака.

Несмотря на все препятствия, 27 марта 363 г. все же Юлиан дошел до переправы реки Евфрат близ города Каллиник (нынешний Ракка), где ему предложили свои услуги кочевники-сарацины, как и все варвары соблазненные грядущей добычей. Зная высокую боеспособность этих воинов, Юлиан принял их отряды в состав римского войска. На реке его уже поджидал весьма многочисленный флот: более 1000 грузовых судов и 50 боевых кораблей. У крепости Керкузий (ныне город Киркисия) армия Юлиана, усиленная отрядами сарацин, переправилась наконец на вражеский берег и через месяц после выступления из Антиохии достигла самой дальней точки римских владений – крепости Цирцезии.

Там царь устроил смотр своим войскам и произнес горячую прочувственную речь, очень понравившуюся легионерам. Для поднятия их боевого настроения он повелел также выдать каждому солдату по 130 серебряных монет и осмотрел свои войска. Действительно, это была дисциплинированная и очень сильная армия – под рукой Юлиана находилось 65 тысяч закаленных бойцов, лучшие части римской армии, не считая вспомогательных подразделений из примкнувших варваров, включая элиту элит его войска – галлов, очень любивших Отступника[409].

После того как римляне перешли на вражеский берег, их войско разделилось на три колонны: пехота – главная часть армии под начальством Виктора двигалась посередине, правая колонна шла параллельно реке Евфрат на виду флота, наконец, третья кавалерийская колонна шла левее под руководством Гормизда и Аринфея. Сам Юлиан во главе небольшого отряда личной стражи непрестанно носился между тремя колоннами своей армии.

Надо сказать, римское войско мужественно переносило и пустынные равнины Месопотамии с их бурями и ураганами, и нападения отрядов легкой кавалерии персов, систематически донимавших их. Наконец, пройдя за 2 недели почти 400 км, Юлиан с армией подошел к первым городам Ассирии, которые взял после краткого штурма и предал почти полному разгрому. В жарком климате Ассирии Юлиан делал все, чтобы сохранить боевой дух своих легионеров и наравне с ними делил все невзгоды военного пути. Нередко, замечали современники, его пурпурный плащ мелькал среди пеших легионеров и был так же мокр и грязен, как и плащ рядового воина[410].

Вскоре на пути римлян встала хорошо укрепленная крепость Перизабор, которую Юлиан не смог взять с ходу. Но после того как осажденные увидали приготовления римлян, они запросили мира и по взаимной договоренности покинули стены своего города; Юлиану достались очень большие запасы продовольствия. Однако армия уже начала уставать, и ее дисциплина рушилась. На следующий день персы внезапно напали на отдыхавших римлян, убив нескольких человек и захватив знамя легиона. Юлиан устроил децимацию, т.е. казнил каждого десятого солдата из состава отступивших легионов, и выгнал из армии двух трибунов, а для поднятия духа войска выдал легионерам по 100 серебряных монет. Но войско глухо роптало, не удовлетворяясь уже такой наградой за свои труды и лишения. Вновь пришлось обращаться к солдатам с речью, в которой Юлиан обещал либо умереть в этой кампании, либо подчинить Персию Римскому государству[411]. И солдаты поверили, ободренные его словами.

Вскоре, во время осады сильного города Битра, Юлиану удалось продемонстрировать своим солдатам лучшие качества полководца. Битра имел двойные стены, подступы к городу были закрыты высокими скалами с крутыми обрывами, а гарнизон отклонил любые предложения о сдаче. Два дня шли ожесточенные бои, Юлиан сражался в первых рядах, ободряя бойцов, наконец, под ударами тарана рухнула самая высокая башня крепости, и римляне ворвались вовнутрь. Никто из жителей и осажденных персидских воинов не спасся от мечей разъяренных легионеров. Только начальник гарнизона Надбата вместе со своими 80 телохранителями был взят в плен и милостиво отпущен на свободу царем.

Примечательно, что Юлиан не прельстился ни одной из наложниц, взятых солдатами и предложенных ему в качестве подарка от армии, – желая во всем уподобиться Александру Великому, он не хотел ослаблять себя низкими страстями. Персы, пытавшиеся пробиться на помощь осажденным и укрывшиеся в находившихся поблизости пещерах, были задушены дымом от костров, разожженных легионерами, а попытка сына Персидского царя контратаковать римлян не увенчалась успехом. Город был уничтожен полностью, а римлянам досталась очень богатая добыча[412].

Продвигаясь с боями все дальше и дальше, армия Юлиана достигла канала на реке Тигр, именуемого «Царской рекой». Правда, здесь его ждало новое разочарование – римские войска численностью 30 тысяч человек и армянские подразделения, обязанные подойти к Ктесифону своим маршрутом, не выполнили поставленной задачи. Армянский царь совершенно переругался с Прокопием, а тот, не имея достаточных сил, наступал довольно робко и не уложился во временной график. Все же, ободренный предыдущими победами, Юлиан решился штурмом захватить плацдарм на другом берегу «Царской реки». Хотя почти все командиры частей пытались удержать Юлиана, тот велел посадить по 80 солдат на 5 грузовых судна и направил их на прорыв обороны.

Опять, как и прежде, Юлиан был впереди войска, сражаясь в передовых линиях. И хотя обороняли канал тяжеловооруженные персидские всадники, римляне, переплывая на судах и щитах реку, ворвались в расположение противника и одержали решительную победу. Персов погибло более 2,5 тысячи человек, потери римлян не превосходили 70 солдат – удивительная удача! Счастливый Юлиан тут же распорядился приготовить 10 быков для принесения в жертву Марсу Мстителю, но 9 быков почему-то пали, не дождавшись церемонии, а десятый оборвал цепь и убежал. Взбешенный Юлиан поклялся больше никогда не приносить Марсу жертв, он даже не представлял, насколько был близок к истине на этот раз[413].

Наконец-то перед римлянами был сам Ктесифон – цель всего похода, складывавшегося в целом удачно. Но здесь Отступник сделал роковой шаг, полностью изменивший стратегию похода. Обеспокоенный отсутствием подкреплений, но уверенный в собственном военном счастье, Юлиан повелел сжечь все корабли, которые до сих пор следовали с ним в походе, желая, по словам его соратника, показать всем, что обратного пути у римлян уже нет. Кроме того, он остро нуждался в 20 тысячах легионеров, охранявших суда на реке. Персидский царь Шапур, несколько удрученный ходом военных событий, решился на мирные переговоры, он был готов уступить почти все провинции, которыми во время этой кампании овладели римляне. Но тут в Юлиане взыграла гордыня: он вспомнил, с каким пренебрежением персидские войска отказывались сдать свои города, советуя вызвать на бой с ними настоящего полководца, и оборвал все надежды на мирный договор[414].

Конечно, это было очень несвоевременно – вместе с флотом были уничтожены запасы продовольствия, которых осталось не более чем на 20 дней, а богатая местность, которую римляне решили пограбить, внезапно сделалась пустынной: жители пожгли траву и посевы. В тщетных попытках найти хоть какое-то продовольствие и фураж, римские отряды легкой кавалерии рыскали по окрестностям, но там их поджидали персы, убивавшие отставших солдат. Созвали военный совет, на котором долго решали, каким путем римлянам следует уходить, и после долгих раздумий остановились на маршруте в направлении Хилиокомом – Кордуэн.

Армия снялась со стоянки 16 июня, когда внезапно навстречу себе они увидали столп пыли – это оказались персы. В ближайшие два дня римлянам пришлось выдержать два чрезвычайно ожесточенных боя, и хотя они победили, а персы потеряли немало тяжеловооруженных воинов и военачальников, часть римских подразделений уже «праздновали труса», чего раньше не случалось. Разгневанный Юлиан разжаловал их командиров и приказал сломать копья всем, изобличенным в бегстве (крайнее унижение для римских солдат), но дисциплина в его армии стремительно падала[415].

Войска Юлиана прошли еще 12 км, персы по-прежнему постоянно беспокоили римское войско, налетая отрядами конных лучников на отставшие группы легионеров. Последней победой Юлиана стала битва при Маронге. Персы в тесном строю чрезвычайно искусно нападали на римлян, но всюду терпели неудачу. После очень кровопролитного сражения враги, ведомые сыновьями царя и множеством знати, отступили. Победа была полной, но тут в дело все настойчивее стали вмешиваться два серьезных фактора – время и территория. Персы имели возможность получать подкрепления, а силы римлян таяли. Кроме того, верные легионы с Запада не могли переносить восточной жары, которая в июне уже была ужасной.

После 3‑дневного перемирия Юлиан продолжил отступление. Персы постоянно нападали на римлян, страдавших помимо жары еще и от голода. Юлиан из последних сил пытался восстановить боевой дух солдат, он метался из арьергарда в авангард, попутно отбивая многочисленные атаки персов. На этот раз персы привлекли даже боевых слонов, которых римляне очень боялись, хотя и имели большой опыт противодействия им.

Телохранители пытались удержать царя, но однажды он, позабыв даже надеть доспехи, ринулся на врага. И в эту минуту его настигло вражеское копье, пробившее ему ребро и застрявшее в печени. Пытаясь вытащить его, Юлиан порезал сухожилия на руках и весь в крови был отнесен своими воинами в лагерь. Но и теперь он проявил редкие качества духа – отталкивая телохранителей руками, Юлиан требовал коня, желая вновь вернуться в битву. Его поведение благоприятно повлияло на армию: римляне неустрашимо бросились на персов и заставили тех отступить.

Со стороны персов помимо рядовых воинов пало более 50 знатных вельмож и два главных военачальника – Мерена и Ногодар. Правда, победа досталась дорогой ценой – помимо Юлиана были убиты многие римские военачальники, а часть армии оказалась отрезанной от остальных сил. Так, погиб магистр оффиций Анатолий, а известный своей защитой христиан Саллюстий едва спасся от смерти: его прикрыли собой советник Фосфорий и какой-то безымянный солдат. Лишь спустя несколько дней остатки рассеянных легионов сумели наконец соединиться с основными силами.

Лежа в палатке, Юлиан беседовал со своими подчиненными, пытаясь даже в последние минуты жизни донести до них свои мечты и поднять угасающий дух армии. Но его рана стала обильно кровоточить, и он, испив холодной воды, испустил свой дух 26 июня 363 г. на 32‑м году жизни, не процарствовав и трех лет. Говорят, перед смертью Юлиан воскликнул: «Ты победил, Галилеянин!» [416]

Вместе с ним прекратила свое существование и династия св. Константина. Одаренный военачальник и интеллектуал, впитавший в себя лучшие черты лиц из дома св. Константина, аскет и философ, доблестный солдат и тонкий администратор, Юлиан все перечеркнул своим опасным увлечением языческими культами и способностью платить любую цену за славу и торжество собственного имени. Предав смерти многих праведников, разрушая повсеместно христианские храмы, накладывая руку на церковное имущество, дойдя в своем бессилии до крайней степени гнева, почти физически ощущая собственное бессилие перед Христом, Юлиан для всех потомков остался Отступником перед Богом, Которому некогда присягал и служил.

Набальзамированное тело Юлиана было переправлено для погребения в окрестности города Тарса, как распорядился сам василевс еще при жизни. Примечательная аналогия – если чуть более 2 лет назад тело благочестивого Констанция сопровождал к месту упокоения будущий православный император Иовиан, то останки Юлиана находились в пути под охраной узурпатора, каким он предстанет в самое ближайшее время, самозванца и хронического неудачника Прокопия, его любимца[417].

Внединастический император

IV. Иовиан (363—364), краткое царствование христианского императора

После провала авантюры и смерти Юлиана положение римской армии в Персии стало катастрофическим – «не было времени для стенания и слез», говорит историк, участник этой кампании. Почти без продовольствия, не имея подкреплений, потерявшая многих известных и опытных военачальников и воинов, римская армия отступала без каких-либо шансов достойно завершить начатую Отступником войну. Естественно, первым делом нужно было выбрать нового вождя, который в силу обстоятельств автоматически должен был стать Римским императором.

На рассвете 27 июня 363 г., когда персы рассеялись вокруг римского лагеря, оставшиеся в живых командиры легионов предложили начать выборы. Мнения, как это нередко бывает, разделились: некоторые (Аринфей, Виктор и другие), состоявшие ранее в придворном штате Констанция, предлагали своего кандидата, галлы предлагали одного из своих соратников. После долгих споров все сошлись на кандидатуре доблестного и благородного Саллюстия, но тот категорически отказался, ссылаясь на свою старость и болезни. Тогда, как это часто случается, была избрана нейтральная фигура одного из воинских начальников – Иовиана[418].

К сожалению, о новом императоре осталось немного сведений. Он был довольно молод, едва перейдя 30‑летний рубеж. Родился в 330 г. в городе Сингидунуме (современный Белград) в известной римской семье – отец его комит Варрониан, один из двух начальников императорской гвардии, только накануне избрания сына на престол оставил свою должность и удалился на покой. Это был голубоглазый молодой человек очень высокого роста, хотя немного сутуловат, осанку имел благородную, а движения его отличались достоинством[419].

Поговаривали, что он любил сытно поесть, впрочем, как и все солдаты, был очень осторожен и доброжелателен. Святитель Григорий Богослов отмечает следующие качества нового царя: «Он был муж знаменитый и по достоинству, и по благочестию, и по наружности, истинно достойный властителя»[420].

Известно, что он был христианином, и буквально перед Персидским походом Юлиан едва не отправил его в ссылку за отказ отречься от Христа, но потом передумал. По-видимому, это очевидное свидетельство высокого признания его воинских талантов, – хотя Юлиан не любил христиан, но оставить армию накануне войны без полководцев он не решился. Очевидно также, что военные действия и характер участия в них Иовиана подтвердили эту оценку, иначе ни при каких обстоятельствах армия не доверилась бы бесталанному в военном отношении человеку.

Рассказывают, что когда Иовиану довели решение армии об избрании его императором, он отказался, ссылаясь на то, что не может управлять солдатами-язычниками. В ответ вся армия воскликнула, что среди них нет язычников, что все легионеры – христиане. Эта история хорошо характеризует религиозное состояние римского общества середины VI в. – для широкой народной массы переход от язычества к христианству был едва ли сложен и еще малоотличим; повсеместно наблюдаются сцены, когда христиане принимали участие в языческих мистериях, и наоборот.

Надо полагать, его скромность в личной жизни мало сочеталась с поведением во время боя – его подвиги были известны всей армии, поэтому-то решение военного совета было столь единодушным. Когда Иовиана облекли в царские одежды, которые долго пришлось искать в связи с высоким ростом императора, легионы радостно встретили его криком: «Иовиан Август!»

Тяжелейшее бремя легко на плечи нового царя. Да, персы до сих пор терпели поражения, но сейчас диспозиция изменилась. Поразмыслив, Иовиан решился атаковать персов. Для успокоения войска была принесена и языческая жертва, также посулившая им успех. В это время один из недавних подчиненных Иовиана, ненавидевший его, перебежал к Шапуру и сообщил тому радостную весть о кончине Юлиана. Естественно, Персидский царь, посчитавший дело законченным, немедленно дал приказ наступать на римлян. Но Иовиан показал себя блестящим полководцем – персов отбили с большими потерями для них: они потеряли нескольких боевых слонов и множество тяжеловооруженных всадников. На следующий день бой продолжился, персы осыпали римский лагерь снарядами из метательных орудий, опять пустили слонов и конницу, которая едва не пробилась до палатки императора, но в конце концов вновь были отбиты с большими потерями[421].

Однако и римляне испытывали крайнюю нужду во всем. Продовольствие почти закончилось, множество раненых и убитых безмерно ослабило армию, участились случаи дезертирства, и, в довершение неприятностей, арабы-сарацины оставили римское войско и даже попытались уничтожить некоторые отставшие части. Это был «подарок» Отступника с того света: незадолго перед этим он запретил выдавать сарацинам жалованье, ссылаясь на то, что у него «есть лишь железо, но нет золота». Конечно, сарацин не удовлетворил такой ответ, и последовала очевидная реакция. Лишь помощь римской легкой кавалерии спасла этих солдат от безусловной гибели. В любом случае римская армия осталась без сильного союзника и еще более уменьшилась в численности.

1 июля 363 г. армия, постоянно преследуемая персами, подошла к городу Дура, где враги продержали ее в обороне целых 4 дня. Войско паниковало, среди солдат распространился слух, будто границы Империи уже близки, и часть солдат потребовала от царя разрешения переправиться через реку Тигр, хотя на том берегу мелькали вражеские отряды. Поскольку возбуждение становилось всеобщим, Иовиан разрешил галльским и германским легионерам числом 500 человек вплавь переплыть водную преграду, что и было сделано. Смельчаки опрокинули персов и дали возможность инженерам соорудить мосты.

Увы, доблесть и подвиги оказались напрасными – стремительное течение Тигра не позволило наладить постоянную переправу, и римляне остались на вражеском берегу совершенно без продовольствия, почти без лошадей и шансов на спасение. Мучимые голодом солдаты искали смерти от вражеского меча, но не находили ее. Впрочем, и персам война надоела: они потеряли множество воинов, невероятное число слонов и убедились в боеспособности римской армии. К тому же Шапура очень беспокоила армия Прокопия, маневрировавшая неподалеку в Месопотамии. Так или иначе, но уже через несколько дней в римский лагерь прибыли персидские послы, предложившие начать мирные переговоры.

Условия мирного договора были крайне тяжелы и унизительны для Римской империи: Шапур давал разрешение на беспрепятственный проход армии до границы при условии возврата ему 5 провинций за Тигром с 15 крепостями, а также городов Нисибис, Сингара и Кастра Маврорум. Кроме этого, персы взяли с римлян слово не помогать Армянскому царю Аршаку, который был вскоре разбит персидской армией и взят в плен. Конечно, такие условия не прибавляли авторитета новому государю, но над ним уже витала тень измены в лице Прокопия, питавшего собственные мечты о престоле[422].

Хотя римлянам и дали уйти, но войско страдало от голода и жажды, и многие легионеры погибли в пути, а также при переправе. Коварные персы даже пытались наладить параллельную переправу, чтобы быстрее занять римские города, но, узнав, что их заметили, прекратили свои попытки. Наконец, после 6 дней пути римского войска у крепости Ур навстречу Иовиану вышли соединения трибуна Маврикия, привезшего с собой сбереженный провиант. Отсюда Иовиан направил гонцов в Иллирик и Галлию с известием о смерти Юлиана и о собственном воцарении, а также в Сирмию к своему тестю Луциллиану с дипломом о назначении того магистром пехоты и конницы и приказом отправиться в Медиолан для обеспечения порядка и недопущения государственных переворотов. Кроме этого, посланцам императора было поручено сообщать повсюду о победах римлян в Персии, чтобы панические слухи не опередили армию.

Пока шли указанные приготовления, армия страдала неимоверно – остатки доставленного продовольствия уже давно закончились, и от людоедства солдат спасли последние лошади, которых пустили на прокорм легионерам. Возле крепости Нисибис – римского ключа Востока Иовиан устроил армии дневку. Жители очень надеялись, что император не отдаст их город персам, но договор есть договор. Сюда же подошли Прокопий с войсками, предназначенными для охраны Месопотамии. Практически на глазах Иовиана персам был передан город, и жители, стеная и рыдая, покидали его, не веря в это. После водружения персидского знамени на стенах Нисибиса римская армия отправилась в Антиохию[423]. Прокопия же с трупом Юлиана император отправил в Тарс. Вскоре выяснилось, что его тревоги и подозрения не лишены оснований – Прокопий объявился в Константинополе в пурпурной мантии царя, заявляя собственные права на императорскую диадему.

По дороге в Тиану Иовиан встретил гонцов, доставивших ему тревожные известия. Оказывается, Луцилиан, направленный им на Рейн, был принят солдатами как самозванец и погиб от их рук. Легионеры не желали поверить в смерть Юлиана. Ситуацию спас один из офицеров по имени Валентиниан – с ним мы встретимся в следующей главе, сумевший вначале избежать смерти от рук солдатни, а затем успокоивший ее и восстановивший порядок в полках. Теперь, когда все встало на свои места, легионеры поспешили принести присягу в верности новому императору, а Валентиниан получил в качестве награды когорту царских телохранителей[424].

Затем произошло очень важное событие – впервые за последние три года над римским войском взвился лаборум, знамя св. Константина. Твердый в своей вере, Иовиан вновь повернул Империю к Христу, уведомив на своем пути в Антиохию всех губернаторов провинций об отмене антихристианских эдиктов Отступника и возвращая всех православных, сосланных ранее своим предшественником. Иовиан опасался, что языческая партия предпримет все, лишь бы только не допустить его к власти. Каково же было его приятное изумление, когда выяснилось, что вся Римская империя признала власть христианского государя и что его превентивные меры предосторожности оказались даже излишними. Безусловно, немаловажную роль здесь сыграло то обстоятельство, что новый император открыто признал себя христианином в циркуляре, разосланном по городам и весям Римской империи[425].

Правда, среди церковных партий не было уверенности в том, какую именно из них поддерживает новый царь; поэтому толпы епископов спешили навстречу императору по пути его продвижения, желая произвести на него наилучшее впечатление и выиграть его признательность. Среди страждущих посетителей ставки были, конечно, и ариане, но их ждало разочарование – Иовиан пригласил к себе св. Афанасия Великого и своим распоряжением вернул того на Александрийскую кафедру, которую тот занимал впоследствии еще почти 10 лет. В ответ св. Афанасий предрек ему долгое царствование – к сожалению, как мы вскоре увидим, пророчество не сбылось.

Впрочем, инакомыслящие отнюдь не пострадали, поскольку целью Иовиана было не моментальное разрешение всех догматических споров, а восстановление Церкви, только что вернувшейся из языческого плена. Не были ущемлены в правах и язычники: верный курсу святого Константина и его преемников, Иовиан не предпринял в отношении к идолопоклонникам никаких принудительных мер. Как и раньше, были подтверждены запреты на наиболее жуткие, сатанистские обряды, которые не имели широкого распространения среди населения. Эти порядки были оформлены законом, который, к сожалению, до нашего времени не дошел. Но само существование такого акта не подвергается сомнению: очевидно, на него ссылается язычник и философ Фемистий, когда к императору в Дадастан явилась делегация из Константинополя.

«Твоя заботливость и твоя любовь к людям, – сказал оратор, – обнаружилась при самом начале в попечениях об устройстве религии. Ты один понял, что государь не всегда может действовать принуждением на своих подданных, что есть вещи, которые ускользают от авторитета и силы и так же мало поддаются приказаниям, как и угрозам. Добродетель и особенно уважение к богам и религии принадлежит к числу их. Чтобы они не обратились в пустой наружный знак, необходимо, чтобы государь оставил возможность следовать каждому свободному и вольному побуждению души. Как глава государства, ты объявил законом, что дела религии и почитания божества будут предоставлены свободной воле каждого. Ты следовал примеру Божества, которое вложило во всех людях общую наклонность к религии, восхотело, чтобы свобода и воля каждого решали относительно способа почитания Бога. Кто вмешается в это с помощью силы, тот похищает у людей право, дарованное им самим Богом. Я считаю этот закон столь же важным для нас, как и договор, заключенный в Персии: по этому договору мы получили возможность жить в мире с варварами; твой закон дает нам ту выгоду, что мы можем жить между собой без раздоров и смятений»[426].

Хотя войско смертельно устало в походе и за последние семь месяцев с боями прошло более 2 тыс. км, Иовиан спешил в Константинополь, дабы окончательно утвердить свое царство. В главном городе провинции Галатии Анкире он принял вместе с малолетним сыном Варроном традиционные консульские регалии, стараясь таким образом обеспечить преемство своего рода. К сожалению, человек только предполагает… Интересно, что во время церемонии ребенок, сидевший на специальном курульном кресле, испугался и горько заплакал, что все присутствующие сочли дурным предзнаменованием. Увы, они не ошиблись в своих прогнозах, а, быть может, уже что-то подозревали[427].

В городе Дадастан, расположенном посередине между Анкирой и Никеей, 17 февраля 364 г. император Иовиан внезапно скончался на 33 году жизни. Современники очень сомневались в естественности его смерти, полагая, что императора отравили ядом, размешанным с мелом, которым побелили комнату, где он отдыхал[428].

В этих предположениях нет ничего необычного – среди окружения императора оставалось еще много язычников, желавших взять реванш. Кроме того, не исключено, что таким образом некоторые конкуренты расчищали себе путь к власти. Во всяком случае, всех удивило то обстоятельство, что его тело не было исследовано на предмет определения причины смерти. Хотя бы после смерти, но Иовиан дошел до Константинополя: тело благочестивого императора было похоронено в новой столице в храме Святых Апостолов рядом с телами его знаменитых предшественников.

Приложение «Варвары и Империя»

Пока вся Империя замерла на 10 дней в ожидании нового царя, обратим внимание на внешнее окружение, в котором пребывало Римское государство в те века, и какие соседи делали быт римлян невозможным, а их ужас – иногда безграничным.

В течение всех наступательных войн Рим сталкивался с народами, находящимися на гораздо менее высоком уровне развития. Обыкновенно их называли варварами, вкладывая в это слово совсем другой смысл, чем мы – просто таким способом обозначались все чужие, неримляне. Являлись ли они изначально выходцами из Азии или исконно европейским народом – имеет второстепенное значение для нашего изложения. Как утверждают историки, все они входили в обширную и многочисленную группу восточных ариев, из которых и произошли многочисленные народы, известные нам под общими именами кельтов, германцев и славян.

Первоначально кельты подчинили себе соседствующие с ними племена германцев и вплоть до IV в. господствовали в Западной и Южной Германии. Они столетиями вели войны с Римом и однажды, как известно, едва не захватили Вечный город. Но все же опасность в скором времени стали представлять не они, а именно германцы, но обитавшие на Северо-востоке Европы, в районе восточного Ганновера, Мекленбурга, Померании, Дании и Южной Скандинавии[429].

Германцы не были одним конкретным племенем, а представляли собой бесчисленное множество различных родов, имевших общее происхождение, язык и религию. Более того, как полагают, термин «германцы» явился изобретением римлян, а сами германские племена имели собственные наименования, которым несть числа. Обычно всех германцев делят на три группы: Северогерманские племена, Западногерманские и Восточногерманские.

Северные германцы проживали в Скандинавии, и самыми сильными из них являлись племена датчан, шведов, норвежцев, исландцев. Восточные германцы, вышедшие из Скандинавии и полуострова Ютланд к берегам Одера и Вислы, выделялись племенами готов, гепидов, вандалов, бургундов, герулов и ругов. А самая значительная ветвь германской народности, западные германцы, насчитывала множество племен, из которых наиболее заметными были батавы, маттиаки, хаты, тенктеры, бруктеры, хамавы, хасуарии, хаттуарии, убии и другие. Вторая ветвь западногерманцев, культовый союз ингевонов, включал в себя племена саксов, англов, фризов, хавки, варнов, ампсиварий. Третья часть западногерманцев, объединенная культом герминонов, вобрала в себя племена свевов, лангобардов, квадов, семнонов и гермундиров.

Как полагают, общая численность всех германских племен в I в. составляла не менее 3 млн человек, возможно, даже доходила до 4 млн. Впоследствии, вследствие естественной убыли воинов при военных столкновениях и от болезней, сопутствующих длительным походам, общая численность несколько уменьшилась[430].

Очарованные римским богатством, варвары легко переходили едва различимые границы, устанавливаемые, как правило, по границам рек Рейн и Дунай, и зачастую гибли в боях с закаленными легионами. Как полагают, первые столкновения римлян с германцами произошли в 120 г. до Р.Х., когда тевтоны совместно с кимврами и амбронами продвинулись на Юг со стороны нижнего течения Эльбы. В 113 г. до Р.Х. они разбили римлян при Норее в Норике и вторглись в Галлию. Но вскоре, в 102—101 гг. до Р.Х., потерпели сокрушительное поражение от кельтиберов на границе с Испанией и от римского полководца Гая Мария (158—86 гг. до Р.Х.) при Аквах Секстиевых, в Провансе. Аналогично развивались события и для кимвров в битве при Верцеллах в 101 г. до Р.Х.

Следующее наступление было связано с именем свевов, которые попытались объединить вокруг себя все германские племена и завоевать Галлию. Умея обрабатывать лишь легкие поля, германцы постоянно нуждались в новых сельскохозяйственных площадях, и плодородная Галлия им очень нравилась. Под командованием своего вождя Ареовисты они попытались закрепиться в Восточной Галлии, но в 58 г. до Р.Х. были разбиты Юлием Цезарем, который вступился за союзников Рима – кельтов. После этого великолепный Рим начал завоевательные, наступательные войны против германцев, опасаясь – и справедливо! – процесса образования различных союзов в станах свои врагов. Тактические успехи были на стороне римлян, но стратегически они проигрывали противостояние, не замечая, как германцы все более и более сплачиваются вокруг границ Римского государства[431].

Римляне не смогли остановить проникновение германцев на свои территории. Очень часто пленные германцы переселялись на римские территории и даже пополняли собой легионы, получая название «socii», «hospites» или «fоederati». Например, первый Римский император Август Октавиан (27—14 гг. до Р.Х.) переселил целое племя торингов, а при императоре Тиберии (41—54) в провинциях осело 40 тысяч сикамбров.

Правда, не обходилось без эксцессов: в 69—70 гг. префект когорты вспомогательных войск Юлий Цивилис (25—70) возглавил мятеж своих единоплеменников батавов, охвативший район Самбры, Шельды, Мааса, Рейна вплоть до Эмса. Батавов быстро разгромили, но вовсе не отказали в праве воевать в римской армии. Высокие и белокурые атлеты, батавы очень ценились как солдаты, и именно из них формировалась императорская гвардия. После того как император Каракалла (211—217) сделал всех свободных подданных Империи, включая варваров-переселенцев, римскими гражданами, влияние германского элемента в армии резко усилилось[432].

Для защиты своих территорий римляне тратили поистине громадные силы и ресурсы. На берегах рек Рейн и Дунай располагались постоянным лагерем 100 тысяч регулярных и иррегулярных войск, разделенных на 2 корпуса. После построения знаменитого пограничного вала от Кельгейма до Кобленца, ввиду постепенного истощения сил Рима, численность войска была уменьшена до 50 тысяч солдат. Построенный позднее императором Траяном (98—117) вал длиной около 500 км извилисто тянулся от Рейна до Дуная и вплоть до конца III в. обеспечивал относительную безопасность границ[433].

Это относительное равновесие было нарушено в начале первого века. В 9 г. римское войско под командованием не очень умелого полководца Квинтилия Вара (46 г. до Р.Х. – 9 г.) потерпело страшное поражение от германцев в Тевтобургском лесу; 3 легиона римлян в полном составе нашли свою смерть от германского оружия. В силу вынужденных обстоятельств император Октавиан не посмел продолжить наступление на Север и приказал отвести римские войска за Эльбу, обратно к Рейну. Это был поистине переломный момент в истории человечества[434].

Вскоре под давлением готов, выходцев из Скандинавии, прошедших в течение многих десятилетий путь с Севера до берегов Черного моря и вытеснявших всех на своем пути, германцы двинулись на территорию Римской империи. Мир увидел новых, еще неведомых ранее участников цивилизационного процесса. Восточногерманские племена уже издавна существовали на территории от Южной Швеции и Балтийского моря до Рейна и Силезии, медленно кочуя на этих покрытых лесами просторах. Их попытки пройти к границам Римской империи успешно пресекали другие германские племена, поэтому готы, оставив Рим в покое, передвинулись на территорию современной Пруссии и России, сделав их ареалами своего обитания около середины II в. Затем готы двинулись с низовья Вислы на Юго-восток, к Черному морю, а проживавшие неподалеку бургунды – на Юго-запад.

Как полагают, сила готов помимо прочего заключалась в довольно рано сформировавшемся институте королевской власти, способной объединить разрозненные роды и племена. Они не только могли быстро превратить рядовых готов в боевые дружины, но и без предрассудков открывали двери любым иноплеменникам, принимая тех в свои ряды[435].

Это движение вызвало известные Маркоманские войны, длившиеся со 166 по 180 г.[436] Точнее говоря, велась эта война против Рима не одними только маркоманами, но к ним присоединились квады, жившие в Богемии, Моравии и Верхней Силезии, гермундуры, буры, виктогалы, вандалы и даже негерманские племена, например язиги из Сарматии. Нельзя сказать, что варварам удалось создать какой-то прочный союз – как показывает история, отдельные нападавшие племена легко переходили на сторону римлян, если те обещали выделить им земли для поселений, сражались друг с другом и т.п.

Но в первый период войны маркоманы со своими союзниками разорили провинции Норик, Рецию, Паннонию, Иллирик, дошли до нынешней Венеции и осадили Аквитанию. Достаточно сказать, что при заключении промежуточного мира они вернули 20 тысяч пленных римлян – ничего подобного Римская империя до сих пор не знала. Только после многочисленных сражений императоры Марк Аврелий (161—180) и его сын Комод (180—192) смогли заключить мирный договор с варварами, согласно которому им разрешалось селиться близ северного берега Дуная на пограничных с римлянами территориях, хотя и с некоторыми ограничениями[437].

В 214 г. готы впервые появились на северном берегу Черного моря и вступили в короткие схватки с римлянами, пытаясь продвинуться по направлению к Дунаю. Они покорили местные народы и вместе с ними совершали дерзкие вылазки на азиатские города Черного моря.

Война с маркоманами невольно затронула и лангобардов, а вместе с ними и вандалов, проживавших на Юго-западе Скандинавии и в Ютландии. Они пересекли Балтийское море и осели на Нижней Эльбе, а затем двинулись по течению Одера. Вандалы делились на два племени: асдингов и силингов. В 171 г. они получили разрешение императора поселиться в Дакии. Часть вандалов совместно с племенами костобоков предприняли наступление в Нижнюю Мезию, на Фракию и на Грецию. И хотя эта атака была отбита, угроза сохранялась[438].

С каждым годом натиск варваров на римские границы усиливался, причем атаки происходили уже по широкому фронту. На общем фоне особо выделялись алеманы, которые, как полагают, представляли собой военный союз разных германских племен (отсюда и их название – «все люди»)[439].

В 234 г. алеманы вторглись на территорию Декуманских полей, а карпы и язиги – в область Нижнего Дуная. Но в то время Рим был еще невероятно силен, и в 235 г. император Максимин Фракиец (235—238), перейдя границу Рейна, разбил алеманов, а в 236 г. – сарматов и даков, получив за это титул «Величайший Дакийский» и «Величайший Сарматский» (Dacicus Maximus, Sarmaticus Maximus). Однако уже в 238 г. карпы совместно с язигами перешли границу и продвинулись вплоть до Олбии. В 244 г. алеманы перешли Рейн и разграбили территории современного Эльзаса. В 245 г. в придунайские повинции вторглись квады и карпы, и хотя они были разбиты императором Филиппом (244—249), но в 249 г. эта граница была вновь атакована варварами[440].

Затем появилась мощная конфедерация франков – еще одна ветвь германского народа. Как утверждают, они пришли из области Паннонии и первоначально колонизировали земли у берегов Рейна. Как полагают, их имя имеет своим корнем древнескандинавское frekkr («отважный», «смелый»), а сами франки образовались вследствие слияния различных германских племен, включая хамамов, бруктеров, ампсивариев, хаттуариев, хаттов, сикамбров и батавов. В отличие от многих других варварских народов франки не пытались штурмовать лимес, но, напротив, испытали на себя довольно серьезное влияние римлян. Их объединение и начало активности в III в. было вызвано, скорее всего, двумя причинами: желанием противостоять воинственным алеманам, а также римской экспансии. Впрочем, этот союз был довольно неустойчивым, а потому хамавы, бруктеры и гессы держались особняком ото всех остальных своих союзников[441].

Дикие идолопоклонники, они затем пересекли Рейн и устроились в Тюрингии, где создали первые подобия городов и выбрали себе короля. В 240 г. франки перешли Рейн, но были разбиты римлянами у Майнца. Римские солдаты напрасно радовались победе и легкомысленно перешли на вражеский берег. Вскоре они попали в засаду, умело организованную варварами, и потерпели поражение. Многие легионеры и офицеры погибли в бою, и лишь незначительные остатки Иовианского легиона сумели пробиться обратно[442].

В 264 г. отряд франков большей численности вновь перешел границу, перебрался через Пиренеи и даже достиг Африки. Около 290 г. франки утвердились на острове между двумя устьями Рейна в области романизированных батавов[443]. Все свои усилия они направили на завоевание Галлии, что им, в конце концов, и удалось сделать. Но и эта экспансия не носила болезненных черт – франки разделили судьбу остальных германцев, перманентно находившихся в состоянии войны и мира с Римом. Уже с III в. франки служат в римских легионах, приобретя славу храбрых и умелых солдат. Через некоторое время этот союз разделился на две самостоятельные группы: те франки, которые осели по берегу Рейна, стали называться «приречными» или «рипуанскими», а те, что дошли до моря и расселились вплоть до побережья Голландии, – «салическими» или «приморскими» франками[444].

В 257 г. франки вторглись в Испанию и захватили город Тарракон. А в 259 г. алеманы опустошили область современного Клермон-Ферана. В это же время в Рецию вторглись ютунги и дошли до самой Италии, захватив большую добычу. В скором времени положение дел на Дунайской границе стало просто катастрофическим: в 250 г. готы вторглись в Мезию и осадили Никополь, а карпы совершили набег на Дакию. Двумя годами спустя они заняли Македонию и Ахайю, дошли до Афин и разорили все балканские провинции. В поисках наживы в этом же году их отдельные отряды устремились в Малую Азию и разорили Каппадокию от Эфеса до Пессинунта. В 254 г. бораны, готы, карпы и уругунды совершили очередное нападение на Италию и Иллирию, не встретив практически никакого сопротивления. Нападения продолжались вплоть до 267 г., пока они не потерепели несколько тяжелых поражений от римских армий[445].

Встревоженные готским перемещением, остальные германцы продолжали свою медленную экспансию приграничных имперских территорий, постепенно меняя уже знакомый перечень соседей Рима. Рядом с франками, в устье Эльбы, образовался союз саксов и англов, а к Югу между Дунаем и Рейном поместился союз алеманов, куда, помимо уже известных германцев, вошли свейские племена. Рядом разместились лангобарды. Как следствие векового передвижения готов, на нижнем Дунае и по берегам Черного моря возник союз готских племен[446].

Новая Германия заявила о себе очень активно: франки вторглись в Галлию, алеманы постоянно угрожали Италии, а готы, систематически устраивая сухопутные набеги, нередко доходили до Фракии и даже до Греции. В Шлезвинге и Гольштейне располагались варны и юты, ругии кочевали от берегов Одера по направлению к долине Тисы, скиры остановились в Галиции[447].

Позднее всех остальных народов заявили о себе бавары, которые, как франки и алеманы, представляли собой крупный союз разных племен. Скорее всего, лишь к середине V столетия, после того как лангобарды покинули Нижнюю Австрию, бавары вышли на сцену истории, вступив в некогда римские земли. Бавары предпочитали занимать равнинные земли, предоставив римлянам жить в горных районах Альп. К особенностям этого племени следует отнести довольно рано образовавшееся стремление к собственной государственности, когда они объединились вокруг герцога Гарибальда I (548—595) из династии Агиульфингов. Благодаря своим герцогам, очень скоро бавары получили полную автономию и приняли христианство. Можно смело утверждать, что владения баваров простирались вдоль Дуная от Ингольштадта до Штраубинга, а затем они захватили и долину реки Лех, став соседями алеманов. Достигнув к VII в. Эннса, бавары вступили в соприкосновение со славянами в Каринтии, но затем они приняли франкское господство над собой, под которым состояли до появления королевства лангобардов, которые предложили им союзнический договор[448].

Однако опасность ожидала римлян не только на Севере. Покой восточных провинций Римской империи систематически нарушали исавры, проживавшие на южном побережье Малой Азии, между Памфилией и Киликией. Это племя слабо поддавалось культуре вследствие своей труднодосягаемости и издавна стяжало славу разбойников и храбрецов. Уже в I в. римлянам пришлось столкнуться с исаврами, и впоследствии они захватили эту область. Однако трудности колонизации были столь велики, что какое-то время Исаврия переходила от одного правителя к другому; наконец, при императоре Диоклетиане она была выделена в отдельную административную единицу. Но и к IV в. исавры были далеко не покорены Римом. Они по-прежнему славились как дерзкие, быстрые, невероятно проворные воины, питающиеся грабежами и разбоем, и римские солдаты считали за благо удовлетвориться тем, что загоняли их в родные ущелья, бдительно сторожа выходы из них[449].

Вскоре, вследствие варварских набегов, римская колонизация за пределами Империи была практически уничтожена: готы захватили Дакию, и германцы, теснимые ими, громадными толпами устремились в глубь территории государства. Противопоставил этой экспансии Рим немногое: его военные силы были уже истощены, поэтому, чередуя отдельные удачные военные походы с поражениями, Римское правительство старалось бороться с варварами уже ставшими традиционными средствами. От них либо откупались, либо предоставляли захваченные германцами земли для их расселения, сохраняя эти территории в составе своего государства и обретая новых, хотя и беспокойных, непокорных, но все же подданных.

Ранее полноправными гражданами Рима считались лишь сами римляне, представители остальных национальностей, если они подчинялись Риму в силу войны, оказывались в положении рабов. Но выработавшееся постепенно jus gentium («право народов») сгладило неравенство правового положения этой категории лиц и римлян. Дальше – больше: сама государственная власть предпринимала активные меры по приближению к себе варваров, открывая им двери на военную службу и, следовательно, в элиту Империи. До некоторого времени обретение правового статуса, почти равного статусу римского гражданина, не затрагивало публичных институтов власти. Варвары могли свободно проживать на римских землях, где им было разрешено участвовать в гражданском обороте, их права защищались римским законом, но при этом они никак не влияли на политическую систему Империи и не обретали публичных обязанностей римских граждан, с наличием которых органично была связана политическая карьера.

Это была необычная, но закономерная и естественная картина. Сознание германцев этого времени было еще не столь развито, чтобы думать об образовании самостоятельных государств. Они продолжали жить в форме племенных союзов, и их вполне устраивало такое положение дел: римская власть не вторгалась в вопросы внутренней организации их быта, не претендовала на древние германские правовые и общественные традиции и даже предоставляла целый ряд прав. Если варвар вдруг оказывался вне мест своего нового проживания, он не чувствовал себя в чем-либо обделенным по сравнению с остальными подданными Римского государства.

Помимо этого, они были очарованы римской культурой и теми благами, которые она им предоставляла. Взамен требовалось совсем немногое: варвары были обязаны защищать территории, на которых они расселились, поставлять в римскую армию волонтеров и соблюдать правила соглашения, по которым им дозволялось жить на римской земле. Вопрос о получении политических прав был безынтересен для них, поскольку весь круг их интересов был полностью и целиком сосредоточен на внутриплеменных проблемах.

Уже не отдельные группы пленных варваров, а целые племена – пока еще с согласия императоров – становились подданными Рима: при императоре Галерии (305—311) на правый берег Дуная переселилось целое племя карпов, св. Константин Великий выделил Паннонию для размещения сарматского племени язигов, а более 300 тысяч готов расселились во Фракии. Вместе с готами право жительства в Паннонии получили также германцы вандальского племени, первоначально жившие на берегах реки Вислы. При императоре Юлиане Отступнике франки окончательно завоевали Галлию и получили от императора официальное разрешение на владение этими землями.

Хотя свободные варвары и считались к тому времени почти полноправными гражданами, законом их браки с римлянами были строжайше запрещены, а мерой наказания за это являлась смертная казнь. Нередко полагают, что это была роковая ошибка – варвары вынужденно «варились в собственном котле», не имея возможности ассимилироваться с римскими гражданами. Но, с другой стороны, численное превосходство германцев было уже таким, что при разрешении смешанных браков они легко поглотили бы самих носителей имперской культуры.

Новое положение дел еще более наглядно сказалось на формировании римской армии. Еще и ранее пленных варваров, сдававшихся без боя, именовали «dedititii» – «рабами Империи», иногда вербовали в войска – первому эта мысль пришла в голову императору Пробу (276—282). Он набрал первый отряд численностью 600 человек, а его преемники сделали такую практику постоянной. Римская армия переставала быть армией патриотов и становилась варварской армией, хотя и хранившей римские традиции и порядки. Сами не желая того, римляне открыли доступ варварам к политической сфере. Становясь начальниками военных отрядов, играя с каждым годом все более заметную роль в деле обеспечения безопасности римских границ от новых толп варваров, германцы начинают участвовать в таких важнейших вопросах, как выборы императора.

Впрочем, объективности ради следует сказать, что сама природа имперской идеи, имперская форма, в которую облачилось Римское государство, а также обстоятельства времени и места и не предполагали какой-либо иной альтернативы. Рим стал настоящим «плавильным котлом», самим Провидением предуготовленный принять в себя миллионы варваров, чтобы привести вчерашних язычников к Христу и привить им цивилизационные навыки. И не случайно многие Отцы и Учители Церкви восторженно восклицали: «Чтобы по Его невыразимой милости воздействие разлилось по всему миру, предуготовил божественным Провидением Римскую империю». И впоследствии в молитве за царей звучат те же идеи: «Бог, Кто приуготовил Римскую империю ради проповеди Евангелия вечного Царя, Ты подай слугам Твоим, нашим государям, небесное оружие, чтобы мир Церквей не возмущался никакой бурей»[450].

В отличие от старых республиканских времен христианская Римская империя постепенно изменяла свое отношение к варварам. Стараясь примирить свою веру с фактом культурной отсталости варварских народов, византийцы начали называть их «полуварварами», распространяя этот термин и на тех римлян, которые забыли цивилизованные привычки и культурно опустились[451].

Неизвестно, насколько долго продолжалась бы эта ситуация на границах Римской империи, но в IV в. она вновь резко обострилась. Гунны – союз тюркских племен, извечно кочевавших по берегам Каспийского моря, внезапно пришли в движение направлением на Запад, сметая все на своем пути. Первыми их удар ощутили на себе аланы, которые на время после этого просто перестали существовать. Затем интервенции подверглись готы, вынужденные, спасаясь, постепенно уходить на Юго-запад, тревожа попадавшиеся на их пути германские народы и создавая серьезную опасность Римской империи. На их плечах висели гунны, которым достанется сомнительная слава разрушителей Рима – об этом мы расскажем подробнее в другой части. Вместе с готами в глубь Империи уходили искать спасения – и одновременно грабить – вандалы, соединившиеся к тому времени с аланами, гепидами и свевами в один временный союз. Они захватили Галлию, затем, под давлением гуннов, двинулись в Испанию и, перебравшись через Гибралтар, растеклись по Северной Африке[452].

Но это печальное событие также произойдет еще нескоро, а в описываемый нами период из всех бродивших по границам Империи варваров наибольшую опасность представляли собой готы. Не обладая первоначально возможностью захватить земли западных германцев, они медленно подходили к берегам Черного моря, поскольку территория обитания – лесистая и болотистая – не давала возможности прокормить все увеличивающееся по численности готское племя. Около 230 г. готы, осевшие на северном побережье Черного моря, разделились на две группы: вестготов и остготов. Над первыми властвовал род Балтов, над второй группой – род Амалов. Там готы проживали какое-то время, занимаясь главным образом разбоем и грабежами.

В 249 г. они неожиданно напали на Фракию и захватили Филиппополь. Император Деций (249—251) не смог препятствовать готскому вторжению, хотя они находились на северных границах Дуная. Но когда готы начали отступление, он решил догнать отяжеленных добычей варваров и разгромить. Увы, сражение обернулось страшным разгромом римских войск, сам император погиб в бою. От безысходности его сын Галл (251—253) дал готам уйти восвояси, заслужив упреки в бездарности и предательстве интересов Римского государства. Однако успехи невольно сослужили готам дурную службу: разоряя все на своем пути, они в конце концов оказывались в зоне выжженной земли, вынуждаясь все далее и далее вторгаться на территорию Империи, отрываясь от своих естественных мест обитания. И уже в 253 г. они потерпели поражение от военачальника Эмилиана (253), которого войско немедленно провозгласило новым Римским императором[453].

Мало-помалу готы овладели морским делом и начали заниматься пиратством. Первый морской поход готов традиционно относят к 256 г., когда они попытались высадиться на восточном берегу Черного моря, но были отбиты с тяжелыми потерями близ города Фазис (ныне – Поти). Вслед за этим они штурмом овладели Трапезундом, захватив громадную добычу и почти не встретив сопротивления.

В другой раз, в 269 г., точкой нападения готов было избрано устье Днестра. Морская экспедиция поддерживалась сухопутными войсками, которые были вместе с женами и детьми. Варвары направились к Афонскому полуострову, но были разбиты императором Клавдием II Готским (268—270) в верхней Мезии в 270 г.; погибло около 50 тысяч готов. Однако уже в следующем, 271 г. император Аврелиан (270—275), отдавая себе отчет в полной безнадежности борьбы с готами, отдал им Дакию, переставшую быть римской провинцией. После этого почти 100 лет готы жили в относительном мире с Римом, лишь иногда беспокоя приграничные районы своими набегами[454].

В это же время произошло большое нападение союза германских племен певкинов, грейтунгов, австронгов, тервингов, визов, герулов и гепидов на земли в устье Истры. Более 500 варварских судов в 267 г. направились к Боспору Фракийскому, но потерпели поражение от римлян. Затем потерпел поражение и флот варваров, но они все же продвинулись на Север через Беотию, Эпир и Македонию. Наконец, разбили и их. А в 269 г. новая коалиция племен вторглась в римские земли и произвела опустошение. Поход начался от Днестра через Мезию. Варвары попытались взять штурмом Томы и Маркианополь и даже произвели нападение на маленький Византий – будущий Константинополь. Но в конце концов разгромили и их. Вообще, 270 г. стал пиком успеха римлян в войнах с варварами-германцами, хотя уже в 275 г. Рим потерял Дакию, захваченную германцами[455].

Как известно, готы не имели своего государства и единого правителя; так, в отдельные периоды времени они насчитывали до 4 королей одновременно. Даже в конце IV в. у них сохраняется многоначалие – короли Фритигерн (370—380), Атанарих (363—381) и правитель самостоятельного племени Германрих (370—375)[456].

После начала смертоносного гуннского нашествия остготы попытались организовать сопротивление, но битва, данная захватчикам в 370 г., закончилась для них катастрофически: они были разбиты, король Эрменрих (или Эрманарих) – (350—375) в отчаянии покончил с собой, а его преемник Витимир (375—376) вскоре погиб от гуннского оружия. После этого победоносные гуннские орды распространились по территории нынешней Украины и отбросили деморализованных готов за Днепр[457]. Некоторая часть остготов предпочла сдаться на милость гуннов, остальные, ведомые юным королем Видерихом, оказали гуннам серьезное сопротивление на берегах Днестра. Вестготы также разделились: часть во главе с Атанарихом вернулась из Трансильвании на плоскогорье.

Когда гунны подошли к новым границам владений Атанариха, тот попытался вывести против них войско во главе со своими полководцами Мундерихом, Алатеем и Сафрахом. Но хитрым маневром кочевники обошли передовые отряды и внезапно напали на основные силы остготов. Потрясенные поражением, готы попытались еще спасти положение, срочно сооружая защитные укрепления между Дунаем и Прутом; единственное, что спасло их от немедленного и тотального уничтожения, – это то, что гунны были очень обременены добычей и медленно продвигались по направлению к ним. Готы были охвачены паникой и толпами оставляли своего вождя Атанариха. Они устремились к Дунаю под защиту римских крепостей и гарнизонов, на плодородные земли Фракии[458].

Другая часть – вестготы Фритигерна также попросили разрешения у императора Констанция поселиться в Империи, и царь сделал этот роковой шаг, разрешив им разместиться на территории провинции Вторая Мезия (нынешняя Восточная Болгария). Таким образом, на границах Римской империи постепенно стали собираться неисчислимые толпы готов, выдавливаемые гуннскими ордами в римские владения.

Таковыми в общих чертах были новые враги Рима, с которыми пришлось считаться на протяжении следующего столетия и которые вскоре коренным образом изменят портрет Империи и сам ход истории человеческой цивилизации.

Династия Валентиниана

V. Валентиниан I (364—375), Валент (364—378), Грациан (367—383) и Валентиниан II (375—392)

Глава 1. Эпоха четырех императоров

Конец царственной династии святого императора Константина ознаменовался возвратом от единоначалия к многоцарствию, когда вновь власть в Римском государстве хотя бы и номинально оказалась разделенной между несколькими государями. Вообще, эта «эпоха четырех императоров» чрезвычайно интересна. По одному справедливому замечанию, в некоторые времена история народов представляет удивительное зрелище. «Она или воспроизводит – то в ослабленном, то в преувеличенном виде – черты прежних событий или исчезнувших личностей. Или представляет как бы неопределенные очертания новых обстоятельств и будущих героев. Кажется, что так именно было в те царствования, которые следовали за Юлиановым. Валентиниан имеет некоторое подобие Константина, Валент повторяет в преувеличенном виде промахи Констанция, Грациан предвещает Феодосия и подготавливает ту перемену, которая произойдет при том последнем государе в отношениях государства к двум соперничавшим религиям»[459]. Впрочем, читателю предоставляется возможность самому убедиться в справедливости этого тезиса или опровергнуть его.

После неожиданной смерти Иовиана Римская империя на 10 дней оставалась без императора. Армия и двор расположились в Никее, где на очередном военном совете вновь решался вопрос о преемнике. Малютку Варрона, сына Иовиана, никто, конечно, не рассматривал в этом качестве: Римской империи был нужен полководец и государственный муж, способный поставить ее с коленей на ноги. Как говорят, ему даже кто-то выколол один глаз, чтобы юный ребенок не мог претендовать на власть. Дальнейшая судьба Варрона неизвестна, за исключением того, что через 20 лет судьба кратко сведет его со свт. Иоанном Златоустом.

Поэтому рассматривались иные кандидатуры. Вначале предложили на царство некоего Эквиция, трибуна первой схолы скутариев (первого взвода телохранителей), но она была отвергнута большинством собрания. Затем была отклонена фигура родственника покойного царя Януария, провиантмейстера, поскольку тот находился очень далеко от ставки и не мог прибыть на совет.

Наконец, «по внушению Бога», как указывает современник тех событий, 22 февраля 364 г. императором был избран Валентиниан I, трибун второй схолы скутариев (второго взвода телохранителей), находившийся неподалеку в Анкире. Его избрание не вызвало ничьего возражения, более того, этот выбор был одобрен самим Саллюстием. Гонцы помчались к Валентиниану с общей просьбой принять в свои руки управление державой. Но тот, встревоженный неблагоприятными астрологическими приметами (это был високосный год), задержал свой ответ на сутки[460]. Через день Рим узнал имя своего нового владыки, когда он, в пурпурной мантии императора и с царской диадемой на голове, в Вифинии вышел навстречу войску, радостно приветствовавшему его.

Новый император был уже не молод. Он родился 42 года назад в семье дукса Грациана, родом из Кибалиса, что в Паннонии, возвысившегося из простых солдат до командира воинских соединений в Африке и Британии благодаря своей физической силе, ловкости, бесстрашию и некоторой неразборчивости в средствах, в первую очередь, когда имелась возможность хорошо поживиться. Как говорят, его отец в юности имел прозвище «Funaris» («Веревочник»), поскольку торговал веревками. Однажды пятеро солдат набросились на него, желая отобрать товар, но Грациан в одиночку справился с ними. Ловкость, сила и смелость отца передалась и Валентиниану[461]. В свое время отец стал первым наставником Валентиниана и составил ему хорошую протекцию при дворе. Молодым человеком новый царь начал военную службу, и известно, что уже при Юлиане служил начальником конного подразделения и многократно отличился во время войны с германцами[462].

Император был высок ростом, имел величественную осанку, мужественную, но вместе с тем приятную наружность. От отца он унаследовал крепкое, мускулистое телосложение и неустрашимый дух воина. Светловолосый гигант с голубыми глазами, жестким и прямым взглядом был сдержан, целомудрен, умерен в плотских наслаждениях и еде, верен дружбе и данному слову, чем снискал уважение со стороны остальных товарищей. Хотя он не был знаком с греческим языком и литературой, не упражнялся в риторике и не являлся сведущим в законах, кроме законов войны, в случае необходимости Валентиниан умел кратко, уверенно и содержательно излагать свои мысли. Император был христианином и открыто презирал язычество, искусственно получившее преференции при Отступнике.

Рассказывают, что как-то Отступник вместе с телохранителями отправился в храм Фортуны, чтобы совершить жертвоприношения. Жрецы, стоявшие у входа, кропили входящих лустральной водой по языческому обряду. Валентиниан – тогда еще трибун щитоносцев, шел впереди Юлиана и, получив несколько капель воды на свой плащ, настолько разгневался, что ударил жреца, осквернившего его. Царь велел схватить виновника скандала и обязал его принести языческую жертву; конечно, Валентиниан отказался, за что был удален с воинской службы и, как его брат Валент, не принял участия в Персидском походе. Только при Иовиане они были возвращены во дворец[463]. Эта история также подняла авторитет Валентиниана среди армии и христиан: солдатам нравятся бесстрашные натуры, а христиане не могли не уважать человека, способного отказаться от карьеры и расстаться со своей жизнью ради Христа.

Царствование раскрыло во всем блеске и его добрые качества, и некоторые негативные черты характера. Современники были практически единодушны в том, что новый император являл собой тип очень твердого, порой жестокого человека. Например, он никогда не миловал преступников, приговоренных к смерти, и, глубоко озабоченный проблемой политической стабильности, без всякого снисхождения приказывал казнить тех, на кого указывали в качестве потенциального заговорщика. Соблюдая строгость во всем, царь очень не любил богатых и хорошо одетых людей, а также лиц, кичащихся своей образованностью. Будучи очень храбрым человеком, Валентиниан не благоволил к трусам, говоря, что они – позор человечества. Царь никогда намеренно не назначал жестоких правителей, но всегда требовал от них строгости ко всем правонарушителям. Замечая, что правители провинций проявляют жесткость, он радовался, что нашел «Ликургов и Кассиев, древних столпов справедливости, и в своих рескриптах наставлял их строго карать за проступки, хотя бы незначительные»[464].

Однако жестокое отношение императора к потенциальной оппозиции вызывалось отнюдь не его патологической трусостью: Валентиниана нетрудно было увлечь в заблуждение сознательной ложью, если речь шла о безопасности Римского государства, но он никогда не принимал мер в отношении тех, на кого показывали как на его личных врагов; все намеки на заговоры против него он опровергал презрительной улыбкой храбреца. Государственник до мозга костей, блестящий образец уже вымирающего типа римлян, император радел не о личном авторитете, но о должном отношении к власти и ее носителям. Поэтому оскорбление себя он воспринимал в первую очередь как оскорбление Римского государства. «Валентиниан редко оставлял безнаказанной обиду, но никогда не оставлял безнаказанными оскорбления; его могли упрекать в неблагоразумии, но все отдавали справедливость его мужеству, и самые гордые и влиятельные военачальники боялись прогневать этого бесстрашного солдата»[465].

Аскет от рождения, Валентиниан всю жизнь был невероятно строг в вопросах нравственности, нисколько не соблазняясь на фоне распущенности царского двора, где вскоре после начала его правления кардинально изменились этические предпочтения. Сплетничали, что Валентиниан был многоженцем, что очевидная ложь. В своей жизни он имел двух жен (Северу и Юстину), использовав предоставленную ему римским законом возможность развода, и никогда не знал легких увлечений. Это был настоящий моралист своего времени, римский пуританин, не допускающий никаких поблажек для себя и своей совести. Имея возможность выдвинуть на первый план своих родственников, император тем не менее никогда не потворствовал родне: он или оставлял их безвестными, запрещая занимать публичные должности, или предоставлял им очень невысокие посты[466].

Валентиниан был довольно снисходителен к язычникам, которых откровенно презирал, но не препятствовал в свободе вероисповедания. Единственное исключение составляли колдуны и поклонники сатанистских культов, которых он ненавидел и безжалостно судил. Василевс разрешил все формы языческого культа, но был строг по отношению к тем, кто пытался его обмануть или ввергнуть других людей в сатанинские обряды. Так, однажды обвинения в колдовстве, изначально выдвинутые в отношении трех частных лиц, переросли в масштабный политический процесс, инспирированный ставленником Валентиниана I викарием Максимином и магистром оффиций Львом. В течение нескольких месяцев представители десятков знатных родов были арестованы по обвинению в колдовстве и совершении ночных жертвоприношений. Несмотря на имевший место запрет пыток, обвиняемых допрашивали с пристрастием и в конце концов казнили. Впрочем, через короткое время масштаб преследования этой категории язычников резко сократился[467].

Будучи весьма сдержанным по части женского пола, император предавал суровым наказаниям, вплоть до смертной казни, прелюбодеев и неверных жен. Избежать ссылки или усекновения головы не удалось и представителям старинных, знатных фамилий. Дело дошло до того, что в 368 г. сенат даже направил к Валентиниану посольство с просьбой смягчить наказания виновным, но это ходатайство не повлияло на общую политику царя: «Знатные по происхождению люди облекались в простые одежды, и каждый был в тревоге за себя»[468].

Как строгий, но справедливый император, он повсюду облегчал бремя податей, своевременно и умело воздвигал новые укрепления вдоль границы Империи, строго держал воинскую дисциплину, наказывая солдат даже за незначительные нарушения. На войне Валентиниан был умен, осторожен и очень предусмотрителен. Таков был новый правитель Рима, на плечи которого легла сложнейшая задача восстановления порядка, приведения армии к повиновению, отражение варварских набегов и прекращение брожения в Церкви.

И, надо сказать, в целом Валентиниан показал себя лицом, достойным выбора величайшей Империи. Правда, процедура восшествия Валентиниана на престол не обошлась без некоторых неожиданностей, существенно изменивших характер предстоящего царствования. Любой непредубежденный ум легко приходил к вполне естественному выводу, что в условиях ослабевшей императорской власти и частой смены царей только единоличное правление Валентиниана могло спасти Римское государство. Очевидно, таково было настроение и самого вновь избранного василевса. Но уже вскоре действительность перечеркнула его планы.

Облаченный в императорские одежды, новый царь уже собирался обратиться к войскам с благодарственной речью, как внезапно поднялся страшный шум: центурии и манипулы, когорты и схолы требовали, чтобы Валентиниан разделил (!) свое царство с другим императором. Такое требование было совершенно неожиданным для самого Валентиниана и окружавших его соратников. Вначале всем пришла логичная мысль о происках конкурирующих партий, но она была опровергнута царем (по свидетельству современника), поскольку требование исходило не от отдельных подкупленных лиц, а от всей армии. Солдаты были страшно возбуждены; казалось, еще немного – и они будут готовы пойти на непредвиденные поступки.

И тут Валентиниан показал, что умеет владеть ситуацией. Он обратился к войскам, но уже с другой речью, чем задумывалась ранее, и пообещал исполнить их волю при некоторых отлагательных условиях. «Как учат мудрецы, – сказал он, – не только в делах управления, где опасности столь велики и столь часты, но и в нашей частной обыденной жизни каждый должен делать другом чужого человека лишь после суждения о нем, а не судить его тогда, когда он им стал». Император пообещал в самое ближайшее время подыскать себе сотоварища по трону, после чего солдаты, получив обычные подарки по случаю воцарения, спокойно разошлись[469].

Чем были вызваны столь неожиданные экспромты со стороны легионов? Остается только гадать. Возможно, солдаты «вдруг» вспомнили (или им все же напомнили?), что еще не так давно нормальным считалось управление, разделенное между несколькими царями. Не исключено, что таким образом войско, итак уже удрученное частой сменой императоров и вытекающими отсюда трудностями, хотело подстраховаться на случай внезапной смерти Валентиниана. А римская армия, как и сенат, в ту пору считала себя не только одной из авторитетнейших и могущественнейших политических сил Империи, но и ответственной за безопасность государства. В те древние времена право управления государством неизменно считалось производным от обязанности его защищать и класть свои жизни за отечество. Поэтому император не мог проигнорировать мнение тех, благодаря кому он получил трон.

Впрочем, это – не единственная версия событий. Трудно соединить вместе два взаимно исключающих факта – массовый характер солдатских требований и совершенная неосведомленность об этом Валентиниана и его ближайшего окружения, в которое входили командиры как раз этих же воинских частей. Как известно, общенародное требование никогда не возникает на пустом месте, и отзвуки грядущих настроений не могли не прорваться к императору, если бы все дело заключалось в некой идее, постепенно овладевавшей массами. Скорее всего, как можно догадаться, имелась определенная группа лиц, пытавшаяся насадить Валентиниану своего представителя в соимператоры, она-то и разожгла толпу.

Причем, видимо, опасаясь быть опознанными заранее, распространители новых политических лозунгов отложили усилия на последний день, надеясь на успех своего начинания. В пользу этой версии говорит то, что уже в скором времени с Валентинианом и его братом Валентом случится беда – они внезапно и на длительный срок удивительно синхронно заболеют. И хотя закаленные организмы, привычные к лишениям и невзгодам, выстоят в борьбе с болезнью, вольно-невольно навевается мысль о том, что им помогли заболеть.

Но это произойдет в ближайшем будущем, а сейчас то, каким образом император справился с очень непростой ситуацией, лучше всего свидетельствовало о его уме, сообразительности и твердости характера. Он принял удар и использовал ситуацию в свою пользу. Экстренно созвав совет для определения кандидатуры сотоварища, Валентиниан предложил своим офицерам назвать достойные кандидатуры. Но все молчали, и лишь командир имперской кавалерии Дагалайф неожиданно посоветовал назначить соимператором Валентиниана его брата Валента; других предложений не поступило, из чего можно было сделать вывод о некоторой предварительной режиссуре совещания со стороны царя. Внешне он разгневался на автора предложения, но уже 1 марта 364 г., прибыв в Никомидию, назначил Валента трибуном, а спустя 28 дней в Константинополе Валентиниан объявил о назначении Валента августом. Так 35‑летний Валент стал соправителем Римской империи[470].

К сожалению, второй царь слишком отличался от своего брата, чтобы это не бросалось в глаза. Малоизвестный до своего назначения императором, он не имел ни энергии, ни мужества Валентиниана, ни его блестящих государственных дарований. Из черт характера в качестве положительных можно выделить, пожалуй, безусловную преданность брату и верность в дружбе, хотя Создатель не лишил его и некоторых иных добродетелей. Как и Валентиниан, Валент был сторонником строгой дисциплины, не лишен осторожности в выборе чиновников и правителей провинций, очень добросовестен в охране границ государства. Как бережливый правитель, он снискал уважение своих подданных тем, что постоянно смягчал тяжесть налогового бремени, был снисходителен при взыскании недоимок, но жесток по отношению к ворам и казнокрадам. Щедрый, но в меру, и в то же время глубоко убежденный в необходимости обрамлять царский титул пышностью двора. При нем восточные провинции процветали, в связи с чем Марцеллин замечает: «Восток не помнит лучшего в этом отношении времени ни при каком другом императоре». Блистательная характеристика!

Когда ум Валента не волновался страхом, а Валентиниана – яростью, пишет один историк, цари вели себя так, что заслужили название отцов своего отечества. Во всяком случае, во время их царствования ни образ поведения царей, ни дворцовые нравы никогда не вызывали краски стыда на лицах римских граждан[471].

Историки не преувеличили их славы – в условиях непрекращавшихся войн, когда последние средства государства шли на содержание армии, Валентиниан прилагал много усилий для блага подданных. Например, он законом запретил подкидывать новорожденных детей (обычная практика для развращенного города) и назначил по одному искусному медику на каждые 14 кварталов Рима. Не имея высокого образования, он тем не менее понимал все его выгоды и основал многие учебные заведения для юношества, содержащиеся за счет казны.

Интересны сведения об одной из таких школ, открытой в Константинополе, где преподавал 31 профессор по таким отраслям знания, как правоведение, риторика, грамматика, философия, а также готовились софисты и антикварии. Студенты набирались в эти учреждения всего лишь при наличии свидетельства о месте их рождения (по-видимому, для того, чтобы убедиться в их правоспособности как римских граждан), находились на государственном содержании и заканчивали обучение по достижении 20‑летнего возраста. Примечательно, что во время учебы им строго запрещалось посещать театры, увеселительные заведения и вообще тратить время впустую. Это – не университеты, где учились разбитные школяры Средневековья, это была школа воспитания государственной элиты и профессионального чиновничества.

Для обеспечения прав муниципалитетов Валентиниан ввел должности защитников городских интересов, которых назначали по выбору сами граждане. В целях облегчения финансового бремени оба царя отменили многие налоги, чем снискали расположение населения. В целом они очень внимательно следили за финансами, пресекая любые злоупотребления со стороны государственных чиновников[472].

В области свободы вероисповедания оба брата держались того же принципа по отношению к иноверцам, что и их царственные предшественники. Они оградили от произвола и мести излишне ригоричной толпы всех, кто готов был признать Христа, но отказывался поклоняться Ему. Из всех языческих вероисповеданий только колдуны и ворожеи были запрещены законом, а любители старинных обычаев беспрепятственно служили культы отеческим богам[473].

Оба христиане, братья тем не менее придерживались разных церковных партий, о чем дальше пойдет более подробное повествование. Но Валентиниан ни в чем не мирволил слабостям и нарушениям со стороны христиан, периодически демонстрируемым отдельными епископами и клириками. Так, в своем эдикте к Римскому папе Дамасу (366—384) он отмечал многочисленные неблаговидные проступки со стороны верующих и священства и запрещал иереям под страхом наказания посещать дома вдовиц и девиц. Вводился также запрет на личное получение священниками имущества по завещаниям; им предлагалось довольствоваться естественными правами наследования. Дело в том, что в то время было чрезвычайно модным со стороны богатых и еще не старых женщин делать соответствующие завещания при своей жизни, вследствие чего их духовники фактически откалывались от христианской общины и жили жизнью обеспеченных людей, не снимая при этом с себя духовного звания. Как бы ни был обиден этот эдикт, но его справедливость признавали и Римский папа, и св. Амвросий Медиоланский (340—397), и блаженный Иероним Стридонский (342—419) [474].

Царственные братья находились между собой в совершенном согласии, хотя младший, конечно, рассматривался Валентинианом только в качестве своего ближайшего помощника, а Валент и не претендовал на большее. Но обстоятельства внесли в эти планы кое-какие коррективы. После нескольких неудачных лет правления Юлиана и внезапной кончины Иовиана, когда западные границы остались почти без охраны, «словно по боевому сигналу труб», как пишет Марцеллин, «поднялись самые свирепые народы и стали переходить ближайшие к нам границы». Британия, Галлия, Африка, Фракия, обе Паннонии подверглись нападениям многочисленнейших орд варваров; в довершение всего персы совсем обнаглели и, не довольствуясь разгромом Армении, требовали себе все азиатские владения римлян, ссылаясь на смерть Иовиана, как очевидное основание для расторжения заключенного при нем мирного договора. В таких условиях Валентиниан уже не мог справиться с врагами во всех провинциях. Братья собрались в Медиане, где разделили между собой территории и войско, последний раз обнялись и отправились: Валентиниан в Медиолан, Валент – в Константинополь.

Как указывалось ранее, едва приняв власть в свои руки, Валентиниан внезапно и очень серьезно заболел; настолько серьезно, что две главные придворные партии старались оперативно подготовить почву для коронации своих ставленников. Галлы, состоявшие при особе императора, намечали в его преемники Рустика Юлиана – магистра императорской канцелярии рескриптов. Это был человек со звериными инстинктами жажды человеческой крови, как говорили о нем современники, старающийся скрыть свое естество мягкими манерами. Другая партия ратовала за Севера, магистра пехоты, который был более терпимым к чужим недостаткам.

К счастью, Валентиниан все же выздоровел и, не решаясь более ставить благосостояние Рима в зависимость от тех или иных событий, желая укрепить положение своей фамилии и Валента, о недостатках которого был прекрасно осведомлен, объявил августом, то есть соимператором, Грациана, своего 8‑летнего сына от первого брака с Северой. В связи же с тем, что Римская империя представляла, хотя бы и на бумаге, единое государство, юный август признавался полноправным владыкой и Запада, и Востока. Конечно, при условии, опять же, нигде не оговоренном письменно, что его дядя Валент полновесно и самостоятельно правил восточными провинциями. Теперь на правительственных документах совокупно значились имена всех трех царей.

Конечно, Валентиниан отдавал себе отчет в том, что данное событие может вызвать известные волнения и вообще вовсе не обречено на успех. Он заранее подготовил почву, предпринял определенные меры предосторожности и, прибыв к войскам, обратился к солдатам с речью, в которой объяснил им свое решение необходимостью обеспечения общественного спокойствия. Последние слова долгой речи императора были поглощены шумом рукоплесканий и одобрительными криками легионеров. Счастливый отец тут же надел на сына знаки императорской власти[475].

Между тем в Константинополе происходили волнующие события. Уже небезызвестный нам по предыдущему изложению военачальник Юлиана-Отступника Прокопий, проживавший до сих пор в Каппадокии в своем частном владении, испугался перемен во власти и, не дожидаясь вызова к императорам, решил скрыться. Еще Иовиан опасался его попыток захватить власть, сейчас это опасение разделили уже Валентиниан и Валент, и неспроста. На Прокопия не раз указывали как на возможного преемника Юлиана, и даже распускали слух, будто бы незадолго перед смертью в городе Карры Отступник возложил на него императорскую порфиру. Другие доказывали его причастность к семье св. Константина Великого как достаточное основание для воцарения Прокопия. Всего этого было достаточно, чтобы Валент принял решение пресечь опасность в зародыше. Но его враг оказался расторопнее.

Убежав от чиновников императоров, приехавших для его ареста и препровождения к Валентиниану, Прокопий тайно отправился в провинцию Босфор, где и провел несколько месяцев, регулярно меняя свое местонахождение и одежду. Наконец, побродив по деревням Вифинии, он задумал пробраться в Константинополь. Обстоятельства благоприятствовали ему: Валент в это время был занят войной против готов в Сирии, и Прокопий в Константинополе попросту перекупил два легиона, шедших на помощь действующей армии. Обладая реальной военной силой, Прокопий наконец совершил то, что от него так долго ждали – объявил себя императором и единственным законным наследником Юлиана.

Как это нередко бывает, народ не проявил к новому царю никаких чувств, но постепенно ощущение новизны и удачно распространенный слух, будто Валентиниан погиб на Западе в битве с варварами, сделали свое дело – Прокопия стали считать законным государем всей Римской империи. Отсюда, кстати сказать, легко сделать вывод, что Восток не признавал Валента самостоятельным, то есть без Валентиниана, царем. Если Валентиниан погиб, то и Валент утратил свои права на престол – таков, по-видимому, был вывод, сделанный на Востоке.

Прокопию также очень помогла женитьба на вдове Констанция Фаустине, которая опрометчиво связала свою судьбу и жизнь маленькой дочери Констанции от их брака с благочестивым императором, с авантюристом. С ребенком на руках Прокопий объезжал Константинополь, и солдаты, сохранившие самую добрую память о своем государе, вместе с горожанами приветствовали его. Но здесь важную роль играла не только память о Констанции, но и то, что для римского сознания бракосочетание Прокопия с женой покойного императора приобщило узурпатора к семейству св. Константина. Теперь он стал законным (насколько римские неписаные традиции принимали такое содержание понятия «законности») преемником царского престола.

Образ законного царя и воинская сила, находившаяся в его руках, кардинально изменили ситуацию в пользу узурпатора. Буквально с каждым месяцем его влияние росло, равно как и перечень городов и территорий, признавших власть Прокопия. По счастью для Валента, военачальник Эквиций, не так давно рассматривавшийся в качестве кандидата в императоры, остался верен воинскому долгу и заблокировал узурпатору выходы на Иллирию, куда тот стремился. Но военное счастье пока еще было на стороне самозванца – после нескольких удачных боев вся Вифиния перешла под власть Прокопия. Валент окончательно пал духом и даже помышлял о том, чтобы снять с себя знаки императорского достоинства, но был остановлен своим ближним окружением. Все же положение его было почти отчаянным[476].

Ситуацию усугубляли дошедшие до Валентиниана слухи, будто бы его брат погиб в одном из сражений и весь Восток уже признал Прокопия законным государем. Для него это означало бы полную катастрофу – справиться одновременно с алеманами на Западе и «новым Магненцием» на Востоке Валентиниан явно не мог физически. По счастью, вскоре пришли известия, из которых следовало, что Валент все же жив, хотя угроза его царству чрезвычайно велика.

Но дни Прокопия были уже сочтены – как учит история, любой узурпатор только тогда имеет шансы на успех своего предприятия, когда его заговор быстр и скор; любые промежуточные ситуации в конце концов приводят к неизбежному провалу таких начинаний. И этот мятеж не стал исключением. Зимой с 364 на 365 г. Валент собрал все свои силы и вместе с магистром Востока Лупицином двинулся навстречу соединениям Прокопия. Ему в голову пришла удачная идея срочно вызвать в армию старых полководцев Констанция, и она предопределила победу. В двух сражениях при Фиатире и Никозии несчастный узурпатор был покинут своими солдатами, схвачен и казнен[477]. Узурпатор был жалок в последние дни своей жизни, но нельзя забывать, что почти 8 месяцев Прокопий гордо именовал себя августом, держа в страхе Валента, а Валентиниана в напряжении.

К сожалению, победитель не проявил великодушия; напротив, видимо, весь в неприятных воспоминаниях о своем трусливом поведении, он начал жестоко преследовать всех, кто хоть как-то был причастен к Прокопию. «Более склонный причинять вред и охотно внимавший всяким обвинениям, принимал преступные доносы, и различного вида казни доставляли ему дикую радость». Множество ни в чем не виновных людей погибло вследствие ложных обвинений, ссылалось и отстранялось от должностей. Наконец, «пресытившийся деньгами и кровью», Валент поставил предел этому террору[478].

Узурпаторство Прокопия оставило глубокий и, увы, черный след в душе Валента, убив многие добрые черты его характера и раскрыв самые недостойные. Он стал еще более мнителен и недоверчив, а помимо этого старался прикрыть сей недостаток чрезмерной жестокостью. Помимо этого, Валент имел известную склонность к наживе и в своем стремлении к богатой жизни не знал меры. Нередко уголовные преследования богатых людей являлись следствием его интереса к их имуществу, а в таких случаях Валент был безжалостен.

Проявились и другие, далеко не самые лучшие стороны его натуры. Валент не был Голиафом, как его старший брат, не обладал обширными познаниями ни в военном деле, ни в политике. Раньше он спокойно воспринимал вторые роли, которые отводились ему на фоне Валентиниана. Но сейчас его тщеславие требовало удовлетворения, естественно, не за счет брата, которого он по-прежнему очень любил и уважал, а за счет третьих лиц. Валент стал еще более груб в обращении, раздражителен, охотно слушал доносы и сплетни, не всегда желая отличать правду от преднамеренной лжи. Помимо всего физические недостатки, присущие ему с детства (один глаз у него был от рождения слепой), неимоверно раздражали его[479].

Между тем и внешнее положение Римской империи было очень не простым. В январе 367 г. алеманы перешли границу Галлии и разбили римское войско под командованием Хариеттона, причем в сражении погибли и командующий армией, и его ближайший помощник Севериан. Только подошедшая вторая группа римских войск под командованием Иовина разгромила германцев, порадовав Валентиниана I победой[480].

Почти в это же время (366 г.) Валент объявил войну готам, выступавшим ранее союзниками Прокопия в борьбе за Римскую корону. Примечательно, но как следует из древних летописей, Валент настойчиво выискивал любой повод для этой войны и нашел его. Когда вождь готов попросил вернуть пленных соплеменников, захваченных Валентом во время войны с Прокопием, император неожиданно поставил тому в вину сотрудничество с узурпатором.

Напрасно неискушенный в риторике гот пытался объяснить, что их обманули, выдав Прокопия за законного преемника императора Юлиана. Восточный император упорно стремился найти причину для военных действий и, наконец, получил это. Нельзя сказать, что этот поход имел успех – маневрируя, готы заманили римлян на свою территорию, не дав им ни одного сражения. Потеряв бесплодно лето, Валент вернулся обратно[481].

Вскоре произошло еще одно событие, которое напрямую повлияет на вопрос о будущих преемниках императорской власти. В 367 г. Валентиниан I в силу невыясненных причин оставил свою первую жену Северу и женился на красавице Юстине, арианке, от брака с которой у него родился сын Валентиниан Младший, будущий соправитель его старшего сына Грациана[482].

В 368 и 369 гг. Восточный император повторил свои попытки покорить буйный готский народ, что в конце концов на время удалось, когда в ходе последней кампании император разбил войско Готского царя Атанариха (363—381). После победы Валент вернулся в Константинополь, который к тому времени действительно уже стал второй столицей Империи.

Но и Запад по-прежнему требовал к себе усиленного внимания: несмотря на все старания Валентиниана, западные провинции находились в анархичном состоянии и периодически разрождались бунтами и волнениями. Царю приходилось предпринимать экстренные меры для подавления восстаний в Британии, с чем успешно справился будущий император св. Феодосий, и в Африке, где изнеженный военачальник Роман слал царю отчеты о вымышленных победах, полностью дезинформируя его. В Исаврии, где фактически правили разбойничьи шайки, викарий Азии Музоний попытался навести порядок, однако, преданный своими же солдатами, пал в бою. Но особенно досаждали алеманы, то грабившие окраинные территории, то просившие у Рима мира. И в эту минуту Валентиниан показал, что не зря носит титул императора. Он собрал армию, рассыпанную по гарнизонам и зимним квартирам, в единый мощный кулак, восстановил дисциплину, обезопасив себя – насколько это было возможным – от других внешних врагов.

Вместе с отцом в поход отправился и юный Грациан – так Валентиниан подтверждал свои обещания, ранее данные солдатам, что новый император будет во всем разделять тяготы их военной жизни. Варвары удачно отступали, избегая давать решительное сражение римлянам, но, наконец, у местечка Солициний (ныне – Швецингер, близ Гейдельберга), они выстроились в боевые порядки. Известный своей храбростью, Валентиниан едва не погиб при проведении рекогносцировки, но сумел спастись – ближние телохранители и друзья царя своими телами закрывали его от смерти. Ободренные случившимся эпизодом, варвары бросились на римлян, но те отбили все атаки алеманов; наконец враг побежал. Победа была полной, хотя со стороны римлян пало много известных командиров[483]. На короткое время враги были устрашены.

В это же время (367 г.) старый Персидский царь Шапур II, переживший четырех Римских императоров, посчитал себя свободным от каких-либо обязательств по договору с Иовианом и решил подчинить Армению Персии. Обманом захватив известного уже нам по недавнему походу Юлиана царя Аршака II, он ослепил его и казнил, одновременно издав приказ о захвате сильной армянской крепости Артогерассы. Но осада оказалась безуспешной; более того, персы были разбиты армянами, а Валент принял у себя Пару – сына казненного царя Аршака II.

Официально война между персами и римлянами не была еще объявлена, но фактически обе стороны находились в состоянии военных действий: персы нисколько не церемонились на чужих территориях, совершенно забыв о мирном договоре, а римляне тайно посылали армянам подкрепления. Печально, но удачно намечавшийся союз погубил безрассудный Пару, прельстившийся тайными предложениями Шапура и даже предавший своих ближних помощников в руки его палачей. Впрочем, это предательство ненадолго продлило его жизнь, и вскоре Пару также погиб. В конце концов Артогерасса была взята персами после решительного штурма, а все ее жители погибли.

Желая хоть как-то восстановить римское влияние в Армении, Валент разделил Иверию на две части, отдав их в правление армянским вождям, просившим его о помощи, чем вызвал страшный гнев Шапура. Перс немедленно отозвал свое посольство, направленное к Валенту для заключения нового договора, и при помощи соседей стал собирать армию для очередной войны[484]. Вскоре он реализовал свой план, но навстречу ему вышла римская армия в союзничестве с алеманскими отрядами. Некоторое время обе армии маневрировали, надеясь занять лучшие позиции, наконец, персы вернулись на свою родину, а Валент – в Антиохию.

Новый, 368 г. не принес особых утешений. Валентиниан задался целью укрепить западные границы Римской империи по всему течению Рейна, но германцы напали на саперов и почти всех их уничтожили. В Галлии царили разбойники, однажды обнаглевшие до того, что убили трибуна царской конюшни Констанциана, брата второй жены императора Валентиниана. А в Сирии разбойники захватили целый город, переодевшись в чужие одежды и выдав себя за телохранителей чиновника казначейства. Пограбив дома горожан, они убили всех молодых людей, чтобы не опасаться мести с их стороны, и скрылись.

Но и Валентиниан не сидел без дела. Переправившиеся в 370 г. многочисленные отряды саксов были вначале остановлены полководцами Нанниеном и Севером, а затем, когда под предлогом мирных переговоров боевые действия как бы прекратились, римляне из засады напали на них и всех перебили. Расправившись с попутными врагами, Валентиниан решил раз и навсегда избавиться от алеманов. Поскольку собственных сил у него было явно недостаточно, император решил пригласить на помощь давних врагов алеманов бургундов. Но римская армия не успела к месту сбора, и разобиженные бургунды, смертельно напугав алеманов, вернулись на свои территории.

Вслед за Галлией волнения перекинулись на Африку, где шайки бандитов терроризировали население, не находившее помощи у официальных правителей провинций. Валентиниан гневался, полагая, будто бы вся беда заключается в недостаточно четком исполнении его приказов, вводил жестокие меры против нарушителей собственной воли, казнив даже тех, кому еще вчера верил почти безоговорочно. Палочкой-выручалочкой был вездесущий св. Феодосий, славно зарекомендовавший себя в Британии и Галлии, а теперь наносивший в Африке одно поражение варварам за другим. Но положение дел в Римской империи все равно оставалось очень тяжелым.

Помимо прочего, дела царей очень осложняли многочисленные заговоры, направленные против их жизни; особенно от них страдал Валент. Не раз он был на волосок от гибели, но судьба хранила его. Как следствие, император восточных провинций, и раньше не отличавшийся особым мужеством, верил теперь всякой сплетни и наговору, если речь шла о его личной безопасности – как резко в этом проявилось его отличие от старшего брата! Так, в частности, в один из дней Валенту донесли об очередном заговоре – очевидно, мнимом. Но, проведя длительное и тщательное расследование (конечно, тенденциозное), он установил, что будто бы заговорщики определили имя его преемника, начинающееся с букв «Ф», «Е», «О». Смерти был предан один из известнейших чиновников Империи Феодор, а вместе с ним и множество частных лиц, по мнению следствия, так или иначе причастных к выдуманному покушению на жизнь царя[485].

Примечательно, что впоследствии современники были уверены в том, что предсказание это истинное и что гадатели предвосхитили скорое восшествие на престол св. Феодосия Великого – того самого полководца, который многократно выручал государство в трудные дни. По счастью для Рима, Валенту почему-то не пришло в голову назвать имя лучшего военачальника Империи, в противном случае трудно представить себе, что случилось бы с восточными провинциями без такого надежного защитника, каким был св. Феодосий.

Так, в вечных боях и походах год за годом проходила жизнь царей и Римской империи. С наступление весны 375 г. Валентиниан выступил в очередной поход на окружавших границы его государства варваров. Прибыв в Паннонию, он в течение трех месяцев был занят заготовкой оружия и провианта, собираясь разгромить племя квадов, уже давно досаждавших Риму. Как мудрый полководец, он отправил вперед отряд пехоты, а сам с большой армией, наведя мосты через речные преграды, с другой стороны вторгся на территорию противника.

Что и говорить: поход был очень успешен. Если даже современники и преувеличили, говоря, будто бы Валентиниан не потерял ни одного солдата в боях, то все равно очевидно, что соотношение потерь было очень благоприятным для римлян. К несчастью для императора, это был его последний успех. Вскоре после завершения войны к Валентиниану прибыли послы квадов просить мира. Царь принял их, но во время разговора с ними настолько разгневался на варваров за вероломство и постоянное нарушение ранее данных клятв, что внезапно потерял дыхание и побагровел лицом. Из горла его хлынула кровь, а на теле выступил смертный пот. Срочно требовался врач, но Валентиниан I только недавно отослал всех медиков для лечения своих солдат (характерная и очень трогательная забота полководца о боевых товарищах!); все же нашелся один, безуспешно старавшийся спасти императора. Увы, все усилия оказались тщетны, и 17 ноября 375 г. Валентиниана I не стало[486].

Над телом почившего императора было совершено обычное оплакивание, и его тело отправили в Константинополь, чтобы предать земле в усыпальнице императоров в храме Святых Апостолов. Грациан, бывший в то время в городе Трире по распоряжению отца, немедленно предпринял меры предосторожности. Им вовремя были получены донесения о том, что галльские легионеры уже замышляют что-то против него как законного царя, желая поставить на царство собственного кандидата. Однако, несмотря на молодость, Грациан был уже довольно опытным и закаленным в военном деле и дворцовых интригах человеком, и он быстро справился с этой ситуацией. Но кое-чего 13‑летний император все же учесть не смог.

Неожиданно войско по инициативе вдовы царя Юстины провозгласило вторым западным императором 4‑летнего Валентиниана II – единокровного брата Грациана и сына Валентиниана I от второго брака. «Старый» царь вскоре покарал зачинщиков мероприятия, но их выбор в пользу брата, которого нежно любил, принял. По его рекомендации мачеха и единокровный брат поселились в мягком и спокойном Милане, и Грациан дал торжественное обещание рассматривать своего младшего соправителя не в качестве соперника, а исключительно как товарища по царству. Так на Западе вновь стали править два императора.

Для Востока смерть Валентиниана I явилась тревожным предвестием грядущих трагичных событий. Валент слишком долго опирался на плечо брата, чтобы иметь силы и решимость самостоятельно взять на себя почти единоличную власть в Римской империи – очевидно, что при желании и наличии возможностей его мнение в государственных делах превалировало бы на фоне двух малолетних Западных царей. Но в том-то и дело, что Валент не был рожден для выполнения таких задач, а после смерти брата ушла единственная психологическая опора его царствования в лице мудрого и одаренного Валентиниана. Беда не приходит одна, и вскоре после смерти любимого старшего брата Валента ждала новая утрата – смерть его единственного сына Галата и тяжелая болезнь жены Домники; но горевать времени уже не было.

На Востоке возникла новая опасность: теснимые гуннами, часть готов, ранее населявших южные земли нынешней России, во главе своих вождей Алавифа и Фритигерна (370—380) обратились к Валенту с просьбой поселиться на необитаемых землях Болгарии. И ранее готы беспокоили римские земли, но никогда до сих пор они не забирались так глубоко. Император благосклонно отнесся к их просьбе и разрешил варварам перейти Дунай, поскольку, во-первых, это вообще был традиционный способ их ассимиляции, а, во-вторых, Валент сочувствовал в глубине души готам потому, что они являлись арианами. Наконец, царь надеялся пополнить за счет готов свою ослабевшую армию и более удачно провести следующую войну с персами[487].

В качестве обязательных условий готы должны были оставить значительную часть своих детей в малоазиатских городах в качестве заложников, покупать, а не брать бесплатно, провиант и сдать все свое оружие. Но надо сказать, что не все эти условия были выполнены точно – подкупая римских чиновников, многие готы сохранили свое оружие, которое вскоре обратится против самих же римлян. Рассказывают, что число готов, перебравшихся в Римскую империю, было чрезвычайно велико – более миллиона человек, включая около 200 тысяч боеспособных воинов, часть из которых, как мы знаем, уже имела оружие. Помимо этого, в скором времени их количество еще более увеличилось за счет последних отрядов, перебравшихся на болгарские берега уже без всякого разрешения.

Надо признать, сами готы первоначально вели себя вполне мирно, и если бы не беспощадные поборы чиновников и неимоверные цены на продовольствие, когда доведенные до отчаяния пришельцы вынуждены были продавать своих детей в рабство, чтобы прокормить оставшихся членов семьи, все могло бы пройти по уже известным сценариям времен Древнего Рима. Но оскорбленные готы решились самостоятельно взять то, что им не дали по совести и предварительным обещаниям. Они быстро наводнили земли Фракии и Македонии, разоряя все вокруг и создав серьезнейшую опасность внутренней безопасности восточной части Империи[488].

Волей-неволей Валент был вынужден отправиться войной на готов, тем более что те попутно разорили и подняли на бунт другие, ранее покоренные римлянами народы. Он срочно заключил мир с персами и, проклиная день и час, когда разрешил готам поселиться на римских землях, выступил против них. Грациан, у которого к тому времени едва пробился юношеский пушок, тем не менее унаследовал у своего отца не только западные провинции, но и талант полководца. Он успешно воевал с алеманами и даже вызвался идти на помощь своему дяде.

Тот в это время прибыл из Антиохии в Константинополь и, получив известия о том, что готы подошли к окрестностям Адрианополя, направил полководца Себастиана с сильным отрядом для того, чтобы нарушить их планы по соединению с остальными варварами. Себастиан удачно справился с поставленной задачей и на реке Гебра разбил передовые отряды готов. К несчастью, желая заслужить особую милость Валента, этот несколько хвастливый военачальник сильно приукрасил свою победу.

На свою беду, император поверил этой браваде и двинулся на оставшиеся части готов, даже не дожидаясь Грациана, двигавшегося к нему форсированным маршем после удачной войны с алеманами, не снижая скорости, даже несмотря на легкое нездоровье. Валент отверг предложение подождать западные легионы, а в качестве обоснования своего решения привел военачальникам тот довод, что армию 16‑летнего соправителя сильно сдерживали аланы, систематически делавшие набеги на его лагерь. Следовательно, ждать бесконечно долго западную армию в то время, как горстка готов противостояла римлянам – совершенно бессмысленно. По его мнению, надо было как можно быстрее выступать, чтобы испуганные варвары не ушли от римской армии. Конечно, это были совершенно безосновательные мечты, последовательно, по мере их реализации, приводившие к трагическому финалу.

Передают, что современники предугадывали близкую смерть Валента и гибель его армии, полагая эту кару справедливым возмездием тому, кто боролся против никейцев. В частности, когда, отъезжая в поход из Константинополя, Валент садился на коня, святой монах Исаакий схватил его коня за узду и спросил: «Куда спешишь ты, царь, воюющий против Бога и в Нем имеющий противника?» – очевидный намек на арианство Валента[489]. Передают также, что св. Исаакий предсказал императору гибель от готов, если тот не прекратит преследование православных; в свою очередь Валент пообещал Исаакию казнить его по возвращении в Константинополь после победы. Вскоре жизнь покажет, кто был прав.

Столкнувшись с врагами под стенами Адрианополя, Валент совершил еще одну ошибку – он не смог правильно определить численность готов, у которых насчитал почему-то всего 10 тысяч воинов; конечно, варваров было несравнимо больше. Некоторые командиры вновь советовали ему подождать прихода армии Грациана, но Валент, ревновавший к воинской славе Западного царя, решился на битву, не дожидаясь племянника.

Утром 9 августа (по другим данным, 9 июля) 378 г. римские войска вышли на позиции, не подозревая, что для их армии и императора это будет последний бой. Готы были поражены и устрашены видом римского воинства, они даже направили к царю послов с предложением мира и дружбы, но тот отклонил мирные инициативы. Впрочем, не исключено, что готы просто тянули время, необходимое для подхода дополнительных частей.

Но часы шли, битва не начиналась, и римское войско, столь спешно поднятое рано утром, начинало испытывать голод и жажду. Кроме того, легионеров донимала жара и усталость, поскольку войско должно было перестраиваться в боевой порядок на марше. Наконец, битва началась, и складывалась она очень неудачно для армии Валента. Римская кавалерия была обращена готами в бегство, а пехота окружена и разбита наголову. Враги проявляли чудеса храбрости и выносливости, казалось, их ярость не знает границ – даже на пороге смерти они норовили ударить римских солдат мечом или копьем. Не выдержав удара готов, римская армия побежала; сам Валент нашел свою смерть в этой великой битве. О его кончине рассказывают по-разному. Кто-то полагает, что он пал, пораженный стрелой, хотя его тело и не было найдено. Другие утверждают, будто, спасаясь от готов, он с горсткой телохранителей и оставшихся в живых командиров спрятался в небольшом доме, но варвары подожгли его, и огонь пожрал останки императора Востока[490].

Глава 2. Гибель династии Западных царей

В битве погибло 2/3 войска, и поражение под Адрианополем современники сравнивали с разгромом римлян под Каннами во времена Ганнибала. По своим же политическим последствиям это сражение оказалось еще гибельнее, чем Канны, – вскоре готы укоренились в восточных провинциях и составили очень серьезную угрозу Римской государственности. Только ночь спасла остатки римской армии, которые тайком разбредались по стране. Правда, последующая осада самого города оказалась для готов неудачной – они не умели штурмовать большие крепости, а защитники Адрианополя прекрасно отдавали себе отчет в том, какая участь ждет их в случае взятия города. Помогла и союзническая конница сарацин, предусмотрительно нанятая Валентом перед походом. Легкие и подвижные сарацины легко побеждали варваров в ближнем бою, а их вид и манеры устрашали даже готов.

Последующие события показали, что Римская империя все еще богата людьми, способными в критическую минуту взять на себя смелость принятия рискованных решений. Поскольку Восток остался без императора, некий Юлий, занимавший пост главного начальника войск, получил от сената по своему запросу временное право на неограниченные полномочия и поставил готам, жившим в Азии, коварную западню. Он приказал готской молодежи, жившей в азиатских городах, собраться на площадях якобы для получения подарков и денег; те охотно откликнулись на этот зов. Но одновременно во всех населенных пунктах (представим себе организацию и масштаб операции!) готы были окружены войсками и расстреляны лучниками и пращниками. Очевидно, только эта мера на время предотвратила готское нашествие от берегов Геллеспонта до вод Евфрата[491].

Почти добравшийся до места печальной гибели армии Валента юный Грациан оказался перед печальной необходимостью одновременно оборонять Восток и западные провинции, которым всерьез угрожали германцы. Конечно, такая задача была не по плечу и более опытному правителю, поэтому, после 5‑месячного колебания, юный монарх решил назначить императором Востока замечательного военачальника, бывшего в те дни в изгнании, св. Феодосия, о котором речь пойдет в другой главе.

Таким образом, новое разделение власти между двумя императорами, внешне привычное для римского сознания, на этот раз имело гораздо более глубокие последствия: государством начала править уже не одна царственная семья, а две. На Востоке царствовал св. Феодосий Великий – родоначальник собственной династии, на Западе – Грациан и Валентиниан II, последние отпрыски династии Валентиниана. При этом не оставалось никаких сомнений, что, в отличие от относительно слабого Валента, на этот раз восточные провинции попали в руки замечательного государя и полководца, по своему возрасту и опыту не нуждавшегося в подсказках со стороны «главного» василевса страны Грациана, из рук которого получил власть над Востоком.

Что же представлял собой старший сын Валентиниана I? Безусловно, это был замечательный человек – Грациан не достиг еще 20‑летнего возраста, но слава его не уступала популярности самых известных монархов Римской империи. Он был кроток и добр, приветлив и изящен. Не очень образованный Валентиниан сделал все, чтобы его сын получил лучших учителей и разностороннее образование, и действительно император Запада был учен, имел прекрасный вкус и обладал редким красноречием. Помимо этого, Грациана отличала храбрость и ловкость в военных упражнениях, и не раз римские легионы под его командованием громили варваров, чем обуславливалась любовь войска к своему юному полководцу.

Между различными искусствами, которыми Грациан упражнялся сызмальства, он высказал особую склонность к верховой езде, стрельбе из лука и метанию дротиков. Это был ученый и солдат в одном лице, а своим благочестием юноша заслужил славу самых известных подвижников христианства[492]. В целом это был неординарный молодой человек, к несчастью, не доживший до той поры, когда в опыте и мудрости перегорают некоторые слабые черты характера, а доблести отсвечивают золотым отблеском.

Как уже указывалось выше, при всех физических данных и военных способностях Грациана, по мнению историков, в его образовании все же обнаруживался явный перекос в сторону искусства и поэзии. Конечно, молодому человеку не могли не льстить слова его ближнего окружения и наставников, в угоду отцу прославлявших ум и способности юного царя к высоким наукам. А военные победы, которыми была обезопашена римская земля, привели Грациана к ошибочной мысли о том, что главные проблемы уже окончательно преодолены. Поэтому, помимо юношеских увлечений охотой и философией, молодой царь значительное время тратил на пропедевтические занятия с собственными легионерами, богословские диспуты и иные «гуманитарные» цели, к несчастью, нередко в ущерб государственным делам.

Конечно, забота императора о солдатах, включая его внимание к их здоровью и подвигам, которые Грациан щедро поощрял наградами, способствовали его авторитету среди легионов. Но в то самое время, когда царь по-отечески беседовал с легионерами и охотился в своих обширных парках, куда свозились самые диковинные животные, во дворце и в провинциях его близкими помощниками фактически была введена публичная продажа должностей и правосудия.

Как это нередко и бывает, пользовались благами такого положения дел только самые отъявленные подлецы. И, что еще хуже, всякое сомнение в заслугах наглецов, обиравших при посредстве придворных сановников население, толковалось окружением царя как святотатство. Император был слишком добр и доверчив, чтобы отклонять советы и оценки своих воспитателей, а те сполна использовали его наивность в собственных целях. Конечно, в таких условиях авторитет императора начал быстро падать, о чем он сам не догадывался, а его помощники не удосужились обратить внимание на очевидное недовольство народа царем.

Более того, несколько неоправданно отдавая дань эстетике, молодой император, слишком любящий эксцентричные выходки, нередко появлялся при народе в одеянии аланов, что было крайне унизительно для римлян, видевших в этих неудачных шутках попрание отеческой гордости и распущенность (конечно, мнимую) юного царя. Армия понемногу начинала роптать, но Грациан не замечал ее неудовольствия и излишне беспечно и неосмотрительно проводил время в пустых увлечениях[493].

В результате римляне посчитали себя совершенно униженными Грацианом. Представим себе ситуацию: язычество решительно запрещалось императором, хотя значительная часть римлян сохраняла привязанность к отеческим культам. Хуже всего то, что против Грациана сформировалась сильная партия из сенаторов-язычников, крайне недовольных тем, что юный император лишил жреческое сословие имевшихся ранее налоговых иммунитетов на землю. Они даже обратились к царю с официальным посланием, в котором просили (или требовали?) «вернуть храмам то, что было у них отнято» и средства на жертвоприношения, ни разу не упомянув, к слову сказать, про алтарь Победы, вынесенный Грацианом из здания курии.

Сенаторы вполне обоснованно полагали, что вслед за запрещением языческих культов значение самого сената будет все более и более сходить на нет. Их, язычников, не мог не пугать тот факт, что благодаря внутренней политике императоров последних десятилетий Церквь все более институализируется и все более включается в систему политического управления Римской империей. Безусловно, часть сенаторов-христиан из числа тех, кто был введен в сенат в последнее время из представителей служивых сословий, поддерживали императора. Но они в основном находились в провинциях, в отличие от представителей старых аристократических родов, проживавших в самом Риме[494].

Кроме того, желая сделать ставку на инородный, германо-тюркский элемент, Грациан совершенно упустил из виду, что римляне едва ли готовы принять такое положение. Войско бурлило и стало крайне ненадежным.

Между тем беда была уже близка. В 383 г. в Британии, которая не раз уже до этого усмирялась твердой рукой св. Феодосия, вновь вспыхнули волнения, а своевольные легионы самонадеянного острова поспешили назвать новым императором единственного военачальника, волей случая коротавшего дни в этой глубокой периферии. Это был Максим, сотоварищ св. Феодосия, командующий британскими войсками, личность интересная и в буквальном смысле слова историческая. Опытный полководец, имевший (хотя и гораздо более скромные, чем у того же Грациана) свои военные удачи; этнический испанец по происхождению, соперник и конкурент на ниве воинской славы св. Феодосия, он не без зависти относился к его карьерному росту и открыто выражал недовольство решениями императора Валентиниана I.

В то же время полководец был до удивления честен, умен и практичен: как говорили, Максим некогда сумел удачно жениться на дочери богатого правителя Корнавоншира. Все же, вероятно, потому, что его резкость и недовольство раздражали слух царя, он оказался в Богом забытой и вечно мятущейся Британии, где пребывал номинальным правителем, фактически не имея ни военных, ни гражданских полномочий.

Надо полагать, его отношение к императорам династии Валентиниана было хорошо известно и в войсках, не исключено также, что, тонко чувствуя ситуацию, сам Максим подогрел некоторое недовольство в легионах через своих людей. В любом случае, взбунтовавшиеся войска именно на нем остановили свой выбор, что, впрочем, было предопределено – никакого другого полководца в Британии просто было не найти.

Наверное, сам Максим несколько робел перед тем, как сделать решительный и уже бесповоротный шаг, поэтому, как ни покажется странным, первоначально отклонил решение британских легионов. Но положение дел было совсем не таким, чтобы долго раздумывать, – в противном случае Максим сам легко мог бы стать жертвой разъяренной толпы; в конце концов, к чему тогда вообще было затевать этот переворот? Уж не для того ли, чтобы дрогнуть в решающий момент и навсегда остаться в памяти потомков безвестным рядовым командиром, когда сама судьба дает ему в руки такой блестящий шанс?

Так или иначе, но спустя небольшое время Максим принял из рук британцев знаки императорской власти. Несмотря на то, что островная молодежь толпами записывалась в его армию, узурпатор прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько шатко его положение. Британия – далеко не самая влиятельная провинция Римского государства, и мысль ограничить свою власть границами острова могла прийти только в голову безумца. Опытный боец, Максим решил действовать наступательно и вскоре высадился в Галлии, где не встретил никаких преград. Более того, его восторженно приветствовали имперские войска, направленные Грацианом на усмирение бунта. Все-таки увлечение императора «варварами» и его внимание к аланам не прошли незамеченными в римской армии, а потому Максим воспринимался значительной частью армейцев как патриот-освободитель от варварского засилья.

Сам юный император в это время находился в Париже, совсем маленьком тогда еще городке, но легкая тревога сменилась тревожным отчаянием, когда даже когорты телохранителей оставили своего царя. С 300 всадниками, единственно оставшимися верными ему, Грациан бежал в Лион, надеясь добраться до Италии и, вернувшись с легионами брата, поразить мятежников. Но, к сожалению, правитель Лиона предал его, а прибывший во главе конного отряда командующий кавалерией Максима Андрагафий 25 августа 383 г. убил Грациана и его лучшего военачальника франка Меробавда. Как рассказывают, до последней минуты несчастный царственный юноша искал помощи св. Амвросия Медиоланского, которого очень любил. «Амвросий, Амвросий, где ты?!» – шептал он за секунду до смерти.

Его духовный отец и наставник ответил ему взаимностью, оплакав смерть юного самодержца, не побоявшись возможных преследований со стороны Максима. В своей речи св. Амвросий прямо заявил: «Итак, Церковь оплакивает своего возлюбленного сына. По одной щеке ты получила удар, Церковь, когда потеряла Грациана. В смерти верных императоров есть некий упрек Церкви: столь безвременная смерть благочестивых правителей омрачает ее красоту. Скорблю о тебе, любимейший мой сын Грациан, ты дал нам много доказательств своего благочестия».

Увы, бедняге Грациану даже не довелось воспользоваться последним правом царей лежать в храме Святых Апостолов – убийцы отказались выдать тело императора его брату Валентиниану II. Узурпатор тщательно исследовал останки покойного Грациана, желая лично убедиться в смерти юноши, и долго оттягивал похороны, рассчитывая при случае продемонстрировать тело св. Феодосию Великому[495].

Одержав победу, узурпатор немедля направил своего посла к св. Феодосию, который уже правил на Востоке, с предложением мира – совсем юного Валентиниана II и его мать Юстину Максим, конечно, в расчет не брал. Здесь легко вспоминается то недавнее время, когда Констанций в аналогичной ситуации благородно выбрал войну, категорично пренебрегая возможностями союза с убийцами своего брата. Конечно, св. Феодосий был очень привязан к Грациану и не забывал, из чьих рук он принял императорскую диадему. Но объективно его возможности были очень ограниченны – восточные провинции буквально стонали от бесконечных грабежей готских отрядов, а римская армия была еще очень немногочисленна.

Поэтому, что называется, наступив на горло собственной песне, св. Феодосий принял предложенный Максимом союз при условии неприкосновенности Валентиниана II и его матери, а также того, что власть юного царя сохранится над Италией, Африкой и Западной Иллирией. После заключения этого мирного договора на государственных актах вновь, как и прежде, стали писать имена трех властителей.

Хотя св. Феодосий заключил мирное соглашение скрепя сердце, едва ли могут быть подозрения, будто в ту минуту он вынашивал коварные замыслы – его первой и главной целью была защита восточных рубежей Римской империи и восстановление Православия. Любое отвлечение на Запад могло стать губительным для него лично и всего Римского государства[496]. Кроме того, он представлял собой тот редкий характер, для которого раз данное слово являлось нерушимым. Нельзя сбрасывать со счетов и проявления обычной человеческой разумности и опыта Восточного царя – не исключено, что св. Феодосий, близко зная узурпатора и объективно оценивая его положение, мудро рассудил, что у Максима немного шансов сохранить свой статус в течение долгого времени. Как вскоре выяснилось, император оказался прав.

На некоторое время ситуация на Западе стабилизировалась. В руках узурпатора оказались Британия, Галлия и Испания. Все его возможные противники из числа бывшего ближнего окружения Грациана искали убежища или в Медиолане, куда власть Максима не распространялась, либо в Церкви, у св. Мартина Турского, приютившего бывшего префекта Галлии Манлия Теодора. Сам Максим решил создать из Западной империи государство с сильным военным режимом. Кроме того, он надеялся со временем отобрать владения Валентиниана II и стать единоличным властителем всех западных провинций без исключения[497].

Управление Италией сосредоточилось в руках матери царя Юстины, отличавшейся красотой и умом, но, к сожалению, исповедующей арианство, что очень ослабляло ее власть на фоне в целом православного населения западных территорий. При активном соискателе это было чревато большими опасностями. Слабость царственного семейства красноречиво показывает история столкновения Юстины со св. Амвросием, архиепископом Медиоланским.

Святитель Амвросий происходил из древнего и благочестивого христианского рода – его родственницей была св. мученица Сотерия. В Милане он служил государственным чиновником, не будучи еще даже крещенным. В это время в городе разразился мятеж: дело заключается в том, что в 355 г., после Медиоланского собора, был освобожден от кафедры и сослан местный епископ Дионисий, сторонник Никеи. На его место был назначен арианин Авксентий, но когда он скончался, горожане шумно обсуждали кандидатуры его преемника; споры легко могли перейти в городские волнения. Святитель Амвросий по долгу службы поспешил в храм, чтобы успокоить население, и тут какой-то мальчик неожиданно громогласно назвал его епископом. Толпа, как это нередко бывает, тут же подхватила эту идею, и таким образом св. Амвросий получил епископский статус. Правда, иногда утверждают, будто эта легенда лишена исторической правды, и что решение о поставлении св. Амвросия в епископы принадлежит императору Валентиниану I[498].

После смерти старших императоров св. Амвросий стал правой рукой императора Грациана в делах веры, и не без его участия в 376 г. вышел знаменитый указ против еретиков. В свою очередь Юстина никак не желала смириться с тем, что на территории, где правит ее сын, торжествует ненавистный ей Никейский Символ. Когда в 380 г. осиротела Сирмийская кафедра, оба лица – святитель и императрица – одновременно отправились туда, чтобы не выпустить инициативы из своих рук и провести ставленника своей партии. Дело дошло до того, что арианствующие знатные дамы пытались стащить кандидата св. Амвросия за одежду с кафедры. Но в целом население Сирмии не хотело следовать за обезумевшими женщинами и избрало епископом никейца.

Однако Юстина не думала сдаваться. Она уговаривала Грациана созвать Вселенский Собор, против чего активно выступал св. Амвросий, понимавший, что на Востоке ариане занимают большинство кафедр. Поэтому в качестве альтернативы св. Амвросий предложил созвать западный Поместный собор. Такой и был собран в Аквилее в 380 г., номинальным руководителем которого стал местный епископ Валериан, но фактическим вождем являлся св. Амвросий, в очередной раз проведший антиарианскую формулу и отправивший соответствующие послания в провинции Галлии[499].

После смерти Грациана мать юного царя, желая получить помощь от готов, попыталась придать арианским тезисам публичные формы, подкрепив авторитетом императорской власти, но встретила упорное сопротивление св. Амвросия. Дабы уронить статус святителя, ему было предложено принять участие в диспуте с его противниками. Но когда св. Амвросий явился утром к месту спора, то не нашел там оппонентов, видимо, разуверившихся в возможности своей победы и вообще покинувших город. Примечательно, что св. Амвросий использовал ситуацию для того, чтобы произнести одну из самых известных проповедей, затронув в ней важнейшие вопросы христианской догматики[500].

В феврале 386 г. Юстиной был издан эдикт, предоставлявший свободу собраний только тем, кто верил, как «во времена священной памяти Констанция»; остальным это право было запрещено под угрозой смертной казни. Но св. Амвросий выступил с речью, в которой доказывал безосновательность такого вмешательства императора в дела Церкви – ему дано распоряжаться местами общественными, но не храмами, заявил св. Амвросий. В ответ ариане попытались захватить главную базилику, но святитель заперся в храме вместе со своими верными прихожанами. Поскольку никаких шансов на то, что св. Амвросий добровольно покинет храм, не было, Юстина дала приказ отряду готов осадить базилику. Несколько дней длилась эта осада, закончившаяся позором для царственной семьи[501].

Разъяренная царица Юстина повелела явиться ему в государственный совет, где св. Амвросию должны были объявить о ссылке, и тот прибыл, но в сопровождении возбужденной толпы народа, которая едва не снесла царских министров. Пытаясь найти хоть какой-то компромисс между настроениями римлян и царским указом, а также не без заднего умысла, Юстина провела от имени сына эдикт о веротерпимости, в котором арианская ересь осуждалась и каждому разрешалось исповедовать ту религию, которую тот считал наилучшей.

Надо сказать, этот закон содержал в себе известную хитрость: зная принципиальность св. Амвросия, можно было с полной уверенностью предположить, что он когда-нибудь позволит себе действия, направленные против ариан, а, следовательно, нарушит принцип веротерпимости, объявленный царем; так вскоре и случилось. Но и в этот момент времени Юстина и министры ее юного сына не решились на решительные меры – св. Амвросию объявили о его ссылке, которая по тем условиям, что ему указали, была очень мягкой. Однако и это наказание не состоялось – за св. Амвросия заступился св. Феодосий, чрезвычайно благоволивший Медиоланскому архиепископу, и даже узурпатор Максим, правитель Галлии, по-видимому, искавший предлога для нарушения мирного договора с законным преемником Грациана[502]. Но в тот момент времени мир удалось сохранить.

Правда, в 387 г. политическая ситуация кардинально изменилась, и, как предполагал св. Феодосий, нарушителем спокойствия явился сам узурпатор. Честолюбивый Максим, которому ничего не угрожало, решился претендовать на столь желанную для него Италию. Видимо, он отдавал себе отчет в том, что правитель Галлии, Британии и Германии едва ли мог в сознании Рима претендовать на полноценный статус императора, а останавливаться на полпути он явно не собирался. Для реализации своих планов он прибег к коварному ходу, увенчавшемуся успехом.

В это время Валентиниан II и Юстина, встревоженные военными приготовлениями готов в Паннонии, направили своего посла Домнина Сирийского к Максиму с просьбой о помощи. Можно с большой долей уверенности предположить, что посол вскоре был подкуплен Максимом: ведь именно он убедил царя и его мать открыть Альпийские перевалы для прохода выделенного им Максимом военного отряда. Царственная семья легкомысленно приняла «троянскую» помощь, не подозревая, что за передовым подразделением движется все войско Максима. Прозорливый св. Амвросий пытался убедить их в коварности предложенного Максимом плана, но его советы были отвергнуты.

Западня обнаружилась уже тогда, когда жители Милана, где располагался царский двор, увидали пыль из-под ног легионеров армии Максима. Валентиниану II и Юстине ничего не оставалось делать, как бегством спасти свою свободу и жизнь. Они сели на корабль и вскоре достигли берегов Фессалоники, где их взял под свою защиту св. Феодосий. В это время тиран уже вошел в Милан, пребывая в абсолютной уверенности в близком и окончательном успехе своего похода.

Все же, возможно, и на этот раз дело не дошло бы до войны между св. Феодосием и Максимом, если бы не некоторые субъективные обстоятельства. С одной стороны, восточному императору не хотелось начинать военные действия из опасения, что начавшаяся гражданская война ослабит Римское государство. С другой стороны, было много причин обнажить меч на узурпатора. Святой Феодосий понимал, что честолюбие Максима невозможно остановить никакими соглашениями и договорами, и после западных провинций он наверняка начнет посматривать на Восток. Кроме того, армия, которую привел Максим, состояла из вооруженных и слабоорганизованных варваров, разрушавших все на своем пути. Поражение Максима почти наверняка означало ослабление этих извечных врагов Рима. Над совестью св. Феодосия довлело также и то, что он не сумел защитить достоинство и сохранить статус близких лиц того человека, который его самого привел к царству. С другой стороны, Максим совсем не был мальчиком для битья, и война с ним могла привести Феодосия к печальному финалу.

Чаша весов еще колебалась, когда все решила любовь св. Феодосия к юной сестре Валентиниана II принцессе Галле (374—394). К этому времени он уже потерял свою жену св. Элию Плакиллу (в 385 или 386 г.) и, увидев принцессу два года тому назад в Константинополе, который она кратко посетила, проникся к ней высоким чувством. Узнав, что царственная семья находится в Фессалониках, он немедленно выехал туда и сделал предложение Галле, благосклонно принятое ею. Война тем самым была предрешена, тем более что военный совет, срочно созванный св. Феодосием, также решительно высказался за войну с Максимом[503].

Тем не менее силы врагов были равны, и многие современники не спешили предсказывать победу императору Востока. Перед самым началом боевых действий случилась анекдотическая история, хорошо иллюстрирующая настроение римских граждан. Архиепископ Александрии Феофил (384—412) направил своего посланника Исидора в Рим с двумя поздравительными посланиями; одно было обращено к Максиму, второе – св. Феодосию. Исидор должен был дождаться победы одного из соперников и преподнести ему поздравления епископа. На свою беду, посланник так разволновался, что вручил св. Феодосию письмо, адресованное… Максиму[504].

Но св. Феодосий всем показал, насколько он превосходит Максима и как стратег, и как тактик. Он решил проблемы восточной границы, заключив союз с царем Персии, и персы согласились служить под его знаменами, зная св. Феодосия как щедрого и удачливого полководца. Восточный император привлек и другие силы, вследствие чего его армия стала превосходить по численности воинство узурпатора, был подготовлен и многочисленный флот. Кроме прочих преимуществ, св. Феодосий располагал хорошо организованной кавалерией, набранной из гуннов и аланов, способной приводить в трепет закаленные галльские и германские легионы Максима. Наконец, что входило в заранее выработанную стратегию, св. Феодосий умело распределил собственные силы, распылив войска Максима. Тиран небезосновательно опасался, что отряд франка Арбогаста проникнет в центр Галлии, а Валентиниан Младший и его мать после почти предрешенной победы в морском сражении высадятся в Риме и вступят в обладание этим крупнейшим городом Империи.

Как и во всем остальном, св. Феодосий превосходил Максима и в разведке, одной из задач которой являлось распространение ложных слухов. В результате узурпатор оказался в полном неведении относительно планов императора, и единственное, что мог противопоставить ему, – окружить город Эмоны в Паннонии. Но в это время уже сам св. Феодосий энергично выступил ему навстречу.

Все закончилось в 2 месяца. В 388 г. возле осажденного Максимом города, на виду неприятеля, армия св. Феодосия начала переправу, которой не смогли помешать отряды узурпатора, защищавшие противоположный берег. Брат Максима Марцеллин пытался с отборными западными когортами сбросить войска св. Феодосия в реку, но их атаки не увенчались успехом, и к темноте они сложили свои знамена под ноги императора. Не дожидаясь благодарностей от жителей Эмоны, св. Феодосий форсированным маршем вел свои легионы вперед, желая захватить врага врасплох. Тот в панике пересек Юлийские Альпы и скрылся за стенами Аквилеи, едва успев закрыть городские ворота перед разведчиками св. Феодосия.

Но ничто уже не могло спасти тирана. Разъяренные солдаты и жители города сорвали с него знаки царского достоинства и в жалком виде выдали св. Феодосию. Тот в очередной раз пытался проявить свое врожденное благородство и не хотел предать врага смерти, тем более что формально тот никогда не покушался на его власть. Но воспоминания о Грациане и прочих злодеяниях Максима всколыхнули его душу, и он передал узурпатора в руки солдат, которые немедленно отрубили тому голову. Вскоре был убит и 10‑летний сын Максима Виктор, получивший от отца титул августа – очевидно, узурпатор хотел основать свою собственную династию. Говорят, к гибели Виктора был причастен военачальник Арбогаст, которого так боялся тиран и с которым мы еще столкнемся ниже.

Блистательно завершив кампанию, св. Феодосий перезимовал в Милане, а 13 июня 389 г. совершил вместе со своим маленьким сыном св. Гонорием и Валетинианом Младшим триумфальное шествие в Рим[505]. Там св. Феодосий в очередной раз поразил римлян своим благородством. Он не только вернул жителям Запада, поддержавшим узурпатора, конфискованные земли, но и покрыл их убытки; кроме того, царь позаботился о средствах к существованию престарелой матери Максима и его дочерей[506].

Нисколько не тревожась за свой статус, св. Феодосий легко вступал в разговоры с рядовыми жителями Вечного города, посещал их жилища, интересовался бедами и нуждами. Но еще бо́льшие милости ждали обессиленную Галлию. Чиновники Максима вконец разорили страну, и их хищения как страшный призрак преследовал простой народ. Император не дал возможности почивать на похищенном у населения золоте и обложил чиновную братию высокими штрафами. Дошло даже до того, что св. Амвросий Медиоланский был вынужден заступиться за некоторых чиновников с просьбой смягчить для них наказание. В довершение всего св. Феодосий оказал Галлии денежную помощь из собственных средств[507].

Замечательно, что победа святого императора была ознаменована чудом, явленным Богом в Риме. В полночь в небе появилась чудесная, яркая звезда, возле которой вдруг, словно по волшебству, начали кружиться остальные звезды, образовав форму меча. Затем эта необычная фигура вошла в созвездие Большой Медведицы и погасла[508].

Пребывание императора в Риме ознаменовалось восстановлением правопорядка и справедливости. Как свидетельствуют современники, в то время в западной столице Империи существовали громадные дома, где централизованно пекли хлеб для города. Приставы этих домов, превратившись в настоящих разбойников, хитростью и уловками заманивали приезжих к себе, похищали и делали рабами, вынужденными вечно, до самой смерти, безвестно трудиться в подвалах мукомолен. Однажды жертвой бандитов едва не стал один из легионеров св. Феодосия, но тому удалось с мечом в руках пробиться к выходу и спастись. Узнав об этом, император немедленно бросился к вертепам разбойников и сурово наказал их. Разумеется, сами дома были срыты до основания. Помимо этого, св. Феодосий уничтожил один весьма циничный способ наказания падших женщин, сблудивших с посторонними мужчинами, когда их насильно отправляли в лупанарии, где заставляли совокупляться со всеми желающими. Причем это должно было происходить открыто на виду у скабрезной публики[509].

Вся Римская империя теперь находилась в руках св. Феодосия, и никто не смог бы его упрекнуть, если бы он объявил о своем единоличном правлении. Но и сейчас он совершил то, чего от него не ожидали. Святой Феодосий вернул престол Валентиниану II и его матери, которая под влиянием св. Амвросия Медиоланского уже стала тяготеть к Никейскому Символу Веры. Однако ни св. Феодосий, ни Юстина, ни Валентиниан не предполагали, что развязка уже близка. Надорванная предыдущими неудачами, царица почти совершенно удалилась от дел, и теперь юный Валентиниан II, которому еще не исполнилось и 20 лет, пытался входить в практический курс науки управления государством. Римляне восхищались его целомудрием и воздержанностью от мирских наслаждений, способностью входить в существо вопроса, нежной привязанностью к сестрам, с которыми он вместе рассматривал судебные дела и неоднократно выносил мягкие приговоры взамен ранее определенных[510]. Без всяких сомнений, из мальчика мог вырасти блестящий правитель Римской империи и примерный христианин.

Его беда, однако, заключалась в том, что рядом не нашлось хороших советников и друга, способного твердой рукой поддержать в трудную минуту. Франкский вождь Арбогаст, ранее служивший Грациану, затем св. Феодосию, столь много сделавший для победы над Максимом, вдруг проникся более честолюбивыми замыслами, решив примерить на себя царскую корону западных провинций. Оставшись при дворе Валентиниана II Младшего, он действовал очень умело – щедрыми дарами расположил к себе войска, находившиеся в Риме, а на руководящие придворные должности расставил своих земляков франков. Арбогаст позволял себе очень грубый тон по отношению к императору, не исполнял его распоряжений и, напротив, издавал от его имени свои собственные приказы, о которых даже не всегда ставил в известность царя[511].

Юноша-царь далеко не сразу смог понять, что происходит у него за спиной, и почему его ближайший товарищ и советник, как тот сам себя называл, действует совершенно самостоятельно и в собственном интересе. В какой-то момент времени Валентиниан II вдруг обнаружил, что все его окружение состоит исключительно из сторонников Арбогаста, который, по существу, лишил царя всякой информации о состоянии дел в Империи и фактически отстранил от управления государством. Царь стал почти пленником, но, не желая унижать своего царского титула, решил дать открытый бой своему противнику.

Впрочем, первоначально благоразумие не оставляло его, и он попытался решить вопрос без публичной огласки. Втайне написав письмо св. Амвросию Медиоланскому, Валентиниан II попросил того выступить посредником между собой и франком, попутно он направил письмо св. Феодосию с просьбой вступиться за него. Кроме того, император очень просил крестить его, словно предчувствуя неминуемую гибель. К сожалению, сам св. Амвросий не имел возможности в тот момент совершить таинство крещения над ним, и страстное желание императора не было удовлетворено.

Впрочем, возможно, терпение привело бы Валентиниана II к успеху, но, как нередко бывает, юный царь не смог сдержать благородные порывы гнева и тем самым невольно спровоцировал близкую развязку. Как-то раз император вызвал франка к себе и, сидя на троне, потребовал от того отчета обо всех уволенных из царского двора и назначенных чиновниках, а потом вручил ему бумагу, в которой говорилось об отставке самого Арбогаста. На это дерзкий франк хладнокровно и цинично заметил, что не нуждается в одобрении своих поступков и его власть зависит не от Валентиниана, а от остроты меча, что висит у него сбоку.

Рассерженный царь едва не прикончил франка клинком, выхваченным из ножен стоявшего рядом телохранителя, но по мягкости характера не смог опустить меч на его шею. Внешне происшедшее постарались прикрыть благопристойными картинками, однако уже через несколько дней Валентиниана Младшего нашли задушенным в собственной спальне, и Арбогаст распространил слух, будто бы отчаявшийся царь сам себя лишил жизни. Тело императора было перевезено в склеп, где над ним св. Амвросий произнес пышную речь, в которой даже уверял плачущих сестер Валентиниана II, что, несмотря на отсутствие таинства Крещения, их царственный брат своими делами и самой смертью заслужил себе вечный покой.

Святитель Амвросий Медиоланский дал замечательные характеристики юноши-царя, искренне горюя о том, что в его лице Рим лишился замечательного властителя. «Оплакивают Валентиниана все, плачут неизвестные и боящиеся, плачут принужденные и варвары, плачут и те, которые казались неприятелями. К скольким стонам побудил он народы от Галлии и до наших мест? Ибо все оплакивают его не как императора, но как общего отца, сожалея о смерти его, как своей собственной. Лишились мы императора, о котором соболезнование наше умножается тем более, что был он не зрел летами, но мудр советом»[512]. В своей эпитафии на смерть василевса св. Амвросий, между прочим, едва ли не впервые в церковных памятниках уподобил царя священнику. Так, обращаясь к сестрам убитого, он восклицает: «Позабудьте его несчастье, помните его добродетель. С упованием ожидайте от него помощи, ночью да престанет он вам как архиерей (выделено мной. – А. В.), и пусть не разделяет вас от него и самый сон»[513].

Так прекратила свое существование династия Валентиниана, с которой связаны серьезнейшие кризисы Империи, отпадение территорий, занятых варварами, и проблески грядущих бед, которые еще столетиями будут преследовать вечный Рим. Вместе с Валентинианом II заканчивала свою историю эпоха Западных императоров. Теперь уже не Рим, а восточная столица, Константинополь, все более будет определять характер отношений между двумя частями Империи и имя будущего властителя Вселенной.

Глава 3. Церковные дела и религиозная политика императоров

Краткое царствование Юлиана Отступника и Иовиана заметно изменило положение дел в Церкви. Старое поколение богословов постепенно уходило со сцены, уступая место новым исследователям истины, не принимавшим участие в прежних диспутах и потому более сдержанным и склонным к выслушиванию мнения своих оппонентов. Изменяются и предметы спора: самый важный вопрос, рожденный арианством, о Божестве Сына постепенно теряет свою остроту и уступает место другим догматическим темам, в том числе о Божестве Святого Духа. Соборная активность не ослабла, но заседания, организованные после смерти Констанция и вплоть до II Вселенского Собора, носят, скорее, примирительный характер. Ни одна из сторон более не требует обязательного вселенского признания своей вероисповедальной формулы.

Церковному миру, как это ни покажется странным, в большой степени способствовала религиозная политика Юлиана, сопровождавшаяся сценами времен Диоклетиана. На время все, кроме одиозных вождей ариан, снискавших расположение Отступника, отложили обиды и сплотились, чтобы дать отпор надвигающейся опасности. Старый никеец Аполлинарий Лаодикийский в блестящем сочинении доказал несостоятельность язычества, а слепой старик арианин Марий Халкидонский публично проклял Юлиана в его собственном присутствии. Оставленные политической властью, не желавшей видеть при своем дворе никого из галилеян, церковные партии волей-неволей вынуждены были сблизиться, оценить достоинства противников и собственные ошибки[514].

В 60‑х и 70‑х гг. IV в. уже не наблюдается крупных Арианских соборов, как это было ранее в Тире и Селевкии. Вообще не видно Соборов, которые взяли бы на себя смелость по-новому изложить исповедание веры. Самые стойкие ариане с подозрением стали относиться к своим бесконечным по числу вариаций Символам – ведь ни один из них не приобрел ни авторитета, ни популярности в Церкви. Они начали вслух припоминать пророческие слова св. Афанасия, что, оспаривая Никею, составят множество иных Соборов, на каждом из которых будут излагать веру, но ни одно их вероизложение не устоит[515].

«Во всем, что ни делают теперь ариане, слышится лишь один и тот же зов: “Пойдем к отцам своим и скажем им: анафематствуем арианскую ересь и признаем собор Никейский”, как это требовал от них св. Афанасий». Страх перед «Единосущием» прошел, а о составлении новых Символов уже нет и речи. Со своей стороны православные также становятся все более снисходительными к противникам; при самых легких условиях кающиеся ариане принимаются в Церковь. Даже в таких гнездах арианства, как Константинополь и Антиохия, постепенно начинают преобладать никейцы. К 70‑м гг. IV в. стало очевидным, что Никейская вера получает повсеместное признание и первенствует[516].

Уже осенью 363 г., сразу после смерти Отступника, в Антиохии состоялся Собор из 27 епископов под руководством патриарха Мелетия (360—381). Отцы Собора заявили, что они держатся Никейской веры, но готовы понимать ее следующим образом: Сын рожден из существа Отца и подобен Отцу по существу. В любом случае, они внесли в соборные акты текст «Никейской веры», подписали его и отправили императору Иовиану на утверждение. Мало-помалу значительная часть восточного епископата начинает отходить от жесткого неприятия «Единосущности», а арианство испытывает на себе новые разделения на различные партии.

Другая часть епископов, принадлежащих к «срединной» партии, увлеклась македонианством, отвергая и Никейский Собор, и Константинопольский собор 360 г. Они вообще перенесли акцент догматического спора на изучение Святого Духа, Которого не признали третьей ипостасью Святой Троицы, а всего лишь одним из служебных духов, подобных ангелам. Возглавил это движение епископ Македоний. Но когда македониане в 364 г. обратились к императору Валентиниану I с просьбой разрешить им провести свой Собор в Лампсаке, тот ответил, что догматические вопросы – не его дела, а архиереев. Затем, не найдя поддержки у Валента, они обратились на Запад к Римскому папе Либерию (352—366), который, приняв от них подписание Никейского Символа (без этого, как правильно понимали македониане, никакой диалог с Римом был бы вообще невозможен), принял их в общение[517].

В свою очередь получившие возможность вернуться из ссылки, а некоторые и счастливую возможность занять свои вдовствующие кафедры епископы-никейцы широко использовали свободу изложения собственных догматических воззрений, почти исчезнувшую во времена императора Констанция. И здесь вновь, как и раньше, ведущую роль играл св. Афанасий Великий.

Прибыв в Александрию, он, не мешкая, созвал 12 февраля 362 г. Собор из своих единомышленников, и хотя собралось всего 22 человека, это были старые, испытанные вожди Никеи. В первую очередь Собор признал непоколебимым Символ Веры, утвержденный на I Вселенском Соборе, «достаточным и самодовлеющим». Затем Собор рассмотрел несколько вопросов о процедуре возвращения еретиков и всех, имевших с ними дела, в Православие. Наконец, был затронут по инициативе самого св. Афанасия вопрос о Святом Духе, Который был признан единой ипостасью Божества. И хотя вскоре св. Афанасия вновь сослали (уже при Юлиане Отступнике), Александрийскую формулу повторили Македонские, Ахайские, Испанские, Галльские соборы и папа Либерий[518].

Занявший место Отступника Иовиан, как указывалось выше, был твердым христианином, причем испытывал устойчивые симпатии к Никее и лично св. Афанасию. Известно, что они неоднократно встречались, и император даже просил св. Афанасия изложить в письме к нему «Вселенскую веру». Вместе с тем Иовиан был далек от того, чтобы навязывать свое мнение той или иной церковной партии, тем более Вселенской Церкви. Когда возвратившиеся из ссылки никейцы просили его в своих ходатайствах освободить занятые их врагами кафедры, император посоветовал им сохранять мир, единомыслие и избегать вражды[519]. Возможно, в то время это действительно был лучший выход из создавшейся ситуации. Церковь естественно и спокойно перерабатывала в своем сознании догматические тонкости и выбирала тот путь, который приводил ее к Истине.

Но воцарение двух братьев – Валентиниана и Валента вновь резко изменило картину церковной жизни. Валентиниан I – безусловный христианин по своим религиозным убеждениям, обладал, в отличие от своего брата, еще одним завидным качеством – безупречной толерантностью. Он не только разрешил старые, относительно безобидные отеческие культы, но и отказался высказывать предпочтение какой-либо церковной партии. Хотя Запад и сохранял верность Никее, однако и при таких условиях Валентиниан отказался удалить несочувствующих Никее епископов, о чем его просили никейцы. Его мудрость обнаружилась в самое ближайшее время – немного спустя весь Запад вновь стал никейским: так Православие само собой, при мудрой политике правителя, завоевало римские провинции.

Относясь довольно терпимо к язычеству (даже иудейские синагоги император освободил от квартирной повинности), Валентиниан I все же не раз демонстрировал, что является христианским государем. Он восстановил привилегии клирикам, данные еще св. Константином Великим, и освободил монахов от lustralis collation, под угрозой штрафов приказал праздновать воскресенье и Пасху, запретил в воскресенье принудительные работы для христиан и отправку христиан-солдат для охраны языческих храмов. Правда, в делах церковного управления активность Валентиниана I была невысока – он совершенно не вмешивался в назначения лиц на епископские кафедры и отказывался рассматривать взаимные жалобы епископов друг на друга[520].

Несколько иначе сложилась ситуация на Востоке, куда прибыл Валент. Для уяснения его церковной политики нужно понимать, что Никейский Символ безраздельно господствовал к тому времени из восточных провинций только в Египте. Но, как справедливо отмечают, править Римской империей из Александрии было невозможно. Новоникейская партия была еще слаба и малочисленна; аномеи составляли замкнутую в себе общину, а омиусиане, дискредитировавшие себя собственной податливостью в краткое царствование Иовиана, значительно сократились в численности, причем лучшие примкнули к новоникейцам.

Таким образом, из наиболее влиятельных церковных фигур на Востоке оставались одни омии, которые еще во времена Констанция заняли наиболее видные кафедры и сохранили за собой господствующее положение. В самом Константинополе властвовал епископ Евдоксий (360—370), опытный в дворцовых интригах человек, вскоре заслуживший почти безусловное доверие нового царя.

Осенью 364 г. Валент в Ираклии встретился с представителями Лампсакского собора, обвинившими омиев во главе с Евдоксием в ереси. Но уже на этой встрече Валент, до сих пор не примыкавший ни к какой церковной партии, не скрывал своих симпатий к противникам жалобщиков. Приехав же в Константинополь, царь Востока еще более укрепился в своих предпочтениях. Он не был строгим никейцем (хотя, конечно, не по религиозным убеждениям, а потому, что вообще слабо понимал существо спора, и потому стремился к компромиссу), и современники поговаривали, что серьезное влияние на его религиозные предпочтения оказала жена Домника, явная арианка.

Для Валента, не стремящегося к активной церковной политике в духе св. Константина или Констанция, омии казались настоящим подарком судьбы. Они, дорожившие церковным миром, хотя бы только и внешним, всегда способные примириться с чужой точкой зрения, если только она не подрывала их гегемонию, сформулировали такую редакцию Символа, которая допускала самые различные его толкования. Все эти качества наилучшим образом подходили императору.

Вскоре, в 367 г., епископ Евдоксий Константинопольский, умевший сказать в нужное время нужное слово, совершил таинство Крещения над Валентом перед его отправлением на войну с готами. Это было не рядовое событие: как известно, во времена древней Церкви было принято принимать Крещение непосредственно перед смертью, потому данный факт свидетельствует о настроениях Валента (панических) и о религиозных пристрастиях, которые уверенной рукой формировал в его сознании епископ Евдоксий[521].

Успех, сопутствующий царю в Готской войне, окончательно предопределил покровительство Валента омиям. В отличие от своего старшего брата Валент хотел продемонстрировать более деятельное участие в делах церковного управления и особенно в формулировании Символа Веры. Не исключено, что, как это нередко бывает у робких натур, в глубине души им двигали примеры св. Константина и Констанция, которым втайне ему хотелось бы подражать. Но, в отличие от этих славных царей, Валент допустил одну существенную ошибку – св. Константин и Констанций хотя и проводили определенную линию в пользу конкретной церковной партии, но сами стояли вне внутрицерковной борьбы, то есть занимали положение над партиями. Валент же в порыве усердия бросился в руки омиев и сделался вскоре их орудием, чем во многом дискредитировал себя в глазах остальных деятелей Церкви.

Не обладая ни твердостью равноапостольного императора, ни образованностью Констанция, Валент зачастую лишь слепо исполнял волю Евдоксия и его сторонников, устраняя административным путем его противников с епископских кафедр. Примечательно, что сам он максимально уходил от вмешательства в богословские споры, выступая лишь в качестве своеобразного судебного пристава, принудительно исполнявшего приговоры в отношении лиц, недружественных омиям, но особенно не интересующегося содержательной частью судебного решения.

Вместе с тем объективность требует уточнить некоторые кажущиеся общепринятыми оценки церковной политики Валента. Время его правления нередко характеризуется как сплошная череда гонений на никейцев, вплоть до жестоких казней и изгнаний. На самом деле более последовательным кажется тот вывод, что и Валентиниан I, и Валент, при известных различиях их религиозных мировоззрений, в силу обстоятельств времени и места оказались заложниками предпочтений своих подданных, в первую очередь епископата.

Едва ли можно предположить, что сыновья простого солдата, не получившие серьезного образования, тем более религиозного, могли с твердой убежденностью навязывать населению свое мнение, когда границы Римской империи трещали по швам, армия и конкуренты могли в любой момент выставить альтернативные кандидатуры на трон, а церковный мир казался едва ли достижимым. Это мог позволить себе Констанций – урожденный аристократ царских кровей, единоличный правитель государства и талантливый полководец, но не два в известной степени случайно удачливых соискателя на царство, какими являлись Валентиниан и Валент.

Поскольку на Западе преобладали никейцы, Валентиниан I в поисках церковного единомыслия сделал ставку на них, не стараясь, однако, какими-либо искусственными мерами обеспечить преимуществ этой партии. В связи с тем, что омии преобладали на Востоке, Валент также вполне благоразумно посчитал, что при фанатичном настроении тамошнего городского населения именно они являются той партией, которая способна сплотить вокруг себя остальных. Но для сознания современников тех лет даже явно выраженное предпочтение императора той или иной догматической формуле рассматривалось как факт гонений всех ее противников. Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов и того обстоятельства, что очень часто омии (епископы и рядовые миряне), а также представители чиновничества, желая заслужить таким способом расположение царя, самоуправно применяли насильственные меры к своим противникам.

Напротив, когда в дело вмешивался непосредственно Валент, его толерантность, кротость и незлобивость удивляли всех присутствующих. Например, во время войны с готами, то есть уже после своего крещения и установления негласного союза с Евдоксием, царь остановился в главном городе Малой Скифии Томисе и отправился со своей свитой на богослужение в ближайший храм. Но местный епископ Ветранион подверг его суровому обличению в своей речи и демонстративно удалился в другую церковь, вызвав тем самым всенародное осмеяние императорского величества. И что же? В виде наказания, которому император подверг епископа, тому назначили непродолжительную ссылку в неподалеку расположенный город.

В Кесарии Каппадокийской, где уже блистал знаменитейший Отец Церкви св. Василий Великий, известный своей верностью Никейскому Символу, и вождь им же организованной «новоникейской партии», Валент смиренно прошел в храм, где простоял всю Литургию, а затем подарил св. Василию богатые земли для организации попечения над стариками и больными, которых тот окормлял.

Находясь в Эдессе, он пожелал приобрести для омиев знаменитую церковь Св. Фомы, но неожиданно столкнулся с массовым протестом местных жителей. Множество народа, даже женщины с грудными детьми, пришли к храму, не боясь принять мученический венец от подошедших войск. И, чуждый насилия, Валент отказался от своей затеи. Святитель Афанасий Великий, пользуясь рескриптом императора, спокойно оставался на своей кафедре до самой смерти в 373 г., а противостоящие омиям епископы отделывались, как правило, либо легким штрафом, либо необременительной ссылкой с весьма снисходительными условиями[522].

Однако не всегда отношение Валента ко всем, кто не принимал формулу омиев, было столь терпимым. В частности, в 365 или 367 гг. он запретил епископам, изгнанным Констанцием, возвращаться на свои кафедры. Под этот указ недоброжелатели пытались подвести и св. Афанасия Великого, но александрийцы настолько горячо защищали своего архипастыря, так страстно доказывали, что именно этот закон не подходит под данную ситуацию, что Валент смилостивился и оставил св. Афанасия на прежней кафедре[523].

Вообще, как замечают историки, гонения никейцев и антиариан в правление Валента во многом зависели от наклонностей правителя конкретной провинции – настолько условна была в некоторых местах власть Валента. Наибольшие гонения произошли в Антиохии, где Валент воевал с персами и где он непосредственно имел возможность проследить за точным исполнением собственных приказов. Все главнейшие епископы – антиариане, включая Мелетия Антиохийского, Пелагия Лаодикийского, Евсевия Самосатского и Варса Эдесского, были сосланы в отдаленные провинции Империи[524].

Но иногда встречались поистине чудовищные события, как, например, история с 80 иноками, направленными в 370 г. в Константинополь православными общинами с жалобами на притеснявших их ариан. «Житие» гласит, что разгневанный император велел префекту Модесту казнить жалобщиков, и тот будто бы посадил клириков на корабль, который по его приказу подожгли и отправили в море. Часть монахов сгорела, другая – утонула; память их отмечается Церковью 5 сентября[525].

Правда, до сих пор достоверно неизвестно, имел ли все-таки сам император Валент отношение к данному преступлению или нет – «Жития» не являются безусловным историческим источником в буквальном смысле этого слова. Кроме того, данное событие настолько выглядит одиозно на фоне обычной практики Валента, что очень сложно предположить, будто император в действительности мог пойти на такое преступление. По крайней мере, многие авторитетные историки Церкви весьма скептически относятся к попыткам связать это событие с именем императора Валента.

Гонения на православных особенно ощущались в Египте после смерти св. Афанасия Великого, когда за вдовствующую кафедру началась борьба между православным епископом Петром (373—374, 379—380) и арианским архиереем Лукием (361, 365, 375—378). Последний не преминул воспользоваться помощью царя – он выпросил 3‑тысячный отряд которым, руководили арианские пресвитеры, принуждал монахов подчиниться арианскому архиерею, а молодых и здоровых иноков забрал на воинскую службу[526].

Но это были уже последние вздохи арианства. После смерти Валентиниана I на престоле укрепился Грациан, твердый приверженец Никейского Символа. По совету папы св. Дамаса I (366—384) Грациан от общего имени обоих императоров (своего и Валентиниана II) приказал возвратить всех никейцев из ссылки, а ариан удалил с епископских кафедр. Когда в Антиохии произошло очередное волнение из-за преемника вдовствующей кафедры, цари направили туда войско во главе с полководцем Сапором, который и восстановил епископом города никейца Мелетия (360—381) [527].

Вообще, в лице Грациана и Валентиниана II Младшего Римский мир увидел фигуры времен св. Константина Великого и Констанция, не допускавших индифферентизма в делах веры. Грациан первым делом приказал лишить жрецов государственного содержания, а храмы – доходов, выделявшихся из государственной казны, а затем вообще отписал эти храмы в государственную казну. Вслед за этим были отозваны и оставшиеся от древних времен привилегии, которыми владели жрецы. Вводился запрет на переход из христианства в язычество или иудаизм – таковые могли лишиться даже жизни за свой поступок.

Наравне с язычеством император боролся с остатками арианства и донатизма. В 376 г. Грациан издал закон «О кафолической святости», которым запрещались всякие еретические собрания как в городах, так и в целом по стране. Все места, где под вымышленными предлогами алтари были поставлены и освящены еретиками, или помещения, где они собираются, подлежали конфискации. Аналогичный закон последовал и в 378 г., главная цель которого заключалась в ужесточении наказаний за неисполнение более раннего по времени правового акта. Третий закон, подписанный императором в Милане в 379 г., характерен словами царя, в которых тот выражает свое отвращение к еретикам. Хотя таковых, в понимании «ереси» императором, было немало и при его дворе, и даже в свите, он не остановился перед тем, чтобы запретить всякое некафолическое богослужение под угрозой смертной казни. Особенное неудовольствие Грациана вызвали донатисты, против которых он издал два специальных закона. Наказание донатистам – то же, что и прочим еретикам: их церкви подлежали конфискации в пользу казны. В качестве «крайнего судии», определявшего кафоличность или еретичество той или иной церковной группы, Грациан назвал Римского епископа.

Параллельно этому Грациан издал несколько законов, цель которых заключалась в улучшении положения клира. Так, в 376 г. был отменен старый закон, охранявший права государства от церковной подсудности. Все церковные споры и небольшие деликты, относящиеся к соблюдению религии, были признаны подсудными местным епископам и Соборам соответствующих диоцезов, за исключением уголовных дел, рассматриваемых светской властью.

В 377 г. император издал знаменитый закон, по которому не только епископат, но и низшее духовенство было освобождено от принудительных должностей и личных повинностей. В 379 г. был подписан эдикт, который освобождал от налогов мелкую торговлю клириков в Италии, Галлии и Иллирике. Наконец, под влиянием св. Амвросия был принят закон, который освобождал дочерей актеров в случае их перехода в христианство от принадлежности к этому позорному сословию и соответствующих обязанностей[528].

В 382 г., то есть незадолго до своей гибели, Грациан подписал еще один эдикт против еретиков, первой жертвой которого пал Присциллиан – церковный реформатор и гностик. По инициативе Идация, епископа Эмеритского, Грациан назначил Собор в Сарагосе, который заочно осудил не явившихся на него епископов Инстанция и Сальвиана, мирян Елпидия и Присциллиана – родоначальника ереси.

Примечательно, насколько религиозная политика Грациана отличалась от взглядов узурпатора Максима. Желая найти твердую поддержку у населения, последний постоянно варьировал, то обращая свои взгляды к кафоликам, то к язычникам. Единственные, кем Максим не интересовался, являлись ариане по причине их крайней малочисленности на Западе. Когда после смерти Грациана Присциллиан и его сторонники захватили ряд кафедр, Максим по просьбе епископов велел созвать еще один Собор – в Бордо, вновь осудивший заочно Присциллиана, а император приказал даже казнить его и некоторых его сторонников, когда те решились апеллировать к узурпатору.

По сути, это был первый прецедент, когда вследствие отказа лица от следования ортодоксии его предавали смерти по государственному закону. Впрочем, некоторые обстоятельства дела позволяют высказать то предположение, что Максим казнил Присциллиана не только из-за религиозных убеждений. Приобретший широкую популярность в Риме, Присциллиан показался узурпатору потенциальным политическим противником, а потому его участь была предрешена[529].

Правда, симпатий к Максиму этот эпизод не добавил, и св. Амвросий открыто демонстрировал свое пренебрежение этому баловню судьбы[530]. Как можно понять, такие строгие меры против еретиков и иноверцев по причине их беспрецедентности вызывали, скорее, недовольство у населения, чем одобрение.

Казни еретиков тем более выглядели нелепо, что Арбогаст и Евгений, желающие опереться на старую римскую партию, постоянно балансировали на грани Кафолической веры и язычества, то принимая делегации от язычников и давая приказы внести в сенат алтарь Победы, то затевая переписку со св. Амвросием Медиоланским. Словно желая отказать узурпаторам в молитвенной поддержке, св. Амвросий уехал из Медиолана (Милана) в Италию, а оттуда – во Флоренцию[531]. Вообще же, как можно понять, те ригоризмы в религиозной политике, которую позволяли себе узурпаторы, не снискали им уважения среди римлян. Те не очень любили казнь как меру религиозного убеждения и, кроме того, решительно встали на защиту христианства.

Мало того, что Грациан решительно вмешался в тринитарный спор, своим личным примером он стяжал славу ревнителя Православия. О духовных подвигах Грациана известно мало, но по деяниям его младшего брата можно сделать вывод и о характере поведения старшего императора. В частности, благочестие Валентиниана II Младшего было столь велико, что, узнав, будто его упрекают в чревоугодии, он принял строгий пост, одновременно с этим устраивая своим вельможам пышные пиры, где сам вообще ничего не ел. Когда некие лица были уличены в злоумышлении против него и ему предложили их казнить, он отвечал, что в святые дни (видимо, речь шла о днях празднования Пасхи) нельзя допускать кровопролития.

Когда язычники потребовали восстановления своих прав, отнятых при жизни Грациана, с чем, кстати сказать, были согласны и многие христиане, Валентиниан II ответил: «Что благочестивый брат мой у вас отнял, то как я могу возвратить вам? Ибо этим обижена была бы вера и брат, ниже кого в благочестии не хочу быть»[532].

Именно Грациан в 375 г. публично сложил с себя звание pontifex maximus – неизменный атрибут императорской титулатуры, и в 382 г. приказал вынести алтарь Победы (ранее удаленный по распоряжению Констанция и возвращенный на место Отступником) из стен Сената – об этом кратко писалось выше. Его приверженность никейству тем более удивительна, что среди своих наставников он не имел хорошего богослова, место которого занимал язычник Авзоний. Между тем, возможно, желая продолжить традицию своего отца, Грациан решительно встал на сторону Никейского Символа. А на Востоке «великие каппадокийцы» (св. Василий Великий, св. Григорий Богослов, св. Григорий Нисский) и император св. Феодосий Великий окончательно ниспровергли ересь арианства, подготовив II Вселенский Собор, который вскоре состоится в Константинополе.

Династия Феодосия

VI. Святой Феодосий I Великий (379—395)

Глава 1. Святой император

Взошедший через 5 месяцев после гибели Валента на престол по воле Грациана 33‑летний св. Феодосий представлял собой удивительный и редкий образец сочетания лучших римских традиций и христианского благочестия. Даже такой автор, как Э. Гиббон (1737—1794), не находит слов, чтобы выразить свое восхищение этой благородной натурой: «Благоразумие изданных им законов и его военные успехи внушали уважение к его управлению и его подданным и его врагам». Он отличался семейными добродетелями и целомудрием, был верным супругом и снисходительным отцом, искренне и горячо любил своего дядю, который приобрел при нем положение покойного отца, и его заботливое внимание распространялось даже на самых дальних и незнатных родственников. При этом св. Феодосий проявлял большое благоразумие в выборе друзей и приближал к себе лишь тех, с кем близко сошелся, будучи еще малоизвестным человеком.

Честность и благородство св. Феодосия были выше всяких границ, достаточно привести лишь один пример, демонстрирующий, каких характеристик он удостоился к моменту прихода к власти. После страшного поражения под Адрианополем Грациан долго размышлял над тем, кому можно было бы доверить управление восточными провинциями. При всех сомнениях его выбор пал на св. Феодосия, отца которого за 3 года до этого сам же Грациан приказал казнить по ложному (как выяснилось позже) обвинению. И вот теперь юный вождь передавал власть в руки сына казненного полководца, не опасаясь с его стороны никаких неожиданностей. И многократно прав Э. Гиббон, восклицая: «Какое доверие должен был питать Грациан к его честности, чтобы положиться на то, что этот преданный сын простит, ради интересов государства, умерщвление своего отца! Какое он должен был иметь высокое понятие о дарованиях сына, если надеялся, что один этот человек способен спасти и восстановить восточную империю!»[533]

Он легко забывал старые обиды, но всегда помнил об оказанных ему ранее услугах, находя возможность отблагодарить своих прежних покровителей. Его приветливость в обхождении компенсировала серьезность тона, приобретенного им в военных походах и на царском троне. Святой Феодосий уважал простоту хороших и добродетельных людей, щедро вознаграждая таланты, если они были полезны Римскому государству, и сам неоднократно демонстрировал прекрасные познания в области философии, риторики, богословия и права. Он был смирным и добросердечным человеком, а если иногда и возгорался гневом, то быстро отходил, неизменно прощая виновных[534].

Горячность и в то же время быстрая отходчивость св. Феодосия хорошо иллюстрирует один эпизод, случившийся с ним уже во времена единодержавного правления. При царском дворе проживала одна красивая девушка по имени Олимпиада, отец которой, погибший к тому времени, получил должности и состояние от императора за верную службу. Когда девушка достигла зрелого возраста, св. Феодосий решил устроить ее судьбу, тем более что за ней ухаживал испанец Елпидий – богатый и мужественный молодой человек. Но девушка, желавшая посвятить себя Церкви, отказала ему, хотя сам царь принял активное участие в сватовстве. Оскорбленный ее отказом, св. Феодосий приказал конфисковать имущество девушки и вернуть ей его после достижения 30‑летнего возраста, когда она «поумнеет».

В ответ он получил такое письмо от Олимпиады: «Благодарю тебя, августейший монарх, за то, что с мудростью и благоволением, достойным не только государя, но и епископа, ты соизволил возложить на себя управление моим имением и тем облегчить мне тяжесть земных забот. Соблаговоли увенчать свое дело, раздав это богатство бедным и церквам, как я намеревалась сделать. Твои уполномоченные исполнят это с большим знанием дела, а сверх того ты избавляешь меня от уколов преступного тщеславия, которые очень часто сопровождают благотворение». После этого император раскаялся в своем необдуманном поступке, вернул Олимпиаде имение и разрешил самостоятельно определить свою судьбу. Вскоре девушка стала диаконисой и помощником св. Иоанна Златоуста[535].

По искреннему выражению одного автора, если бы старший Брут мог внезапно ожить и взглянуть на нового императора, то этот суровый республиканец, враг любой единоличной власти, отрекся бы у ног св. Феодосия от своей ненависти к монархии и искренне бы признался, что такой василевс – лучший блюститель благосостояния и достоинства римского народа[536].

Оглядываясь на его беспримерные труды, оценивая личность замечательного царя, можно с уверенностью сказать, что именно св. Феодосий был даром Божьим Римской империи, пожалуй, в самую критическую минуту ее истории, начиная со времен II Пунической войны. Исходя из его заслуг перед Римом и Церковью, имя св. Феодосия внесли в ряд самых выдающихся правителей всех времен и народов, и оно почитаемо не менее, чем имена св. Константина Великого, св. Юстиниана Великого, Ираклия I Великого, Василия I Македонянина, Алексея I Комнина и других избранников Христовых. Скажем больше – по равенству талантов св. Феодосий превосходил некоторых из блистательнейших царей их многообразием, а своими заслугами перед Церковью обоснованно заслужил титул «святого императора».

Откуда же появился в тот момент, когда, казалось, спасения искать неоткуда, этот благородный муж? К сожалению, история оставила нам немного сведений о его детстве и юности. Род св. Феодосия происходил из Испании, из города Italica, близ современной Севильи, основанного еще Сципионом Старшим (235—183 до Р.Х.) для италийских солдат-ветеранов. Говорили даже, что семья Феодосиев была в родстве с императором Траяном, и святой император даже имел с ним портретное сходство[537], во что слабо верится, поскольку ближайшие предки святого императора были всего лишь скромными муниципальными служащими. Только при отце св. Феодосия, носившего такое же имя, известного своей храбростью на поле боя и ставшего одним из самых удачливых и опытных полководцев Римского государства, благосостояние семьи начало расти. Именно старший Феодосий не раз выручал императора Валентиниана I, нанося жестокие поражения варварам в Британии и в Африке, а в это время его сын находился рядом с отцом и перенимал его бесценный опыт военачальника.

Известно, что св. Феодосий получил в детстве прекрасное образование и наставником его юности был замечательный воспитатель Антоний, сумевший соединить в душе мальчика высокие знания, понятие о чести, справедливости и храбрости и дать ему спартанское воспитание будущего воина. Кстати сказать, отмечают, что сам отец будущего императора не оставался равнодушным к его судьбе и окружал юношу нежной заботой, обрамленной строгой дисциплиной[538].

Как только сын подрос, Феодосий Старший немедленно взял его к себе, и оба потомка этого старинного рода не раз прославили свое имя на полях многочисленных сражений. Когда в 367 г. варвары вторглись на территорию Британии, Валентиниан I направил молодого полководца для восстановления порядка. Феодосий укрепил дисциплину в западных легионах, вернув значительное число дезертиров в их ряды, чем резко повысил боеспособность армии[539].

Начав в 368 г. поход в Британию, молодой военачальник побеждал всех попадавшихся на его пути варваров и оказал британцам большую помощь в организации обороны. Он восстановил крепости и города, вернул порядок и стабильность в римских землях, расположенных на острове, и попутно в корне пресек заговор некоего Максимина, проявившего себя ранее в Риме в качестве безжалостного правителя-убийцы.

«Счастье не изменяло никаким его предприятиям», – говорил о нем современник. Положение дел в Британии настолько изменилось при талантливом управлении Феодосия, что в знак признательности Валентиниан I отозвал его к себе и назначил на высокую должность магистра конницы[540]. И в новом качестве св. Феодосий не знал поражений. В 370 г. он разбил алеманов, сделав на них внезапное нападение через Рецию. Примечательно, что часть пленных германцев он, по согласованию с Валентинианом, поселил в Италии[541].

Звезда молодого полководца только восходила – после всех побед, где храбрость св. Феодосия постоянно состязалась с великодушием к побежденным врагам, император Валентиниан I назначил его правителем Мизии и поручил усмирить пограничные народы, досаждавшие Риму. Это было сложное поручение, выполнив которое св. Феодосий мог с полным правом рассчитывать на еще большие милости, но тут случилась беда. Умер старый император, а юный Грациан на основании сфальсифицированного обвинения приказал казнить старшего Феодосия. В 376 г. в Карфагене приговор был приведен в исполнение, и перед казнью Феодосий Старший принял таинство Крещения.

В эту минуту и сам св. Феодосий оказался на краю гибели, но, по счастью, имя и репутация сына казненного были настолько безупречны, что даже враги не сумели представить доказательства вины св. Феодосия. Его лишь освободили от всех государственных должностей и разрешили удалиться в Испанию, где в своем поместье Каухе он несколько лет вел жизнь частного человека. Убежденный христианин, будущий царь безропотно принял удар судьбы и все свое старание, весь жизненный опыт направил на мирные цели.

Будучи дисциплинированным и организованным человеком, привыкшим все делать добросовестно, прекрасно исполняя до сих пор все общественные обязанности и обладая способностью адаптироваться к любой обстановке, непритязательный и скромный, он направил свои усилия на улучшение большого наследственного имения семьи. Помимо этого, св. Феодосий занялся широкой благотворительной деятельностью, помогая всем страждущим, и, имея среди местных жителей авторитет высоконравственного человека, разрешал споры между соседями[542]. Он вел настолько уединенный образ жизни, что его имя и таланты совершенно забылись при дворе императора. И только в минуту опасности память о его воинских подвигах побудила царя вновь призвать для спасения отечества этого великого полководца.

Впрочем, как и все люди, он не был лишен недостатков, к главному из которых следует отнести его импульсивность и порой излишнюю доверчивость. Умея сконцентрировать все силы для достижения поставленной цели, он после этого впадал в некоторую апатию и бездействие, что едва ли допустимо в государственных делах. В такие минуты св. Феодосий предавался легким удовольствиям, мало заботясь о насущных проблемах. А его доверчивость не раз приносила свои дурные плоды – в первую очередь мы говорим о трагических событиях в Фессалониках и заговоре Арбогаста, о которых мы расскажем несколько ниже.

Святой Феодосий был искренне и глубоко верующим христианином, и даже язычники отмечали, что всей своей жизнью он служит Властелину Вселенной. При этом он был чрезвычайно благочестив и не позволял себе вольности с церковными таинствами. Даже после великих побед, полагая, будто, пролив кровь, он тем самым не достоин Святых Даров, св. Феодосий не дерзал прийти к Причастию. Не менее характерной чертой святого Феодосия была постоянная молитва.

Поскольку св. Феодосий с юности принимал участие в военных походах, невольная передышка позволила ему близко узнать уклад жизни обычного человека – знания, которые ему очень пригодятся в скором будущем. Здесь же, в Испании, в начале 377 г. св. Феодосий Великий вступил в брак с дочерью известного римского аристократа св. Элией Плакиллой.

Когда Валент погиб и внезапно единоличным правителем стал Грациан, хорошо знавший св. Феодосия, он, как уже говорилось, после некоторого размышления вызвал его к себе и возложил на голову императорский венец. Так, всего за 5 месяцев, кардинально изменилась судьба св. Феодосия: из частного человека он сделался повелителем половины Вселенной – все восточные провинции (Фракийская, Азиатская, Египетская, половина Иллирийской префектуры и два больших диоцеза – Македонский и Дакийский) перешли под его управление[543].

Ни у кого не было ни тени сомнений в том, что пурпурный венец достался св. Феодосию не вследствие интриг, а по праву. «Храбрость твоя сделала тебя императором, Грациан только провозгласил», – писал ему один из современников. 19 января 379 г. в Сирмии последовало торжественное провозглашение 33‑летнего св. Феодосия императором.

Первое время после Адрианопольской битвы оба императора совместно вели небольшие военные действия против готов и даже имели частичный успех. Но в начале лета 379 г. Грациан отбыл на Запад, а на св. Феодосия свалились едва ли разрешимые проблемы. По сути, ему ставилась задача даже не восстановить порядок в восточных провинциях, а отвоевать их обратно у готов, чувствовавших себя полными хозяевами положения. Дело заключалось даже не в том, что под Адрианополем вместе с Валентом погибло более 40 тыс. римлян – цвет восточных легионов. В конце концов, как справедливо отмечают историки, какую-то часть рекрутов можно было набрать среди местного населения, хотя обучение их и требовало времени. Но главная опасность заключалась в том, что римское войско разуверилось в себе. Напротив, еще вчера унижаемые и обманываемые римскими чиновниками готы ощутили свою силу, безбоязненно громадными массами распространяясь по землям восточных провинций.

В эту минуту новый император продемонстрировал блестящие стратегические и тактические способности. Он прекрасно понимал, что немедленный реванш готам практически неизбежно приведет к новому, еще более тяжелому поражению. Поэтому, организовав свою ставку в Фессалониках, царь оттуда следил за перемещениями готов, часто организуя успешные вылазки на врага. Побеждая готов в небольших стычках, римляне вскоре на деле убедились в возможности бороться с врагами, еще вчера казавшимися непобедимыми. А укрепленные св. Феодосием крепости и гарнизоны сковывали готам силы, которые все более и более дробились на небольшие отряды бандитов и мародеров. В свою очередь уцелевшие подразделения римских войск стали собираться в довольно многочисленные группы, позволившие царю захватывать стратегическую инициативу[544].

Приняв делегацию Константинопольского сената, приветствовавшего его назначение на престол, св. Феодосий летом 379 г. пошел с остатками войск на Север и 6 июля остановился в городе Скупах, в провинции Дардании. По дороге император уничтожал небольшие шайки готских разбойников и предпринимал титанические шаги по формированию новой армии. Зиму с 379 на 380 г. царь провел в Фессалониках, занимаясь обучением рекрутов. Тем временем готы разделились, и часть их направилась на Запад, где оккупировала Паннонию, разорив попутно несколько городов. Император Грациан попытался в 382 г. очистить провинцию от захватчиков, но успеха не имел[545].

Хотя св. Феодосий сумел несколько стабилизировать ситуацию, но все же положение его оставалось очень тревожным. Восточные провинции едва ли могли полностью удовлетворить его запросы по рекрутскому набору, и пришлось срочно перестраивать саму схему организации армии. В качестве потенциальных солдат император широко вербовал варваров, включая самих готов и аланов, что делало его легионы ненадежными. Были известны случаи, когда готские вожди, поступившие со своими дружинами на римскую службу, по-прежнему занимались разбоем и, более того, нередко выступали добровольными осведомителями, донося своим сородичам о планах римлян.

Положение усугублялось тем, что и гражданская администрация восточных провинций была полностью разрушена, а оставшиеся очаги власти кишели злоупотреблениями. Дело доходило до того, что нередко население радовалось захвату своего населенного пункта готами, освобождавшими их от власти корыстных чиновников, практически находившихся вне контроля царя[546].

Но, можно сказать, в известной степени императору повезло: вождь готов Фритигерн, до сих пор державший в одной руке бесчисленные шайки соплеменников, вскоре умер, и, оставшись без руководства, готы окончательно утратили стратегическую инициативу, перестав быть единой силой. Они все еще располагали большой силой, но император благоразумно и очень удачно использовал те раздоры, которые издавна существовали между остготами и вестготами, а также между ними и гуннами. Пока варвары выясняли между собой отношения, св. Феодосий переманил на свою сторону принца царской крови из рода Амалов Модара, получившего высокий титул римского полководца. Собрав значительное войско из своих соотечественников, Модар внезапно напал на остальных остготов и разгромил их. Император с триумфом вошел в Константинополь как победитель готов.

Только теперь готы заметили ту перемену, которая произошла с ними за столь короткое время; пришло понимание того, что без единой, централизованной власти им нечего делать в римских провинциях, где они обречены на гибель. Оставшиеся вожди готского народа срочно призвали Атанариха (363—381), старого и опытного полководца уважаемого рода, который, перейдя через Дунай, решил вновь попытать счастья. Но преклонные годы и мудрость старого гота сделали свое дело: Атанарих вскоре убедился в бесперспективности новой войны с Римом и охотно принял предложение о мире, сделанное императором.

Понимая, какое положение занимал Атанарих у соотечественников, 11 января 381 г. царь не поленился встретить того за несколько километров от стен Константинополя и устроить пышный прием. Надо сказать, что император был прекрасным психологом и сумел продемонстрировать варвару все лучшие стороны римской жизни, которые свидетельствовали о мощи и силе государства. И действительно, это произвело должный эффект – рассматривая стены города и его бесчисленные здания, любуясь вооружением и дисциплиной римского войска, вождь готов сказал: «Действительно, Римский император – земной бог, и тот самонадеянный человек, который осмеливается поднять против него свою руку, поднимает руку на самого себя».

Правда, Готский вождь недолго наслаждался жизнью: его преклонные годы и безудержное пьянство, которому он предавался на многочисленных пирах у императора, сделали свое дело, и вскоре Атанарих умер. Надо отдать должное царю, он и в этом случае продемонстрировал гибкую и разумную тактику. Атанариха похоронили с большим почетом в Константинополе, в честь его был воздвигнут великолепный памятник, а готской армии поступило предложение перейти на римскую службу. Оставшись без вождя, видя, с какой охотой их соплеменники принимают предложение царя, каждый из командиров готских отрядов стремился не быть последним в этой очереди, чтобы не остаться в одиночестве. Удивительно, но факт – в октябре 382 г., менее чем через 4 года с начала правления св. Феодосия, римский мир наблюдал картину добровольной капитуляции захватчиков[547].

Очень большую помощь царю оказал полководец Сатурнин, награжденный за свои успехи консульством на 383 г. В целом можно сказать, император приручил зверя, вчера еще готового поглотить последние островки римского мира среди океана варваров. И теперь этот зверь – готы – признавал над собой только его руку, послушно повинуясь царским приказам, но совершенно игнорируя остальные органы власти; даже Церковь была над ними бессильна по той причине, что готы являлись арианами.

Желая сохранить стабильность положения, император приближал к себе готских вождей, наделяя их пышными титулами и одаривая подарками. Это была обязательная мера для укрепления авторитета императора среди варваров, и она оказалась довольно эффективной. Когда однажды некий Эриульф попытался склонить своих соплеменников на измену, другой Готский вождь, Фравита, заколол его мечом прямо во время царского пира[548].

В это же время св. Феодосий понес тяжелые утраты. В 385 г. умерла его малолетняя дочь Пульхерия, а осенью 386 г. – жена императора св. Элия Плакилла, чудесная сподвижница Православия, многократно наглядно демонстрировавшая любовь к ближнему, ухаживая за тяжело больными людьми. Церковь не случайно прославила эту благочестивейшую христианку и императрицу. Ее главным занятием была молитва к Богу и забота о страждущих: многократно она бывала в тюрьмах и больницах, поддерживая несчастных, и нередко сама, своими руками омывала раны больным. Ее ревность по Богу была такова, что она не допускала самой мысли о возможности ослушаться Его воли или впасть в случайный соблазн. Когда однажды св. Феодосий хотел встретиться с Евномием, арианским богословом, императрица уговорила его отклонить встречу, чтобы ариане не употребили этот прецедент в свою пользу. Император послушался царицу и даже приказал выгнать Евномия из дворца[549].

Вообще, личность св. Феодосия в известной степени символична для Церкви. Вместе с домочадцами он являл образец подлинно христианской семьи и истинного благочестия. Император – и замечательный отец семейства, и верный сын Церкви. Его жена, по словам св. Григория Нисского, была «столпом Церкви, сокровищем бедных, покровом несчастных».

Вскоре царь начал пожинать плоды своей стратегии. В 386 г. римскому полководцу Промоту удалось разбить на Дунае остатки тех остготов, которые, некогда отделившись от основной массы своих соплеменников, пограбили на Западе, а затем, усилившись германцами и аланами, попытались вторгнуться в восточные провинции. Вождь остготов Одофей погиб, а остальные сдались на милость победителей. По условиям мирного договора, который был тут же заключен, готам разрешили компактно расселиться на территории Восточной империи, во Фригии. Они сохранили свой язык, уклад жизни, общественный строй и религию – при всей нетерпимости к еретикам, император был вынужден разрешить готам строительство своих храмов и открытое исповедание арианства. Готы стали называть себя «federati» («федераты») и с этих пор вошли в состав Римского государства в качестве его практически полноправных граждан.

Все же и теперь картина была не столь идеалистична, как этого хотелось бы св. Феодосию. Готы получили земли на Дунае и во Фракии с обязательством нести службу в римской армии. Но – существенный момент – уже не в составе римских легионов, а в виде национальных ополчений во главе со своими вождями. Их земли не облагались налогами, а римская администрация не имела права вмешиваться в их общественный быт[550]. Зачисляя готов в армию, св. Феодосий был вынужден разрешить им отлучаться временно на родину и присылать оттуда заместителей на свое место. Дух и дисциплина таких подразделений были крайне слабыми, что немедленно сказалось на боеспособности всей римской армии в целом. Вскоре уже не только готы, но и остальные варвары, плененные выгодами воинской службы Римской империи, формируют личные дружины, совершенно игнорируя старые формы организации армии.

С этого момента начинается новая страница жизни Римской империи. Галлы, испанцы, германцы уже давно состояли на римской службе, и именно они представляли собой большинство в составах легионов. Но никогда ранее вожди варварских племен не получали довлеющего положения в управлении Империей. Это стало естественным следствием решения св. Феодосия сделать вчерашних врагов своими союзниками. Поскольку же управление военными силами сохранялось за племенными вождями, а армия традиционно считалась в Империи силой, способной произвольно устанавливать и снимать царей, то теперь эта прерогатива римских полководцев едва ли не автоматически перешла к готам. Получая воинские титулы, готы становились сенаторами и постепенно сливались с высшим сословием Римского государства. Единственное, что останавливало их в окончательном доминировании среди политической элиты, – то, что они являлись арианами. Кроме того, встревоженный ростом могущества готов, желая обезопаситься от них, император принял закон, действовавший еще до середины VI в., согласно которому римлянам запрещается вступать в брак с готами[551].

Конечно, это было тяжелое и обоюдоострое решение: впервые в истории Римской империи варвары стали преобладать в политической элите государства, но в противном случае они могли вообще его похоронить. В целом хрупкая внутренняя стабильность держалась на тонкой нити личных отношений между императором и готскими вождями, постепенно наполнившими дворец царя, и требовалась политическая тонкость и точность расчета, чтобы держать готов в рамках интересов Римского государства.

В скором времени, уже после восстановления единоначалия в обеих частях Римской империи, св. Феодосий столкнулся с первыми тяжелыми последствиями своего решения по готскому вопросу. Поскольку местные, традиционные общественные элементы повсюду вытеснялись готскими ставленниками, в государстве зрело едва скрываемое недовольство таким положением дел. Опасаясь, что готские отряды, расположенные по Дунаю, могут легко изменить ему, царь велел перевести их для несения службы в Египет, отозвав соответственно местные войска для охраны западной границы. Готы подчинились, но по дороге устраивали настоящий разбой, забирая бесплатно все, в чем испытывали нужду. В Сирии, в городе Филадельфия, египетские и готские легионы встретились, «египтяне» заступились за местных жителей, произошла стычка, вследствие которой более 200 готов погибло[552].

Другой эпизод произошел в Малой Скифии, где одна группа готов получила землю для расселения. Командир гарнизона города Томы (ныне – Кюстендже) Геронтий всерьез опасался, что, пренебрегая договоренностями, варвары захватят город, тем более что своим дерзким поведением готы способствовали появлению соответствующего настроя мыслей у римлян. Предупреждая возможную атаку, Геронтий напал на них и разбил, отправив золотые украшения убитых врагов в подарок императору. Но св. Феодосий иначе расценил поступок своего командира, отдав того под суд за ослушание приказа. Только благодаря многим просьбам, обильно поддержанным золотом подсудимого, Геронтию удалось избежать казни.

В 387 г. в Антиохии местное население, раздраженное готами и новыми налоговыми повинностями, которыми власть, остро нуждающаяся в деньгах, обложила их, даже свергло на землю статую императора, его отца, сыновей и умершей императрицы св. Плакиллы, и таскало ее с позором по улицам. Остановить императора, вспылившего по поводу этого инцидента, оскорблявшего его величество, смог только местный епископ Флавиан (381—404), с трудом уговоривший царя простить горожан[553]. Первоначально царь повелел лишить город всех привилегий, сравняв его по правилам судопроизводства с деревней и поставив в зависимость от Лаодикии. Кроме того, было назначено следствие для отыскания виновных. Но когда эмиссары императора прибыли в город, святой монах Македоний встал на их пути и умолял простить город.

В это время прибывший в ставку царя епископ Флавиан, молча стоявший перед императором, выслушивал его упреки в адрес Антиохии. Царь напомнил ему все милости, оказанные городу, и вслух задавался горестным вопросом: «За что, за какое зло они так сильно мстили мне и надругались над моим именем?» Однако у архиерея хватило ума и такта, чтобы дать возможность императору успокоиться. «Подумай, – заметил епископ Флавиан, – что теперь тебе надлежит позаботиться не только об этом городе, но и о твоей славе, даже обо всем христианстве. Теперь и иудеи, и язычники, и вся Вселенная, и варвары, – ведь и они услышали об этом, – обратили взоры на тебя и ждут, какой произнесешь приговор по этому делу. И если произнесешь приговор человеколюбивый и кроткий, все похвалят такое решение, прославят Бога и скажут друг другу: “Вот каково могущество христианства! Человека, которому нет равного на земле, который властен все погубить и разрушить, оно удержало и обуздало, и научило терпению, какого и простой человек не показывал”»[554].

Наконец, в завершение беседы царь подвел итог: «Если Господь Вселенной, Который для нас сошел на землю, для нас принял зрак раба и от облагодетельствованных был распят, молился за распявших Его Отцу Небесному, то как не простить ругавшихся надо мной мне, подобному им человеку?» В результате св. Феодосий отменил все ранее данные приказы в отношении Антиохии[555].

Впрочем, с этими и иными проявлениями недовольства римлян пока еще император в целом мирился. Но в 390 г. в Фессалониках разыгралась трагедия, стоившая горожанам многих тысяч жизней и открывшая новую страницу во взаимоотношениях Церкви и верховной власти. Местное население возмутилось поведением готов, расквартированных в городе и ведущих себя предерзостно. Как следствие, горожане перебили готский гарнизон. Впрочем, по другой версии, причиной волнений стал отказ начальника гарнизона Ботерика выпустить из тюрьмы известного в городе возницу, приговоренного к смертной казни за грех мужеложества. Разъяренные оттого, что лишились волнительного зрелища, фессалоникийцы убили Ботерика и нескольких других гарнизонных офицеров. В ответ готы перебили жителей. Правда, жертв было немного, поскольку в тот же день горожане собрались в местном цирке на игры[556].

Это событие вызвало безудержную ярость со стороны царя, находившегося в тот момент в Италии. Его наказание было быстрым и жестоким – многие жители города (по одной версии, число жертв колебалось от 7 до 15 тыс. человек, по другой – император казнил лишь первых встречных горожан) были перебиты вошедшими в Фессалоники имперскими войсками.

Епископ Милана св. Амвросий Медиоланский, имевший большое влияние на императора, тут же на время отлучил его от Церкви, наложив тяжелую епитимию[557]. Рассказывают, св. Амвросий сказал императору: «Ты подражал Давиду в преступлении, подражай же ему в покаянии»[558].

Правда, история по обыкновению не раскрыла нам всех тайн этого события: впоследствии св. Амвросий сам свидетельствовал, что император был обманут, и его гнев излился на фессалоникийцев под влиянием чужих слов, сильно исказивших действительность[559]. По крайней мере, сохранились свидетельства того, что инцидент был инспирирован магистром оффиций Руфином, доверенным советником царя, имевшим свои виды на Фессалоники; с ним мы столкнемся при жизнеописании детей святого императора. Как говорят, Руфин заметно преувеличил вину жителей города, зная, что император по характеру очень вспыльчив, и сделал все, чтобы отмщение было действительно жестоким.

Как можно понять, св. Феодосий едва ли мог знать, какое наказание Руфин готовит городу; очевидно, он надеялся, что по обыкновению произведут дознание, обнаружат организаторов волнений и определят меру наказания. Собственно говоря, царь вдруг оказался перед фактом случившегося, не имея возможности что-либо исправить. Тем более заслуживает внимания его поведение в этой ситуации, когда его, практически невиновного в избиении фессалоникийцев, властелина мира, спасителя отечества, всемогущего императора, ждало позорное и публичное церковное наказание. Наказание, наложенное не Вселенским Собором, которому уже приписывали прерогативы рассматривать церковные дела в отношении самых высоких лиц, не группой архиереев, а всего-навсего архиепископом одного из городов Империи.

Примечательно, что св. Феодосий не пытался уйти в сторону и указать св. Амвросию истинного виновника трагедии, хотя многие полагали, что святитель знал подноготную этой трагедии. Увидев Руфина, святитель безапелляционно обвинил того: «Ты, Руфин, подражаешь бесстыдству псов, ибо, будучи виновником такого убийства, стираешь стыд с лица и не краснеешь, не боишься изрыгать хулу на образ Божий». Характерно, что, согласно летописи, сановник даже не пытался оспорить это утверждение[560].

Тем не менее царь смиренно принял наказание, искренне раскаиваясь в избиении жителей города и негодуя на себя за собственную нераспорядительность и вспыльчивость – черты характера царя, менее всего виновные в происшедших событиях. По обыкновению, будучи истинным христианином, св. Феодосий принял всю вину за случившееся на себя, нисколько не сомневаясь в том, что эта жестокая история не случилась бы, если бы он не был грешен и не предотвратил ее. Прямым свидетельством этого является то, что ни в данный момент времени, ни позднее святой царь не отмстил Руфину, хотя и ясно отдавал себе отчет в его роли в данных событиях, и даже назначил его советником и опекуном старшего сына Аркадия.

Эта удивительная история, совершенно не свойственная характеру обычных взаимоотношений Церкви и власти в прежние годы, демонстрирует далеко не обычную реакцию епископата на действия императора. Впервые на царя была наложена епитимия (временное отлучение от принятия Святых Даров), и, что еще более удивительно, самодержец послушно склонил свою главу перед словом клирика, исполняя наложенное на него наказание. До св. Константина такое, конечно, представить себе было невозможно, да и при нем едва ли кто посмел бы высказать императору столь резкий протест, отказав ему как члену Церкви в высшем таинстве. При предыдущих царях, когда полыхали церковные споры, такой приговор епископа мог окончательно определить симпатии царя в пользу конкретной партии.

Впрочем, и сейчас, ввиду необычности ситуации, едва ли вся Церковь одобряла поступок св. Амвросия; можно лишь в очередной раз удивиться твердости характера и сугубой принципиальности святителя. Но и поведение святого императора заслуживает уважения: приняв епитимию от архиепископа Медиоланского, он на деле показал, что для него и в его понимании Церковь и Империя существуют органично, слитно, и сам император обязан подчиняться церковной дисциплине, хотя бы и наперекор собственной выгоде. Сложив с себя знаки царской власти, св. Феодосий публично в храме оплакивал свой грех и со слезами просил прощения[561]. Вскоре царь был прощен.

Впрочем, этот эпизод имеет второстепенное отношение к готскому вопросу. Главное заключается в том, что, по мнению св. Феодосия, с которым сложно не согласиться, любой инцидент с готами мог сиюминутно прервать сложившееся хрупкое равновесие. Жители Фессалоник, ослушавшиеся царского приказа, фактически могли развязать новую Готскую войну, и еще вопрос, кто вышел бы из нее победителем. Поэтому, надо полагать, и последовала столь жестокая реакция императора.

Негативно оценивая решение императора, обращая внимание на готское засилье, с которым преемникам св. Феодосия пришлось бороться почти целое столетие, забывают, что, возможно, иной альтернативы у императора просто не было. Он не был причастен к ситуации начала своего царствования, не он довел Римскую империю до состояния коллапса, но, столкнувшись с этими проблемами, должен был решать вопрос с практической точки зрения, не особенно задумываясь над тем, сколько хлопот доставят его действия будущим царям и как оценят их историки. Просто этого будущего вполне могло бы и не быть, какой уж тут выбор!

Святой император точно рассчитал, что при всех преференциях, которые получили по праву силы готы, все равно они оставались для государства чужеродным элементом – сама принадлежность их к арианскому вероисповеданию, помноженная на запрет браков с римскими гражданами, неизбежно со временем приведет или к их ассимиляции имперским телом, или к полному отторжению. И тот факт, что Римская империя после относительно короткого готского засилья будет существовать еще добрую тысячу лет, свидетельствует о верности стратегического выбора св. Феодосия.

Но это будет еще не скоро. А сейчас, едва успокоив готов, император столкнулся с новыми проблемами уже на Западе: в 383 г. погиб император Грациан. Как уже рассказывалось выше, царь не сразу решился на войну с узурпатором, но, вынуждаемый обстоятельствами, вскоре блистательно победил Максима. 13 июня 389 г. царь триумфально вступил в Рим вместе с юным Валентинианом II. Он надеялся, что царствование Западного царя отныне будет спокойным, но, к сожалению, этим надеждам не суждено было сбыться, и Валентиниан II Младший погиб в 392 г. вследствие измены франкского вождя Арбогаста, состоявшего на римской службе.

Задушив царя в его же спальне, Арбогаст все же не решился объявить себя императором. Вместо этого он инициировал восшествие на престол своего бывшего секретаря ритора Евгения, прошедшего стремительную карьеру вплоть до министра двора и претендента на трон. Надо отдать должное узурпатору – в любом статусе (и на частной службе, в качестве секретаря Арбогаста, и на государственной, уже при Валентиниане II), он проявил себя умелым и преданным человеком, а его ученость и красноречие в соединении с чистотой нрава способствовали повышению авторитета Евгения среди народа. Даже то обстоятельство, что Евгений с большой неохотой принял участие в спектакле по провозглашению себя царем, сыграло ему на руку – толпе нравится зримо видеть, как якобы их безудержная воля творит нового царя.

Послы нового правителя Запада направились к св. Феодосию с большими дарами, желая получить его согласие на передачу власти над западными провинциями Евгению. Видимо, они рассчитывали, что император был не в курсе всех нюансов воцарения Евгения, и с притворной скорбью рассказали ему о неожиданной гибели Валентиниана.

Но, надо полагать, император, состоявший в близких отношениях со св. Амвросием Медиоланским, был осведомлен обо всех деталях и реальной роли Арбогаста и Евгения в цареубийстве. Однако внешне не подал вида и отпустил послов с двусмысленным ответом. На самом деле император был глубоко возмущен убийством Валентиниана II, к которому питал теплые чувства. Не меньше его поразило предательство Арбогаста – старого товарища по многим военным походам. С одной стороны, ему не терпелось наказать узурпатора и предателя, с другой – довлело понимание опасности, которой подвергнется Римская империя в случае очередной гражданской войны. Проявив свои таланты уже на дипломатическом поприще, св. Феодосий, по существу, выиграл время для подготовки к новой войне, решив в первую очередь выяснить, насколько его решение будет находиться в согласии с волей Бога.

Сказать откровенно, положение дел св. Феодосия было далеко не столь блестящим и однозначным, как это может показаться. Едва собранная из лоскутов Империя возглавлялась не столько императором, сколь пестрой смесью различных правителей и военачальников, в воле которых было либо принять власть царя, либо отклонить ее. Трудно даже в общих чертах представить себе, какую титаническую работу проделал святой император, собирая объединенные войска для войны с узурпаторами и заручаясь поддержкой или мирным нейтралитетом лиц, формально состоящих его же подданными или подчиненными.

Хрестоматийный пример демонстрирует правитель Африки, некий мавр Гильдон, потомок древних Нумидийских королей. За свою поддержку св. Феодосия он получил в управление Африку, став комитом Римской империи, и вскоре, пользуясь полной безнаказанностью и неограниченностью власти, сколотил себе громадное состояние. Целых 12 (!) лет Североафриканские провинции стонали под игом сладострастного корыстолюбца, и царь не имел возможности сместить этого варвара без опасения новой гражданской войны. Более того, когда началась война с Евгением и св. Феодосий, естественно, обратился к Гильдону с просьбой предоставить африканские отряды для пополнения римской армии, мавр ответил странным нейтралитетом. Чаша терпения святого царя была переполнена, и едва ли он смирился со столь дерзким поведением правителя части своих владений. Но война и последующая смерть св. Феодосия отсрочили гибель тирана[562].

Пока что царь удовлетворился тем, что взял дочь Гильдона, малолетнюю Сальвину, в качестве заложницы в Константинополь. Он воспитал девочку настоящей римлянкой и христианкой, а затем выдал ее замуж за племянника своей благочестивой супруги Небридия. Когда вскоре муж умер, Сальвина приняла обет безбрачия и все последующее время посвятила служению Церкви, став диаконисой[563].

Таким образом, война с Арбогастом и Евгением носила многогранный характер: помимо усмирения очередного узурпатора, она требовала восстановления той единой централизованной власти, к которой так привык Рим. Кроме того, начинающаяся гражданская война имела и религиозный оттенок. Дело заключалось в том, что в очередной раз узурпация престола была связана с попытками языческой партии вернуть почитание уходящей религии. Хотя сам Евгений был христианином, главой придворной партии в Риме стал всеми уважаемый сенатор Никомах Флавиан, редкий по своим убеждениям язычник.

Войдя во власть, он немедленно дал указание восстановить древний культ; некогда снятые статуи были возвращены на место, и алтарь Победы вновь возвращен в здание сената. В 394 г. Флавиан, избранный консулом, совершал празднества в честь Изиды и приносил очистительные жертвы, а сам «август» Евгений находился рядом и не пытался ему препятствовать. Правда, правители (Арбогаст, Флавиан и Евгений) все же не решились вернуть конфискованные Грацианом и Валентинианом Младшим языческие храмы, но надежды языческой партии были, конечно, связаны исключительно с ними. Поэтому противостояние св. Феодосия «тройке» узурпаторов было связано не только с политическими мотивами, но и религиозными. По сути, это была последняя попытка язычества побороть христианство[564].

Правда, опасаясь жесткой фронды со стороны христиан Рима, коих насчитывалось уже немало, Евгений попытался скрыть факт восстановления государственного субсидирования языческих культов. Внешне все выглядело так, будто бы он передал жрецам свои собственные средства на необходимые мероприятия. Кроме того, узурпатор передал главам жреческих сословий ранее отобранные у них земельные наделы. Но, очевидно, этот камуфляж не смог ввести в заблуждение св. Феодосия. И в ответ он тут же издал в Константинополе антиязыческий эдикт, поражающий своим масштабом. Отные все языческие культы вообще и в целом были запрещены, а лица, их совершающие, считались виновными по закону об оскорблении императора и государственной измене, за что следовало только одно наказание – смертная казнь. Кроме того, вся собственность языческих храмов и коллегий подлежала конфискации в государственную казну. А собственники земельных участков, на которых совершались языческие культы, подлежали штрафу в размере 25 литр золота. Контроль за исполнением этого закона возложили на государственных чиновников, куриалов и дефенсоров, которые в случае недонесения об известных им отправлениях культа также подвергались серьезным штрафам[565].

Вслед за этим тайным велением царя его доверенный евнух Евномий скрытно отправился в Египет, где близ города Ликополя подвязался святой отшельник старец Иоанн. Очень редко этот святой человек появлялся на людях из своей уединенной кельи, чтобы ответить на вопросы многочисленных посетителей, жаждавших получить от него совета; к нему и направился посланник императора. Выслушав Евномия, старец ответил, что война будет кровопролитной, но удачной для св. Феодосия. Вдохновленный царь начал усиленную подготовку к войне[566]. Отправляясь в поход, весной 394 г. он объявил своего старшего сына Аркадия соимператором Востока, очевидно, опасаясь за исход кампании и желая обеспечить преемственность царской власти.

Два ближайших соратника св. Феодосия – Стилихон и Тимазий пополняли легионы новыми рекрутами и укрепляли воинскую дисциплину. Помимо этого, вскоре под римские знамена встали союзники, так что под рукой царя одновременно находились вечно враждовавшие между собой арабы, иберы и готы. Подошли варварские отряды во главе со своими вождями, также вызвавшимися воевать на стороне законного царя[567].

Но и Арбогаст не терял времени даром. Он умело воспользовался рельефом местности и не допустил ошибок Максима, растянувшего линию обороны. Примечательно, что в Юлианских проходах Арбогаст приказал поставить золотую статую Зевса, искренне надеясь на его заступничество. Но «старый» бог в итоге ему не помог.

Позволив войскам св. Феодосия захватить Паннонские провинции, Арбогаст дал тому возможность спуститься с Альпийских перевалов, где и встретил императора в укрепленном лагере. Царь был искренне удивлен численностью и организованностью армии узурпатора, где преобладали галлы и германцы. Желая с ходу разгромить врага, император дал приказ начать атаку, но наступление оказалось неудачным: иберийские отряды во главе со своим вождем Бакурием почти все пали на поле битвы, потери достигали 10 тысяч воинов. Так началась знаменитая битва на Холодной реке (Frigidus), первая часть которой не принесла желанного успеха.

Обескураженный царь удалился на соседние горы, где провел ночь без сна и еды. Положение его стало очень тревожным, но оно могло стать еще и критическим: св. Феодосий не подозревал, что Арбогаст, уже шумно отмечавший в своем лагере победу над императором, осмотрительно велел нескольким своим отрядам занять горные проходы за спиной римской армии. Можно догадаться, чем бы закончилась эта кампания, если бы начальники отрядов, должных напасть на св. Феодосия с тыла, внезапно не изменили бы своего решения. Ночью они явились в ставку императора и заявили, что не желают больше служить узурпатору. Конечно, не последнюю роль здесь сыграли обычные для всех варваров мотивы легкой наживы и желание служить сильнейшему. Вместе с тем трудно отказаться от мысли, что слава св. Феодосия, его умение располагать к себе людей сыграли и здесь решающую роль, подвигнув вождей вражеских отрядов к измене своему господину.

Впрочем, как утверждают современники, еще одно обстоятельство укрепило уверенность св. Феодосия в своих силах. Ненамного забывшись под утро, он увидел во сне двух всадников в светлой, блестящей одежде на белых конях. Они сказали ему, что один из них послан апостолом Филиппом, а второй – апостолом и евангелистом Иоанном и они покажут ему безопасные пути нападения на Арбогаста. Аналогичный сон привиделся еще одному солдату его войска, пришедшему утром в палатку императора рассказать об этом чуде[568].

Получив свидетельства Божественной воли и пообещав перебежчикам пышные титулы и богатые награды, св. Феодосий, ободренный ночным происшествием, на рассвете вновь напал на лагерь врага. Битва была еще в самом разгаре, когда внезапно налетела сильнейшая буря, одна из тех, что часто встречаются в горах, и коренным образом изменила ход сражения. Ветер дул в спину солдатам св. Феодосия и в лицо врагам, вырывал дротики из рук легионеров Арбогаста, расстраивал их ряды, вносил суеверный ужас в сознание галлов.

Посчитав, что Сам Бог помогает святому императору, галлы и германцы быстро ретировались, оставив в руках св. Феодосия плененного Евгения. Ритору солдаты отрубили голову, а Арбогаст, проблуждав несколько дней по горам, понимая всю бесперспективность своего положения, не надеясь на пощаду, на пример римских героев прежних эпох сам пронзил свою грудь мечом. Пожалуй, единственный, кому св. Феодосий хотел сохранить жизнь из уважения, питаемого к его личности, был сенатор Флавиан, но и тот погиб в сражении. Победа была полной и убедительной. Святой Феодосий триумфально вошел в Милан, где его ласково встретил св. Амвросий, открыто отвергавший все эти годы власть Евгения и Арбогаста.

Всем казалось, что теперь, после того как вся Римская империя вновь обрела одного главу, еще не перешедшего даже 50‑летний рубеж, начнется настоящая жизнь, полная политической стабильности и достатка; государство впервые за много лет вздохнуло облегченно. Но, к сожалению, император, вынужденный сменить удобства двора и семейной жизни на палатку военачальника, тяжело перенес последнюю войну. Здоровье его было подорвано, и симптомы болезни предвещали скорую смерть, наступившую всего через 4 месяца после победы.

Перед смертью св. Феодосий желал причаститься Святых Даров, от принятия которых сознательно отказывался на все время войны с Евгением и Арбогастом, так как считал себя не достойным этого за пролитие человеческой крови на поле брани. Наконец, его желание было удовлетворено, и он причастился из рук своего друга и наставника св. Амвросия[569].

Кроме того, святой император повелел срочно вызвать второго, младшего сына св. Гонория (от второго брака император имел еще дочь Галлу Плацидию), и провозгласил его императором Запада[570]. Рядом с братом находился и Аркадий.

Покидая грешный мир, император дал сыновьям последние наставления: «Вы должны от своих подданных отличаться более мудростью и добродетелью, нежели величием и властью. Тот находится в великом ослеплении, кто, давая законы всему миру, не умеет давать их самому себе. Тот не достоин повелевать народом, кто не умеет повиноваться Богу. Вы должны упрочить свое царство не собственным благоразумием, не силой оружия, но своей верностью Богу; в этом, собственно, заключается источник побед, покоя и всякого счастья для правителей»[571].

Вечером и ночью продолжалось веселье по поводу воцарения нового западного императора, а утром 17 января 395 г. святого царя не стало[572].

Глава 2. II Вселенский Собор. Участие императора в делах Церкви

Конец IV в. открывает удивительную перемену, произошедшую при последних царях пока еще единой Римской империи. После Иовиана, Валентиниана I, в известной степени Валента Грациан, Валентиниан II Младший и св. Феодосий Великий явили пример самодержцев, открыто и масштабно вмешивающихся в дела церковного управления. Разумеется, одними характерами царей этой перемены не объяснить. Самое разумное предположить, что обстоятельства времени, общественные нестроения, вызванные церковными кризисами, потребовали от них самых решительных шагов. Самодержцы как бы вдруг внезапно поняли, что принцип неучастия царя в вопросах благочестия и церковного управления ни к чему хорошему не приведет. Перед их глазами встал образ св. Константина Великого, исповедовавшего совсем иную практику. Особенно это сходство заметно на примере св. Феодосия.

Как и св. Константина Великого, св. Феодосия отличала замечательная черта характера, проявлявшаяся в том, что вся его личность, все помыслы и поступки были проникнуты верой в Бога, Которого он искренне и непосредственно видел своим покровителем и заступником. Святой Феодосий видел в Спасителе свою волю и желал «ходить Ему вслед»; никаких компромиссов на этот счет он не принимал. Достаточно лишь напомнить его первые шаги как императора Востока. Полагая, что спасти государство может только Христос, св. Феодосий определил для себя приоритеты во внутренней политике. Едва вступив во власть, святой царь наряду с первыми неотложными делами решается раз и навсегда положить конец церковному расколу и утвердить истинное благочестие и веру.

Казалось, ни одна сторона церковной жизни не ускользала от внимания Римского самодержца. Он исследовал достоинства кандидатов на епископские кафедры, регламентировал жизнь клириков и монахов, пытался создать собственную практику канонизации святых, определял вопросы подсудных архиереям дел, не говоря уже о том, что государственным законом определил веру, которой должны следовать все христиане[573].

Надо сказать, что, как житель Запада, новый император искренне не любил ариан, с которыми в этих провинциях связывали церковную смуту. Ободряемый своей женой св. Плакиллой, св. Феодосий по-солдатски, без обиняков решается восстановить церковный мир вполне в римских традициях – остановив свой выбор на той церковной партии, которая казалась ему истинно православной, и запретив остальные.

Судьба благоволила его начинаниям: по дороге в Константинополь св. Феодосий внезапно и тяжело заболел в Фессалониках и принял таинство Крещения от епископа Ахолия, известного никейца[574]. Это был необычный случай – ведь обычно Крещение принималось в те времена уже перед смертью. Вскоре царь выздоровел, и его симпатии окончательно перешли к никейцам. Таким образом, участь ариан на Востоке была предрешена. К этому времени арианство уже внутренне изжило себя на Западе, а на Востоке держалось лишь внешней силой власти императора Валента. Теперь же, когда царем стал св. Феодосий, все свершилось очень быстро.

В многолетнем противостоянии ариан и никейцев была поставлена точка, когда в Константинополе 27 февраля 380 г. император произнес слова, имеющие силу закона: «Нам угодно, чтобы все народы, управляемые нашим милосердием и умеренностью, твердо держались той религии, которой поучал римлян св. Петр, которая верно сохранялась Преданием и которую в настоящее время исповедует первосвященник Дамас и Александрийский епископ Петр – человек апостольской святости. Согласно с учением апостолов и правилами Евангелия, будем верить в единое Божество Отца, Сына и Святого Духа, соединяющихся с равным величием в благочестивой Троице. Последователям этого учения мы дозволяем принять название христиан кафолических (выделено мной. – А. В.), а так как всех остальных мы считаем за сумасбродных безумцев, то мы клеймим их позорным названием еретиков и объявляем, что их сборища впредь не должны присваивать себе почетное наименование церквей. Кроме приговора Божественного правосудия, они должны будут понести строгие наказания, каким заблагорассудится подвергнуть их наша власть, руководимая небесной мудростью»[575].

Как правильно отмечают, здесь нет никакого религиозного фанатизма – император реализовал идеал, скопированный с римских устоев: единое государство, единая власть и единая вера. Эту работу начинал еще св. Константин Великий, а св. Феодосий доводил ее до логического завершения. Надо сказать, что деятельность императора не сопровождалась каким-либо сопротивлением со стороны высших клириков и рядовых мирян. За десятилетия церковных нестроений у всех сформировалось практически единодушное мнение о том, что только император в состоянии восстановить мир в Церкви и положить конец богословским прениям. Всем надоели бесконечные Соборы и споры, когда пыл сторон легко переходил границы дозволенного и материализовался в самых настоящих преступных деяниях. Один характерный пример тому, что творилось в Церкви, оставил нам Феофан Византиец, по свидетельству которого епископа Евсевия Самосатского, недавно возвратившегося из заточения, убила одна женщина арианка, попав в его голову черепком с кровли[576].

И если внутренне Никейский Символ уже доказал свою жизнеспособность и истинность, то внешне еще требовались немалые усилия для того, чтобы сделать его единственным для всех церковных общин Римской империи. Это было возможно только путем закрепления его в качестве обязательного для всех государственного закона, что, собственно говоря, и сделал св. Феодосий Великий. Других форм древний мир не знал, как, впрочем, и его преемники.

По приезде в столицу, в духе своего эдикта, император вызвал к себе Константинопольского епископа Димофила (370—379), преемника Евдоксия, главу омийской партии, и потребовал либо принять Никейский Символ, либо оставить кафедру. Епископ попытался было возразить, что царь не волен вторгаться во внутренние вопросы Церкви (как будто до этого Евдоксий не использовал всю мощь власти Валента для пользы своей партии!), и был изгнан с престола. Историческая правда была не на его стороне. Со своими сторонниками он отправился за город, где еще какое-то время совершал богослужения, как епископ, но это уже ничего не определяло. А на его место император сам выбрал св. Григория Богослова (379—381).

Новый Константинопольский епископ относился к знаменитой «Каппадокийской группе» (или «новоникейцам»), куда входили св. Василий Великий, св. Григорий Нисский и другие выдающиеся представители православной партии. В отличие от св. Афанасия Великого, харизматичной натуры вечного борца, претерпевшего многие испытания за свою веру, св. Василий Великий в большей степени стремился к объединению всех небольших по численности никейских групп вокруг себя. Он не был ригористом, как его кумир, и довольно легко в целях икономии опускал вопросы, которые вызывали отторжение у других оппонентов; если, конечно, это не касалось главных вопросов вероисповедания.

Рассказывают, что однажды, еще в 371 г., на обеде в честь памяти мученика Евпсихия зашла речь о св. Василии. Блестящие и восторженные оценки присутствующих резко прервал возглас одного монаха, также присутствовавшего здесь. Он заявил, что св. Василий – еретик, поскольку в ходе одного диспута он не решался говорить ясно и категорично о Божестве Святого Духа. Напрасно присутствовавший на обеде св. Григорий Богослов настаивал, что такое поведение было вызвано нежеланием св. Василия отторгнуть паству, не вполне еще разбиравшуюся в столь сложном вопросе, – монах был неумолим[577].

Заслуга «каппадокийцев» перед Церковью настолько велика, что невозможно хотя бы вкратце не остановиться на личностях их вождей и особенностях их богословия. В их лице блестяще осуществилось давнее желание Оригена призвать средства античной культуры для служения христианству. Обладая великолепным образованием, Отцы-каппадокийцы в своем учении о Троице окончательно установили такую терминологию, которая одинаково отличает и момент единства Божества, и момент троичности. Все, что свойственно Божественной природе, существует в трех Субъектах и принадлежит всем трем Ипостасям. Ипостаси не являются простыми свойствами единого Существа, но представляют собой самостоятельных, хотя и не мыслимых в отдельности друг от друга, носителей единой природы. Их отличие друг от друга касается образа их бытия в связи с взаимными отношениями. Отцу принадлежит, как характерный признак, нерожденность, Сыну – рожденность, Святому Духу – исхождение. Отец есть производящая причина Сына и Духа; Дух Святой исходит от Отца, но познается только через Сына. «Так устанавливается правильная середина между савеллианством и арианством, между иудейством и языческим многобожием». «Три – суть едино по Божеству, и Единое тройственно по свойствам»[578].

Каппадокийцы не только выполнили сложнейшую задачу своего времени – научного разъяснения Никейского Символа, но и принимали деятельное участие в церковной жизни. Примечательно, и это обстоятельство будет играть очень важную роль в последующей жизни Римской империи и Церкви, что каппадокийцы были горячими поклонниками аскетизма и монашества в целом, например, сам св. Василий Великий был одним из организаторов монашества в Малой Азии. Но при всех аскетических настроениях они не были отрешенными от жизни отшельниками, активно выступая на сцену истории как пастыри и церковно-политические деятели[579]. Сам св. Василий Великий был сыном аристократа и держался с таким достоинством и честью, настолько владел мыслью и словом, что невольно вызывал уважение. Он с полным правом мог считаться главой «новоникейцев», хотя, к сожалению, и не увидел своими глазами торжества православного богословия, скончавшись еще совсем не старым человеком.

Необходимо обратить внимание на одно обстоятельство, последствия которого вскоре не заставят себя ждать. Начав в середине 70‑х гг. IV в. активную борьбу с арианами, св. Василий Великий вполне естественно обратился за помощью в Рим, надеясь, что западная столица по достоинству оценит богословие «новоникейцев». В частности, св. Василий очень надеялся, что мнение Запада окончательно положит конец Антиохийской схизме – расколу между «новоникейцами», мелетианами и «строникейцами».

«Пока еще некоторые продолжают стоять, – пока еще сохраняется лед прежнего благосостояния, поспешите к нам, прежде чем наступит окончательное крушение Церкви, поспешите, умоляем вас, дайте руку помощи коленопреклоненным. Да подвигнутся к нам ваши братские сердца, и да прольются слезы сострадания. Не оставьте без внимания половину Вселенной, объятую заблуждением, не попустите угаснуть вере у тех, где она впервые воссияла».

Но Рим остался холоден к его письмам: из 4 посланий (в 371, 372, 376 и 377 гг.) только последние два удостоились ответа папы Дамаса, который ждал не диакона с письмом, а пышного посольства, просящего мира у понтифика. Более того, некоторые «западные» епископы вообще вернули послания св. Василия, найдя их малоубедительными.

Только в 376 г. под влиянием св. Амвросия Медиоланского, симпатизировавшего св. Василию Великому, папа удостоил святителя благосклонным ответом. Но в завязавшейся переписке Рим мало интересовался богословием каппадокийцев, повторяя свое учение, сформулированное еще в начальной стадии тринитарных споров. Стоит ли говорить, что вся эта аргументация была безнадежно устаревшей? Кроме того, некоторые лица, которых Восток в лице «новоникейцев» желал обличить, нашли свою защиту на Западе, и, наоборот, епископа Евсевия Самосатского – верного никейца, Петр, патриарх Александрийский (373—374, 379—380) на Римском соборе 377 г. вместе с другими западными предстоятелями назвал еретиком.

Не столько из-за помощи Рима, сколько благодаря нескончаемой энергии и терпению св. Василия Великого, осенью 379 г. в Антиохии состоялся Собор под председательством Мелетия, где собравшиеся 153 епископа подтвердили решения Римских соборов 369, 376 и 377 гг. Таким образом, наглядно и зримо все «восточные» епископы объединились под знаменем Никейской веры[580].

Большого внимания заслуживает и другой яркий представитель «каппадокийцев», св. Григорий Богослов – первый помощник св. Василия Великого. Будучи сыном епископа Назианзинского, св. Григорий Богослов, тоскуя в провинции, тем не менее до смерти отца помогал тому в управлении епископией, а затем, в 370 г., удалился в Селевкию Исаврийскую. Там он тяжело заболел, и в довершение всех бед до него дошла весть о смерти горячо любимого им св. Василия Великого (379 г.). В том же 379 г. друзья св. Василия – влиятельные Мелетианские епископы уговорили св. Григория отправиться в Константинополь, где никейцы находились под спудом омиев, и их голос вообще был едва слышен[581].

Прибыв в восточную столицу, св. Григорий начал проповедовать в доме одного своего родственника, впоследствии переделанном в храм Св. Анастасии. Его проповеди имели очень большой успех среди изысканной и утонченной столичной публики, и ариане даже наняли убийц для устранения такого неудобного конкурента. К счастью, покушение не удалось. Но это было только началом в цепи неприятностей. Вскоре личность св. Григория насторожила епископа Александрийского Петра – твердого в своем никействе, но человека с узким кругозором. Для Александрийского архиерея все, что относилось к Константинополю, по определению являлось «арианским». Поэтому он быстро организовал отправку в Константинополь некоего Максима Киника, которого надеялся «перерукоположить» в епископы «нового Рима».

Однажды, когда св. Григорий лежал больным дома, разнесся слух, будто Максима хиротонисают египетские епископы. Толпа возмущенных православных константинопольцев вторглась в частный дом, где действительно совершалась хиротония. Киник и остальные епископы убежали прочь от разгневанной толпы, но впоследствии неудавшийся епископ отправился к Петру и требовал отдать ему кафедру, а затем просил помощи у папы Дамаса, но также безуспешно. Когда в Константинополь приехал император, вопрос о епископе столицы практически уже не стоял: царь самолично ввел св. Григория в храм Св. Апостолов, хотя цепь солдат сдерживала толпу ариан, окруживших церковь.

Ситуация получилась парадоксальная – на один и тот же престол одновременно претендовало сразу три лица, и св. Григорий попросил императора собрать Вселенский Собор для решения вопроса о том, кому же принадлежит Константинопольская кафедра. Неожиданно выяснилось, что вопрос о лице Константинопольского епископа способен вызвать новый кризис в Церкви, только что счастливо дождавшейся своего спасителя и покровителя в лице царя. Дело заключается в том, что «староникейская» партия естественным образом была сильна в Египте, где сохранились ученики св. Афанасия Великого. Ярким ее представителем, хотя и, повторимся, недалекого ума, являлся епископ Петр. В свое время, спасаясь от императора Валента, он покинул кафедру и нашел убежище у папы Дамаса, с которым у него возникли тесные отношения.

К тому же Рим и Александрия в те времена активно развивали идею об апостольском происхождении своих кафедр и вытекающих отсюда преференциях. То обстоятельство, что император отверг их позицию при решении вопроса о выборе Константинопольского архиерея, вызвало у них чувство сильного недовольства. И хотя личность Максима не вызывала сочувствия у Дамаса, но для него был важен принципиальный вопрос о том, чье мнение должно довлеть при принятии такого рода решений. Как видно, те полномочия, которые не так давно закрепил за Римским епископом император Грациан, уже дали глубокие ростки в их сознании. Поэтому св. Григорий Богослов был совершенно прав, попросив императора созвать Собор; это и явилось единственной причиной его созыва[582].

Конечно, царь придерживался обратного мнения, чем папа Дамас, естественно недоумевая, почему он, взявший на себя ответственность за состояние церковного благочестия, обязан консультироваться по данному вопросу с одним из епископов Церкви, пусть даже и весьма авторитетным. Зимой 380 г. св. Феодосий созвал Собор в Константинополе, куда пригласил исключительно восточных епископов, которых собралось около 150 человек. Там блистали такие знаменитые имена, как св. Мелетий Антиохийский (360—381), св. Григорий Нисский – брат св. Василия Великого, св. Тимофей Александрийский (380—384) – епископ Петр к тому времени уже умер, Элладий Кесарийский – преемник св. Василия Великого. Интересно одно предание, связанное с именем Мелетия Антиохийского. Рассказывают, что когда император был еще частным человеком, ему явился во сне Мелетий Антиохийский и пророчествовал о его грядущем царствовании. И хотя до этого дня царь и епископ не были знакомы друг с другом, св. Феодосий тут же узнал его и облобызал.

Поскольку, как представлялось императору, вопрос о Константинопольской кафедре не касался Запада, никто из западных епископов приглашен не был. Можно предположить и еще некоторые мотивы, которыми руководствовался император, отказывая Западу в участии в Соборе. Деятельность св. Василия Великого, о которой он не мог не знать, равно как и св. Григория Богослова, привела его к убеждению, что Рим не только не помог Востоку в преодолении арианства, но невольно способствовал тому, чтобы «духоборцы», в лице Константинопольского епископа Македония, какое-то время пользовались серьезным влиянием. Кроме того, учению о «непогрешимости» Римского папы, которое так рано зародилось на Западе и которое с таким упорством отстаивали понтифики, нанес сильный урон факт общения с Маркеллом, учение коего Восток дружно анафематствовал. Так или иначе, но в мае 381 г. Собор открыл свои заседания без папских легатов.

Как и многие другие церковные собрания, II Вселенский Собор не был свободен от человеческих страстей. Изначально было понятно, что египетские епископы составят фронду председателю Собора св. Мелетию и св. Григорию Богослову, что и случилось на самом деле. Нам неизвестно ни число заседаний, ни их детали – практически все документы Собора исчезли в веках. Но, как можно предположить из отдельных эпизодов, император наверняка присутствовал на его первом заседании, когда решался вопрос о св. Григории Богослове, и на некоторых других. По-видимому, впоследствии он не принимал участия в его деяниях, как это следует из содержания самого послания Собора св. Феодосию. Пожалуй, в этом не было необходимости: Собор дышал духом св. Василия Великого, все напоминало о нем. Оставалось только удивляться, почему столь редкий по своему единомыслию Собор не состоялся ранее? У Отцов практически не возникало вопроса об истинности Никейского Символа Веры, и вопрос об обсуждении «Единосущия» вообще не стоял.

В первую очередь Отцы Собора решили рассмотреть дело св. Григория Богослова, из-за чего, собственно, формально выражаясь, они и были созваны императором. Епископы были единодушны в том, что св. Григорий по праву и должным образом введен на Константинопольскую кафедру. Но, очевидно, внешнее единодушие было не совсем искренним – египетские епископы даже не скрывали своего недовольства по тому, как решилась судьба Максима Киника. По крайней мере, выступление св. Григория (один из немногих документов Собора, дошедших до нас) производит впечатление защитительной речи, в заключение которой он просил Отцов разрешить ему оставить престол и удалиться в пустыню[583].

В конце концов епископы согласились с его просьбой и поставили Константинопольским епископом Нектария Тарского (381—397) – знатного сенатора из известной семьи, добродетельного и благочестивого старца. Это назначение оказалось очень удачным: как компромиссная фигура, новый патриарх устраивал обе стороны спора. Стоя вне церковных партий и обладая колоссальным политическим опытом, он мог стать и стал умиротворяющей фигурой[584].

Как следует из немногих документов, дошедших до нас, Отцы после этого утвердили давнее назначение на Иерусалимскую кафедру епископа Кирилла (350—386) и избрали Антиохийским епископом Флавиана (381—404), поскольку старец Мелетий умер перед самым окончанием Собора. Отцы недвусмысленно говорят в своем послании Римскому папе, что все эти избрания были сделаны «под наблюдением благочестивейшего императора Феодосия», из чего становится ясной роль царя в управлении Собором[585].

Вслед за этим по инициативе св. Феодосия на Собор были приглашены 36 македонианских епископов, перед которыми напрямую поставлен был вопрос о признании Никейского Символа. Этот эпизод также вполне понятен: во времена правления Валента Македоний и его преследователи, отрицавшие Божество Святого Духа, но отклонявшиеся от «официальной» арианской версии Символа, были вынуждены согласиться с «Единосущием», чтобы сохранить поддержку Римской кафедры. Но когда Валент погиб и опасность миновала, они вновь вернулись к своим взглядам. Надо сказать, македонианцы считались почти никейцами, и все надеялись, что на Соборе состоится их окончательное воссоединение[586].

Кратко коснемся портрета вождей македониан и самого Македония, некогда (в 341—360 гг.) Константинопольского епископа. Ранее он состоял в клире Константинопольской церкви при епископе Александре (314—337), а затем долго пытался занять епископский престол, где в это время восседал никеец св. Павел (337—339, 341—342, 346—351). Его нетерпимость доходила до фанатизма, он разошелся и с арианами, и с омиями. Интересны фигуры его ближайших сподвижников – Марафония Никомидийского и Елевсия Кизикского. Оба они ранее состояли на военной службе, затем под влиянием Македония рукоположились в священников. Позднее Марафоний сделался монахом и был хиротонисан в епископа, употребляя значительные личные средства на благотворительность и устройство монастырей. Затем вождем партии стал Елевсий, наиболее близко сошедшийся с православной партией, человек высокого характера и строгой жизни.

Наконец, главой македониан волею судьбы был призван знаменитый Евстафий Севастийский – изумляющий всех аскет, которого сам св. Василий Великий считал монашеским идеалом[587]. Примечательно, что вожди македониан и сами «духоборцы» периодически то принимали учение о Святом Духе, хотя и уклончиво, то категорично его отрицали.

Нетрудно догадаться, что император желал поставить точку в этой истории, что и сделал по-солдатски просто и незамысловато. Надо сказать, этот шаг имел свой успех: македониане решительно отказались признать Никейский Символ и были удалены с Собора. Этого оказалось достаточным, чтобы Отцы объявили их в 7-м правиле Собора еретиками и определили им чин принятия в Церковь через миропомазание.

Наконец, последним обсуждался вопрос о новой редакции самого Символа. Нет, он не был изменен в своем существе, но Отцы верно рассудили, что в 325 г. тема Святого Духа еще не была актуальна, и потому решили расширить определение о Нем. Новый Символ, который отныне и навечно будет называться «Никео-Цареградским», был утвержден Отцами и направлен для ознакомления всем Поместным церквам. После этого император утвердил новый Символ своим законом и строжайше постановил, чтобы все архиереи, отступающие от него, были лишены епископства, удалены из церквей и вообще из сообщества христиан[588]. Из этого эпизода ясно следует, что догматическая сторона не была безразлична св. Феодосию Великому. Он имел способности и образование для того, чтобы выбрать лучшую формулу Символа и дать ей «путевку в жизнь», придав обязательные черты.

Нетрудно догадаться, что почти все каноны, принятые Собором, также были известны св. Феодосию Великому еще в проекте – настолько они солидаризируются с его представлениями о церковном устройстве и оценками текущей ситуации. В 1-м каноне Собор подтвердил неизменность Никейского Символа Веры – очевидное свидетельство того, что арианство уже исчахло и публично признано ересью. Но 2, 3, и 4-е правила Собора касались уже сугубо вопросов церковных полномочий епископов и определяли судьбу злосчастного Максима Киника.

Вторым каноном областным епископам запрещено вторгаться в дела других епархий – прозрачный намек на вмешательство Александрийского архиерея в дело поставления св. Григория Богослова на Константинопольскую кафедру. И 4-й канон тут же подтверждает это правило, хотя бы и «задним числом» – Максим Киник не признается епископом, и «все, для него сделанное, и им сделанное, уничтожено, как недействительное». Это был сильнейший удар по амбициям Александрийского клира, публичное и тяжелое (первое) поражение зарождавшегося «восточного папизма». А 3-й канон довершает победу Константинополя, определив, что «Константинопольский епископ да имеет преимущество чести после Римского епископа, так как Константинополь есть новый Рим».

Мотив принятия Собором и этого канона также понятен: с одной стороны, император лишил Римского папу возможности влиять на судьбу выборов Константинопольского архиерея, поскольку по статусу они отныне являлись равными фигурами. С другой стороны, св. Феодосию едва ли мог понравиться вариант, при котором он вынуждался постоянно сноситься по догматическим и каноническим вопросам с Римским папой. Являясь равноправным императором, он хотел полной симметрии полномочий: если у Грациана есть Римский епископ, главенствующий в западных провинциях, то у Восточного императора должен быть свой Константинопольский архиерей с аналогичными правами на восточных территориях.

Не очень явно, но 3-е и 4-е правила все же приоткрывают сферу церковных полномочий самого императора. Собор признал «настоящим» епископом того, на кого указал св. Феодосий, – св. Григория Богослова, и отказал в этом чине тому, кого пытались навязать царю. То обстоятельство, что данные попытки получили категоричную негативную оценку Собора, должно было надолго успокоить амбициозные умы на Западе и Востоке – цель, которая в целом была достигнута.

Помимо этого, акты II Вселенского Собора интересны теми славословиями, которые его Отцы высказывали в адрес императора («Благочестивейшему императору Феодосию»), подчеркивая роль царя в преодолении смуты и установлении истинной веры. «В начале нашего послания к твоему благочестию, – писали епископы, – благодарим Бога, который ознаменовал твое благочестивое царствование общим миром Церквей и утверждением истинной веры; и, воздавая Богу должное благодарение, нужным считаем довести твоему благочестию о том, что происходило на Святом Соборе. Собравшись по твоему распоряжению в Константинополе, мы, во-первых, возобновили взаимное согласие между собой; потом изрекли краткие определения, в которых утвердили веру отцов, собиравшихся в Никее, и осудили возникшие против них ереси; кроме того, постановили точные правила о благоустройстве Церкви. Все это мы прилагаем к настоящему посланию. Итак, просим твое благочестие – утвердить постановления Собора, дабы, как ты почтил Церковь своим посланием, которым созывал нас, так ты же, своим утверждением, положил и конец нашим совещаниям»[589].

Эти фразы не нуждаются в комментариях – очевидно, что Отцы Собора все заслуги по возобновлению церковного мира и восстановлению общения связывали исключительно с именем св. Феодосия Великого. Мало того, они надеялись, что и в дальнейшем он своим утверждением постановлений Собора, то есть приданием им силы государственного закона, не позволит разрушить церковное единство Римской империи. Если кто-то из исследователей ищет время возникновения так называемого «византийского цезаропапизма», то далеко ходить не надо – перед нами хрестоматийный и блестящий пример того, как Церковь без обиняков признает императора своим главой.

19 июля император подписал акты Собора, а 30 июля приказал «передать немедленно все церкви епископам, исповедующим одно величие и силу Отца, Сына и Святого Духа, одну славу и одну честь, и состоящим в общении с Нектарием в Константинопольской Церкви, в Египте с Тимофеем Александрийским, на Востоке с Пелагием Лаодикийским и Диодором Тарсийским, в проконсульской Асии и Асийском диэцезе с Амфилохием Иконийским и Оптимом Антиохийским, в диэцезе Понта с Элладием Каппадокийским, Отрием Мелитинским и Григорием Нисским, в Мисии и Скифии с Терентием епископом Томским и Мартирием Маркианопольским. Всех, кто не вступит в общение с названными епископами, как явных еретиков, изгонять из церквей».

Как замечают исследователи, здесь чувствуется разительная перемена в сравнении с эдиктом 380 г., где, в угоду папистическим тенденциям Рима и Александрии, вселенскими центрами общения объявлялись епископы этих двух городов. Здесь же папа Дамас даже не упомянут – весьма симптоматично! [590]

Понятно, что Римский папа и св. Амвросий были крайне недовольны тем, что Вселенский Собор прошел без участия западных епископов и легатов понтифика. Святитель даже направил императору письмо с протестом, но оно осталось без ответа. Тогда, в пику II Вселенскому Собору, в 382 г. в Аквилее был собран Собор из одних западных епископов, где обсуждались вопросы Восточной Церкви. Но и он не изменил мнения царя о месте Римского епископа в управлении Церковью – очевидно, при всем уважении к священству для царя вопрос о главе церковного управления не стоял: им мог быть и есть только сам император.

Тогда западные епископы во главе со св. Амвросием написали императору письмо, в котором резко выговаривали за «ошибки», которые тот допустил. Римский папа уже не вспоминал, что еще недавно сам отверг Максима Киника, и теперь откровенно заявил, что тот принят в общение Римской церковью. Он потребовал освободить Нектария от Константинопольской кафедры и весьма сомневался в православии Тимофея Александрийского. Относительно канонов и Символа в новой редакции западные епископы не были склонны высказывать догматические возражения, но тут же заявили, что рассмотрение их без участия Западной церкви совершенно невозможно, что это – прямой путь к разрыву отношений с Востоком.

Они в принципе готовы даже принять их, но при одном условии – чтобы был созван новый Собор, «настоящий Вселенский», и не где-нибудь, а обязательно в Риме: «Наша просьба о созвании Собора в Риме для обсуждения восточных дел не есть что-то новое и неожиданное для Востока», – обосновывали они свои требования. А для примера они вспомнили Соборы, где рассматривались дела св. Афанасия Великого[591].

Конечно, св. Феодосия не могло удовлетворить такое письмо, но ввиду того, что на Западе царствовал Грациан, именем которого прямо или косвенно прикрывались авторы этого послания и который мог бы обидеться на резкий ответ, он решил поступить иначе. Его приказом в 382 г. все восточные епископы, за исключением египетских архиереев, были вновь собраны в Константинополе, вследствие чего II Вселенский Собор получал как-бы некоторое продолжение.

В первую очередь император повелел всем арианам, македонианам и евномианам, которые также были приглашены на Собор, дать обоснование своей вере на основе учения Святых Отцов. Когда еретики передали ему свои списки, он легко и наглядно продемонстрировал им их разночтения и вольности в толковании Св. Писания, после чего разорвал приготовленные ими бумаги и выгнал из зала заседаний[592]. Правда, иногда полагают, будто эта история имела место на Соборе 383 г., также собранном св. Феодосием Великим в Константинополе, но «Деяния» относят этот эпизод все же к 382 г.

Этим нехитрым ходом император решил одновременно две задачи: еще раз дал наглядное доказательство Западу и Риму, в частности, в православии Востока, открыто порвавшего с арианами и македонианами, и, во-вторых, окончательно поставил арианство вне закона. После этого по инициативе императора восточные епископы подготовили пространное письмо Римскому папе, в котором много благодарили того за теплоту и участие в деле утверждения истинной веры. Но решительно отказывались выехать к нему на Собор в Рим, поскольку, как писали они, такое путешествие должно быть согласовано с их епархиями, да и вообще чрезвычайно трудно из-за дальности дороги.

Вместо этого они предлагали принять послов «восточных» архиереев – епископов Кириака, Евсевия и Прискиона, которые могли бы засвидетельствовать папе их братскую любовь и единоверие. Восточные епископы также изъявили готовность передать папе документы Константинопольского собора, чтобы он мог ознакомиться с ними. Этот момент также весьма важен: в будущем папы не раз будут заявлять, что соборные постановления имеют силу исключительно после их утверждения понтификом, но, как видим, II Вселенский Собор, равно как и Никейский, такой практики не знал.

Впрочем, на этом мнимая теплота и некоторая угодливость в адрес папы заканчивается: восточные епископы совершенно искренне недоумевают, почему Рим так беспокоят каноны, принятые в Константинополе в 381 г.? На основании чего папа так легковесно утверждает о неканоничности поставления Нектария на епископскую кафедру? Куда же каноничнее: он был избран в присутствии императора, на Соборе, по одобрению всего народа?! О Максиме «восточные» вообще не упоминают, отчетливо давая понять «западным» собратьям, что не намерены терпеть их вмешательства во внутренние дела восточных кафедр. Как бы в пику Риму новый Собор принимает еще два канона, которые обыкновенно, спустя многие годы, приписывают Собору 381 г. (5‑е и 6‑е правила) [593]. Это была решительная победа св. Феодосия «по всем фронтам». Неудивительно, что его авторитет в Церкви после этого вырос чрезвычайно.

Завершая повествование о деятельности святого царя против еретиков, следует сделать оговорку о том, что весь комплекс его государственных мероприятий, за которыми следовала уголовная ответственность в случае отступления от истинной веры, вовсе не были так «кровожадны», как это могло бы показаться. Да, еретиков изгоняли с кафедр и запрещали миссионерство, но у них никто не отнимал неприкосновенность личного убеждения – за это никого не наказывали. Все строгости имели своей целью, главным образом, не допустить еретиков к общественным постам, где они могли бы нанести большой вред, и это едва ли может быть квалифицировано как «гонения». Кроме того, строгости римского закона нередко таяли перед не очень тщательным исполнением на местах распоряжений императора. Римская администрация уже была далеко не той, что раньше, и контроль над ней был заметно ослаблен. Император же, постоянно воюющий то на Востоке, то на Западе, был не в состоянии добиться адекватного исполнения государственных законов[594].

Параллельно борьбе за чистоту Православия св. Феодосий начал решительную борьбу с язычеством, солидаризируясь с политикой Грациана на этот счет в западных провинциях. Как уже указывалось выше, предыдущие правители Рима не желали, как правило, существенно ограничивать права язычников; исключение составляли лишь наиболее одиозные культы, приверженцев которых ждали суровые наказания. Еще во времена Валентиниана II в Риме, например, насчитывалось 152 языческих храма и 183 молельни, посвященных разным «богам». В самой армии были почти сплошь язычники, как и в государственном управлении, и в сенате. Конечно, на Востоке также присутствовали приверженцы древних культов, но, по-видимому, Запад даже преобладал по численности язычников на душу населения. Как и Грациан, св. Феодосий коренным образом поменял государственную политику в религиозной области. Он предпринял решительные действия для искоренения язычества.

Надо полагать, эти шаги св. Феодосия были вызваны не только его личными религиозными пристрастиями. В условиях политической и военной нестабильности Римской империи любая религиозная группа, имевшая многочисленных представителей, в целях защиты своей веры систематически активно включалась в дворцовые интриги, надеясь поставить на императорский престол собственного питомца. Уже, как мы видели, Юлиан-Отступник мог считаться в известной степени жертвой языческой партии, на короткое время праздновавшей победу. Позднее почти любой узурпатор надеялся на поддержку язычников, например Магненций и Максим. Уже в ходе своего царствования св. Феодосий был вынужден считаться с тем, что за спинами Арбогаста и Евгения стояли язычники Запада. Рим всегда жил в условиях относительной веротерпимости и «длинной скамейки» пантеона, но единоверие, следование неким государственным канонам считалось обязательным. Поэтому Грациан и св. Феодосий лишь восстанавливали ту практику, которая не казалась Риму чужой.

Впрочем, первые указы императора были направлены не против язычников, а против христиан, принимавших участие в языческих культах. «Неприлично, – говорилось в эдикте императора от 381 г., – чтобы забота о храмах и религиозных торжествах (языческих) была предоставлена тем людям, которые исповедуют истинную и божественную религию; не должно возлагать на себя таких дел, хотя бы они не были запрещены законом». Вслед за этим (в том же 381 г.) были изданы указы против отступников от христианской веры, а таких насчитывалось довольно много. В частности, история сохранила нам имя некоего Феста, правителя Сирии, проконсула Азии, который оставил христианство и вернулся к языческому культу. Теперь же законом было постановлено, что отступники не могут распоряжаться своим имуществом по духовным завещаниям. В 383 г. этого же права лишились и оглашенные, вновь обратившиеся в язычество, с той разницей, что они могли завещать имущество братьям и детям. И в соответствии с этим же законом отступники лишились права даже получать имущество по наследству[595].

Только в 391 г. император обратил силу закона непосредственно против язычников, издав указ, по которому всем подданным Римского государства запрещалось входить в храмы и приносить жертвы идолам: «Никто да не осквернится жертвоприношением, не умерщвляет невинных животных, не входит в капища, не защищает кумиров, создаваемых рукой человека, под страхом быть виновным пред законом Божеским и человеческим».

Другими законами, принятыми вскоре после этого, подвергались строгим наказаниям лица, гадавшие о будущем на внутренностях животных, и маги. В соответствии с эдиктами императора правители провинций, посещавшие капища, подвергались денежному штрафу в размере 15 фунтов золота, и даже чиновники подлежали наказанию, если они не пытались препятствовать предосудительным действиям своих начальников. Наконец, в 392 г. святой император издал закон, которым категорически запрещал приносить языческие жертвы под угрозой смертной казни, а любое иное совершение обряда – под угрозой конфискации дома и земли.

Правоведы и историки много спорят, предписывал ли св. Феодосий повсеместно разрушать языческие храмы? Скорее всего, такого закона издано не было, но, очевидно, император не запрещал эту инициативу, если она имела место со стороны епископата и начальников провинций. Кстати сказать, эта мера носила не только религиозный мотив, но и военный: нередко язычники, застигнутые во время отправления культа, устраивали настоящие бои с имперскими войсками, используя свои храмы как крепости[596].

Один такой эпизод был связан с разрушением храма Бахуса и Сераписа в Египте. Епископ Александрии Феофил (384—412), с которым мы вскоре столкнемся еще не раз, попросил разрешения императора снести первый из двух названных храмов по причине его крайней ветхости. После этого язычники закрылись во втором храме, периодически делая из него вылазки и предавая попавших в их руки христиан страшным мучениям: им ломали руки, распинали, бросали в выгребную яму. Но св. Феодосий не разрешил казнить убийц, ограничившись только разборкой храма Сераписа. Языческие идолы были вынесены прочь, а из разбитой головы Сераписа, к ужасу язычников, выбежала стайка крыс. После этого язычники массами стали переходить в христианство, включая самих жрецов, среди которых держалось древнее предание, будто их вера закончится, как только восторжествует религия Креста[597].

После того как св. Феодосий стал практически единовластным владыкой Римской империи, его взор устремился на Запад, где, несмотря на все старания Грациана и Валентиниана Младшего, язычество до сих пор имело крепкие позиции. Император приказал изменить календарь, приказав считать все дни года обыкновенными. Исключение составили 125 дней, которые могли отмечаться язычниками совместно с христианами, в частности, дни рождения императоров и основание столиц государства.

Но самый сильный удар был нанесен по язычеству, когда император повелел вынести из курии алтарь и статую Победы. Эти символы старой веры уже испытали на себе все превратности судьбы: они были вынесены при св. Константине Великом, возвращены при Отступнике, вновь удалены из сената при Грациане, и опять восстановлены на старом месте при узурпаторе Максиме. Когда сенат обратился к Валентиниану II Младшему с просьбой вернуть статую на место, тот по совету св. Амвросия обратился за советом к своему старшему сотоварищу, который, конечно, не поддержал язычников. Теперь же св. Феодосий Великий поставил вопрос ребром, письменно задав вопрос сенаторам: «С кем вы? Почтение Юпитеру или почтение Христу должно быть государственной религией?» И хотя среди членов сената было много язычников, большинством голосов старая вера была отвергнута во имя веры во Христа.

А после победы над Евгением, который в короткое свое царствование опирался на язычников, св. Феодосий вообще запретил отпускать из государственной казны деньги на публичные жертвоприношения. Сенаторы тут же напомнили ему, что в этом случае исчезает сам смысл жертвоприношения, поскольку оно не будет совершаться от имени всего народа, но император был неумолим. Царь был уверен, что одной этой меры вполне достаточно для того, чтобы через одно-два десятилетия от язычества на Западе ничего не осталось. Так оно и получилось: еще воскурялся фимиам над языческими храмами, но само язычество перестало быть народной религией, и его век вскоре заканчивается[598].

В 391 г. издается знаменитый Миланский эдикт, в соответствии с которым все языческие жертвоприношения объявлены преступлениями против императора, за которое полагались конфискация имущества и крупные денежные штрафы (об этом писалось ранее). В 392 г. были усилены меры наказания для гадателей; помимо прочего, закон предусматривал крупные штрафы для нерадивых чиновников, плохо исполнявших веление царя по борьбе с остатками язычества. В 393 г. были окончательно отменены Олимпийские игры, а статуя Зевса Олимпийского – знаменитое творение Фидия, перевезена в Константинополь[599].

Но подорванное в корне язычество, лишенное государственной поддержки и последних сторонников, еще долго тенью старой славы напоминало о себе. Направляясь к могилам мучеников и чудесным базиликам, христиане были вынуждены проходить мимо старых храмов, где еще в V в. служили специально назначенные жрецы (sacerdotes). В городских кварталах Рима еще стояли капеллы Лар (Lares compitales), а христианский поэт Пруденций печалился о том, что Вечный город знает не одного Бога, а тысячи. Блаженный Иероним также негодовал на римлян, ставивших свечи и фонари перед древними богами-покровителями и утверждавших, что это делается только для охранения их домов.

Тот факт, что раз за разом император повторял свои эдикты об уничтожении язычества – лучшее свидетельство того, что на самом деле никакого нетерпения к ним со стороны верховной власти не было. При всей строгости римского закона практика отношения к язычникам была сверхтолерантна[600]. По крайней мере, эдикты против язычников появляются в середине V в., что показывает еще и то, что никакой необходимости в острых административных мерах по отношению к язычникам со стороны власти уже не требовалось. Язычество медленно, но верно умирало.

Веротерпимость св. Феодосия вполне характеризует и история с синагогами на Востоке. В 388 г. начальник одной из отдаленных провинций Востока доложил императору, что христиане, возмущенные иудеями и гностиками, чинившими им препятствия в отправлении богослужений, разрушили одну иудейскую синагогу. Докладывалось также, что вроде бы к этому преступлению были причастны местный епископ и монахи. Вспыльчивый император тут же приказал наказать монахов, а епископа обязал восстановить синагогу на средства Церкви. Лишь благодаря вмешательству св. Амвросия Медиоланского, в очередной раз продемонстрировавшего свое влияние на царя, приказ был отменен[601].

Напротив, духовенство во время правления святого царя достигло невиданного ранее положения и общественного уважения. Он запретил рассматривать в гражданских судах дела с участием клириков, опасаясь унизить их статус, и постоянно испрашивал советов от св. Амвросия Медиоланского и других епископов, наглядно демонстрируя, кому он доверяет судьбу государства. Христианские начала при нем постепенно проникают в содержание римского законодательства, которое становится естественной базой для становления и развития церковного, канонического права. Например, император запретил браки между двоюродными братьями и сестрами, племянницами и дядями, предавал казням любителей противоестественных пороков и, во избежание соблазнов, не разрешал рукополагать женщину в диаконисы до достижения возраста 60 лет[602].

Святой Феодосий, справедливо названный Великим, не прожил и 50 лет и умер на пике своей славы, едва вступив в наиболее плодотворный для мужчины и государя возраст. Он расставался с жизнью с чувством выполненного долга, сделав все, зависящее от него, и как император, и как глава Вселенской Церкви. Вместо развалин Римской государственности, которые достались ему в начале царствования, он оставил после себя восстановленную Империю; преодолев раскол, воссоздал единство Церкви, а вместо разномыслия помог сотворить и дал силу государственного закона истинному чуду – Символу Веры, до сих пор являющемуся главным критерием для определения православия любого христианина.

Далеко не все самодержцы Европы и Византии могли бы похвастаться такими успехами, и еще меньшее число из них сохранили необыкновенный запас любви, веры, честности и преданности Богу и отечеству, какие демонстрировал святой император во все дни своей жизни. И не будет преувеличением, если, подытоживая, заметим, что о личности святого Феодосия Великого все можно сказать одним словом, некогда действительно произнесенным св. Амвросием Медиоланским: «Любил я этого мужа…»

VII. Императоры Аркадий (394—408) и св. Гонорий (395—423)

Спасши Римскую империю от развала, фактически отвоевав ее у готов, св. Феодосий Великий все же не смог решить главной задачи – восстановления того привычного портрета Римского государства, который она имела в предыдущие века. Да, внешне Империя являлась все еще единым целым, но лишь потому, что никто из врагов и не пытался создать на захваченных или фактически оккупированных территориях свой политический союз. Она не распалась, поскольку это было тогда еще физически невозможно, исходя из специфики политических понятий того времени и уровня сознания варваров. Для римских граждан Империя представляла собой всю Вселенную, окруженную небольшими государствами цивилизованных варваров, к которым римский надменный ум без сомнения относил даже могучую Персию с ее древней историей. И к IV в. почти все они были либо захвачены Римом, либо находились под римским протекторатом; вокруг его границ оставались лишь кочующие племена и орды варваров, не обладающих никакой государственностью.

Поэтому провинции, захваченные готами, продолжали оставаться под властью римской администрации, хотя бы сам император и не имел никакой практической возможности управлять ими. Их вожди, хотя и присягали василевсу и даже нередко получали высокие и почетные римские титулы, составлявшие ранее исключительную прерогативу римской аристократии, но в действительности действовали, руководствуясь своими довольно обыденными желаниями пограбить и явить примеры воинской доблести. Они могли в некоторых случаях защитить захваченную территорию от других варваров, в иных – соединиться с ними и заселить без всяких разрешений другие римские земли, а когда и просто возвратиться в родные края, откуда ранее пришли. Власть императора держалась на личной договоренности с вождями варваров и основывалась на его личном авторитете, если, конечно, царь не имел возможности наказать их за нарушение прежде заключенных соглашений.

Но это было характерно только до тех пор, пока не появился народ, у которого постепенно проснулся политический инстинкт – готы. В отличие от прочих захватчиков они были очень многочисленны и активны: со времени начала правления св. Феодосия Великого готы захватили важнейшие посты в армии и уже не удовлетворялись обычной судьбой варварских племен. В скором времени они создадут собственное государство – об этом рассказ впереди. Вслед за ними аналогичную попытку предприняли вандалы, захватившие Северную Африку и подчинившие ее народы своему государю.

В провинциях, где римская культура и ее носители находились в явном меньшинстве, сепаратистские попытки обосновать собственное государство также могли на время увенчаться успехом. Характерный пример в этом отношении представляет Британия, которая при Грациане выдвинула фигуру узурпатора Максима, а при св. Гонории, как мы увидим вскоре, – Константина. Правда, сами узурпаторы, плоть от плоти римского политического сознания, все же думали не об отдельном государстве – они пытались использовать взбунтовавшуюся территорию как плацдарм для завоевания власти во всей Римской империи. Но, как представляется, британцы не вполне разделяли их намерений, по крайней мере при Константине.      Не лучше обстояли дела и с правителями «проримских» провинций – римскими чиновниками. Конечно, они назначались императором (хотя бы и формально им, а на самом деле по деятельной протекции ближнего окружения), но при желании могли полностью игнорировать его власть. Отдельные фавориты и всесильные провинциальные префекты произвольно выбирали, какие приказы верховной власти являются значимыми для них, а какие нет, явно не считая их обязательными для себя. Да, их можно было отставить от должности и даже судить за самоволие, но на практике это было сделать довольно трудно в связи с удаленностью некоторых территорий, шаткостью властных институтов, недостатком военных сил у царя, и – главное – печальным осознанием того факта, что следующий за ним правитель может действовать еще более решительно.

Можно смело сказать, что причина сохранения целостности имперского тела заключалась в том простом объяснении, что правители провинций или считали нецелесообразным выделяться в качестве самостоятельных государств, или не представляли для себя такой возможности. В силу однородности римской культуры, носителями которой помимо римлян, являлись представители многих других этнических групп, сепаратистские настроения того или иного чиновника едва ли имели шансы найти нужный отклик у жителей этой территории. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что в случае выделения территорий из Империи в качестве самостоятельных государств последние автоматически оказывались в культурной, правовой, политической и – главное – экономической изоляции, что неизбежно (это был лишь вопрос времени) предрекало бы их крах. Тем не менее сепаратистские процессы не затухали и были особенно активны в период политической анархии.

И вот в этом коловороте событий, где центростремительные силы ежеминутно схлестывались с центробежными, где-то на недосягаемой высоте возвышалась фигура царя, служащая единственным зримым проявлением политического единства Римского государства. Символ Империи, он нередко был вынужден бессильно взирать на этот мелькающий калейдоскоп перемен и зачастую не имел никакой возможности предотвратить их.

Не стал исключением и св. Феодосий Великий. Что удалось ему – так это удержать в своих руках личную власть над готскими вождями, чем он обеспечил хотя бы относительную внутреннюю безопасность Римской империи и возможность пусть слабого, но управления государством. В силу объективных причин он даже не пытался выселить готов с захваченных ими территорий, тем более что на их смену (и эту перспективу реально продемонстрируют скорейшие события) пришли бы иные, возможно, более могучие и дерзкие варвары. Как личность сильная и самостоятельная, он сумел приблизить к себе не менее сильные фигуры соратников и союзников, не опасаясь измены с их стороны, что все же иногда случалось (вспомним хотя бы случай с Арбогастом).

Но с его смертью ситуация кардинально изменилась. В последующем изложении царствования императоров Аркадия и св. Гонория мы редко будем сталкиваться с упоминанием их имен в активном наклонении. Может даже показаться, что новые цари Рима выступали, скорее, в роли пассивных наблюдателей того, что творится вокруг. Однако на самом деле это обманчивое впечатление. Ни один самый гениальный, мужественный и волевой император Рима прошлых и будущих столетий не смог бы в эти годы противиться промыслительному движению Истории, поставившей задачу познакомить варваров с политической, правовой и цивилизационной культурой Рима. И надо отдать должное царям: при всех политических метаморфозах, в ситуации, когда только ленивый не претендовал на престолы Западного или Восточного императоров, они сумели удержать управление в своих руках. А также обеспечить преемственность власти и, за небольшими исключениями, целостность Священной Римской империи.

Сделать это было совсем непросто, учитывая разницу интересов обоих дворов – прямое следствие становящейся все более очевидной разности судеб Запада и Востока, и едва ли не полную зависимость воли молодых императоров от всесильных фаворитов. Две части одной Империи все более изолировались друг от друга, так что в условиях больших расстояний, отсутствия коммуникаций и постоянного ведения военных действий даже узнать о том, что в действительности творится в провинциях, было крайне сложно. Цари и двор получали информацию либо от случайных лиц, побывавших на другом конце Империи, либо от купцов, которые, как всегда, привирали для своей пользы[603].

Взаимное отчуждение проявлялось все более рельефно. В политическом отношении Западная и Восточная части Священной Римской империи существовали почти что обособленно, но еще более расходились доминирующие в них культурные типы. В то время на Западе греческий язык, некогда отличительный признак аристократизма и интеллекта, почти совершенно исчез. А на Востоке латинский язык все более отходил на задний план, хотя еще несколько столетий будет считаться официальным языком Византии. Зато процесс эллинизации Востока, никогда, собственно говоря, и не прекращавшийся, в эти и последующие годы примет масштабные черты. Характерно, что в Константинопольском университете преподавателей греческого языка было больше, чем профессоров латинского[604].

Однако оба царя сохранили церковную политику своего отца – фактор, безусловно способствующий сохранению (пока еще) единства государства: едва ли Римская империя перенесла бы новый церковный раскол в тех условиях, в которых ей предстояло начинать жить в IV в. Напротив, твердое следование царей Никейскому и Константинопольскому Соборам позволило сохранить единство Церкви.

В свою очередь Церковь выступила якорем спасения для гибнущей Римской государственности и ее величайшей культуры, а также обеспечила возможность межкультурного и политического общения между Западом и Востоком еще на многие столетия. В последующих событиях практически уже не видно попыток восстановить арианство, хотя, безусловно, ариане еще во множестве проживали в Империи – достаточно напомнить хотя бы о готах. Для них, в частности, арианство все еще было разрешено, хотя само по себе медленно и верно сходит со сцены.

Конечно, и Аркадий, и св. Гонорий заметно уступали своему царственному отцу в характере и политических дарованиях. Можно ли считать это виной самих царей? – вопрос, конечно, риторический. Они не стали новыми «феодосиями» и «константинами», но по-своему делали все для того, чтобы бурлящая, атакуемая со всех сторон варварами Римская государственность не распалась окончательно и восстановилась во всем блеске своей славы при их ближайших преемниках.

Глава 1. Аркадий, император Востока

«Гений Рима, – писал Э. Гиббон, – умер вместе с Феодосием, который был последним из преемников Августа и Константина, появлявшихся на полях брани во главе своих армий, и власть которого была всеми признана на всем пространстве Империи»[605]. Действительно, старая эпоха безвозвратно уходила, унося с собой незабываемый аромат древней римской культуры. Наступало время новой цивилизации, утреннюю зарю которой провозгласили события времен детей св. Феодосия Великого.

Внешне приход сыновей святого императора к власти не отличался от уже знакомых сценариев: их горячо признало войско и весь народ; были принесены соответствующие клятвы верности сенаторами и лицами остальных сословий, духовенством и судьями. Но имелась существенная разница между Римской империей времен Диоклетиана и государством, где правили дети св. Феодосия Великого. Вплоть до 395 г. разделение верховной власти никак не связывалось с делением Империи на две или более частей. Напротив, она всегда понималась как единое и неделимое государство.

Внешним выражением этого единства служило обозначение летоисчисления именами двух консулов, один из которых назначался в Риме, а второй – в Константинополе. Выражением внутреннего политического единства государства являлись правовые акты императоров, которые публиковались о двух и более именах независимо от того, исходили они от Западного государя или от Восточного василевса. Кроме того, фигура св. Феодосия Великого была столь монументальна, что западный двор и состояние провинций, находившихся под властью Валентиниана II Младшего, почти полностью зависели от него.

Теперь же интересы обоих дворов постепенно начали расходиться, для чего имелись объективные причины. Святой император по-своему решил готский вопрос на Востоке, сделав варваров союзниками и открыв им самый широкий доступ к государственным должностям. Но на относительно спокойном от варварских набегов Западе эта проблема была менее актуальна; там по-прежнему довлела прирожденная римская аристократия, крайне обеспокоенная тем, что после победы над Евгением готам была открыта дорога в их ряды. Даже в тех случаях, когда варвары оказывались полезными, их судьба была предрешена, как история любого политического временщика.

Кроме того, военные силы Империи были явно истощены и не имели возможности равномерно обеспечить безопасность границ, а кочующие то там, то здесь варвары мало задавались вопросом об интересах Рима, решая, какая очередная провинция (западная или восточная) станет очередным объектом их алчного поиска добычи. Поэтому уже через короткое время оба двора начинают заботиться о своих провинциях, исподволь подстраивая свою местную политику под вполне понятный и объяснимый принцип: «Сегодня умри ты, а завтра – я».

Зависеть от настроений другого двора на противоположном конце Вселенной не хотелось ни прирожденной римской аристократии на Западе, ни новой политической элите на Востоке. Каждая из сторон единого римского мира по-своему оценивала степень опасности варварского вторжения и, естественно, предлагала качественно разные, порой противоположные методы решения «готского вопроса». Принимать консолидированное решение, как это было раньше, стало уже едва ли возможно. После смерти св. Феодосия Великого это обстоятельство открылось во всей полноте, и, начиная с 395 г., оба августа становятся почти совершенно независимыми друг от друга в пределах своих территорий, а единство в политике начинает всецело зависеть от доброго согласия (или несогласия) обоих дворов[606].

Аркадий, унаследовавший от отца восточные провинции, достиг к тому времени 18‑летнего возраста. Чрезвычайно показательно, что покойный император, сам уроженец западных провинций, отдал восточные земли старшему сыну, тем самым подчеркнув приоритетное значение Востока для всей Священной Римской империи в целом[607].

Сам Аркадий родился в Испании еще в ту пору, когда его отец был частным человеком, но получил образование (блестящее, кстати сказать) уже в Константинополе. Внешне Аркадий мало напоминал св. Феодосия: он был небольшого роста, сухощавый и слабо развитый физически. Императора упрекали в вялости души и даже находили в нем робость характера, что, пожалуй, является явным преувеличением. Аркадий был чрезвычайно благочестив и много времени уделял Церкви, многократно отправляясь на поклонение мощам святых. С ним связывают перенесение мощей св. Самуила в Константинопольскую церковь Св. Фомы. Больше всего на свете он боялся оскорбить Церковь или вступить с ней в раскол, проявляя завидную щепетильность в церковных делах[608]. Его учителями были известный ритор Фемистий и диакон св. Арсений, позднее удалившийся в пустынь и прославленный Церковью[609].

Как и его отец, Аркадий был ортодоксальным христианином и ненавистником язычества. Уже в 394 г. от его имени был издан указ о запрещении языческих богослужений. В 397 г. по его повелению материал разрушенных языческих храмов Сирии направили на строительство мостов, дорог, водопровода и городских стен. А в 399 г. последовал указ о том, чтобы разрушить все языческие капища[610].

Из наследства отца Аркадию достались Фракия, Малая Азия, Сирия, Египет, Нижний Дунай. Иллирийская префектура была разделена между братьями; провинции Норик, Паннония и Далмация по-прежнему входили в состав Западной империи, но Дакийский и Македонский округа были присоединены к Восточной империи.

Заботясь о будущем старшего сына, св. Феодосий заранее поставил опекуном Аркадия Руфина, префекта претории, уроженца города Элузы в провинции Новемпопулана, что в Южной Галлии. Как говорят, это был чрезвычайно деятельный человек с большим самосознанием, представительной наружности и громадным состоянием. Не раз выручая св. Феодосия Старшего, оказывая ему бесценные услуги, он тем не менее никогда не забывал ни о личном интересе, ни об обидах, нанесенных ему. Всякий человек, хоть раз перешедший ему дорогу, был обречен. Правда, сильная фигура святого императора не позволяла раскрыться худшим качествам души Руфина, но при совсем еще юном Аркадии последние преграды на пути замыслов опекуна пали.

Двор содрогнулся под его неограниченной властью: открытая продажа должностей, взятки, вымогательство и т.п. стали преобладающим явлением в годы его опекунства. При этом Руфин оставался искренне верующим христианином и нежно любящим отцом. Неподалеку от Халкидона, в местечке «Дуб», он построил великолепную виллу и рядом величественную церковь во имя святых апостолов Петра и Павла, где множество монахов ежедневно совершали службы. При освящении храма присутствовали едва ли не все восточные епископы, и сам Руфин именно тогда принял таинство крещения. Уже давно являясь обеспеченным человеком, опекун Аркадия продолжал приумножать свое богатство, втайне надеясь выдать свою единственную дочь за Аркадия, и потому готовил ей соответствующее приданное[611].

Он был столь же корыстолюбив, как и властен, что создавало ему массу врагов в придворных кругах. Первым из них после Стилихона (опекуна Западного императора св. Гонория, о котором речь пойдет ниже) являлся некто евнух Евтропий, еще в детстве проданный в рабство на Востоке, но попавший в Константинополь и сумевший при св. Феодосии добиться высокой должности препозита царской опочивальни. Второй фаворит ничем не отличался к лучшему от Руфина, когда речь шла о применении власти и способах обогащения. «Они оба грабили все, полагая могущество в богатстве. Ни у кого не было ничего собственного, если это не было им угодно. Все дела судебные вершили они. Многочисленная толпа людей бегала и узнавала, нет ли у кого поместья плодоносного и богатого»[612].

Руфин, Стилихон и Евтропий замечательно характеризовали собой состояние имперской элиты. Надо сказать, к тому времени римская аристократия уже не была столь монолитна, как прежде. После первого отражения готской угрозы, еще при св. Феодосии, в Империи возникло три политических партии, качественно разнящихся между собой. Первая партия («германская»), во главе которой стоял известный военачальник Гайна, сгруппировала вокруг себя готов и тех римлян, которые разделяли политические взгляды св. Феодосия. Сильной стороной этой партии являлись ее многочисленность и наличие сильных лидеров (Гайна и Стилихон); слабой – то, что в массе своей готы были арианами, и это отторгало их от остального населения Римской империи.

Вторая партия, сформированная евнухом Евтропием, состояла из пришлых малородовитых, но удачливых сановников, волей судьбы вознесшихся над всеми. Готы им были так же малопривлекательны, как и прирожденные аристократы, брезгливо сторонившиеся евнухов и вчерашних слуг. Они искренне считали себя достойными своих высоких должностей, презирая потомков Сципионов и Туллиев, не сумевших сохранить свои богатство и влияние. Как им казалось, расцвет Римской империи возможен только при условии, что их, как «деловых людей», пустят во власть и позволят по-своему управлять государством на «новый» манер. Очевидно, эта партия была относительно немногочисленная, к тому же ее раздирали внутренние разногласия и обычная неразборчивость в средствах достижения собственных целей, когда во имя личного блага легко отдавались на заклание вчерашние сторонники и союзники. Все же, с учетом статуса членов этой партии и их могущества, она имела серьезное влияние на дела в Империи.

Наконец, третья партия включала в себя традиционную римскую аристократию, крайне недовольную тем, что почти все важнейшие должности заняты варварами и евнухами. В этой партии не было ярких представителей власти, но, как ни странно, вскоре она будет иметь наибольшое влияние при дворе обоих императоров, умело используя вражду своих врагов друг с другом[613].

Общеизвестно, что во все времена политические партии особенно не церемонятся в выборе способов, в случае необходимости легко меняя союзников. Но едва ли римляне прежних веков могли предположить, что теперь дело дойдет до того, чтобы новые партии не гнушались привлекать на свою сторону и использовать в собственных целях варваров – главным образом, гуннов и готов, создавая нужный для себя портрет внутреннего положения дел в государстве. Тот же самый Руфин небезосновательно был подозреваем в тайных сношениях с готами, которых периодически подкупал для нападения на отдельные провинции. Неурядицы, вызванные этими событиями, он умело использовал для борьбы с политическими врагами и укрепления собственного авторитета.

В день смерти святого императора гонг прозвучал для всех заинтересованных лиц. Поскольку понятия о преемственности власти были своеобразными и неустойчивыми, особенно у язычников по происхождению, все партии начали строить самостоятельные комбинации по приходу к власти. Казалось, наибольшие шансы уже изначально имел Руфин, находившийся неотлучно рядом с юным императором и полностью контролировавший его волю и поступки. Имея взрослую дочь, он решил женить Аркадия на ней, после чего, понятно, его статус поднялся бы на невероятную высоту.

Но на пути честолюбца встал Евтропий: воспользовавшись временным отсутствием Руфина (тот на время выехал в Антиохию), евнух показал царю портрет некой девицы Евдоксии, дочери франкского военачальника Баутона, который когда-то вместе со св. Феодосием воевал с готами[614]. Отец девушки к тому времени уже давно умер, а она проживала в Константинополе в довольно стесненных условиях. Евдоксия так понравилась Аркадию, что он немедленно решил жениться на ней, и когда Руфин вернулся в столицу (27 апреля 395 г.), ему пришлось только присутствовать на торжественном бракосочетании Аркадия и Евдоксии.

Императорам не довелось насладиться первыми мирными годами. Дворец кишел придворной челядью, откровенно сводящей счеты друг с другом и стремящейся к власти; а к внешним границам Римского государства непрерывными колоннами надвигались многочисленные враги. Пользуясь тем, что св. Феодосий увел легионы на войну с Арбогастом и Евгением, уже в 395 г. гунны проникли в Сирию и осадили Антиохию. Конечно, Аркадий мог попросить войска у св. Гонория, но, во-первых, готы во главе со своим королем Аларихом (382—410), которого прозвали «Балтом» («Смелым»), воевавшие с узурпаторами, потребовали жалованья за свои услуги и под этим предлогом грабили Мезию, Македонию и Фракию. Таким образом, для самого св. Гонория возникли серьезные проблемы, которые он мог решить только путем применения военной силы. Во-вторых, между братьями (вернее, их окружением) возникли серьезные противоречия из-за Восточной Иллирии.

При распределении провинций между сыновьями св. Феодосий выделил Восточную Иллирию из-под юрисдикции Западной империи и подчинил ее Аркадию. Святой Гонорий (вернее, его опекуны и советники) увидел в этом умаление чести Западного императора и предпринял встречные меры. Когда из Константинополя было отправлено довольно резкое требование о возврате с Запада отрядов, направленных св. Феодосием для военных действий на Дунае, Стилихон от имени св. Гонория ответил, что сам приедет в Константинополь, когда это позволят ему обстоятельства, и даст отчет Аркадию в военных и денежных делах. Дошло до того, что законом Восточной империи была ограничена торговля (!) между двумя половинами одного государства. Кажется, такого Рим еще не знал.

Тогда Руфин поехал в ставку Алариха и договорился с ним, чтобы готы, имевшие желание пограбить восточные провинции, поискали более удобные места для стоянок на Западе. Представить себе такое еще недавно было совершенно невозможно: высший римский сановник договаривался с варварами, чтобы те грабили другие римские территории! Это было наглядным проявлением нового, уже разделенного римского сознания, где имперская идея явно уступила пальму первенства желанию сохранить «свое». Более того, когда в 395—396 гг. Аларих направился в Грецию и в районе Пелопоннеса Стилихон сумел окружить его армию, Аркадий потребовал от римского полководца оставить в покое (!) друга Восточной империи[615]. Стилихону пришлось отступить, а Аларих получил в 397 г. статус правителя Восточной Иллирии.

В ответ Стилихон отправил в Константинополь (как бы выполняя ранее направленное ему требование Руфина вернуть восточные легионы обратно) испытанного полководца гота Гайну, с которым связывал собственные планы. Нет ничего невероятного также в том, что представители «германской» партии на Западе и Евтропий договорились между собой под конкретный случай. По крайней мере, к такому выводу приводит анализ событий.

27 ноября 395 г. легионы Гайны вошли в Константинополь, и население во главе с императором Аркадием радостно приветствовало по старой традиции пришедших воинов. Но тут готские солдаты окружили Руфина и зарубили его мечами. Как бы в насмешку над его алчностью они носили по городу отрубленную руку Руфина, прося ею милостыню. Часть имущества убитого конфисковали, а другая досталась Евтропию, из чего можно сделать вывод о его главенствующей роли в этом заговоре. Жена и дочь бывшего всесильного опекуна – несостоявшаяся императрица – добровольно уехали в Иерусалим, где и проживали до конца своей жизни[616].

Впрочем, эта история не осталась незамеченной со стороны кое-кого из царского окружения. Не желая настолько зависеть от настроений своенравных германцев, да еще к тому же и ариан, советники императора начали исподволь менять качественный состав гвардии, комплектуя ее главным образом солдатами кавказского происхождения – армянами, а также иберийцами. Основное внимание уделялось главному критерию – являлись ли новые рекруты римлянами, т.е. принадлежали ли они к представителям автохтонного населения Империи. Как мы вскоре увидим, эта мера оказалась чрезвычайно актуальной и мудрой[617].

После смерти Руфина новым, фактически единоличным фаворитом, имевшим неограниченное влияние на Аркадия, стал Евтропий. То, что смерть конкурента осталась неотмщенной и он не подвергся наказанию, наглядно показывает степень его влияния на императора. Как видно, сам Аркадий в это время совершенно не контролировал ситуацию, которой управляло его многочисленное окружение. Конечно, Евтропий был далеко не ординарным человеком. Но всю мощь своего положения он, человек удивительно честолюбивый и властолюбивый, использовал для уничтожения последних военачальников, еще способных оборонять Восточную империю, Абунданция и Тимасия. Первый был старым товарищем св. Феодосия, родился в Скифии и даже в 393 г. за воинские успехи удостоился консульства. Но сейчас его осудили за мнимое оскорбление императорского величества и сослали куда-то в отдаленную область, после чего след Абунданция теряется.

Сложнее было справиться с Тимасием – для достижения поставленной цели Евтропий договорился с неким воинским начальником с темным прошлым по имени Барг, некогда пригретым Тимасием, который и обвинил старого полководца и друга св. Феодосия в организации государственного переворота. Такие обвинения были часты в то смутное время (и почти всегда обоснованны), и император Аркадий тут же приказал создать комиссию во главе с собой для исследования всех обстоятельств дела.

Но возникли осложнения – поскольку Тимасий пользовался среди жителей Константинополя безусловным авторитетом и любовью, император поручил разбирательство дела Сатурнину, видному сановнику, и Прокопию, зятю императора Валента. Известные полководцы, они не питали симпатий к Евтропию, тень которого очевидно стояла за обвинением, но и они оказались бессильны против евнуха, который умел убеждать августа. Тимасий был сослан, а Барг получил повышение, но вскоре был казнен по обвинению в совершении какого-то незначительного преступления. Как можно понять, Евтропий освобождался от ненужных свидетелей[618].

Но – надо отдать ему должное – Евтропий умел быть полезным не только при дворе. Когда в 398 г. гунны в очередной раз вторглись в пределы Римского государства через Кавказский проход, Евтропий, получив невиданный для евнухов титул патриция, сам стал во главе имперских войск и изгнал захватчиков из Армении, оттеснив их за Кавказ. С триумфом Евтропий вернулся в столицу и был удостоен титула консула на ближайший год. Правда, это был последний успех интригана. В 399 г. Гайна, обеспокоенный успехами Евтропия, низверг могущественного временщика[619].

Причиной очередной смены фаворита явилась зависть, возбуждаемая у многих аристократов и варваров, в том числе Гайны, богатствами Евтропия, многократно умножаемыми им вследствие абсолютной неразборчивости в способах обогащения. В силу невыясненных обстоятельств (которые, правда, играли техническую роль) Евтропий вступил в жесткую конфронтацию с соплеменником Гайны Трибигильдом – командиром готского соединения, расквартированного во Фригии. В ответ, вернувшийся из Константинополя во Фригию Трибигильд устроил настоящий грабеж территорий, уничтожая поголовно население в Сирии и римских солдат из состава расквартированных здесь легионов.

Евтропий направил на усмирение мятежника своего верного человека Льва, которому удалось потеснить и разбить варваров в Азии. Но в решительную минуту вмешался Гайна, организовав спасение своего младшего товарища и добившись возвращения готов во Фригию. Лев погиб, а Гайна отправил императору ложное донесение, в котором обвинил Евтропия во всех бедах и изменах. По его словам, именно евнух был виновен в мятеже готов, которые, как он уверял императора, не сложат оружия до тех пор, пока Евтропий будет жив.

В это же время внезапно распространился слух, будто бы в Персии сменилась династия, и новый царь собирается идти войной на Константинополь. Аркадий срочно запросил помощи у Рима, где все решал могущественный Стилихон. Тот также согласился направить подкрепления, но при условии отставки Евтропия. Неясно, смогли бы Гайна и Стилихон совместными усилиями устранить ненавистного им конкурента, но в ситуацию решительно вмешалась императрица Евдоксия.

Властная и решительная, она незадолго перед этим получила от евнуха хороший урок – по какому-то поводу тот пригрозил ей удалением из дворца, и царица помнила об этом. Кстати сказать, нет ничего невероятного в том, что такая угроза могла бы осуществиться – всесилие фаворитов и полная зависимость императора от их мнения были совершенно очевидны для всех. А Евтропий, фактически сделав Евдоксию императрицей, решил, что вправе командовать ею и в дальнейшем. Как видно, он явно недооценил способностей царицы и ее умения находить друзей для дворцовых комбинаций. Императрица, имевшая большую личную власть над царем, искренне и горячо любившего ее, при помощи новых друзей переломила ситуацию и сделала все для отторжения евнуха от Аркадия. В конце концов Евтропия сослали в ссылку на Кипр, а имущество его конфисковали[620].

В это время на авансцену попыталась выйти национальная партия, втайне лелеявшая надежду устранить ненавидимых ими германцев и восстановить исконные римские порядки. Вождем этой группы являлся префект претория Востока Аврелиан; знаменательно для этого времени, что родной брат Аврелиана, Кесарий, занимавший пост префекта Константинополя, придерживался прогерманской партии. Но сила у партии Аврелиана была весьма незначительная; готы первенствовали повсюду – в армии, а после отставки Евтропия и в политике. Вскоре германская партия наглядно продемонстрирует свое могущество. В первую очередь неудовлетворенные отставкой Евтропия Гайна и стоявший за ним Стилихон потребовали суда над ним в Константинополе, и, как легко можно догадаться, его приговорили к смертной казни. Затем готы поставили на место и римскую партию.

После смерти Евтропия Гайна двинулся на соединение с Трибигильдом, и в городе Фиатире они встретились. Младший гот очень жалел, что по дороге не удалось пограбить такой богатый город, как Сарды, и подбивал Гайну совместно овладеть им. Пока они раздумывали над будущими планами, Гайна получил сообщение от Кесария, что при дворе Аркадия организуется процесс по обвинению старого гота в измене. Конечно, Гайна догадался, что здесь не обошлось без Аврелиана, и потребовал от Аркадия выдачи (!) ему своих недругов. Страх перед готами был так велик, что император подчинился требованию Гайны и выдал своих ближайших друзей и товарищей, хотя в последний момент варвар, находясь в благодушном настроении, пощадил Аврелиана, магистра армии Сатурнина и комита Иоанна, переданных ему императором. Их лишь сместили с занимаемых должностей, и пост Аврелиана теперь получил его брат Кесарий. Это был акт величайшего унижения римской аристократии – они полностью находились в руках варвара[621].

Дальше – больше. Гайна перешел через Босфор и вступил в Константинополь. Аркадий, не ожидавший ничего хорошего от этого события, даже согласился на то, чтобы предоставить готам-арианам один из самых больших храмов столицы, и лишь твердая позиция св. Иоанна Златоуста (398—404), архиепископа Константинополя, имевшего непререкаемый авторитет в народе, помешала этому.

Никто достоверно не знает, как далеко заходили тайные планы Гайна и Трибигильда, но трудно отклонить ту версию, что самоуверенные готы подумывали уже о том, чтобы открыто захватить власть в свои руки. В пользу этого предположения свидетельствует то, что Гайна, занимая пост магистра армии, систематически высылал из столицы верные императору войска, сведя их в конечном счете к минимуму; а Трибигильд параллельно с этим концентрировал готские отряды рядом с городом.

Рассказывают, что два раза вожди готов пытались даже захватить столицу. Однажды Гайна зашел так далеко, что решился на грабеж столичных купцов, но те просто закрыли лавки. Тогда разгневанный гот, полагая, будто это – следствие тайного приказа царя, направил соотечественников на царский дворец, дабы те сожгли его. Однако на пути варваров внезапно встали Ангелы Божии в виде вооруженных воинов величественного вида. Дважды посылал Гайна своих готов к дворцу, и каждый раз их замыслам препятствовали духовные силы[622].

Ночь с 11 на 12 июля 400 г. была очень тревожная. Гайна хотел вывести свои войска организованно, но часть готов решила выйти из столицы самостоятельно. Стража у ворот заметила под их одеждой оружие, подняла тревогу, и сбежавшее население стало теснить варваров. Те скрылись в своем храме, но и эта мера не спасла их: константинопольцы закидали храм горящими головнями и под языками пламени нашли свою погибель около 7 тысяч готов. Сам Гайна, выбравшийся из города, молча взирал на гибель соплеменников. Это уже была открытая война, и напрасно префект Кесарий пытался убедить св. Иоанна Златоуста начать переговоры с Гайной – святитель отклонил попытку навязать ему функции посредника.

Поняв, что одним махом Константинополем уже не овладеть, Гайна решил переправиться через Дарданеллы в Вифинию, чтобы собрать дополнительные силы. Но – и это тоже знамение времени – на другом берегу его поджидал другой гот, Фравита, известный своей преданностью св. Феодосию и нерушимостью раз данного им слова. Под его рукой был небольшой, но дисциплинированный и хорошо обученный отряд, который он муштровал длительное время. В результате его умелых действий все попытки готов Гайны переправиться на другой берег закончились неудачей: Фравита топил их суда и уничтожал воинов в большом количестве.

Гайна, от которого отвернулась удача, попытался уйти во Фракию, но затем перешел через Дунай и решил вернуться к местам прежнего обитания готов. Однако за Дунаем ушедших ждала смерть – проживавшие там гунны практически полностью уничтожили его армию, и сам Гайна погиб, дорого отдав свою жизнь в бою. 3 января 401 г. вождь гуннов Ульдин привез голову Гайны в Константинополь, взамен получив «подарки» и заключив с Восточной империей мирный договор, предусматривавший выплату варварам ежегодной дани в обмен за безопасность границ[623].

Восхищенный Аркадий пропускал мимо уха все наговоры придворных о том, что якобы Фравита имел возможность полностью разгромить Гайна еще раньше, и в знак благодарности наградил того консульством на следующий, 401 г. На вопрос, какую дополнительную награду Фравита хотел бы получить из рук царя, старый воин ответил, что ему хотелось бы поклоняться своим богам по примеру предков[624].

Впрочем, эта история не имеет счастливого конца. Как только Гайна погиб и готский элемент резко ослабел в Империи, все ранее сосланные патриоты были возвращены на свои должности. Аврелиану вернули прежний пост, и он стал фактическим идеологом внутренней политики вместе с императрицей Евдоксией, которой по его инициативе еще раньше, в январе 400 г., царем был дарован титул августы. Брат Аврелиана Кесарий был заточен в тюрьму (все же Аврелиан сумел спасти его от смерти), но излишне резкие патриоты во главе с комитом Иоанном сумели посеять недоверие императора к Фравите, и мужественный спаситель Римского государства (увы, очередной) закончил жизнь на эшафоте, ложно обвиненный в государственном преступлении.

Удивительно, но вскоре после описываемых событий «готский вопрос» почти перестал волновать Восточную империю. Нет, готы еще продолжали занимать многие ведущие должности в армии, их подразделения по-прежнему играли заметную роль в защите государства, и даже император Аркадий, строго и последовательно сохранивший жесткую линию поведения ко всем еретикам и благоволивший исключительно к православным, был вынужден считаться с арианством готов. Но подъем национального самосознания, особенно в Малой Азии, был чрезвычайно велик. В считаные десятилетия Восточная империя, как «плавильный котел», смогла «переварить» в своей культуре готскую массу. После этого становится понятной гениальная стратегия св. Феодосия Великого, призвавшего готов на римскую службу и за счет этого сохранившего государственность в безопасности. На время варвары стали самыми надежными защитниками восточных провинций ото всех иных захватчиков. А по прошествии лет римское общество смогло найти иные резервы для обеспечения безопасности государства.

К сожалению, замечательная политическая победа над готской партией еще более разделила Западную и Восточную империи. Стилихон, едва ли не открыто управлявший западными провинциями, был, конечно, недоволен патриотической политикой Востока. Но события, развернувшиеся там, не позволили ему предпринять ответные шаги. Оставшиеся немногие годы царствования Аркадия и Евдоксии интересны главным образом событиями, связанными со ссылкой св. Иоанна Златоуста, его противостоянием с Александрийским архиепископом Феофилом (384—412) и исаврийским мятежом.

Всемирно известный святитель Иоанн Златоуст происходил из знатной семьи и родился в Антиохии. В 20‑летнем возрасте его мать Анфиса осталась вдовой, но сумела дать сыну блестящее образование – она готовила его к профессии юриста. Но у юного Златоуста были совсем иные мысли: он увлекся чтением Священного Писания, принял крещение и после смерти матери удалился в пустынь, где усиленно подвизался на монашеской ниве. Через четыре года он вернулся в Антиохию, поскольку его здоровье было изрядно подорвано. В 381 г. святителя посвятили в диаконы, а в 386-м – в пресвитеры. Он был настолько популярен в Антиохии и за ее пределами, что получил прозвище «Златоуст», а когда в 396 г. скончался Константинопольский патриарх Нектарий, Евтропий – тогда еще могущественный фаворит, обратил внимание императора на святителя и добился назначения того на вдовствующую кафедру.

26 февраля 398 г. состоялась хиротония св. Иоанна Златоуста, которому уже исполнилось 53 года, вследствие чего он немедленно получил первого могущественного врага в лице епископа Александрии Феофила, вынашивавшего план поставления на эту кафедру «своего» человека. Когда александриец попытался противоречить Евтропию, тот показал ему список проступков архиепископа, за которые того могли привлечь к уголовной ответственности, и египтянин молча проглотил обиду, хотя и не забыл ее. Несмотря на деятельное участие в гонениях на св. Иоанна Златоуста, Феофил был далеко не однозначной фигурой: его не любили впоследствии в Константинополе, но в Александрии почитание Феофила началось сразу после смерти епископа. V Вселенский Собор назвал Феофила одним из 12 самых почитаемых отцов Востока и Запада, а его правила были включены в Книгу канонов Православной Церкви[625].

Вместе с тем, по отзывам современников, он обладал не только обширными полномочиями над многими территориями, но и жестоким характером. Со своими подчиненными архиерей обращался как с рабами, при малейшем неповиновении подвергая их наказаниям и сажая в тюрьму. Будучи расчетливым и прагматичным человеком, он быстро понял, что золото может открыть любые двери, и потому часто покупал поддержку при дворе. Если верить современникам, Феофил не брезговал конфискованными языческими идолами, если те представляли собой некоторую ценность, и скрывал их в своих подвалах[626]. Помимо этого, он содержал в Константинополе многочисленных осведомителей, регулярно информировавших его обо всех событиях.

Обладая неограниченной властью в пределах Египта, он страстно желал расширить ее и сравниться в положении с Римским понтификом. Его первая попытка увенчалась успехом, и еще в годы жизни св. Феодосия Великого епископы Палестины и Кипра признали его власть над собой. Но затем царь открыто поставил его на место, вследствие чего Феофил взял паузу, надеясь со временем наверстать упущенные возможности[627]. И, казалось, все складывалось удачно, пока на пути Феофила не возникла великая личность св. Иоанна Златоуста.

Надо сказать, что выбор Евтропия был очень удачен: едва ли до сих пор Константинополь знал такого ревностного, доброго, отзывчивого и вместе с тем толерантного архипастыря. Святитель поднял на должную высоту церковную дисциплину, запретив так называемые «духовные браки» клириков с девственницами; упорядочил общежитие вдов и пресек практику отдельных монахов проживать в частных домах. Скромный от рождения, он резко сократил расходы на содержание двора столичного архиерея, отдав эти деньги на благотворительные цели, и вообще в своих проповедях твердо обличал роскошь и распущенность «сего века». Сама императрица Евдоксия, потрясенная его словами, пожертвовала крест для проведения ночных бдений с процессиями, которые организовал архиепископ Константинополя, и повелела своему евнуху обеспечить их безопасность. Мера не случайная, поскольку как-то во время Крестного хода православные столкнулись с арианами, и в завязавшейся драке пострадали люди[628].

Хотя св. Иоанн Златоуст демонстрировал крайнюю ревность по Православию, он не оставлял своим внимание готов-ариан, которым выделил отдельную церковь в столице и часто бывал в ней на службах. Вместе с тем он решительно препятствовал служению в этих храмах по арианскому обряду, оставаясь ревностным хранителем Православия.

И все же его архипасторство было далеко не безоблачным. Главным образом, его подводило ближайшее окружение, среди которого выделялись две фигуры аскетов и записных ригористов – диаконов Тигрия и Серапиона. Серапион, этнический египтянин, вскоре ставший епископом, высокомерный и грубый, нередко подталкивал св. Иоанна к необдуманным поступкам. Как рассказывают, однажды, когда на собрании клира Константинопольской церкви возникла заминка и не все присутствующие поддержали св. Иоанна Златоуста, Серапион воскликнул: «Что медлишь, епископ? Вооружись духовным жезлом и сокруши этот люд одним ударом!» Не лучше был и Тигрий, доставивший Златоусту массу хлопот[629].

Борясь с нарушениями канонической дисциплины, св. Иоанн Златоуст иногда допускал излишний ригоризм, переходя границы своей епархии и наказывая тех епископов, которые не подчинялись ему: Фракии, Востока и Понта. Опережая время, поступая так, как это мог с более серьезными основаниями позволить себе Константинопольский патриарх через 500 лет, он организовал в сентябре 399 г. Собор в Константинополе, где рассматривался вопрос об Эфесском епископе Антонине. Надо сказать, ситуация в этой провинции царила страшная – все продавалось и покупалось: епископство, священство, диаконство, дары Святого Духа. Необходимость каждого нового епископа покупать голоса для своего избрания выливалась в обратную необходимость вернуть затраченные средства. Когда епископ Евсевий Валентинопольский подал Златоусту жалобу на Эфесского епископа Антонина, св. Иоанн потребовал от обвиняемого объяснений.

Но нельзя забывать, что издавна Эфес считался авторитетной, всеми уважаемой кафедрой, поскольку имела апостольское происхождение. И никогда еще Константинопольский епископ не смел посягать на ее главу. Очевидно, что такие новации в части управления епархиями не могли не вызвать известных волнений, щедро подогреваемые Антонином. Впрочем, вскоре он умер, и в епархии наступила настоящая церковная гражданская война, вызванная происками новых претендентов на место епископа[630].

Для их устранения 9 января 401 г. св. Иоанн Златоуст выехал в Эфес, где на очередном Соборе обвинил в симонии и низложил 15 епископов, самолично поставив на их кафедры других архипастырей. Конечно, так широко понимаемые Златоустом полномочия епископа столицы создали ему множество врагов среди восточного клира, которые лишь ждали момента, чтобы посчитаться со св. Иоанном.

Повод быстро нашелся: во время отсутствия св. Иоанна у царской четы произошло радостное событие – 23 марта 401 г. родился сын Феодосий, будущий святой император. Хотя св. Иоанн получил приглашение крестить ребенка (на этом примере мы можем увидеть, как быстро прекратилась древняя практика христиан креститься только перед смертью), но не успел прибыть из Эфесса, и таинство совершил епископ Келесирии Севериан, коего Златоуст оставил вместо себя на время отъезда. Ситуация с крещением царственного младенца была не столь проста, как могло казаться. По неписаной традиции того времени лицо, совершившее крещение, становилось духовным отцом мальчика, и эта связь продолжалась всю жизнь. Крестив младенца, Севериан превращался из штатного, рядового епископа в дворцового архиерея и теперь мог с полным правом претендовать на титул епископа столицы, постепенно отодвигая в сторону Златоуста[631].

Этот инцидент очень огорчил святителя, который после возвращения в Константинополь велел Севериану немедленно покинуть город. Царскому двору и лично императорской чете пришлось приложить немало усилий, чтобы смягчить сердце архиепископа. Сама царица принесла в церковь младенца и положила ему на колени, прося простить Севериана. Златоуст простил собрата, но двор запомнил то унижение, которое они, как им казалось, испытали в этой истории, выступая просителями перед клириком[632].

Следующий эпизод, который приумножил число врагов святителя, случился уже с Антиохом, епископом финикийской Птолемаиды. Желая собрать в столице некую сумму, он отправился в отсутствие Златоуста в Константинополь и действительно своим красноречием снискал авторитет в местных кругах, а вместе с ним и крупные денежные суммы. Этот эпизод едва ли мог порадовать св. Иоанна, тем более что Севериан решил последовать примеру своего сотоварища и поправить финансовые дела собственной епархии[633].

Через некоторое время святитель выступил ходатаем за четырех (иногда говорят, что речь идет о трех персонах) египетских монахов, «долгих братьев» – они действительно отличались высоким ростом и были родными братьями, обвиненных Феофилом в оригенизме, которые искали защиты в Константинополе и нашли ее в лице царицы Евдоксии. Святителю Иоанну было поручено организовать Собор для оценки действий Александрийского архиепископа, а точнее – для суда над ним. Но обстоятельства дела вскоре настолько изменились, что Феофил, используя недовольство Златоустом среди клириков и при дворе, превратил суд над собой в судилище над Златоустом. Этому в немалой степени способствовало то обстоятельство, что буквально накануне этих событий св. Иоанн Златоуст невольно обидел царицу, произнеся одну из своих наиболее ярких проповедей. Современники свидетельствуют, что св. Иоанн Златоуст не имел никакого намерения оскорбить императрицу и направлял свои обличения против людских пороков, носителями которых, увы, часто являлись представители женского пола[634].

Из текста проповеди св. Иоанна действительно едва ли следует, что она обращена против царицы или что обличаемые им пороки присущи ей одной. Рассказывая о женщинах, чрезмерно занятых своей внешностью и любящих украшения, святитель сказал: «Сатанинскими киваниями они поражают взоры невоздержанных, грудь их украшена золотом, им же унизаны пальцы на руках их, а уши обременены жемчугами и гиацинтами. Да и природную красоту они заставляют лгать, натирая себе щеки белилами и другими красками, выпрямляя шею, как у бездушной статуи, ежедневно переплетая волосы и раскладывая их по лбу, как это и прилично их злонравным делам»[635]. Конечно, эти слова вряд ли можно отнести к царице, молодость которой не нуждалась в сильных косметических средствах для поддержания красоты, но дело было сделано.

Надо сказать, что как «аппаратчик» Феофил переиграл святителя. Желая восстановить его против самых авторитетных фигур, он не обошел стороной такого великого Учителя Церкви, как святитель Епифаний Кипрский (память 25 мая). Вначале их отношения были не самыми радужными, но охваченный единственным желанием свергнуть Златоуста, Феофил «наступил на горло собственной песне» и пришел к святителю с повинной. В своих посланиях Феофил убеждал (и убедил!) св. Епифания, будто Златоуст придерживается боголовских воззрений нелюбимого тем Оригена, по поводу сочинений которого св. Епифаний буквально только что организовал Собор на Кипре, где и анафематствовал Оригена. Затем Феофил обратился с просьбой к Кипрскому епископу, дабы тот отправился в Константинополь на суд над Златоустом; и тот ответил согласием[636]. Правда, по прибытии в столицу святитель быстро разобрался в интриге и покинул постыдное судилище. Но дело уже было предрешено.

Феофил привез с собой 29 египетских епископов (всего судей было 36 – свидетельство явного перевеса александрийца) и громадные средства для подкупа придворных, денно и нощно работавших среди царской семьи против св. Иоанна Златоуста. К этому времени из двух египетских монахов, обвинявших Феофила в неправедном суде, один отказался от обвинения, и как-то само собой получилось, что на Собор в качестве обвиняемого в нарушении церковной дисциплины был привлечен сам св. Иоанн.

Ему вменялось рассмотрение судебных дел о нарушении принципов церковного управления («Эфесское дело») и вмешательство в компетенцию Александрийского епископа. Феофил как организатор Собора сделал все, чтобы там не было ни одного епископа, благоволившего Златоусту. Как видим, при всем старании враги св. Иоанна так и не смогли найти обвинения против него в сфере государственных преступлений и сделать «потерпевшей» царскую чету; это был суд священников над священником. Не случайно впоследствии св. Иоанн напишет, что «никого так не боится на свете, как епископов». Заседания Собора проходили в Халкидоне, в бывшем имении Руфина «Дуб», вследствие чего сам Собор стал называться «Собором у Дуба».

Собор имел тринадцать заседаний, из которых двенадцать были посвящены «делу» св. Иоанна Златоуста, против которого составили обвинение из 29 пунктов. Зачитывал обвинение архимандрит Иоанн – личность злобная, с худым нравом; другим обвинителем выступил сирийский монах Исаак, получивший на Соборе (надо полагать, в виде награды) статус епископа. Златоуста обвиняли в том, что он много ест, не умерен в питье вина, чуждался гостеприимства, не целомудренен, а выходя из дома, не молится, нарушает церковные правила и правила христианского благочестия, снисходителен к язычникам[637].

Особое внимание уделили передаче св. Иоанном Златоустом двух священников в руки светского суда, нарушению правил посвящения в священство и хиротонии епископов. В довершение всего св. Иоанна Златоуста обвинили в неправильном управлении церковным имуществом и оскорблениях клириков[638]. А в связи с отсутствием каких-либо оснований для признания Златоуста государственным преступником, судьи обвинили его в подстрекательстве народных волнений – максимум, что удалось выжать.

Феофил трижды, как это повелось с древних времен, приглашал св. Иоанна на суд, но Златоуст игнорировал приглашение, справедливо ссылаясь на заранее очевидную необъективность судей. «Доныне, – писал Златоуст своим судьям, – не знаю я никого, кто мог бы с каким-нибудь видом законности жаловаться на меня. Тем не менее, если вы хотите, чтобы я предстал перед вашим собранием, прежде исключите из него моих явных врагов, тех, кто не скрывал своей ненависти ко мне и умыслов против меня. Исполните это, и я не буду оспаривать место суда надо мной, хотя этим местом, по всем правилам, должен был бы быть Константинополь. Первый из вас, отводимый мной, как лицо подозрительное – Феофил»[639].

В результате его осудили заочно, а император Аркадий утвердил приговор. Можно предположить, что согласие императора на привлечение св. Иоанна Златоуста к ответственности имело под собой определенную подоплеку. Во-первых, еще со времен св. Константина Великого и Констанция в общественном сознании закрепилось сомнительное мнение, будто любой церковный Собор выражает собой истину. Чем же «Собор у Дуба» был хуже других? Во-вторых, Златоуст действительно нарушал принципы церковной юрисдикции, то есть канонические правила, как они содержательно понимались в то время. Другое дело, что Собор изначально не желал рассмотреть эту ситуацию объективно, заранее настраиваясь на виновность Константинопольского архиепископа.

Тем не менее Константинопольский патриарх отделался сравнительно легко: небезосновательно полагают, что судьи во главе с Феофилом подготовили – пусть и с использованием подлогов – основания для утверждения императором смертного приговора в отношении Златоуста. В своем послании к Аркадию они отдельно, хотя и бездоказательно, отмечают якобы имевшие место преступления Златоуста против императорского достоинства, надеясь на адекватную реакцию императора. И, не имея возможности идти против мнения многочисленного клира, царь утвердил приговор, но в виде наказания предусмотрел не казнь, а всего лишь ссылку св. Иоанна, чем немало огорчил судей[640].

Решение царя по утверждению приговора никак нельзя классифицировать как сведение счетов императоров со св. Иоанном. По свидетельству самого св. Иоанна Златоуста, царь и царица имели самое отдаленное отношение к тем бесчинствам, которые творились Феофилом и его сторонниками. В своем письме к Римскому папе св. Иннокентию (401—417) он детально описывает ход событий, последовавших до и после Собора. «В наше отсутствие, – говорит Златоуст, – они (то есть сторонники Феофила. – А. В.) ворвались в церковь, и потом благочестивейший император с позором изгнал наших врагов, а мы снова были призваны в церковь; более тридцати епископов вводили нас, и боголюбезнейший император со своей стороны прислал для этого нотария»[641]. Огромная толпа горожан, возмущенная неправедным судом, пыталась спасти своего архипастыря, но его силой вывезли кораблем в ссылку в поселок Пренет в Вифинии[642].

Рассказывая далее папе о своих мытарствах, Златоуст напрямую обвиняет Феофила в невыполнении царских приказов (!), во что легко верится, зная характер александрийца и состояние государственного управления в то время. Очевидно, Феофил и остальные клирики, недовольные святителем, заметно превысили полномочия, данные им императором. «Это было сделано без ведома благочестивейшего императора (выделено мной. – А. В.), под покровом ночи, по распоряжению, а во многих случаях и под предводительством епископов, которые не постыдились идти, имея впереди себя отрядных командиров вместо диаконов»[643].

То обстоятельство, что Александрийский епископ использовал мощь государственного аппарата и армии для высылки св. Иоанна, также легко объяснимо. На деньги, заблаговременно привезенные им из Египта, он легко подкупил командиров воинских соединений и сановников, которым эти части подчинялись. Александриец прекрасно понимал, что главное – сделать дело, а объясниться у императора ему помогут друзья из клира и придворные: царь не пошел бы на конфронтацию со своим ближайшим окружением.

Как только о высылке святителя стало известно, в городе наступили настоящие волнения. Сама императрица ночью видела страшное знамение и немедленно написала письмо Златоусту, в котором оправдывалась и доказывала свою непричастность к его осуждению. Она немедленно, не дожидаясь утра, бросилась к царю и убедила того принять решительные меры по восстановлению справедливости. Приказом императора Златоуст был возвращен, и огромная толпа горожан вскоре ликующе встречала его на берегах Босфора.

Златоуст был введен в храм, где выступил с очередной проповедью, в которой, между прочим, сказал в адрес Евдоксии такие слова: «Матерь церквей, питательница монахов, покровительница святых, опора бедных». Видимо, понимая, что народная молва, усиленно формируемая Феофилом в собственных целях, приписывает царице Евдоксии неправедный суд над ним, св. Иоанн отмечает ее невиновность и высокий нравственный облик: «Не из лести царице говорю это, но из уважения к ее благочестию»[644].

Желая полностью оправдаться в возводимых на него обвинениях, понимая, что Феофил все еще очень силен, Златоуст просил собрать новый Собор для изучения своего дела. Но царь воспротивился этому (видимо, опять же, не без советов «со стороны»), сославшись на явную фальсификацию предыдущего приговора[645].

К сожалению, мир недолго царил в столице. Вскоре в городе поставили серебряную статую Евдоксии, и по старому римскому обычаю такое мероприятие должно было сопровождаться весельем с участием мимов и пантомимов; организатором этих языческих безобразий выступил префект Константинополя, приверженец манихейской веры. Против него и разразился св. Иоанн, еще раньше открыто порицавший подобные мероприятия, с гневной проповедью. Но и префект нашел «достойный» способ отомстить Златоусту: он уверил императрицу, будто бы св. Иоанн проявил неуважение к ее величеству, высмеивая желание Евдоксии иметь свою статую в городе.

Конечно, ничего необычного в этом не было – и раньше, и позже такие события будут неоднократно встречаться нами по ходу изложения, причем как в Восточной империи, так и на Западе. «У римлян, – писал без какой-либо критической нотки св. Григорий Богослов, – строго соблюдается одно царское постановление: в честь царствующих ставить всенародно их изображения. К утверждению их царской власти недостаточно венцов, диадем, багряницы, многочисленных законов, податей и множества подданных; чтобы внушить более уважения к своей власти, они требуют еще поклонения, и поклонения не только своей особе, но и своим изваяниям и живописным изображениям… Цари услаждаются не только самыми делами, в которых поставляют свою славу, но и их изображениями»[646]. Поэтому Евдоксия пребывала в полном недоумении, почему она вдруг стала объектом критики со стороны Златоуста.

Можно легко понять императрицу: она искренне (и совершенно обоснованно) считала, что только что спасла св. Иоанна от унижения и ссылки – и вот она, благодарность! Возмущенная Евдоксия, не желая входить в детали, тут же удовлетворила желание старых врагов Златоуста из числа клириков и придворных. Она присоединилась к их просьбе императору назначить новый суд над Златоустом, уже по обвинению в неуважении императорского величества, что, вообще-то говоря, в то время являлось уголовным преступлением[647].

Двор немедленно прекратил сношения с архиепископом, и в Рождество император потребовал от св. Иоанна оправдаться на новом Соборе в возводимых на него обвинениях. Правда, при всем старании клириков сделать из Златоуста государственного преступника опять не получилось: основания для подобного обвинения были слишком шатки, и спор вновь перешел в область церковной каноники. Максимум, что врагам удалось сделать, так это манипулировать императорами и использовать их власть для удаления с кафедры Златоуста.

Готовясь к Собору, епископы – враги св. Иоанна Златоуста, очень хотели, чтобы на его заседаниях присутствовал Феофил, которого небезосновательно считали главным и наиболее опытным оппонентом св. Иоанна. «Феофил, – писали они ему, – приезжай, чтобы быть вождем нашим. И если ты никоим образом не можешь приехать, укажи нам, что нам нужно делать»[648]. Этот краткий эпизод со всей очевидностью показывает, что никаких заранее составленных обвинений в отношении Златоуста не имелось. Его обвинители действовали по принципу: главное – начать дело, а там посмотрим.

Собор был созван, и хотя Феофил отсутствовал на нем, но его рекомендации епископам и деньги вновь сделали свое дело: члены судилища заявили, что в силу 4-го и 12-го канонов Антиохийского собора 341 г. Златоуст не имеет права занимать кафедру, т.к. уже осужден «Собором у Дуба». Поскольку же обвинение и приговор формально не были отменены, они считаются действительными и по сей день – как все же был прав Златоуст, желая своей полной реабилитации по суду после возвращения из первой ссылки! Святитель Иоанн возразил (правда, неудачно, поскольку правила этого Собора признаны Православной Церковью), что каноны арианского Собора для него – не указ, и отказался добровольно исполнить приговор об оставлении кафедры. Разумеется, его голос не был услышан, и суд быстро вынес обвинительный приговор, который передали царю на утверждение.

Но, наученный горьким опытом, царь не спешил с этим, возможно, внутренне понимая, что св. Иоанн невиновен. Кроме того, он не мог не предполагать, что такая правительственная мера вызовет народные волнения, а вина целиком и полностью ляжет на него лично. Как покажет история, он окажется прав: кто сейчас вспоминает тех «судей», которые сослали Златоуста? В памяти потомков виновным будет не вполне объективно признан император и Евдоксия. Вместе с тем какие у него были основания для отказа в утверждении нового соборного решения?

Шли дни, но приговора не было. Желая подтолкнуть императора к осуждению святителя, его противники предложили Аркадию провести «малый Собор» во дворце, собрав 10 епископов – по 5 архиереев с каждой стороны, чтобы в присутствии царя разрешить дело. Царь согласился и даже предоставил право первого слова стороннику Златоуста Елпидию, епископу Лаодикеи Сирийской. Не сдерживаясь, вторая сторона в присутствии царя перебивала старца, но ничего не смогла противопоставить его аргументации. И этот «Собор» ничем не закончился.

Все дни Великого Поста длилось это противостояние: император не решался утвердить приговор, св. Иоанн не желал уступать Собору своих врагов и признавать себя виновным, враги святителя продолжали свои интриги. Накануне Троицы Антиох и Акакий явились к царю и от имени Собора, постановление которого так и не было еще утверждено, потребовали, чтобы император изгнал святителя с кафедры и прекратил с ним общение, как лицом, осужденным (!) епископским судом[649].

Но Аркадий и на этот раз отказал в просьбе, указав, правда, св. Иоанну Златоусту, что до вынесения окончательного решения он определяет ему домашний арест в епископском дворце.

Поскольку никаких запретов на богослужение царь не установил, Златоуст направился в день Святой Троицы в храм, чтобы начать Литургию. Внезапно туда ворвались солдаты, которые по приказу епископов начали выпихивать святителя из алтаря. Начальник стражи попытался протестовать, но епископы закричали ему, что если он не разгонит толпу, защищавшую Златоуста, и не арестует его, то они будут выглядеть лжецами перед императором, поскольку убеждали того в ненависти простых мирян к св. Иоанну. «Поступайте, как знаете», – подытожил офицер и предложил им самим обратиться к одному из своих командиров для ареста архиепископа, добавив, что дает согласие на привлечение его солдат при обязательном условии, чтобы не было насилия. Но и офицер Люций, которому поручался арест, отказался идти впереди отряда солдат, потребовав, чтобы впереди шли клирики, – епископы его требование исполнили[650].

Итак, по требованию клириков св. Иоанна арестовали, но Аркадий вновь отказался отправить Златоуста в ссылку. Тогда, зная щепетильность царя, очень боявшегося идти наперекор Церкви, Севериан, Акакий и Антиох 10 июня поставили императору ультиматум. Можно только догадываться, как описывалась и интерпретировалась ими эта история, чтобы подтолкнуть царя к данному решению. Возможно, апеллируя к нему, они говорили о неизбежном подрыве авторитета императора, о расколе, который ждет Церковь, и т.п. Историки донесли до нас один только фрагмент их речи, впрочем, довольно красноречивый, чтобы сделать общие выводы. «Государь, сам Бог поставил тебя императором, чтобы ты никому не покорялся, а чтобы, напротив, все покорялись тебе. Тебе все дозволено, все, чего бы ты ни пожелал. Не будь же милостивее священников и святее епископов (выделено мной. – А. В.). Мы сказали тебе перед лицом всех: “Да будет низложение Иоанна на главах наших!” Подумай об этом, августейший государь, и не погуби нас всех, избавляя одного человека!»[651]

Иными словами, всю ответственность за осуждение и ссылку св. Иоанна Златоуста епископы взяли на себя, открыто отмечая императору, что его отказ будет означать прямой разрыв с Церковью. Они добились своего: св. Иоанн был перевезен кораблем на Азиатский берег Босфора, а затем сослан в город Кукуз, что в Армении.

После высылки Златоуста множество его поклонников предстали перед судом, но это только подлило масла в огонь: вскоре в столице образовалась очень многочисленная группа «иоаннитов», требовавших оправдания и возвращения Златоуста. Если Акакий и Антиох в чем-то и были правы, так это в том, что раскол в Церкви действительно возник; вопрос только в том, кто его породил? Дошло до того, что «иоанниты» прекратили общение с преемником Златоуста патриархом Арзакием (404—405), поставленным 26 июня 404 г. на Константинопольскую кафедру, а также с Александрийским и Антиохийским епископами[652].

В Церкви возник раскол, но уже не на догматической, а на канонической почве, тем более что Римский понтифик Иннокентий горячо заступился за Златоуста, пытаясь спасти его, и тоже прервал евхаристическое общение с тремя патриаршими кафедрами на Востоке. Более того, раскол вышел за границы Церкви и принял уже политические черты: император св. Гонорий был недоволен отказом своего брата Римскому папе по поводу судьбы св. Иоанна и направил ему письмо, в котором упрекал Аркадия за преследования Златоуста и «иоаннитов».

«Что теперь остается иного, – справедливо вопрошал император св. Гонорий, – как не то, чтобы Кафолическую веру раздирали схизмы, чтобы на почве такого разномыслия возникали ереси, всегда враждебные единению, чтобы народу уже не вменялось в вину его разделение на несогласные секты, если сама государственная власть дает материал для несогласий и если ею раздувается горящий трут раздоров»[653]. Пожалуй, если бы не последующие готские события на Западе, отношения между двумя частями Римской империи могли перерасти в откровенно враждебные.

Видимо, сам император Аркадий понял свою ошибку, но, поскольку дело обернулось таким образом, будто клирики желали защитить честь императрицы и потому организовали судилище и ссылку Златоуста, досталось той, кто едва ли имел к приговору хоть какое-то отношение. Невольно потакая тем, кто желал сделать царицу крайней, император резко выговорил Евдоксии по этому поводу, что привело к открытому семейному разрыву. Императрица тяжело переживала ссору с мужем и ссылку Златоуста и даже заболела. А 6 октября 404 г. она скончалась и была погребена в храме Святых Апостолов. Но это событие ничуть не изменило расстановку сил: «иоанниты» по-прежнему жестоко преследовались и подвергались епископскому суду. Ввиду церковных волнений император дал указание отправить св. Иоанна в еще более отдаленные районы, и в 407 г. Златоуст был сослан в крепость Питиунт (нынешняя Пицунда), по пути в которую скончался в городе Комнах 14 октября 407 г.[654]

Кстати сказать, данный эпизод лучше всего доказывает, что в основе гонений на св. Иоанна Златоуста лежал вовсе не конфликт с царской семьей – в противном случае он уже должен был выйти на свободу, так как главная «обвинительница» умерла раньше него[655]. Замечательно, что пока шли церковные споры, св. Иоанн Златоуст пытался даже в ссылке до конца исполнить свой архипастырский долг, надеясь при помощи местных епископов утвердить христианство в Персии, но получил жесткий отказ со стороны местного архиерея.

В это время в Исаврии вновь зашевелились давние недруги Империи. Уже в 403 г. шайки исавров появились в Киликии, затем они двинулись в Сирию и начали активно разорять пограничные с Персией районы. Это бедствие был очень болезненным, поскольку не так давно эти провинции уже подверглись нападению Трибигильда и его дружин, и вот вновь огонь войны пожирал жилища людей, а сами они уводились в рабство или умерщвлялись. Борьба с исаврами продолжалась довольно долго: армянский полководец, состоявший на римской службе, Арбазакий нанес им несколько чувствительных поражений, но не смог окончательно уничтожить разбойников. Скоро исавры вновь выступят на сцену истории, но уже в новом качестве. Помимо Сирии, от разбойников сильно страдали африканские провинции, которые терроризировались племенами мазиков и авзуриан.

Но это уже мало интересовало Аркадия. Хотя ему шел только 31‑й год, здоровье его было подорвано, а смерть любимой жены ускорила окончание земной жизни императора. Рассказывают, что на краю могилы он очень беспокоился о последующей судьбе своих детей и особенно наследника – маленького св. Феодосия. Понимая, что сразу же после смерти тот станет заложником и игрушкой в руках придворных партий, Аркадий решился на беспрецедентный шаг: в письме к Персидскому царю Йезидегерду (399—421) он просил того принять кураторство над сыном (!) и обеспечить восшествие его на престол по достижении совершеннолетия. В качестве награды он обещал обеспечить мир с Персией и сохранить границы между государствами, как они сложились к тому времени. Надо отметить, что благородный перс согласился на просьбу Аркадия и даже направил в сенат письмо, в котором обещал немедленно начать военные действия против Римской империи, если вдруг обнаружатся посягательства на трон св. Феодосия[656].

Это событие наглядно демонстрирует обстановку, в которой приходилось жить и править Римскому царю, а также крайнюю слабость политических институтов в Империи. Наконец, выполнив свой последний долг, император начал готовиться к встрече с Создателем. 1 мая 408 г. Аркадия не стало.

Благочестивый царь, так мало проживший на этом свете и отдавший всю свою жизнь на благо Отечества, был погребен рядом с женой в храме Святых Апостолов в Константинополе. Пусть его жизнь была лишена громких подвигов и выигранных сражений, но никто и никогда не мог упрекнуть его в нечистоте и компромиссах в деле становления Церкви, ревностным и верным членом которой он являлся до последней минуты. Замечательно, что его благочестию нередко приписывали спасение от бед и иные чудеса. Например, когда в 407 г. Аркадий отправился в город Карию, где пострадал св. мученик Акакий, и молился в церкви, внезапно обрушился самый большой в городе дом, но никто не пострадал; народ сразу же приписал сохранение свое молитвам царя[657].

Аркадий не был героем, но человеком средним по своему развитию, ежесекундно находившимся в опасности быть свергнутым или убитым, обремененным многочисленными проблемами своих подданных, подталкиваемым к неясным по последствиям или напрямую ошибочным поступкам со стороны своего коварного и зачастую враждебного двора, раздираемого распрями и борьбой за власть, он сумел при Божьем содействии сохранить Восточную империю и передать в руки сына все то, что некогда получил от отца.

Глава 2. Император западных провинций

Святому Гонорию едва исполнилось 11 лет (он родился 9 сентября 384 г.), когда императорский пурпур украсил его плечи. Он принял управление над Италией, Африкой, Галлией, Испанией и Британией. Воспитателем и опекуном Гонория по воле св. Феодосия сделался Стилихон – его верный боевой товарищ, магистр армии, вандал по происхождению.

Личность Стилихона заслуживает того, чтобы сказать о нем несколько слов. Он родился в 360 г. в семье вандала, поступившего на римскую службу и служившего в кавалерии под командованием Валента, и знатной римлянки, благодаря связям которой ее муж, а впоследствии и сын быстро вошли в придворный круг высших чинов Римской империи. Стилихон рано начал военную службу в элитном подразделении протекторов – царских телохранителей. Уже скоро отличился на полях сражений благоразумием и мужеством и в 383 г., 23‑летним молодым человеком, был возведен в ранг преторианского военного трибуна («tribunus praetorianus militaris») и нотария при императорском генеральном штабе[658].

Прекрасный наездник и стрелок из лука, Стилихон снискал уважение даже у восточных всадников, непререкаемых авторитетов в этой области. Готовясь к войне с Арбогастом и Евгением, св. Феодосий Старший поручил ему в 384 г. заключить мирный договор с персами, и Стилихон блестяще справился с ним. В то время чрезвычайное значение придавалось умению «сохранить лицо» при дипломатических отношениях, и римский военачальник сумел поддержать достоинство императорского двора. По возвращении в Константинополь Стилихон был награжден по-царски: св. Феодосий выдал за Стилихона свою племянницу Серену, красота которой была всем известна. Как небезосновательно полагают, это не был только «брак по расчету» – часто бывая в императорском дворце, Стилихон обратил на себя внимание Серены, которой понравился отважный молодой воин, имевший к тому же прекрасное образование. Искренность чувств и доверие императора подтверждает тот факт, что когда у молодой четы родился сын Евхерий, император публично признал того своим внуком.

Уверенный, что муж Серены будет вдвойне верен ему, святой император возвысил его до звания комита священных конюшен («comes cacri stabuli»), а затем и командующего дворцовыми телохранителями («comes domesticorum»). И не ошибся: Стилихон никогда не опускался до продаж званий и наград, неоднократно демонстрируя свои выдающиеся таланты полководца и отца солдат[659]. Он сопровождал св. Феодосия Великого в его походах на Запад, а затем очищал от варваров Фракию, где также действовал успешно. Отдавая себе отчет в талантах молодого воина, св. Феодосий тем не менее вовсе не предполагал, что тот когда-нибудь сможет стать его преемником на троне, обойдя двух принцев крови. Особую роль в обеспечении гарантий для св. Гонория император отводил своей любимице Серене. В октябре 394 г. Стилихон был возведен в ранг главнокомандующего всеми вооруженными силами Запада («comes et magister utriusque militae praesentalis») и назначил официальным опекуном малолетнего св. Гонория («parens principum»)[660].

Руфин правил от имени Аркадия на Востоке, Стилихон – на Западе от имени св. Гонория, и конфликт между ними был неизбежен: восточный опекун не мог терпеть кого-либо, кто хотя бы косвенно мог ограничить его власть, а опекун Западного императора едва ли испытывал к Руфину какие-то иные чувства, кроме презрения. Кроме того, ввиду начавшегося разлада интересов между западным и восточным двором, вопрос о том, кто в действительности управляет Римской империей, носил далеко не теоретический характер. Для укрепления своей позиции при дворе и в целом в государстве обе стороны прилагали всевозможные усилия и использовали самые различные средства.

Влияние Стилихона дошло до того, что в 398 г. он выдал свою дочь Марию за императора св. Гонория, которому едва исполнилось 14 лет. И далеко не безосновательны предположения, что в своих честолюбивых замыслах он предполагал вообще стать императором всей Римской империи под видом опекуна обоих царевичей – Аркадия и св. Гонория. Правда, для этого ему нужно было как минимум обойти два препятствия – восточный императорский двор, где никто не намеревался передать власть в государстве полукровке, и Римский сенат, который, в отличие от восточной части Империи, играл все еще значительную роль на Западе.

Первое время после смерти отца св. Гонорий проживал вместе со своим воспитателем Стилихоном в Милане, вдалеке от мест брожения варваров. Опасаясь германцев и сарматов, римляне неоднократно просили императора вернуться в Вечный город, которому грозило банальное запустение. Святой Гонорий не решился исполнить их просьбу, но на помощь Риму отправил армию под руководством Стилихона, который вновь добился ряда крупных успехов. В 400 и 402 гг. тесть царя освободил Верхнюю Италию от готов, проникших сюда из Иллирии под предводительством того же Алариха, нанеся им два тяжелых поражения при Вероне и под Поленцией.

В ходе военных действий Стилихон продемонстрировал все свои лучшие качества, но ситуация оставалась тревожной. Малолетний св. Гонорий не мог, конечно, быть опорой государства; более того, штат придворных изо всех сил уговаривал императора оставить опасную Италию и перебраться в одну из галльских провинций. Не теряя ни минуты, полководец направил приказ всем боеспособным подразделениям выступить в Италию на защиту царя, и галльские границы, по сути, держались в безопасности только случаем. Даже британские гарнизоны, оставленные для отражения атак племени северных каледонцев, спешили по зову Стилихона ему на помощь. В очередной раз сильно выручили германцы, согласившиеся поставить своих молодых воинов в легионы Стилихона, и аланы, кавалерия которых пришлась очень кстати.

Для решения насущных военных проблем Стилихон провел несколько серьезных реформ в армии, чем сразу же нажил себе серьезных врагов из числа аристократов и создал проблему, с которой придется справляться уже его преемникам. Для увеличения армии он пошел на резкий рост наемников-федератов из числа варваров, горящих желанием послужить в римской армии в надежде на славу и богатство. Этот шаг дал свои положительные результаты, но зато резко ослабил былой страх варваров перед железной римской военной машиной. Более того, Стилихон создал большой отряд личных телохранителей из гуннов-наемников, чем вызвал законный ропот со стороны римских солдат, видевших в этом умаление их положения – им платили значительно меньше. Кроме того, аристократия категорически не желала участвовать в защите собственного отечества, и сенат решительно отказывался выделять средства для содержания наемных отрядов[661].

Тем временем осенью 401 г. Аларих (395—410) вторгся в Италию и в 402 г. готы осадили город Асты, где скрывался св. Гонорий, диктуя ему условия капитуляции. Однако попытка взять город штурмом не увенчалась успехом – германцы потерпели поражение. Аларих снялся с места и разбил новый лагерь у города Полленции.

Все же император по-прежнему находился в отчаянном положении, когда, наконец, пришла радостная весть о приближении римских отрядов во главе со Стилихоном. Уже готы ощутили затруднения: со всех сторон их окружили римские подразделения, непрерывно подходившие к месту грядущей битвы. Примечательная сцена, описанная историками, произошла в готском лагере накануне сражения. Поздно вечером Аларих собрал совет старейшин и на нем заявил, что либо создаст в Италии свое собственное царство, либо погибнет. Это был решительный и революционный перелом в сознании варвара – никогда до этих пор никто из них не поднимался до такого уровня политического мышления.

В день Пасхи, 6 апреля 402 г., римляне бросились на варваров, которые оказали им упорное сопротивление, но в конце концов были разбиты. Войска Стилихона захватили богатейшую добычу и даже жену самого Алариха. Так завершилась битва при Поленции. Под давлением обстоятельств Аларих согласился заключить мирный договор с римлянами, но, отступая, решил завершить свою не вполне удачную операцию захватом Вероны. К его несчастью, Стилихон имел лазутчиков в лагере готов и полностью находился в курсе его планов. Римляне вновь выстроились в боевые порядки и разгромили готов; сам Аларих едва не погиб в новом сражении, сохранив жизнь лишь благодаря быстроте своего коня[662].

Победа была полной и блестящей, но только в 403 г. император св. Гонорий, перебравшийся из Асты в любимую резиденцию, решился оставить Равенну и вернуться в Рим. Никогда со времени Диоклетиана Рим не видел ничего подобного, это было едва ли не последнее зрелище императорского триумфа – город, по словам очевидцев, был украшен, как невеста. Святой Гонорий проследовал через знаменитый Мальдивский мост на колеснице вместе со Стилихоном, сопровождаемый приветственными криками римлян. Сам Римский папа вышел навстречу царю, окруженный многочисленным священством. Правда, столичные жители недоуменно взирали на германских воинов, заполнивших место старых римских легионеров, а язычники-сенаторы скорбели по тем временам, когда не Римский епископ вместе со священниками, а они шли навстречу императору.

Святой Гонорий поселился во дворце цезарей, и пестрые толпы императорского придворного штата наполнили Палатин. Он часто посещал храмовые службы и раки святых, чем вызвал доброжелательное отношение к себе со стороны священников. Но император не чувствовал себя в Риме уютно. В городе еще оставалось много язычников, жаждавших от августа красочных зрелищ, включая гладиаторские бои, но св. Гонорий приказал прекратить их, как противоречащие христианским началам. Ясно, что такие меры не могли расположить горожан к царю.

Кроме язычников в столице проживали и ариане, едва ли расположенные к сыну св. Феодосия Великого. Римская аристократия не могла не оценить полководческих талантов Стилихона, но очень опасалась возвышения германской партии, как это случилось на Востоке. В общем, вскоре, уже буквально через год, св. Гонорий посчитал за лучшее вернуться в укрепленную и расположенную вокруг болот Равенну, где в безопасности, среди знакомого и близкого окружения со стороны наблюдал за тем, как Стилихон в очередной раз громит варваров.

На этот раз ими оказались кельты, гунны и германцы, числом около 200 тысяч человек, под руководством вождя объединенного варварского воинства Радагаста, в 404 и 405 гг. перешедшие Альпы и опустошившие Верхнюю Италию. Мощь нового врага Рима была невероятно велика, в его войска во множестве влились готы Алариха, так что Радагаста даже называли царем готов. В противовес им Стилихон, в очередной раз принявший на себя трудную роль спасителя отечества, мог выставить не более 30—40 тысяч легионеров и вспомогательные войска из варваров-союзников. Однако он вновь продемонстрировал, насколько превосходит всех других в стратегическом мышлении и как успешно владеет методами ведения войны. К тому же римлянам очень повезло – желая лучше обеспечить своих воинов продовольствием, Радагаст разделил армию на три части, рыскавшие по пространствам Италии. Это сыграло на руку Стилихону, сумевшему бить врагов по частям.

К этому времени варвары уже осадили Флоренцию, державшуюся едва ли не только помощью св. Амвросия Медиоланского, которому было откровение о том, что город спасется. Подойдя к варварам, Стилихон здраво отказался от прямого фронтального столкновения с ними, но, используя старые римские способы войны, окружил врага окопами, так что вскоре его враги стали голодать. В битве 23 августа 406 г., сложившейся в пользу римлян, враги были разбиты, а сам Радагаст попал в плен и был тут же казнен. Очень серьезную помощь Стилихону оказали франки, мужественно сражавшиеся бок о бок с римлянами против войск Радагаста. Победа была полной и убедительной, а добыча – колоссальной. Достаточно сказать, что около 12 тысяч пленных варваров римский полководец поселил в Малой Азии, составив из них особую колонию оптиматов. Кроме того, огромная масса пленных была продана в качестве рабов на рынках.

Остатки армии варваров, числом около 100 тысяч человек, уже не могли наступать на Италию и направились в беззащитные галльские провинции. Берега Рейна сделались местом многочисленных убийств множества мирных жителей, а их земли оказались захваченными бургундами, свевами, вандалами и примкнувшими к ним аланами – вечными искателями денег и приключений, легко переходившими из лагеря в лагерь. Через короткое время эти варварские отряды опять напомнят о себе и вызовут ужас у Рима[663].

Так Стилихон вторично заслужил титул спасителя Рима, и благодарное отечество вновь отметило своего полководца, поставив ему великолепный памятник и соорудив в его честь триумфальную арку. Но это чествование Стилихона было только внешним: в это же время придворные св. Гонория негодовали на то, что римляне чествуют этнического германца. Фактически участь героя была предрешена: гордый Рим искал только повода для того, чтобы устранить варвара из среды аристократии, который не только уравнялся с ними в публичных правах, но и зачастую единолично управлял Западной империей. Их союзниками стали тайные и явные язычники, мечтавшие отомстить тому, кто велел сжечь святые для них Сивиллины книги. Повод вскоре нашелся.

Разбитый, но не уничтоженный Аларих, благодаря врагам Стилихона на Востоке, еще в 398 г. получил должность наместника провинции Восточной Иллирии и был признан союзником Восточной империи. Вопрос об Иллирии уже давно возбуждал умы обоих дворов, формировавших негативное отношение обоих императоров друг по отношению к другу. Единственно Серена – жена Стилихона желала сделать все для примирения Аркадия и св. Гонория, сыновей ее приемного отца. Понимая, что ее миротворческая миссия вряд ли встретит понимание при дворе, она решила действовать в одиночку и втайне, подключив к реализации собственного плана только мужа. По ее просьбе Стилихон вступил в тайные переговоры с Аларихом, но имел в виду и собственные цели. Полководец прекрасно видел слабость обеих частей Римской империи и не желал гражданской войны, зарево которой иногда пробивалось вследствие неуступчивости обоих дворов. Однако ему очень не хотелось уступать Востоку Иллирию, и он решил сыграть на демонстрации силы, подключив для этого Алариха, впрочем, не раскрывая варвару полностью свой план.

Но, видимо, Стилихон был не вполне удачливым комбинатором и не контролировал полностью ход событий в завязанной им же самим интриге. Он распустил слух о том, будто вместе с Аларихом собирается двинуться к Константинополю и восстановить нарушенные права св. Гонория. На самом деле он считал, что таким образом сможет, во-первых, напугать двор Восточного императора и принудить его к принятию своих предложений; а, во-вторых, отодвинуть опасного гота подальше от границ Италии. Наконец, в-третьих, приглашая Алариха вступить с ним в союз, он хотел в итоге переподчинить Риму Иллирию, правителем которой Аларих уже являлся по договору с Восточной империей: поскольку варвар перейдет под юрисдикцию св. Гонория, то соответственно и данная провинция вместе с ним подпадет под власть Западного императора.

Возможно, план был и не плох, но требовал филигранного исполнения, которого Стилихон – солдат, а не дипломат, не смог обеспечить. Сопоставив грядущие события и предлагаемые ему условия игры, Аларих без труда раскусил замысел Стилихона. Хитрый варвар задумал и провел качественно иной план: он двинул свою армию, но не к Константинополю, а к… границам Италии и в мягкой форме попросил (или потребовал?) от императора св. Гонория вознаграждения за свои мнимые труды в деле обеспечения безопасности Рима. Но этого мало: поняв из поведения Стилихона, что военные ресурсы Западной империи истощены и ей неоткуда ждать помощи, он потребовал одну из галльских провинций для образования самостоятельного Готского государства (!) на территории Империи. Конечно, двор св. Гонория был потрясен условиями гота и попытался смягчить его требования. Переговоры было поручено провести Стилихону. Когда тот вернулся в западную столицу из ставки Алариха и озвучил условия гота – 4 тысячи фунтов золота за отказ от территориальных претензий, сенаторы тут же обвинили его перед императором в измене, заявив, что это – договор не о мире, а о рабстве.

Прецедент запомнился св. Гонорию, которому и без этого эпизода усиленно внушали, будто бы Стилихон желает свергнуть императора с трона. Конечно, обвинения были ложными, но император не смог найти слов оправдания для бывшего опекуна: измена была повсюду, и кто мог гарантировать, что Стилихон не вынашивал в голове столь дерзкие планы? Кроме того, только слепец мог не видеть, что Стилихон всеми средствами пытается остаться на вершине политического айсберга. Когда в 406 г. умерла его дочь Мария, жена св. Гонория, он немедленно женил императора Запада на своей второй дочери, Эмилии Матерне Терманции[664].

Этот брак вызвал бурное недовольство среди как родовой аристократии, посчитавшей, что это – поступок отчаявшегося человека, прибегнувшего к последним средствам для собственного спасения, так и среди христиан, поскольку в соответствии с церковной практикой должен был считаться кровосмесительным.

Полководец и иными своими действиями невольно подыграл тайным обвинителям. Когда в 408 г. император Аркадий скончался и св. Гонорий изъявил желание прибыть в Константинополь, дабы принять опекунство над малолетними детьми покойного, Стилихон решил, опять же к несчастью для себя, восстановить подмоченную репутацию. Он организовал заговор среди телохранителей царя и сам же успешно его ликвидировал. С его стороны это был верный, как казалось, способ вернуть утрачиваемое влияние на царя, важно было лишь сохранить втайне данное начинание. Однако тайна стала известна ближайшему окружению царя, и они вновь принялись убеждать императора, что будто бы таким способом Стилихон желает приобрести корону для своего сына, как отпрыска царского рода, имеющего все шансы принять бразды верховного правления в свои руки после смерти св. Гонория. Время настало такое, что достаточно было лишь бросить более или менее правдоподобную тень сомнения на чье-то имя, чтобы участь сановника была предрешена. Не стал исключением и бывший опекун св. Гонория, сам создавший основу для признания себя в глазах царя не вполне благонадежным человеком. В результате в 408 г. Стилихон сложил свою голову на плахе[665].

Рассказывают, что в Равенну был направлен указ лишь о задержании Стилихона под домашний арест, но сам военачальник каким-то образом узнал о секретном поручении и предпринял предупредительные меры. Он вооружил своих домашний слуг и отправился в храм, где его укрыл местный епископ. 22 августа 408 г. солдаты во главе с неким офицером Гераклианом вошли в церковь и поклялись епископу, что никто убивать Стилихона не собирается. Одако, когда окруженный плотным кольцом солдат Стилихон вышел из убежища, Гераклиан зачитал второй приказ, согласно которому тот предавался смертной казни. Когда домашние слуги попытались с оружием в руках вызволить его, полководец громким голосом запретил им это и сам подставил шею под меч[666].

Пока дворцовые интриги устраняли одного за другим лучших полководцев Рима, некоторые провинции, окончательно разуверившиеся в способности императорского двора хоть как-то обеспечить их безопасность, пришли в волнение. Наиболее значительные из них вспыхнули в 407 г. в Британии, брошенной вследствие войны с готами на произвол судьбы. Немногие оставшиеся на острове войска признали одного из своих командиров – некоего Марка – императором и присягнули ему на верность. Однако вскоре они разочаровались в нем и убили, но и провозглашенный после него императором военачальник разделил участь своего предшественника. Воспоминания о славном равноапостольном царе подтолкнули солдатскую массу найти хотя бы слабый его аналог, и они без долгого размышления выбрали императором Британии и Запада простого воина по имени Константин.

Удивительно, но его власть оказалась довольно прочной. У Константина хватило соображения понять, что на одном острове он не удержится, а потому Константин начал действовать решительно. В 409 г. мятежник высадился с небольшим отрядом в Булони и обратился к населению галльских провинций с воззванием, обещая им безопасность. Отчаявшиеся люди радостно приветствовали своего избавителя и быстро пополнили его армию. Несколько удачных стычек с варварами придали ему дополнительный авторитет, и вот уже узурпатор переправился в Испанию, покорно принявшую его власть.

Единственное сопротивление попытались оказать четыре брата, состоявшие в отдаленном родстве со св. Феодосием Великим: Верениан, Дидим, Феодосий и Лагодий. Замечательно то, что эти «принцы крови», выражаясь языком более поздних столетий, жили как частные лица, ничем не выделяясь из общей массы сограждан. Они собрали за счет своих средств небольшой отряд из рабов и простых крестьян и оказали деятельное сопротивление. Смущенный этим неожиданным препятствием своим замыслам, узурпатор привлек мавров и маркоманнов, вождям которых пообещал значительные должности в Испании, и те разбили слабое воинство четырех братьев. Двое из них были казнены, а двоим удалось спастись бегством в Италию[667].

Набравшись смелости, Константин направил посольство к св. Гонорию, предлагая тому признать себя соимператором (!); поскольку же у царя не было никаких сил для борьбы с узурпатором, он скрипя зубами принял его предложение[668].

Между тем варварские воинства, кишевшие на просторах Запада, вновь напомнили о себе. Хотя франки, на которых по договору была возложена обязанность по защите границы, храбро сражались, другие варвары прорвали укрепления. В течение трех лет они разоряли Галлию; даже отдаленная Аквитания подверглась разгрому. Среди этого развала остальные орды варваров беспрепятственно перешли через Рейн: алеманы, бургунды и присоединившиеся к ним отдельные группы франков окончательно укрепились на левом берегу этой реки[669]. От окончательного разорения западные земли спасло только то, что в 409 г. вандалы, аланы и свевы перешли Пиренеи и тоже вторглись в Испанию. Портрет Западной империи изменился до неузнаваемости: германцы (готы, франки, алеманы, бургунды) были повсюду – удивительно, и только Италия еще держалась силой других германцев, пока еще сохранявших верность союзническому договору со св. Гонорием[670].

Западные провинции разорялись, от границ остались одни названия, но двор императора св. Гонория был занят другим: природные аристократы выискивали соратников казненного Стилихона и убивали их. Всем действом руководил некто Олимпий, происками которого погиб другой верный опекун царя, занявший место Стилихона. Кроме того, множество опытных командиров из язычников или этнических варваров, уже многократно доказавших свою преданность Риму, вышвыривались со службы. Даже рядовые солдаты, старые товарищи Стилихона, в том числе многие верные трону готы, были казнены по суду или убиты в городах и селениях Италии разнузданной солдатской массой из числа имперских войск.

Понятно, что эти гонения не прошли бесследно – более 30 тысяч вооруженных воинов из легионов Стилихона перешли на сторону Алариха. Мудрый вождь готов не заставил ждать ответных действий – он немедленно назвал себя мстителем за Стилихона и, призвав своего родственника Атаульфа с готами из Верхней Паннонии, пошел походом на Италию; он точно знал, что путь на Рим открыт[671].

В 408 г. Аларих уже стоял перед стенами Вечного города, откуда предъявил императору св. Гонорию новый ультиматум: 7 млн золотом и серебром, 4 тысячи шелковых и 3 тысячи пурпуровых кожаных одежд, 3 тысячи фунтов перца в обмен на мир и личную безопасность. Как кажется, в эту критическую минуту разум совершенно оставил римлян: сестра св. Гонория Галла Плацидия вместе с сенатом предала казни жену Стилихона Серену, опасаясь измены с ее стороны в пользу Алариха; были уничтожены и последние сторонники славного полководца, проживавшие в столице. Единственным светлым пятном была вдовствующая императрица Лета, жена императора Грациана, за свой счет кормившая большое количество людей в осажденном городе. Когда выяснилось, что все способы защиты не принесли желанного успеха и голод все сильнее сжимает римлян в своих тисках, осажденные решили обратиться к старым богам, но потом это предложение было отозвано из-за боязни вызвать народные волнения. В городе открылись случаи людоедства, и тогда римляне сдались[672]. Они не имели достаточного количества средств, требуемых готами, и потому были вынуждены переплавить в золотые слитки древние памятники, в том числе злосчастную статую богини Победы.

В это время Западный император оставался в Равенне, не имея никаких возможностей как-либо помешать готам в осаде собственной столицы. Единственным добрым делом его многочисленных советников было то, что они убедили императора утвердить договор с Аларихом о снятии осады за отступное, предоставленное Римом, но мирный договор царь категорически отказался подписывать. Получив добычу, Аларих снял осаду и отправился с войском к Тусции (нынешней Тоскане), где его армию усилили сбегавшиеся отовсюду рабы.

Пока готы собирались с новыми силами, правительство в Равенне словно специально делало все для гибели собственного государства. Олимпий продолжал сыск тех, кто, по его мнению, был недостаточно суров в преследовании товарищей Стилихона. Наконец, судьба вернула гордому аристократу все, что он так обильно сеял в последние годы: недовольные Олимпием придворные организовали заговор против него, и тот погиб от удара меча. Новый фаворит Иовин попытался занять мирную позицию и убедил императора направить посольство к Алариху. Но мудрый гот уже не удовлетворялся прежними требованиями – он пожелал от Рима в обмен на мир провинции Далмацию, Венецию и Норик для образования собственного государства. Это было невозможное, невыполнимое требование для св. Гонория, и, получив отказ, в 409 г. Аларих вновь осадил Рим.

Надо отдать ему должное – варвар был чрезвычайно последователен в своих поступках. Ему была нужна не сама столица, а одобрение своих действий по созданию Готского государства. Если это не получалось при св. Гонории, то, следовательно, нужно было сменить императора. И вот в ходе осады он провозгласил императором Западной империи Аттала, префекта Рима. Но римлянин только с виду был послушной игрушкой в руках варвара; вместо того, чтобы выполнить волю Алариха и захватить Северную Африку для организации снабжения столицы продовольствием, он направился к Равенне, дабы разгромить отряды св. Гонория и править самостоятельно. Однако законный император дал ожесточенный отпор узурпатору, и Аларих понял, что его идея не имеет перспектив. Тогда готский вождь решил удовольствоваться грабежом[673].

24 августа 410 г. варвары без труда овладели Римом, полностью ограбив столицу Западной империи. Как ни странно, но готы вели себя вполне цивилизованно, не тронув христианских храмов. Безусловно, добыча была сказочная: достаточно сказать, что в качестве трофея Аларих вез с собой сестру императора св. Гонория, Галлу Плацидию. Окрыленный победой, гот решил попутно захватить Сицилию, а затем обрушиться на Северную Африку. По счастью для римлян, в том же 410 г. он скоропостижно скончался, дав римлянам некоторую передышку[674].

Правда, они использовали ее для продолжения необъявленной гражданской войны друг с другом и организации новых заговоров против императора. Вновь при дворе произошла перемена лиц: самыми влиятельными стали препозит Евсевий и магистр армии Аллобих, каждый из которых полагал, что другой конкурент на властном поприще совсем не обязателен. Дело дошло до того, что в 410 г. Евсевий был убит Аллобихом на глазах императора, но и тот недолго хранил верность своему благодетелю, вступив в тайный альянс с узурпатором Константином. Желая мирным путем передать власть Константину, он старался склонить св. Гонория к подписанию нового соглашения с ним. Как следствие, в том же 410 г. был казнен и Аллобих[675].

Но и узурпатор Аттал не нашел утешения в захвате Рима и в царском пурпуре, которым так скороспешно накрыли его плечи готы. Еще при жизни Аларих понял бесполезность для него этой фигуры, а Иовин, для которого возвращение ко двору св. Гонория означало непременную смерть, затеял интригу с Аларихом против Аттала, увенчавшуюся успехом. Уведомив св. Гонория о своих планах и получив его формальное согласие, гот снял с Аттала знаки императорского достоинства и оставил его в своем лагере вместе с сыном Алипием в качестве забавной игрушки. Можно смело предположить, что сам Иовин вполне допускал мысль о занятии через некоторое время императорского престола при помощи Алариха, потому и устранял потенциальных конкурентов.

Разлад управления и слабость власти были настолько очевидны, что уже в 410 г. (по другим сведениям, в 413 г.) комит Африки Гераклиан, ранее верно служивший св. Гонорию во все годы войны, вовлекся в мятеж и также провозгласил себя императором. Он переправился с войском в Италию и направился в Рим, но по дороге был разбит имперской армией под командованием Констанция, некогда служившего у Алариха, но перешедшего на службу к св. Гонорию. Говорят, гот был пленен красотой Плацидии и давно хотел получить ее себе в жены; впрочем, участь принцессы будет иной[676].

В это же время св. Гонорий пытался как-то решить вопрос с другим узурпатором – Константином, полностью оккупировавшим Галлию, Британию и Испанию и грабившим вместе с варварами последние остатки римских поселений. Ранее император заключил с ним договор, по которому признал власть Константина на эти территории в обмен за помощь против готов, но тут счастье отвернулось от британского тирана. По неведомой уже нам причине, один из лучших военачальников Константина Геронтий, правивший в Испании на время отсутствия узурпатора и его сына Констанса (поспешно возведенного отцом в сан императора), поднял мятеж и возложил императорскую корону на голову своего друга Максима. Констанс был схвачен и казнен солдатами, а Константин осажден в своей резиденции в Арле. Смешение интересов и отсутствие какой-либо политики у императорского двора хорошо демонстрирует тот факт, что армия св. Гонория под руководством неутомимого Констанция двинулась к Арле, но для помощи… осажденному Константину (!). Геронтий был покинут войсками и бежал в Испанию, где и погиб, а Максим сложил свою голову на эшафоте.

Впрочем, вслед за этим Констанций обратил свое оружие уже против узурпатора, который попытался дать сражение при помощи срочно набранных среди варваров солдат, но потерпел поражение. Под гарантии римского полководца в 411 г. он сдался и был отправлен в Равенну к императору св. Гонорию, однако по дороге его и сына убили слуги царя[677].

Едва было покончено с этими претендентами на трон, как возникла новая фигура. В 412 г. в Верхней Германии, в Менце, уже знакомый нам Иовин по настоянию царя аланов Гоара (410—451) и короля бургундов Гундахара (412—436) объявил о своем императорском достоинстве. Армия Констанция была слишком малочисленна, чтобы сражаться с сонмищем варваров Иовина, она отступила, и узурпатор без труда овладел всей Галлией.

В этот момент времени новый король готов Атаульф (410—415), преемник Алариха, направил к Иовину уже известного нам узурпатора Аттала, жившего в лагере варваров на правах то ли непризнанного императора римлян, то ли шута. Неожиданно новый узурпатор резко и решительно отклонил любые переговоры с готами, союз с которыми сулил ему столь много шансов на успех, и назвал соимператором своего брата Себастиана. Конечно, настроения Атаульфа также резко изменились, он вновь обещал Риму привезти головы узурпаторов, что ему и удалось сделать. Удивительно, но схваченный и привезенный пленным в Рим Аттал не был казнен; его водили в качестве посмешища по улицам, а затем, отрубив два пальца на руке, сослали в ссылку на остров Липари, снабдив всем необходимым для жизни[678].

Как следствие, в 412 г. Атаульф заключил мирный договор с Римом, подтвердивший права варваров на завоеванные территории, и с согласия св. Гонория получил в 414 г. Галлу Плацидию себе в жены – беспрецедентное событие в истории Римской империи. Знаменательно, но долгое пребывание готов на римской земле раскрыло в них политический инстинкт и привило первые, пусть еще грубые, понятия о государстве, власти и праве. Сам Атаульф так объяснял свою политику соплеменникам: «Первым стремлением моим было стереть Римскую империю и сделать так, чтобы вместо Romania говорили Gothia; но я скоро убедился, что с варварами этого сделать нельзя, так как они слишком грубы и не цивилизованны; они не способны повиноваться закону, а государство не есть государство, если нет законов; тогда я, Атаульф, поставил себе цель служить Риму, соединился с ним посредством крепкого союза». Правда, как мы увидим ниже, Готский король был не вполне искренен, зато вполне способен разорвать мирный договор со св. Гонорием при первом серьезном испытании на верность своему слову.

Через некоторое время Атаульф пообещал императору св. Гонорию выбить варваров из Испании и в ходе боевых действий даже овладел Барселоной. Здесь Галла Плацидия родила ему сына Феодосия, к сожалению, прожившего очень недолго[679]. Однако вследствие заговора, организованного верхушкой готов, вскоре был умерщвлен и сам Атаульф, а на Готский престол был возведен некто Сингерих (415). Как утверждают, убийцей Атаульфа стал некто Дубий – человек маленького роста, подвергаемый из-за этого постоянным насмешкам со стороны короля и его друзей[680].

Новый вождь готского племени сделал все, чтобы публично унизить детей убиенного Атаульфа, и царица Плацидия была вынуждена идти вместе с толпой пленных впереди лошади варвара, захватившего ее в плен. Но через семь дней Сингерих был убит своими же готами, а преемник династии Атаульфа Валлия (415—419) подтвердил мир с Римом в обмен на дань и продовольствие[681].

Поскольку римляне вновь к тому времени овладели Галлией, готам была предоставлена территория близ современной Тулузы, где они и основали в 418 г. свое государство – Толозанское. Второе государство они создали в Испании – Толедское[682]. Удивительно, но, образовав свои политические союзы, готы вовсе не собирались выделять данные территории из состава Римской империи; эти государства считались федеративными, то есть в конечном счете имперскими.

Наконец-то Западная империя смогла вздохнуть относительно свободно. Император св. Гонорий и его заметно поредевший числом, но возмужавший умом двор сделали на 5 лет облегчение от налогов для провинций, наиболее пострадавших в войне; свободные земли передавались всем желающим, включая чужеземцев, под условие гарантий неприкосновенности их прав собственности. Была объявлена всеобщая амнистия и приумножены усилия по восстановлению Рима. Менее чем через 7 лет столица приняла свой неизменный величественный облик.

Но и относительно мирное время таило в себе множество чрезвычайных событий, к которым, безусловно, следует отнести потерю Британии. Когда св. Гонорий, а затем узурпатор Константин отозвали последние войска с острова, жители в отчаянии решили самостоятельно защищать себя от саксов и других варваров, периодически нападавших на них. Опытно познав, что их сил вполне достаточно для этого, они, не мешкая, выгнали римских чиновников и признали себя свободными от власти Рима. Святому Гонорию ничего не оставалось делать, как благоразумно признать их «право на самоопределение» и заключить с британцами мирный договор[683]. Это был звучный сигнал развала Западной империи, но далеко не первый. В 413 г. бургунды, самовольно захватившие Юго-восточную Галлию, заключили аналогичный договор со св. Гонорием.

Войны были закончены, измены истреблены, однако положение императора св. Гонория не казалось ему – и обоснованно – уж очень прочным. Он не имел детей и, думая о престиже власти, в 417 г. провозгласил себя в очередной раз (одиннадцатый по счету) консулом, а полководца Констанция, не раз громившего врагов, консулом во второй раз. Кроме того, царь пожаловал варвару титул патриция и женил на своей сестре Галле Плацидии, совсем недавно возвращенной в Равенну. Рассказывают, Плацидия категорично не желала идти замуж за Констанция – видимо, в память о любви к Атаульфу, но брат настоял, и она дала готу столь желанное им согласие[684]. В 418 г. у Констанция и Плацидии родилась девочка, получившая имя Гонория, а в следующем, 419 г. мальчик Валентиниан.

В это же время (418 г.) св. Гонорий, активно борющийся за чистоту Православия с еретиками и язычниками, был вынужден решать вопрос о том, какой из двух выбранных пап – Евлалий или Бонифаций I (418—422) вправе занять вдовствующую кафедру Римского понтифика; выбор императора пал на Бонифация. Отношения между Западом и Востоком к этому времени настолько улучшились, что всякая добрая весть о победах св. Гонория вызывала сочувственный отклик при дворе Восточного императора. 25 сентября 415 г. в Константинополе были организованы иллюминации и конские ристания по случаю смерти Атаульфа, не менее пышно отметили и победу над узурпатором Атталом[685].

Видимо, сестра играла значительную роль при дворе своего брата, поскольку в 421 г. св. Гонорий решил объявить Констанция августом и своим соправителем, а Плацидию – августой. Можно предположить, что св. Гонорий, не имевший наследника, желал передать царский престол своему племяннику Валентиниану. В этой связи он и уравнял Плацидию в статусе с собой. Правда, Константинополь отказался признать сразу Констанция августом, но это не сыграло никакой роли, поскольку через семь месяцев Констанций умер, а отношения между сестрой и братом из дружественных превратились в откровенно враждебные.

Доведенная до крайнего положения, Галла Плацидия в июле 423 г. отплыла в Константинополь, где была с почетом принята императором св. Феодосием II и его сестрой св. Пульхерией. А 15 августа 423 г. в Равенне скончался сам св. Гонорий. Так закончилось царствование этого императора, внешне слабосильного, но хранимого Богом царя Западной империи, пережившего семерых (!) узурпаторов и сохранившего в едва ли не самые тяжелые годы существования Западную империю римлян. Характерно, что благочестие императора св. Гонория не осталось незамеченным Церковью, и до сих пор в некоторых западных месяцесловах он фигурирует как местночтимый святой. По случаю кончины государя в Константинополе объявили семидневный траур, по окончании которого императором Запада признали пятилетнего сына Галлы Плацидии и покойного Констанция Валентиниана III[686].

VIII. Святой Феодосий II Младший (408—450) и Валентиниан III (425—455)

Переходя к описанию правления императора св. Феодосия II Младшего, следует сделать одно общее замечание, касающееся нашего традиционного понимания образа монарха, оценки его личности и деятельности. Так повелось, что по стандартному восприятию правитель только тогда заслуживает высокой оценки как государственный деятель, когда его деятельность внешне носит активный характер; героическое мы понимаем обыкновенно как силу характера, явленную вовне. Безусловно, такие масштабные фигуры, как св. Константин Равноапостольный или св. Феодосий Великий, не могут не пленять взор читателя. Но при этом мы забываем, что есть еще и героика внутренняя, смиренная, тихая, без внешней экзальтации, без выигранных сражений и побежденных врагов, героика христианского благочестия. Но разве она менее заслуживает внимания и поощрения? Всякое время ищет свой подвиг и своего хранителя истины.

Тихий подвиг монарха, совершаемый на фоне внешних страстей, умиротворяющий стороны и приводящий всех к единопочитанию Божества и любви, не менее угоден Богу: «Царь разумный – благосостояние народа» (Прем. 6, 26). А разумный, по Священному Писанию, тот, кто «хранит закон» (Притч. 28, 7). «Вспыльчивый человек возбуждает раздор, а терпеливый утишает распрю» (Притч. 15, 18). Именно такие характеры демонстрируют уже император Аркадий и императрица Евдоксия, своим благочестием заслужившие у Бога один из высших даров – святых детей Феодосия Младшего и Пульхерию. Такую же силу христианской любви явил нам и св. Феодосий II, далеко не случайно прославленный Церковью за свои духовные подвиги, которые благотворно сказались на состоянии Римской империи и Церкви в годы его почти полувекового правления. «Предай Господу дела твои, и предприятия твои совершатся» (Притч. 16, 3).

И не случайны слова, обращенные Римским папой Целестином (422—432) к св. Феодосию в одном из писем, написанном под конец его царствования: «Поистине, к вашей славе относится пророческий голос, и царство ваше может назваться царством всех веков (Псал. 144, 73), которое распространяется по заслугам хранимой веры»[687].

Глава 1. Святая семья

Уже первые страницы жизни св. Феодосия II Младшего не лишены интереса. Как свидетельствует история, еще в 400 г. св. Порфирий, епископ Газы Палестинской, испытывающий крайний недостаток в средствах для строительства христианских храмов и миссионерства (его епархия отличалась наличием множества языческих общин), отправился в Константинополь за поддержкой. По дороге один святой отшельник посоветовал ему искать аудиенции у императрицы Евдоксии, что благодаря посредничеству евнуха Амация удалось.

При встрече с царицей св. Порфирий предсказал ей скорое рождение сына, сказав следующие слова: «Потрудись о нашем деле, владычица, ради Христа, а Он за труд твой даст тебе сына, который и воцарится пред твоими очами». И хотя Аркадий, опасающийся раздражать газских язычников, не решался выделить просимые средства, императрица в конце концов добилась своего, хотя и не совсем обычным способом.

10 апреля 401 г. у царей родился долгожданный наследник – будущий император св. Феодосий, а спустя 10 дней Евдоксия предложила св. Порфирию изложить свое ходатайство письменно на имя новорожденного августа. Крещение младенца праздновали настолько пышно, что св. Порфирий воскликнул: «Если такова слава царя земного, – то какова же слава Царя Небесного!» После Крещения он по совету Евдоксии передал прошение императору, которого царица убедила удовлетворить первую просьбу на имя их сына, поскольку царям подобает начинать свою жизнь актом милости. Конечно, Аркадий не стал противиться, и св. Порфирий получил громадные средства, использованные им для христианизации своей епархии[688]. Этот эпизод очень точно обозначил будущий характер святого императора; но вернемся к текущему повествованию.

Итак, в 408 г. Восточная империя оказалась в управлении двух малолетних детей императора Аркадия – св. Пульхерии и св. Феодосия II, прозванного «Младшим». По счастью для всех, два обстоятельства сыграли на руку римлянам: верность слову и благородство Персидского царя, принявшего опекунство над царем-мальчиком, и удачно выбранный наставник св. Феодосия Младшего – префект претория Востока Анфимий. Последний принадлежал к той национальной партии, которая после гибели Гайны получила доступ к высшим должностям государства. Патриот и умелый администратор (ранее он был магистром армии и консулом, а затем получил статус патриция), Анфимий в первый же год выполнения своих обязанностей использовал добрые отношения с Йезидегердом I для заключения выгодного торгового договора с Персией.

Посредником между Римской империей и Персией выступил епископ Месопотамии Маруфа, несколько раз являвшийся к Йезидегерду I с поручениями от Анфимия. В договоре были четко обозначены пограничные территории обоих государств и пути доставки товаров обеими сторонами. Это было тем более актуально, что в 408 г., вследствие недобросовестности перевозчиков из Александрии, в Константинополе не осталось никаких хлебных запасов, и возникла угроза голода. Анфимий ликвидировал главные очаги волнений и возложил обязанности по доставке хлеба на всю корпорацию перевозчиков в целом, в корне решив вопрос на следующие времена[689].

В этом же году опекуну св. Феодосия пришлось заняться и сугубо политическими вопросами: гунны, пополнившие свои ряды скирами, под руководством царя Ульдиса вторглись в Дакию и оттуда начали набеги на Фракию. Магистр римской армии попытался организовать переговоры, но гуннский вождь высокомерно отверг его предложения, явно недооценив противостоящего ему полководца. В ответ римлянин исподволь начал тайные переговоры с вождями отдельных гуннских отрядов и добился того, что множество варваров перекочевало из лагеря Ульдиса в палатки римских войск. Гунн вовремя сообразил, чем для него может закончиться такой поход, и поспешил вернуться обратно, по дороге понеся тяжелые потери. Особенно досталось скирам, во множестве попавшим в плен. Пленных было так много, что римляне даже опасались оставить их в городах, предоставив им для расселения малоазиатские провинции[690].

Как опытный военачальник, Анфимий предпринял дополнительные меры по усилению дунайской границы: он организовал постройку речных судов, должных обеспечивать безопасность границ. Поскольку Иллирия освободилась от готов, ушедших под знаменами Алариха на Запад, выдалась возможность восстановить эти земли и укрепления. Для этого Анфимий использовал в полной мере административный ресурс, обязав все сословия участвовать в строительстве новых стен и крепостей и воззвав к чувству патриотизма местных жителей, которые отдавали свои деньги и сбережения для защиты государства. Работы длились несколько лет и к 412 г. были почти завершены.

Аналогичные меры безопасности были предприняты Анфимием и в Константинополе: по его приказу возвели новые стены на суше. Анфимий расширил территорию города, и уже к 413 г. его план был почти полностью реализован. Теперь город имел стены протяженностью более 5 км, на которых возвышалось 92 башни. Были восстановлены мосты, а в стенах устроены боковые выходы, позволяющие обстреливать врагов во время осады[691]. В завершение своих реформ Анфимий провел указ императора (датированный 415 г.) о сложении с населения всех недоимок за последние 40 лет. Таким способом правительство Римской империи быстро восстановило экономику страны и облегчило жизнь провинций.

Наконец, к чести Анфимия, ему удалось прекратить раскол «иоаннитов». Поставленный после Арзакия на патриаршую кафедру Аттик (406—425) слыл мягким человеком, близко стоящим ко двору и пользовавшимся большим авторитетом. Когда умер Александрийский патриарх Феофил, а затем и Порфирий (404—408), епископ Антиохийский Аттик прекратил преследование «иоаннитов», включив имя св. Иоанна Златоуста в диптихи Константинопольской церкви. Преемник Порфирия по Антиохийскому престолу епископ Александр (408—418) направил письмо Римскому понтифику, в котором предложил восстановить общение церквей.

Новый епископ Александрии св. Кирилл (412—444) также получил приказ Анфимия включить имя св. Иоанна Златоуста в диптихи. Правда, приказ был выполнен далеко не сразу, но все же и в Александрии через некоторое время память св. Иоанна Златоуста была восстановлена. Удивительно, но раскол закончился в считаные месяцы[692]. Естественно, такая мера еще более упрочила отношения между кафедрами, до этого весьма и весьма натянутые.

Так, год за годом, Восточная империя восстанавливала свои силы, в то время как Запад находился на краю гибели. Царевич и царевна повзрослели, и в 414 г. произошла перемена носителей власти: сестра св. Феодосия св. Пульхерия, достигшая 16‑летнего возраста, 4 июля приняла по совету предшественника Анфимия Аврелиана титул августы и отставку опекуна. А 30 октября 414 г. в помещение сената были водворены бюсты Гонория, св. Феодосия и св. Пульхерии, что наглядно демонстрировало единство Римской империи[693].

Теперь самое время немного раскрыть личность св. Пульхерии. Старшая из детей Аркадия и Евдоксии, она обладала умом, характером, тактом и упорством в достижении цели. Искренняя христианка (результат благочестия ее родителей), она еще в юности приняла вместе со своими младшими сестрами Аркадией и Мариной, позднее ушедшими в монастырь, обет девства. Золотую дощечку, на которой были записаны священные для девушек слова обета, они пожертвовали Константинопольскому собору. У нее возникли добрые отношения с патриархом Аттиком, имевшим на нее благотворное влияние, и вскоре сам двор, до сих пор видевший далеко не идиллические сцены из жизни прежних фаворитов, стал походить на монашескую обитель. День во дворце начинался с пения псалмов и чтения Евангелия, среди придворных неукоснительно соблюдались все посты и выработанные церковным уставом правила[694].

Это не мешало царствующей девушке в совершенстве изучить латынь и греческий язык, получить замечательное образование и вплотную, активно заняться государственными делами. Она все делала обдуманно и после зрелого размышления, без излишней спешки, и решительно приводила в движение весь государственный механизм для достижения поставленных целей, неизменно приписывая успехи управления не себе, а младшему брату.

Как добрая сестра, она окружила юного св. Феодосия лаской, вниманием и заботой, практически заменив ему и рано скончавшуюся мать, и отца. Мальчик начал учиться еще при жизни Аркадия и рано обнаружил в себе прилежание, терпение и склонность к естествознанию, астрономии и живописи. Мягкий и ласковый в обращении, св. Феодосий всем сердцем усвоил идеал благочестия, заботливо прививаемый ему сестрой. Он тщательно изучил Священное Писание и собрал при дворе богатую богословскую библиотеку.

Как правило, каждое утро св. Феодосий начинал совместно с сестрами с пения антифонов; часто постился, особенно строго по средам и пятницам, и старался жить совершенно по-христиански. Незлобием и человеколюбием он превосходил всех окружающих его людей, никому не мстил, кто оскорблял его, и своей молитвой укрощал бури. Встречаясь с епископами, рассуждал настолько глубоко, что те говорили о нем, будто и он архиерей[695].

Говорят, однажды после смерти некоего архипастыря из Палестины, известного своим аскетизмом и проживавшего последние свои дни в Константинополе, св. Феодосий велел отыскать его ветхие одежды и укрывался ими ночью, надеясь таким способом позаимствовать хотя бы часть святости почившего архиерея[696].

Святой Феодосий легко подчинялся сестре и вообще любил находиться рядом с сильными характерами, которым по юности легко уступал право принятия решений по государственным вопросам. Из всех остальных собеседников он предпочитал общество духовных лиц, с которыми часто встречался. Тем не менее, при всех достоинствах юного императора современники были убеждены в полном отсутствии у него самостоятельного ума, что, однако, компенсировалось сильным и самостоятельным характером св. Пульхерии. Впрочем, такая оценка представляется излишне резкой и односторонней.

Поскольку официально царем являлся один св. Феодосий (статус августы хотя и предполагал соправительство св. Пульхерии, но также неявно означал ее вторичную роль в иерархии высших государственных должностей; все же императором мог быть только один из августов, каково бы ни было их число), царевна обзавелась собственным двором и штатом прислуги. Хотя в исторических хрониках сохранились сведения о продаже государственных должностей и во времена св. Пульхерии, но следует помнить, что эта практика существовала издавна и позднее даже была закреплена в законодательстве. Но «продавцами» традиционно выступали придворные евнухи; сама же св. Пульхерия была вне подозрений[697].

Можно смело сказать, что в церковной политике св. Пульхерия продолжила курс св. Феодосия Старшего и своего отца императора Аркадия. Она активно преследовала еретиков и обеспечивала преференции православной партии. В 415 г. вышло два указа против монтанистов и евномиан с запрещением их собраний под угрозой уголовного преследования. В 416 г. ею был издан указ о язычниках, которым теперь запрещалось поступать на государственную службу и замещать должности правителей провинций. В 418 г. государственная служба закрылась и для иудеев, представители которых подлежали увольнению из армии. Взамен евреям предоставлялось право занимать должности адвокатов, а также участвовать в деятельности городских сенатов, если, конечно, они принадлежали к классу сенаторов[698].

Мероприятия по восстановлению былой мощи Восточной империи были нарушены в 420 г. смертью покровителя и куратора св. Феодосия Персидского царя Йезидегерда I. Это был поистине благословенный период: Йезидегерд I очень благосклонно относился к христианам и сам едва не принял таинство крещения. В последнюю минуту его остановил массовый протест со стороны ближнего окружения, которое убедило его в неизбежных волнениях среди населения в этом случае[699].

Но когда на Персидский престол вступил сын Йезидегерда Бахрам (420—439), рожденный от дочери еврейского аристократа, по прозвищу «Гор», то есть «дикий осел», мир был нарушен. Повод для обострения отношений дал христианский епископ, в порыве неудержимого стремления христианизировать персов поджегший один из самых почитаемых языческих храмов. Бахрам тут же начал гонения на христиан и закрыл церкви, создав верный повод для войны. 5 мая 420 г. св. Феодосий Младший приказал населению приграничных территорий привести в порядок укрепления, а персидские христиане массами убегали на территорию Римской империю, спасаясь от гибели. Помимо прочего, римские купцы постоянно жаловались на грабежи и притеснения, которым подвергались в Персии; в общем, война началась.

Император решил действовать активно, перенеся тяжесть военных действий на территорию противника. В 420 г. римский полководец Ардабурий вторгся через Армению в персидскую область Арзанену и произвел там страшные опустошения – обычное следствие войны. Персидский полководец Нарсей с войском попытался преградить ему дорогу, но потерпел поражение и удалился в Месопотамию, преследуемый римлянами. Скрывшись за стенами сильной крепости Нисибин, он достаточно успешно отражал атаки имперских войск, которые уже изготовили осадные орудия и приготовились к решительному штурму. Узнав о положении своей армии, Бахрам срочно завербовал арабов и с многочисленным войском, в составе которого были даже боевые слоны, двинулся на помощь Нарсею. Римляне избежали столкновения и, возвратившись на свою территорию, близ берегов Евфрата дали персам сражение.

Это была одна из немногих битв в мировой истории, в которой пало едва ли не все неприятельское войско (!). Отступая под атаками римлян, персы во множестве бросались вплавь через реку и тонули, влекомые ко дну тяжелым вооружением, а оставшиеся части были окружены и почти полностью перебиты. В этом сражении погиб до последнего человека и весь отборный отряд Персидского царя – «бессмертные», около 10 тысяч воинов[700]. Поскольку в это же время персы были вынуждены вести войну с гуннами и ефталитами, Бахрам срочно запросил у св. Феодосия мира, который был заключен в 422 г. Помимо других условий, мирный договор содержал обязательное требование к персам не чинить препятствий христианам[701].

Вступая в зрелый возраст, св. Феодосий Младший выразил желание жениться, о чем и сообщил сестре, уточнив только, что его супруга обязательно должна быть красавицей. Святая Пульхерия и друг детства императора Павлин усердно принялись за поиски, но случай сам привел избранницу к своему мужу. Это была 20‑летняя гречанка Афинаида из Афин, дочь философа Леонтия, приехавшая в Константинополь жаловаться на своих братьев, отказавших ей в дележе наследственного имущества, оставшегося от отца. Как говорят, умирающий философ, давший своей дочери блестящее образование, распорядился выделить ей ничтожную сумму, видимо, отдавая себе отчет в ее неординарных дарованиях. Напрасно она молила братьев выделить ей чуть большую долю – они неукоснительно точно исполнили отцовскую волю; тогда она решила ехать в столицу и припасть к ногам царя в надежде на высшую справедливость.

Судьба привела ее к св. Пульхерии, которая сразу же оценила красоту и образованность девушки, навела о ней подробные справки и оставила жить во дворце. Брату она осторожно показала ее через занавеску, и тот в восторге немедленно решил жениться. Поскольку Афинаида была язычницей, ее первоначально крестили, дав после совершения таинства имя Евдокии, и 7 июня 421 г. было совершено праздничное бракосочетание. Святой император даже не предполагал, что после их смерти Церковь прославит не только его и сестру, но и урожденную язычницей Евдокию.

Через год у юной четы родилась дочь, названная в честь бабушки Евдоксией, а в 423 г., в качестве благодарности и в знак доверия, св. Пульхерия предложила брату назначить св. Евдокию августой, что и состоялось, к вящему удовольствию всей царской семьи[702].

Относительно мирные годы были озарены всполохами междоусобиц и политических заговоров, полыхавших на Западе, но доходивших и до Востока. Разругавшись со св. Гонорием, августа Плацидия вместе с юным сыном Валентинианом прибыла (или, возможно, была отослана императором Запада) в Константинополь. А вскоре, пользуясь смертью царя Западной империи, права на власть заявил некий сановник Иоанн, собравший вокруг себя значительные силы и даже привлекший к себе будущего героя и спасителя Рима военачальника Аэция. Рассказывают, что он был благочестив, разумен, бесстрашен в бою и пользовался уважением солдат. За годы своего правления он никого не умертвил по произволу, не положил руки ни на чье имущество и не слушал доносчиков – действительно, достойные качества[703].

Но восточный двор твердо стоял на том, что единственным законным наследником св. Гонория может быть только Валентиниан, которого св. Феодосий, сам едва достигший 22‑летнего возраста, объявил императором Западной империи под именем Валентиниана III. Оскорбленный поведением узурпатора, св. Феодосий Младший повелел заключить в тюрьму послов Иоанна, прибывших к нему оговаривать условия воцарения своего господина.

Конечно, тяжесть ведения войны была взвалена на плечи восточного двора ввиду малолетства императора Запада и бедственного положения его и матери. Армию Восточной империи возглавили Ардабударий и его сын Аспар, уже прославившиеся на полях сражения с персами. Было решено, что Ардабударий отправится с пехотой по морю, а Аспар будет сопровождать царицу Плацидию и Валентиниана III с кавалерией по дороге вдоль берегов Адриатики. Кавалеристы двигались с поразительной быстротой и легко завладели городом Аквилеей, но с флотом все вышло гораздо сложнее – налетевшая буря раскидала суда, и пехота оказалась на грани разгрома. Но Ардабударий не утратил оптимизма и, быстро восстановив потрепанное войско, известил сына о необходимости срочно идти в Равенну, где и пребывал узурпатор. Местность вокруг Равенны была болотистой, Аспар не имел проводников, но тут его выручил случай – один пастух, в котором солдатская молва впоследствии признала Ангела Божьего, провел римлян по тайной тропе, и они без труда захватили столицу Италии[704]. Иоанн был схвачен и доставлен к Валентиниану III Младшему.

Откровенно говоря, юный принц не проявил большой снисходительности. Узурпатору отрубили одну руку, провезли посаженным на осла перед множеством народа, затем долго пытали и предавали мучениям и, наконец, казнили. Это случилось в 425 г. в Аквилее[705].

Узнав о победе, император св. Феодосий II, находившийся в ту минуту на ипподроме, прервал скачки и под пение псалмов повел своих подданных по улицам города с Крестным ходом[706]. Прибывший в Италию Валентиниан III был торжественно встречен сенаторами, один из которых возложил на него диадему и императорскую порфиру.

Конечно, св. Феодосий II имел все права на то, чтобы вновь соединить две половины одной Римской империи в своих руках. Но, во-первых, тем самым нарушались права на трон его приемной сестры Плацидии и ее сына, а святой император был чрезвычайно щепетилен в таких вопросах и благочестив. Во-вторых, на Востоке, конечно, было гораздо более спокойно, чем на Западе, но это все же был относительный мир; а воевать сразу на два фронта мог решиться только такой великий полководец, как его дед – св. Феодосий Старший. Правда, то ли по подсказке близких придворных, то ли, напротив, внимая просьбе Плацидии, желавшей ввиду слабости власти ее сына укрепить его положение, но св. Феодосий обручил свою еще совсем юную дочь Евдоксию с Валентинианом III. Единственное, что позволил себе св. Феодосий Младший в качестве вознаграждения за свои труды, так это присоединить Иллирию к своим владениям, навсегда закрыв вопрос об административной принадлежности данной территории[707].

Однако, как ни старались оба императора восстановить политическое единство Римской империи, жизнь неизменно брала свое. Уезжая из Константинополя, Валентиниан и Плацидия договорились со св. Феодосием о том, что отныне каждый из государей будет принимать свои законы самостоятельно, и эти акты будут ограничиваться территорией их владений. Правда, за каждым из них сохранялось право направить свой закон другому монарху на утверждение. Но оба монарха понимали, что поскольку единство Римской империи сохранилось только по названию, различие территорий, внешние опасности и трудности перемещения не позволят строить государственное управление так же, как раньше.

Надо сказать, что первое время св. Феодосий Младший был несколько небрежен в государственных делах. Может быть, вследствие женитьбы, а может, просто в силу естественного взросления, но вскоре св. Феодосий Младший начал проявлять большее усердие. Кроме того, он закалился физически, легко переносил холод и зной, овладел верховой ездой и искусством стрельбы из лука. Общаясь с подданными, василевс никогда не сердился, стараясь быть со всеми ласковым и обходительным. Царь совершенно воздерживался от пыток и казней, ответив как-то по этому поводу вопросом на вопрос: «Почему он не казнит преступников?» – «А можно ли воротить к жизни умерших людей?» Когда по закону преступнику полагалась смертная казнь, он неизменно щадил жизнь виновного. Даже в тех случаях, когда осужденного уже подводили к лобному месту, зачастую его всегда встречал вестник царя с сообщением о помиловании преступника. Услышав однажды: «Милость и истина охраняют царя, и милостью он поддерживает престол свой» (Притч. 20, 28), св. Феодосий положил это правило для себя и исполнял практически без исключений.

Его вера в Бога и следование Божественной воле выделялись даже в ту историческую эпоху, когда человек жил религией. Как рассказывают, однажды он находился в амфитеатре на ристаниях, когда разразилась страшная гроза. Народ взволновался, но тут святой император встал и запел псалом! И все присутствующие поддержали его – весь народ, собравшийся на увеселение, стоя пел вместе с императором псалмы и молился[708]. Удивительное зрелище: вечер, гроза, дождь, заполненный многими тысячами стоящих людей, поющих во главе с царем на фоне молний псалмы, амфитеатр – это не может не потрясти воображение!

И нет ничего удивительного в том, что в царствование Феодосия – святого и благочестивого царя, Господь явил миру удивительное чудо, известное в истории Церкви как «Память семи Эфесских отроков». Известно, что при императоре Деции (249—251), известном гонителе христиан, семь знатных отроков – святые Максимилиан, Иамвлих, Мартиниан, Иоанн, Дионисий, Ексакустодиан и Антонин отказались принести жертву языческим богам и укрылись в пещере. Когда за ними пришли гонители, чтобы доставить к царю и казнить, юноши внезапно уснули необычным сном – для всех они казались умершими. Два царских чиновника, тайные христиане, обнаружили их в пещере, написали на табличках историю их подвига за Христа и завалили вход в нее камнями.

Почти через 200 лет, т.е. уже в годы правления св. Феодосия Младшего, святые внезапно пробудились ото сна и вошли в Эфес – конечно, они не узнали города. Но и горожане не могли понять, кто находится перед ними. Наконец, прошли в пещеру и обнаружили в ней таблички с описанием давно минувших событий. Немедленно оповестили царя – и тот срочно отправился в Эфес, чтобы повстречаться со святыми юношами. В это время набирала силу одна из ранних ересей, которая отрицала воскресение человека из мертвых. Император горячо и подолгу молился Богу, чтобы эта ересь была побеждена, и вот – явление Эфесских отроков как дар Христа царю по его молитвам!

Приехав в город, царь отправился к пещере, где по-прежнему проживали святые юноши, пал перед ними ниц и промолвил: «Господа мои! В лице вашем я вижу Самого Царя и Владыку моего Христа, некогда воздвигшего Лазаря из гроба. Ныне Он и вас воздвиг Своим всесильным словом, чтобы явно возвестить нам о грядущем воскресении мертвых, когда находящиеся в гробах, услышав глас Сына Божия, оживут и изыдут из них нетленными».

Император часто целыми днями беседовал с воскресшими ото сна отроками и служил им за трапезой. Один из отроков, св. Максимилиан, сказал императору: «Отныне царство твое за твердость веры твоей будет несокрушимо, и Иисус Христос, Сын Бога Живаго, сохранит его во имя Святое Свое от всякого зла. Верь, что ради тебя Господь воскресил нас прежде дня всеобщего Воскресения». Через неделю на глазах у всех святые юноши опять уснули и почили в Бозе[709].

Щепетильность императора в религиозных вопросах была просто невероятной: однажды на улице какой-то монах пристал к нему с какой-то пустой просьбой, но получил отказ; тогда тот набросился с бранью на царя и даже произнес над ним отлучение. Вернувшийся домой царь не сел обедать, как обычно, а послал за патриархом просить, чтобы тот, кто наложил отлучение, снял его. Напрасно патриарх убеждал его, что отлучение от рядового монаха не имеет никакой силы, и даже своей властью освободил от него императора – тот был непреклонен. Слуги срочно разыскали монаха, царь перед ним извинился, и тот снял отлучение; тогда только и наступило время обеда[710].

Под стать царю и св. Пульхерии была и св. Евдокия. По ее инициативе в 425 г. в Константинополе была основана высшая школа, ставшая лучшим образовательным учреждением Римской империи, центром просвещения всего христианского мира. В высшей школе была открыта 31 кафедра (!), в том числе по грамматике, философии, правоведению, латинскому и греческому языкам. Назначение на кафедры специалистов было поручено сенату, а заведовал школой сам префект города. Преподавателям школы было строжайше запрещено давать частные уроки, чтобы все свои силы и знания они несли на государственное поприще[711].

Это событие естественным образом увеличило в обществе интерес к праву, вследствие чего во дворце возникла идея составить для административных органов и судов сборник законодательных актов от св. Константина Великого до настоящего времени. Ранее уже готовились аналогичные кодексы, например Codex Gregorianus, соединивший в себе акты от императора Адриана (117—138) до Диоклетиана, и Codex Hermogenianus, вобравший вышедшие в IV в. дополнительные акты, но, конечно, они были далеко не полными. Помимо кодексов, согласно эдикту императора Адриана, мнение некоторых юристов имело также силу закона. Если по конкретному прецеденту их оценки совпадали, то судья был обязан принять их мнение как основание для выносимого решения или приговора. К таким общепринятым юристам относили: Юлиана, Помпония, Гая, Сцеволу, Папиниана, Ульпиана, Павла и Модестиана. Сочинения таких юристов получили наименование «jus», но упадок научной деятельности, многочисленность и дороговизна рукописей привели к настоящему произволу в судах. Поэтому необходимо было срочно систематизировать имеющиеся материалы и источники.

Первая попытка принадлежала св. Константину Великому, и его труды продолжил император св. Феодосий II Младший, признавший своим законом от 426 г. обязательную силу за сочинениями Папиниана, Павла, Гая, Ульпиана и Модеста. Судьям предоставлялось также право принять мнение одного из указанных авторов, если дело не может быть решено на основании сочинений главного юриста – Папиниана. Но и в таком случае участь судьи была нелегкой – помимо сочинений юристов, действовали многочисленные императорские конституции, а также рескрипты, ответы отдельным лицам по конкретным прецедентам[712].

Эдиктом императора от 29 марта 429 г. была назначена комиссия из опытных правоведов и администраторов, которым давалось поручение подготовить соответствующий законодательный сборник. Работа шла относительно медленно, и потому в 435 г. решением от 20 декабря комиссия была переформирована, а ее компетенция значительно расширена; темпы законотворчества резко увеличились. Уже в 437 г. комиссия представила императору плоды своего труда, и, пользуясь присутствием в Константинополе Валентиниана III и его двора, царь предложил его обсудить и сделать общим для всей Римской империи. 15 февраля 438 г. он был опубликован на Востоке и получил название Codex Theodosianus.

Кодекс стал главным сводом законов, которые применялись в судах. А 23 декабря того же года Римский сенат рассмотрел его на своем заседании и сделал обязательным для западных провинций. Примечательно, что в последней, шестнадцатой, книге Кодекса Феодосия были собраны указы, касающиеся религиозной жизни Римской империи. Тем самым император еще раз подтвердил (но уже не на словах, а законом) тот факт, что Империя является христианским государством. Как известно, Кодекс был написан и цитировался по-латыни вне зависимости от территории его хождения, что уже тогда вызвало некоторые трудности на Востоке, давно тяготевшему к греческому языку[713]. К тому времени греческий этнос уже доминировал в Малой Азии, Иллирии, Паннонии и в столице как культурный монополист.

Хотя это был, безусловно, эпохальный юридический документ, восточное правительство заранее предвидело необходимость прибавления к нему множества других законов. По договоренности с западным правительством было решено добавлять к Кодексу novellae («новеллы») и направлять их друг другу для всеобщего опубликования. И, как показывает история, это условие строго соблюдалось. Хотя в силу естественных причин западные новеллы имели малую силу на Востоке – примечательно, что в более позднем документе, «Кодексе Юстиниана», мы не встретим ни одной новеллы, принадлежащей перу Западных императоров[714].

Как можно понять по анализу законодательных актов, император все еще сталкивался с остатними проявлениями довольно многочисленных еретических сект. Сохранился один закон от 428 г., подписанный обоими царями (св. Феодосием II Младшим и Валентинианом III Младшим) и направленный против неправомыслящих. «Неразумию еретиков, – гласит закон, – должны быть поставлены ограничения. Прежде всего, они должны возвратить отнятые у православных и находящихся в их владении храмы, ибо нельзя допустить, что те, которым запрещено иметь свои церкви, дерзали удерживать в своей власти православными построенные и насилием у них захваченные храмы. Если кто из еретиков изобличен будет в принятии к себе клирика или пресвитера, то подвергается пене в 10 фунтов золота. Арианам, приверженцам Македония и Аполинария, воспрещается иметь в городах свои церкви, другим еретикам воспрещается делать собрания для общественной молитвы, а манихеи лишаются права жить в городах. Еретики исключаются из военной службы, за исключением службы в провинциальных когортах и гарнизонах. Точно так же они лишаются права делать дарственные записи на свое имущество, составлять завещания и вообще делать перед смертью какие-либо распоряжения остающимся после них имением. Воспрещается еретикам совращать своим учением тех, кто исповедует христианскую веру»[715].

Но в эти годы политические успехи затемнились вероисповедальными спорами, возникшими после поставления на патриарший престол в Константинополе антиохийского монаха Нестория (428—431). Довольно ловкий в общении с двором, Несторий сумел завоевать доверие императора и царицы, в то же время напрочь испортив отношения со св. Пульхерией. Вскоре его новшества, связанные со специфическим почитанием Несторием Пресвятой Богородицы, вылились в страшный церковный раскол и потребовали созыва Вселенского Собора в Эфесе, который состоялся в 431 г. В связи с особым значением этого события для последующей церковной жизни и политики Римской империи на ближайшие столетия мы посвятим ему отдельную главу. Сейчас лишь отметим, что отношение к патриарху и оценка его деятельности стали, пожалуй, первым камнем преткновения между царствующими особами.

После замужества дочери царь отдал долг памяти св. Иоанну Златоусту, в печальной судьбе которого косвенно были виновны и его родители. В 438 г., спустя тридцать лет после смерти, честные останки св. Иоанна Златоуста были перенесены в Константинополь и погребены в храме Святых Апостолов. Это был невероятный прецедент: в данной церкви ранее погребали лишь царей, теперь же такой чести удостоился епископ. Есть все основания предположить, что причиной такого невероятного события явились не только святость жизни этого замечательного подвижника Православия и его невероятная популярность среди жителей столицы. Очевидно, здесь присутствовало также желание императора косвенно подчеркнуть особый статус Константинопольского патриарха, авторитет которого несколько упал после Вселенского Собора в Эфесе. И сделано это было в пику стремлениям Александрийских епископов, один из которых немало сделал для ниспровержения Златоуста, чтобы приобрести высшие административно-церковные полномочия на Востоке. После обретения святых мощей царь вместе со всем народом молился у раки св. Иоанна Златоуста о прощении своей матери, у которой не хватило сил и решимости отстоять святителя от врагов.

Трудности и проблемы в церковной и политической жизни обрамлялись некоторыми новыми разочарованиями, которые ждали императора уже в семейных отношениях. Конечно, св. Феодосий, как любой император и почти каждый мужчина, жаждал наследника, но Бог не даровал его. Царь даже направил послание в Египет, в пустыню Скета, чтобы выспросить у святых отшельников, почему он до сих пор не имеет наследника своего царствования. Ответ удручил его: «Бог не дал тебе мужского потомства, чтобы оно не стало дурным». Привыкнув полагаться во всем на Божью волю, император и императрица с тех пор отказались от супружеских отношений и жили в приличествующем целомудрии[716].

Но это был не единственный неприятный эпизод из семейной жизни: рано или поздно должен был встать вопрос о том, кто является полноправным правителем Восточной империи. Надо сказать, что св.Евдокия тоже была деятельной женщиной, как и св. Пульхерия, и наличие двух центров власти в столице мало удовлетворяло ее, тем более что по активности муж заметно уступал сестре, а св. Пульхерия вовсе не собиралась уступать своих позиций по управлению государством.

Впрочем, несмотря на все старания придворных партий посильнее столкнуть двух август, св. Евдокия продемонстрировала блестящие нравственные качества своей души. Она осталась незамешанной ни в одну политическую или придворную интригу и ни разу не позволила себе резких мер и высказываний в адрес св. Пульхерии. Весь свободный досуг она посвятила Богу и созданию замечательных литературных произведений, переложив в стихи гомерического размера избранные места из книг Моисея. В том же духе она переложила пророческие книги Захария и Даниила, а также некоторые эпизоды из жизни Иисуса Христа. Особенно ей удалась поэма о св. Киприане Антиохийском, в которой изображалась борьба христианства с язычеством[717].

Со временем при ней образовалась группа интеллектуалов, среди которых выделялись придворные Павлин и Кир. Видимо, это обстоятельство несколько взволновало св. Пульхерию, посчитавшую вновь образованную придворную партию вполне способной оттеснить ее от власти. Конечно, она не собиралась воевать за нее – напомним, что помыслы старшей сестры св. Феодосия были обращены к Богу, и обет девства был дан ею далеко не случайно. Но в сознании старшей царственной сестры утвердилась мысль о ее долге перед Римской империей, и св. Пульхерия всерьез опасалась, зная слабости своего брата, что перемена фаворитов у трона неизбежно негативно скажется на делах государства.

Сама царица первое время отдалась воспитанию дочери, но после ее замужества и отъезда в Равенну жизнь св. Евдокии утратила привычный смысл и ритм. Беспокоясь о Евдоксии, она упросила мужа разрешить ей отправиться в Иерусалим, чтобы у Гроба Господня помолиться о благополучии молодой четы; и муж, конечно, удовлетворил ее просьбу. Надо сказать, что женщина той эпохи, даже царственная женщина, редко покидала пределы дворцов. Ранее только императрица св. Елена решилась на столь далекое путешествие. Теперь на него отважилась и св. Евдокия. Предыстория этого паломничества также не лишена интереса. Зимой с 437 на 438 г. в Константинополь прибыла палестинская подвижница и римская аристократка преподобная Мелания Младшая. Именно она уговорила царя отпустить жену в Иерусалим, и вскоре в лице путешествующей особы всем предстала сильная личность, до сих пор скрывавшая свой ум, волю и характер[718].

Окруженная подобающей свитой, она отправилась в Антиохию, где произвела настоящий фурор своей образованностью, благочестием и обаянием. Восхищенные антиохийцы воздвигли в ее честь на площади города бронзовую статую, а в сенате – золотую. В ответ св. Евдокия выделила значительные личные средства на укрепление стен города, строительство нового храма и сооружение общественных бань. После Антиохии св. Евдокия отправилась в Иерусалим, где и провела восемь месяцев, живо интересовалась бытом тамошнего монашества, занималась благотворительной деятельностью, строила монашеские общежития и лавры, часто общалась с подвижниками Православия. В 439 г. она вернулась из Иерусалима и привезла в Константинополь множество реликвий, в том числе мощи святых[719].

К несчастью, по приезде ее отношения со св. Пульхерией резко ухудшились. Как обыкновенно бывает, истинных причин ссоры между членами святой семьи не знает никто; можно догадаться, что, как любая жена, она хотела видеть мужа настоящим правителем государства, и ей казалось, что наличие св. Пульхерии у кормила власти рядом и даже впереди брата искусственно принижает его способности и таланты. Это настолько стандартный мотив поведения для любящей женщины, что трудно отказаться от мысли, что он не был чужд и св. Евдокии. По-видимому, ей казалось, что царь, ставший к тому времени уже зрелым мужем, способен самостоятельно управлять государством и, более того, сможет избежать некоторых крайностей и ошибок, которые она находила в деятельности золовки. Зная отношение царя к патриарху Несторию, принимая в расчет его горячее желание сохранить единство и мир в Церкви, можно сделать вывод о том, что некоторые церковные нестроения после Эфесского Собора 431 г. царица связывала именно с позицией св. Пульхерии, находя ее излишне ригористичной.

Надо полагать, аналогичные мысли посещали и самого императора, которому внушали, будто высокое уважение, демонстрируемое окружающими его сестре, автоматически предполагает некоторое принижение царского статуса. Очевидно, что, как всегда чуткое, придворное окружение умело читать мысли царя и давало им нужный ход. По крайней мере, евнух Хрисафий, состоящий при императоре и, как все фавориты, желающий приумножить свое влияние, деятельно соучаствовал в этой интриге, целью которой стало полное отстранение св. Пульхерии от власти.

Как полагают, в очередной раз его величество случай помог ему в этом. Как-то раз св. Пульхерия попросила брата подарить ей сад, очевидно, очень красивый, прилегающий к одному из дворцов. Святой Феодосий ничего не имел против этого и, не глядя, подписал эдикт, поднесенный ему сестрой. В этом, конечно, нет ничего удивительного – кто стал бы вычитывать документ, поднесенный родным человеком, делившим с тобой все тяготы управления государством и обратившимся с простой просьбой?

Каково же было его удивление, когда на заседании сената, на котором присутствовал и сам государь, св. Пульхерия вслух прочла этот документ, где между прочим значилось: «Весь дворец, дворы и сады императрицы дарованы мне императором. Императрица Евдокия становится моей рабыней». Конечно, император был в гневе и немедленно отстранил сестру от всех дел; более того, он приказал новому Константинопольскому патриарху св. Флавиану (447—449) рукоположить ее в диаконисы, чего все же не случилось[720].

Гордая дочь императора Аркадия, узнавшая о замыслах брата, не стала воевать с самым близким для себя человеком. Она решительно заявила ему о том, что отказывается от соправительства, отослала обратно своего препозита, распустила двор и в 443 г. вообще удалилась от дел, переехав в Едом, где с тех пор стала жить в своем дворце по монашескому уставу[721].

Ничего удивительного или неожиданного эта история не имеет и вполне правдоподобна. Насколько можно судить, инцидент произошел вскоре после III Вселенского Собора, где позиции брата и сестры резко разошлись. Святая Евдокия и св. Феодосий Младший были на стороне Нестория, напротив, св. Пульхерия была недовольна тем, как император оценил для себя существо вероисповедального спора и разбирался с противоборствующими сторонами. Кроме того, втайне она не желала примириться с тем небрежением, которое ранее публично выказывал ей Константинопольский патриарх Несторий. Видимо, св. Пульхерия в запальчивости решила напомнить брату некоторые его недостатки, в частности, известную небрежность при изучении отдельных документов. Конечно, для этого совсем не обязательно было выносить ошибку императора на публичное осмеяние – видимо, сестра действительно забыла, что перед ней не мальчик, которого она растила, а уже взрослый муж и император.

В известной степени такая опала была несправедлива по отношению к св. Пульхерии, но так получилось, что едва ли не одномоментно ее соперница также оказалась отставленной от дел и от дворца. История эта выглядит следующим образом. В 440 г., в день Богоявления, император отправился из дворца в храм и по дороге встретил простого человека, поднесшего ему в подарок яблоко необыкновенных размеров. Святой император по-царски вознаградил дарителя и отослал яблоко жене. Но, получив подарок, св. Евдокия решила по-своему сделать приятное мужу и передарила его другу детства царя Павлину, который, пользуясь дружбой с царем, имел свободный доступ к обоим членам императорской семьи. В этот день сановник заболел и находился дома. На беду, она не уведомила верного придворного, откуда яблоко попало к ней самой. Получив подарок, Павлин в свою очередь решил отдать его, как редкостный плод, царю. Круг замкнулся, и св. Феодосий, к величайшему удивлению, получил от друга детства то самое яблоко, которое часом ранее отослал жене. Взволнованный царь решил узнать у царицы, где находится его подарок. Ничего не подозревающая св. Евдокия, чувствуя неладное, испугалась и солгала, что съела его. Святой Феодосий был, конечно, добрым человеком, но здесь ревность взяла над ним верх. Он посчитал, что жена изменила ему с Павлином.

Обычно утверждают, что последовавшие вскоре за этим опала, суд и казнь Павлина произошли вследствие данного инцидента. Однако нельзя скидывать со счетов и то свидетельство современников, согласно которому Павлин замыслил мятеж, еще ранее роптал на императора и уготовил ему смерть. «Лживые историки, еретики, которые нетвердо держатся истины, рассказали и заявили, что Павлин был послан на смерть из-за императрицы Евдокии. Однако императрица Евдокия была благоразумной и целомудренной, незапятнанной и безупречной в своем поведении»[722].

В принципе ничего невероятного в таком предположении нет: в те времена слабость власти смущала и соблазняла многие умы, вчера еще клявшиеся в верности царям. И нет ничего удивительного в том, что Павлин, почувствовавший угрозу своей жизни или даже карьеры, мог попытаться организовать быстрый заговор, закончившийся его окончательной дискредитацией в глазах царя.

В пользу этой версии говорит простое умозаключение о том, что если бы император действительно подозревал свою жену в измене, то на эшафот взошел бы не один Павлин, но и св. Евдокия, так как прелюбодеяние царской особы было государственным преступлением. Поскольку же данная история получила публичную огласку, св. Феодосий никогда не решился бы скрыть измену жены. Как минимум царица была бы немедленно отставлена от дворца и отправлена в ссылку. Но, как мы знаем, этого не произошло, и отношения между супругами постепенно охлаждались.

Нельзя не принять во внимание и то предположение, что буквально накануне этого трагичного события царственных супругов постигло еще одно горе. Помимо старшей дочери, вышедшей замуж за Валентиниана III, у них была еще одна дочь Флакцилла, умершая во младенчестве сразу после Эфесского собора 431 г. Еще один ребенок – на этот раз сын (имя его не сохранилось) – родился около 430 г., но, прожив совсем недолго, также отдал Богу душу. Наконец, вскоре после возвращения из Иерусалима царица зачала и вскоре родила еще одного мальчика, долгожданного наследника Аркадия II. Как полагают, в ноябре—декабре 439 г. он был венчан на царство отцом как его соправитель-август, но вскоре умер при неизвестных обстоятельствах. Неожиданная смерть любимого дитяти стала тяжелым испытанием для родителей, и не исключено, что в силу уже неизвестных обстоятельств именно на Павлина пали подозрения в том, будто он причинил вред младенцу, став причиной его гибели[723].

В любом случае, это был едва ли не первый прецедент в царствовании св. Феодосия Младшего: он сам, по своей воле, осудил человека на смерть. Потеря была тем горше, что осужденный являлся другом детства, с которым царь в течение многих лет делил самые заветные личные тайны.

Ревность ли и недоверие, тяжесть потери близкого человека или что иное, но отношения между супругами в скором времени распались почти окончательно. Можно предположить, что в глубине души император очень жалел Павлина и, в известной степени оправдывая себя, думал, что если бы супруга ему не солгала, ничего бы не случилось. А св. Евдокия искренне не могла понять своей вины в этой трагедии, снося все беды на ревность мужа и его нетерпимость к чужим любимцам. Ей было искренне неприятно оправдываться (пусть даже и заочно) об их отношениях с Павлином, в которых на самом деле не было ничего неприличного. Ссора продолжалась, и отчуждение супругов друг от друга становилось все заметнее.

В течение нескольких лет, примерно до 442 г., св. Евдокия еще находилась во дворце, хотя полностью утратила какое-либо влияние на царя и дела государства. Наконец, она упросила царя разрешить ей уехать для постоянного жительства в Иерусалим, и царь дал согласие. Примечательно, что формально семья не распалась, и св. Евдокия продолжала сохранять статус царицы. Ее сопровождала уже не столь пышная свита, как несколько лет назад: при особе царицы было всего два близких ей клирика – пресвитер Север и диакон Иоанн. Неизвестно, в силу каких причин царь прогневался на Севера и Иоанна (утверждают, что их оговорили в организации очередного заговора против царя), но уже в 444 г. он послал в Иерусалим комита доместиков Сатурнина, который по приказу василевса казнил священников. Но и царица не замедлила с ответом – Сатурнин был немедленно предан казни в Иерусалиме по ее приказу.

Царь тут же наказал ее, лишив содержания, которое ей полагалось как императрице из государственной казны, но св. Евдокия была довольно обеспеченной женщиной и, проживая в Иерусалиме в качестве уже частного человека, продолжала активно заниматься благотворительностью. Например, ее усердию историки приписывают постройку в городе «матери церквей» – великолепного храма Св. Стефана[724].

Как ни странно, но после отставки царицы их отношения со св. Пульхерией улучшились. Обе женщины обменивались письмами и подарками, св. Евдокия послала бывшей августе образ Божьей Матери, писанный святым евангелистом Лукой, который св. Пульхерия поместила в соименном образу храме в Константинополе[725].

Крах семейной идиллии тяжело сказался на св. Феодосии Младшем; оставленный сестрой и женой, он все более подпадал под влияние евнуха Хрисафия, по наущению которого дал разрешение на казнь военачальника Иоанна Вандала, командовавшего войсками во Фракии. Внешнее положение Восточной империи в это время было особенно опасным: угроза войны с персами, нашествие арабов и цаннов, попытка военных действий против вандалов, неудавшаяся вследствие нашествия гуннов Алариха, – все это тяжким бременем давило на императора. Он стал более строгим и недоверчивым в общении с двором и фаворитами, подвергая опале даже старых товарищей. Одним из них стал евнух Антиох, поставленный воспитателем юного царевича еще императором Аркадием. Не отдавая отчета в переменах, свершившихся с царем, Антиох, ранее возведенный в сан патриция, позволил себе прежние вольности в общении со св. Феодосием Младшим, после чего был лишен всех титулов и званий, пострижен в духовное звание, а его состояние конфисковано. Сразу же после этого император издал закон, которым запретил впредь возводить евнухов в члены сената[726].

Вторым пал префект претория Кир, пользовавшийся ранее особым расположением императрицы св. Евдокии. В период с 439 по 442 г. он занимал пост префекта Константинополя и очень многое сделал для его украшения. Кир был обвинен в эллинизме (то есть язычестве), его имущество конфисковали, а самого сановника посвятили в духовное звание и назначили епископом города Коттиеи, где тот вскоре снискал уважение и любовь прихожан[727].

Это, кстати сказать, показательный момент: во-первых, наказание могло быть гораздо суровее, зная нравы той эпохи, и его мягкость следует отнести только к характеру царя. А, во-вторых, обвинение было очевидно ложным – никогда и никто не стал бы хиротонисать человека в архиереи, будь он язычником. Не исключено, что под влиянием «доброжелателей», а также в силу субъективных мотивов, царь поверил обвинителям, но потом, соотнеся обстоятельства дела, просто велел положить Кира в епископы – почетную и уважаемую должность, чем, по сути, отозвал обвинение и дезавуировал свою подпись на приговоре. Нельзя забывать о том, что в то время епископы осуществляли не только архипастырские полномочия, но и многие государственные, нередко являясь настоящими царскими наместниками в провинциях.

В этот период времени (в 440 г.) внезапно, хотя и закономерно – данное событие рано или поздно должно было произойти – обострились отношения с гуннами, вернее, с их ханом Роилом (432—440). До сих пор варвары ежегодно получали вознаграждение от Восточной империи в размере 350 фунтов золота за защиту границ, но со временем отдельные группы гуннов начали переходить на службу к Римскому императору, видимо, неудовлетворенные перераспределением дани, а может быть, просто в силу слабости варварских представлений о том, насколько они обязаны быть верными своему вождю. Озабоченный укреплением власти над своими соотечественниками, гуннский хан обратился с требованием к св. Феодосию выдать ему всех перебежчиков. Начались переговоры, однако их ход был прерван смертью самого Роила.

Его преемниками стали племянники Блед (440—444) и впоследствии знаменитый Аттила (440—453), с которыми римляне заключили мирный договор на условиях выплаты прежней ежегодной дани и выдачи всех гуннов, ранее покинувших родовые стойбища. Мир был восстановлен, но в 441 г. гунны внезапно расторгли соглашение, напав на пограничные территории. Римляне попытались восстановить договор, но условия, предлагаемые двором св. Феодосия, не удовлетворили Аттилу. Он сделал набег на римские земли, захватил укрепления и овладел городом Рацией, главенствовавшим в Побережной Дакии.

Когда вандалы Гейнзериха (428—477) напали на Северную Африку, Валентиниан III срочно запросил помощь у св. Феодосия, и тот отрядил 1200 кораблей и огромную армию под командованием полководцев Ареобинда, Апсила, Индобинда и Германа (нельзя не отметить, что судя по именам, все они являлись этническими готами). Но римская армия смогла только пресечь попытку вандалов овладеть Сицилией, не более того, а затем началось страшное вторжение гуннов Алариха в придунайские области. Святой Феодосий Младший срочно отозвал свои войска обратно и заключил мирный договор с Гейнзерихом. Не исключено, что вандалы и гунны действовали сообща, чем и была обусловлена высокая эффективность их действий[728].

Гунны к тому времени уже захватили Фракию, а их отдельные отряды тревожили и другие прилегающие области. Достоверно неизвестно, как далеко простерлось гуннское нашествие, но угроза его была чрезвычайно опасна. До наших дней сохранился указ императора от 12 сентября 443 г., в котором он предписывает пограничным дуксам довести состав вверенных им войск до нормального состояния и обеспечить выполнение условий службы солдат, включая федератов[729].

По счастью для римлян, Аттила, устранивший своего брата от власти и ставший единоличным вождем гуннов, удовлетворился обещаниями восточного двора и в 443 г. заключил мир со св. Феодосием Младшим. Очевидно, это было сделано отнюдь не из-за филантропических настроений воинственного варвара – он прекрасно отдавал себе отчет в мощи восточной римской армии и не желал рисковать понапрасну. Надо сказать, что новый государь гуннов явно опередил свое время и уж, во всяком случае, превосходил соплеменников политическим талантом. Его двор стал центром международного общения с далекими народами, ему служили и гунны, и готы, и римляне. Он принял от западного двора титул магистра армии и получал на себя отдельное содержание.

Однако это была не единственная война, в которой Константинополю пришлось участвовать в указанное смутное время. После смерти Персидского царя Бахрама V в Персии воцарился Йезидегерд II (438—457), жаждавший реванша с римлянами. Как и следовало ожидать, он вскоре нашел повод для новой войны, которая протекала в очень трудных для Восточной империи условиях. Римские территории подвергались постоянному грабежу со стороны арабов, гунны прорвались через кавказские хребты в восточные провинции, а исавры продолжали свои обычные разбои; а тут еще и персы выступили к границам Империи.

В 440 г. римское войско под командованием Анатолия и Аспара выступило навстречу персам, но решительных сражений не произошло. Вскоре, в связи с нашествием гуннов, римское войско было отозвано на Запад, и в 441 г. стороны заключили долгосрочный мирный договор; как можно догадаться, военный успех не сопутствовал ни персам, ни их противникам.

Главным предметом мирного договора явился очередной раздел Армении, где к этому времени пресеклась царствующая династия Арсакидов. К Восточной империи отошла западная часть армянской территории, северная область которой носила название Великой Армении, управлявшаяся римским комитом. Южная часть римской Армении была разделена на пять провинций, состоявших под главенством местных родовитых вождей, власть которых носила пожизненный характер и имела своим источником волю императора[730].

Мирные отношения с гуннами продержались лишь до 447 г., когда Аттила вдруг посчитал, будто условия договора не в полной мере выполняются римлянами. Он опять наводнил своими войсками Фракию, а имперская армия под руководством полководца Арнегискла потерпела от гуннов сокрушительное поражение в битве при реке Ута. Среди всеобщей сумятицы только граждане города Асимунт прославили свое имя: будучи осажденными гуннами, они вначале успешно отразили все их атаки, а затем, когда варвары сняли осаду, последовали за ними и отбили в коротких стычках множество пленных и добычу.

Все же это был пусть и героический, но штрих, не изменивший общей картины боевых действий. В скором времени гунны дошли до города Анфира близ Босфора, который располагался всего в 22 км от Константинополя. Другая часть гуннов устремилась в Македонию и Фессалию, и вскоре они овладели Фермопилами[731]. В эту трудную минуту на помощь столице неожиданно пришли исавры, которые во главе со своим вождем Зеноном предложили услуги Римской империи. Состоявшаяся через некоторое время битва при Фракийском Херсонесе, хотя и закончилась поражением римлян, но сыграла свою роль: обессиленные гунны согласились заключить мир с Восточной империей. От имени римлян переговоры вел магистр армии Антоний, которому с большим трудом удалось убедить Аттилу согласиться на мир при условии выплаты дани в размере 2100 фунтов золота ежегодно и выдаче гуннов-перебежчиков. В 447 г. договор, наконец, был заключен[732]. Пусть и не без трудностей, но восточный двор смог в течение нескольких критических лет сохранить мирные отношения с Аттилой, сдерживая его наступательные порывы, пока мысли вождя гуннов не обратились на Запад.

Видя, насколько непрочно состояние Римского государства, ясно отдавая себе отчет в том, что западные провинции вот-вот попадут под власть варваров, св. Феодосий Младший щедро оплачивал мир с Аттилой. Он совершенно правильно полагал, что война гораздо разорительнее любой (или почти любой) дани, поэтому исполнял практически всякий каприз гунна, который быстро понял свою выгоду и использовал выпавшее ему счастье максимально эффективно. Однако это вовсе не было признаком слабости – так же и по тем же мотивам римляне оплачивали мир с персами, исаврами и сарацинами, постепенно набирая новое войско и приготавливаясь к грядущим войнам[733].

И хотя некоторые современники ошибочно полагали, будто такие способы сохранения мира претят древней чести римлян, история подтвердила правильность стратегии св. Феодосия Младшего, сумевшего верно выбрать именно тот характер отношений с варварами, который являлся оптимальным. При «воинственном» сценарии развития событий римская армия наверняка была бы уничтожена гуннами, а после этого персы и вандалы могли бы беспрепятственно проникнуть далеко в глубь имперских территорий. К тому же указанная сумма в 2100 фунтов золота хотя и выглядит фантастичной (по подсчетам, она равна 25 млн долларов США в современном исчислении), но деньги использовались этими же гуннами, чтобы приобрести предметы роскоши в Римской империи. Иными словами, деньги все равно возвращались, стимулируя римскую промышленность и оживляя торговлю[734].

С 447 г. связано другое, не менее яркое событие, но относящееся уже к церковной сфере. Константинополь и раньше страдал от землетрясений, но в этом году оно было наиболее разрушительным. Когда ночью начались мощные толчки, горожане в панике убежали на безопасное расстояние, а вернувшись, обнаружили мальчика, который, поднятый силой ветра в воздух, услыхал славословия Ангелов Богу: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» Он безболезненно опустился на землю, оберегаемый Ангелами, и всем поведал об этом чудесном событии. Благочестивый император немедленно отдал приказ распространить это песнопение («Трисвятое») по всему царству, после чего оно попало в состав Литургического богослужения[735].

К этому времени мир, хотя и непрочный, вернулся в святую семью. После разрыва с женой св. Феодосий через некоторое время вернул во дворец свою сестру. А вскоре, под влиянием евнуха Хрисафия, всерьез опасавшегося, что св. Пульхерия быстро восстановит свое положение при дворе и оттеснит его от императора, царь, простив, вернул во дворец и свою жену, которую хитрый евнух решил использовать в качестве противовеса старшей августе (правда, по другой версии, супруга все же оставалась в Иерусалиме; возможно, что лишь их отношения с императором стали теплее). Но, очевидно, обе они уже не имели возможности влиять на св. Феодосия Младшего так же, как раньше. К тому же, благодаря проискам вездесущего Хрисафия, отношения между невесткой и золовкой вновь стали натянутыми, чему очень поспешествовали события конца 448 г., когда в Церкви разразился новый раскол, связанный с появлением учения монофизитов[736].

Рассказывают, что под конец жизни, еще относительно молодой, но уже изрядно обессиленный государственными заботами, находясь под сильнейшим влиянием евнуха Хрисафия, св. Феодосий Младший обнаружил в себе подозрительность и бо́льшую, чем ранее, жесткость при наказании виновных. Впрочем, не исключено, что заговоры и измены, кажущиеся нам сегодня фикцией, на самом деле существовали – св. Феодосий II не имел наследника и тем самым дал повод заинтересованным лицам задуматься о грядущих перспективах. Двух потенциальных заговорщиков – Бандона и Даниила император велел удалить от себя, хотя и не предал казни. Он также сомневался в преданности исавра Зенона, который помог ему против Аттилы со своими соплеменниками, и задумывал план отправить засидевшихся в столице исавров обратно на родину.

Но едва ли указанные события можно отнести к примерам существенного изменения характера императора. При всех его многотрудных подвигах на благо отечества, внешнее положение в Римской империи оставалось еще очень тревожным. А изнутри государство разрушали церковные споры, ставшие особенно активными после «Разбойного собора» 449 г. Мало того, что целые патриархии прекратили между собой евхаристическое общение, но и Запад, едва ли не единственной связью с которым являлся Римский папа, гневно протестовал против решений «Разбойного собора».

Империя вновь была на грани жесточайшего кризиса. Апостолика поддержал и двор императора Валентиниана III, упрашивая св. Феодосия II отвергнуть решения Собора 449 г. Пусть Валентиниан III и Галла Плацидия, будучи во всем зависимыми от Константинополя, не имели возможности политически противостоять св. Феодосию Младшему, но в любом случае противоречия могли привести к тяжелым последствиям для всей Империи в целом.

Неожиданно обострились отношения с Аттилой. Дело заключается в том, что в 449 г. он задумал нанести поражение Сасанидской державе и сделать шаха Йезидегерда II своим данником. Для этих целей он заключил союз с Арменией, входившей в состав Персидского государства, и планировал сохранить договорные отношения с Константинополем. К несчастью, там в эти дни возобладали другие настроения, рожденные неутомимым придворным евнухом Хрисафием. Посчитав, что дань, уплачиваемая гуннам, слишком велика, он убедил императора организовать убийство Аттилы, для чего был привлечен посол великого гунна Эдекон. Однако по возвращении в ставку хана Эдекон раскрыл ему заговор.

Казалось, теперь никакие добрососедские отношения между византийцами и гуннами сохраниться не могли. Но Аттила, желавший победить Персидского шаха, что давало ему моральное право на титул василевса, уравнивавший его с Римским императором, настоял на пролонгации уже действующего мирного акта. Он направил к св. Феодосию II требование прислать к нему для переговоров высших сановников Империи – Нома, магистра оффиций, и Анатолия, бывшего главнокомандующего войсками на Востоке. Те прибыли в его ставку, где Аттила учинил им жестокий разнос и грубо унижал императора, называя его своим рабом.

Тем не менее хан гуннов осенью 449 г. заключил договор и даже сделал Константинополю ряд существенных уступок. В частности, он отпустил без выкупа всех римских пленников, не настаивал на возврате ему гуннов-перебежчиков, а также уступил Империи правобережные территории Дуная, захваченные гуннами в 447 г. Был также отпущен один из участников неудавшегося заговора против Аттилы – переводчик Бигила, а также прощен Хрисафий, хотя и за денежную выплату. Сумма дани, выплачиваемой Константинополем гуннам, осталась в прежнем размере[737].

В это время неожиданно св. Феодосия настигла смерть. Говорят, что, проявив в зрелые годы увлечение физическими упражнениями, он однажды верхом на коне ехал вдоль берегов реки Лика, но упал с лошади и повредил себе позвоночник. Как свидетельствуют древние хроники, обеспокоенный вопросом преемственности власти, св. Феодосий II нашел в себе силы собрать в предсмертный час придворных и св. Пульхерию и объявить им о выборе своего преемника, вымоленном у образа св. Иоанна Богослова еще во время поездки императора в Эфес. Им стал воинский командир, сенатор св. Маркиан, которого он просил сестру взять себе в мужья[738]. На следующий день, 28 июля 450 г., св. Феодосий Младший скончался[739].

Обычно повелось описывать этого императора стандартными формулировками, где не последнее место занимают упреки в слабоволии монарха, его небрежности по отношению к государственным делам, и т.п. Но послушаем, что о нем писал такой замечательный византинист, как Ю.А. Кулаковский (1855—1919): «Глубоко и искренне благочестивый, неукоснительно твердый в своей вере, мягкий и кроткий по характеру, Феодосий был преисполнен сознания высоты своего служения и своего сана и неукоснительно нес свой жребий как долг перед Богом и своим народом… Несмотря на свой мягкий и слабый характер и не отличаясь бойкостью ума, Феодосий был всегда прекрасно окружен и имел вокруг себя верных, честных и талантливых слуг… Его правительство ясно осознавало свои задачи и обязанности и было способно вести государство к силе, чести и славе… Эта сила поддерживалась религиозным настроением государя, и оно прежде всего обуславливало твердый тон государственной политики за это время. Государство окрепло в царствование Феодосия, и тот мир, в котором пребывали его восточные области, шел на пользу финансовой силе государства и его культурного развития. В то время, как на Западе варварский элемент и всемогущество военных людей подрывали самые основы государственной власти, Восток Империи остался свободен от этих бедствий… Варвары верно служили императорскому престолу и проливали свою кровь во славу римской идеи единого мира под скипетром одного Богом поставленного государя… Феодосий сердцем чувствовал свой долг государя и скрепил своим жизненным подвигом Империю, которая сознавала себя единой христианской державой… Этот простой и кроткий образ царя, неизменно твердого в своей сердечной вере, имеет право на высокое место в ряду византийских государей и является по-своему великим»[740].

Супруга святого императора пережила его почти на 9 лет. После его смерти она не вернулась в столицу и проживала до конца дней в столь любимом ею Иерусалиме, что было связано с резким расхождением ее оценки последних церковных Соборов с мнением св. Пульхерии и св. Маркиана. После Халкидонского Вселенского Собора (451 г.) св. Евдокия поддерживала монофизитов и отказалась вступать в общение с Иерусалимским патриархом Ювеналием (422—458). Римский папа св. Лев Великий (440—461), Валентиниан III, внучка, брат Валерий и муж внучки Олибий многократно упрашивали ее изменить позицию, и лишь смерть и плен близких (смерть зятя, плен дочери и внучек) сломили ее упорство. Она обратилась за советом к знаменитому святому подвижнику Симеону Столпнику, который в свою очередь направил ее к пустынножителю и отшельнику св. Евфимию; тот и посоветовал императрице восстановить церковное общение с Иерусалимским патриархом.

Она покорилась, и многие иерусалимцы последовали ее примеру. Чтобы увековечить память того дня, когда мир возвратился в ее душу, она велела построить неподалеку от лавры св. Евфимия церковь св. Петра. Императрица часто ходила туда помолиться и, пораженная царившим там спокойствием и монашескими подвигами, восклицала: «Как хороши твои дома, о Иаков! И твои шатры, о Израиль!» Среди этих благочестивых занятий царица достигла возраста 67 лет и, чувствуя упадок сил, захотела завещать св. Евфимию крупную сумму денег. Старец, однако, отказался, предупредил св. Евдокию о близкой смерти и попросил ее помянуть его, когда она предстанет перед Господом. Последние дни святой царицы были посвящены широчайшей благотворительной деятельности – количество денег, пожертвованных ею церквам, монастырям, больницам, старым, нищим и убогим, превосходит всякое воображение[741].

Построенный ею храм Св. Стефана был освящен незадолго до ее смерти, которая последовала 20 октября 460 г., и в этом же храме она была похоронена. Перед смертью царица дала клятву, что никакой измены с ее стороны с Павлином не было[742]. И нет ничего удивительного в том, что «новая Елена», как ее называли монахи и иерусалимцы, была по достоинству вознаграждена Церковью за свои подвиги во славу Христа и причислена к лику святых.

Глава 2. Последние Римские императоры Запада

Когда Валентиниану III был присвоен титул август, ему едва исполнилось 6 лет. Естественно, опекуном царя стала его мать Плацидия, сама имевшая некоторые права на трон и в силу характера испытывавшая ревность к славе св. Пульхерии и св. Евдокии. Видимо, жизненные перипетии сделали свое дело, источив из души Плацидии немало добрых черт; можно предположить также, что сын от нелюбимого Констанция занимал мало места в сердце матери. Так или иначе, но Плацидия редко интересовалась его судьбой, когда царь был еще мальчиком, и, как следствие, Валентиниан III не развил в себе государственных талантов, занимаясь в основном астрологией и тайными науками. К тому же он снискал дурную славу ловеласа и любителя роскоши, не думая о том, какое впечатление на общество производят его похождения, особенно с чужими женами[743].

Почти 25 лет Плацидия правила от имени своего сына, не прилагая серьезных усилия для того, чтобы вырастить из него государственного мужа или в крайнем случае самостоятельного человека. Безусловно, сама Плацидия обладала и силой воли, и жизненным опытом (порой чрезвычайно горьким), но она не могла водить армии и обеспечивать безопасность государства. К тому же римское общество, воспитанное на уже сформировавшейся к тому времени политической традиции, если и не исключало совершенно в перспективе женщину-императора, то, по крайней мере, едва ли благосклонно отнеслось бы к такому факту.

По счастью, Империя еще была способна рождать истинных полководцев, словно в последний раз сошедших со страниц древней истории Рима, – речь идет об Аэции и Бонифации. Бонифаций не случайно снискал славу отчаянного воина и способнейшего военачальника, записав на свой счет освобождение от варваров Африки и защиту Марселя. Дважды женатый, он имел двух дочерей, а в 413 г. у стен Марселя встретился в поединке с королем вестготов Атаульфом, которого тяжело ранил. После этого офицера перевели в Африку, где он также действовал чрезвычайно успешно. Наградой ему стала должность комита Африки и симпатии местного населения, которое назвало Бонифация «львом Африки».

Римляне уважали Бонифация за незапятнанную честность, а солдаты, среди которых было множество готов и других германцев, за исключительную справедливость решений, которая отличала его вне зависимости от внешних обстоятельств. Его глубоко почитал как христианина блаженный Августин, другом которого он являлся, и остались сведения о том, что одно время Бонифаций даже думал о монашеском постриге. К чести римского полководца, даже в труднейшие для Плацидии дни восстания узурпатора Иоанна, правившего почти полтора года (423—425 гг.), он не оставил царицу и в доказательство своей верности привел африканский корпус для нейтрализации изменника, а также помог ей деньгами[744].

Напротив, Аэций изначально поддержал узурпатора и даже пришел к нему в 423 г. на помощь во главе корпуса конных гуннов в количестве 60 тысяч воинов, которых ему предоставил гуннский хан Роил. Это был не менее любопытный персонаж истории, как и его время словно сотканный из противоречий. Он родился в 390 г. в городе Дуростор (современная Силистра), что на Нижнем Дунае, в семье военачальника Гауденция и богатой аристократки Италы. Как полагают, его отец происходил из романизированной семьи, принадлежавшей к знатному мезейскому роду. Судя по всему, по отцу и по матери предки Аэция являлись христианами. В возрасте 5 лет он переехал со своими родителями в Италию и в 402 г. по ходатайству отца и с согласия самого Стилихона был зачислен в императорскую свиту в качестве юного гвардейца. А в 408 г., когда Стилихон и Аларих договорились об обмене заложниками, юный Аэций был доставлен в лагерь гота, где пробыл почти 3 года.

Как ни странно, но это обстоятельство фактически спасло его: отец Аэция был приближен к Стилихону, а потому юный герой мог легко стать жертвой смертельной кампании. Но судьба хранила его, и вскоре он опять был отправлен заложником, но уже к гуннам. Аэций, темпераментный сангвиник, прекрасно сложенный, блистающий умом, силой и здоровьем, пришелся по вкусу варварам. Особенно после того, как быстро овладел искусством стрельбы из лука и верховой ездой. Он был очень неприхотлив, мало ел и спал, легко переносил мороз и зной[745].

Мало прельщавшийся деньгами, но жаждавший славы, он принял сторону Иоанна в надежде на успех. Но когда его армия подошла к Италии, участь Иоанна уже была решена. Возле Аквилеи Аэций вступил в бой с Аспаром, завершившийся вничью. Трезво оценив создавшееся положение, Аэций цинично предложил свои услуги императрице, думая, конечно, о своей выгоде. Для себя полководец потребовал полной амнистии и должность магистра армии в Галлии, обещая за это избавить Империю от гуннов.

Впрочем, опасаясь мести Плацидии, он вначале скрылся у того же хана Роила, но при посредстве гунна восстановил свое положение при царском дворе. Сила гуннов была так велика, что не нашлось охотников отказать хану в этой просьбе, а возможности Аэция поддерживать мирные отношения с варварами сыграли свою решающую роль в помиловании изменника. И действительно, явившись к гуннам с оливковой ветвью и мешками золота, Аэций быстро убедил тех оставить пределы Римской империи и получил полное прощение вместе с истребуемыми титулами[746].

С Бонифацием их связывала искренняя вражда и ревность. В 425 г. Аэций разбил у стен Арля вестготов и Теодориху пришлось уйти восвояси. А в 430 г. он повторил свой подвиг, разгромив готов у стен того же злополучного для них Арля, правда, при этом их предволитель Анаольс попал в плен к римлянам. Осенью 431 г. Аэций победил франков и восстановил оборонительные укрепления на Реции и в Норике. В свою очередь Бонифаций имел все основания считать себя спасителем Плацидии, поскольку ему принадлежала честь победы над узурпатором Иоанном. Он рассчитывал на должность консула и патрицианскую тогу, однако императрица, опасаясь военачальника, дала ему лишь титул комита доместиков.

Разумеется, Бонифаций почувствовал себя обманутым. Тем более что Ардабудар, проведший почти всю войну с узурпатором в плену, неожиданно получил в 427 г. желанное Бонифатием консульство. Вскоре к двум опасным фигурам присоединилась третья – консул 428 г. Флавий Константин Феликс, жена которого являлась фавориткой императрицы. Сам собой возник негласный триумвират, фактически разделивший Западную империю на три части[747].

Вскоре Аэций закрутил сложнейшую комбинацию дворцовой интриги: в Плацидии он заронил зерно сомнений в верности полководца, а самого соперника настроил против императрицы, сумев доказать, что ее приказы Бонифацию вернуться из армии ко двору несут тому верную смерть. Дело закончилось тем, что единственным спасением Бонифаций стал считать вандалов, с королем которых Гундерихом (407—428) он в 427 г. заключил тайный союз. Тем самым Бонифаций фактически отдал варвару на разграбление вверенную ему Африку[748].

Быстрая смерть короля вандалов, на смену которому пришел честолюбивый и воинственный Гейнзерих (428—477), лишь способствовала скорейшей реализации плана Бонифация по передаче Африки врагам.

Последующая часть этой запутанной истории просто поражает воображение своим нестандартным исходом. Узнав о союзе Бонифация и вандалов, его верные друзья-сенаторы, недоумевающие по поводу мотивов поступков римского воина, выпросили разрешение у Плацидии провести с ним переговоры. При встрече быстро выяснился подлог Аэция и его интрига, но время было уже упущено. Плацидия и Бонифаций могли сколь угодно долго оплакивать свое положение, и старый солдат с чистым сердцем вверил себя приговору императорского суда, ожидая любое наказание вплоть до смертной казни, но вандалов все равно уже было не остановить. Впрочем, Плацидия простила своего полководца и поручила ему вернуть утраченные территории. Но напрасно Бонифаций с последними отрядами старых боевых товарищей в 430 г. пытался преградить им путь: небольшие римские гарнизоны были сметены ураганом вандалов, и все семь африканских провинций попали под власть варваров.

Терзаемый невыразимой скорбью, Бонифаций в этом же году удалился в Иппон Царский (некогда это была резиденция нумидийских королей, из-за чего город и получил такое название), где более 14 месяцев успешно нейтрализовал попытки вандалов взять город. Опустошив все вокруг, вандалы, сами уже испытывавшие недостаток в пище, решили отступить. Осада интересна еще и тем, что в этом городе скончался его епископ, знаменитый Отец Церкви блаженный Августин, постоянным собеседником которого в течение последних 3 месяцев жизни был Бонифаций.

Удача вселила в полководца оптимизм, и он убедил Плацидию дать ему второй шанс отвоевать Африку. Вместе с августой он добился подкреплений от св. Феодосия Младшего, который прислал целую армию во главе с военачальником Аспаром, уже упоминавшимся выше. Но и второе сражение, данное в 431 г., было для него крайне неудачным – союзническая армия была разбита, а сам Бонифаций вернулся в Равенну, где неожиданно получил статус патриция и должность главного начальника римской армии.

Ситуация для Аэция создавалась не самая лучшая: хотя он успешно отбил все нападения варваров на Рейне и даже получил в 429 г. титул магистра конницы, его конкурент Феликс провел две успешные кампании в Паннониии. Для «гуннского римлянина» все было ясно, и в мае 430 г. отряд, состоявший из самых его доверенных и отчаянных воинов, вошел в Рим, где с именем своего командира на устах, фактически на глазах потрясенной императрицы, убили Феликса, формально верховного главнокомандующего римскими войсками, его жену и слуг. Чтобы хоть как-то сгладить впечатление от содеянного, Аэций заочно обвинил свои жертвы. Хитрец убеждал всех, что они-де организовали заговор против него, а потому он сам действовал упреждающе. Бедной Плацидии деваться было некуда, и вместо наказания в 432 г. Аэций получил столь желанное консульство – его наивысший политический успех в жизни.

Зато это событие вызвало немедленный протест со стороны Бонифация, чем втайне воспользовалась императрица. Она велела полководцу срочно завершить вандальскую кампанию и отправиться с войсками в Италию для ареста Аэция. Тот в это время защищал Бельгику от франков, но при первых тревожных сигналах немедленно прекратил войну и начал продвижение от Рейна к Риму. За что был немедленно объявлен врагом Рима.

Желая склонить сенаторов на свою сторону, Плацидия издала закон от 24 марта 432 г., предусматривавший новые налоговые льготы для аристократов. Помимо этого, она, христианка, начала заигрывать с язычниками и даже разрешила поставить в сентябре 431 г. на Форуме статую уже почившего гонителя христиан Никомаха Флавиана Старшего, деда действовавшего префекта Рима Декстера[749].

В 30 км от Равенны, близ городка Римини, оба войска сошлись в битве. Любопытно, что оба полководца сошлись в смертельном поединке, в котором Аэций нанес Бонифацию тяжелую рану мечом, от которой тот вскоре умрет. Однако войско Аэция было разбито, и Рим в одночасье лишился сразу двух лучших полководцев, еще способных хоть в какой-то степени гарантировать безопасность границ[750]. Без Бонифация и Аэция окончательное завоевание Африки было всего лишь делом времени – действительно, не прошло и 8 лет, как вандалы завершили свой поход и образовали Вандальское королевство.

Опасаясь за свою жизнь, – и вполне обоснованно, добавим мы, – Аэций спрятался у друзей гуннов, которых упросил выделить ему войска для демонстрации своей незаменимости и силы перед императором. Весной 433 г. он с большим отрядом гуннов вернулся в Италию, в то время как его союзники гунны отвлекали императора св. Феодосия Младшего военными действиями на Балканах. От безысходности Плацидия обратилась за помощью к вестготам, которых, формально выражаясь, пригласила для службы во вспомогательных войсках. Но в действительности у нее не было никаких шансов на успех. Поэтому, склоня голову, она амнистировала Аэция и назначила его магистром армии. А тот женился на вдове несчастного Бонифация Пелагии, удочерил его дочь, а вскоре уже новая супруга подарила ему законного наследника Гауденция, названного так в честь отца. С гуннами он подписал мирный договор, после чего те вернулись домой. Так, весной 433 г. Аэций стал фактическим правителем Западной империи[751].

Почти 20 лет Аэций обеспечивал безопасность Западной империи, пока Валентиниан III Младший наслаждался покоем и удовлетворял свои не всегда целомудренные желания. В принципе Аэций мог сам стать императором Рима. И если не делал этого, то вовсе не из страха, а из благоразумия. Восток едва ли простил бы ему такую выходку, а воевать сразу со всеми у Аэция не хватало сил[752]. В конце концов, как мы увидим ниже, через некоторое время римский полководец предпримет решительные шаги для овладения царской порфирой, но не для себя, а для своего сына Карпилиона.

И все же, несмотря на все свои интриги и подлости, объективно говоря, Аэций пришелся очень кстати. В короткое время он заключил мирный договор с Гейнзерихом и тем обезопасил Италию от вандальского вторжения. Затем победил свевов и франков, сделав их союзниками Западной империи, а потом пришел на помощь уже независимой Британии, которой едва не овладели германцы. Наконец, Аэций восстановил императорскую власть в Галлии и Испании и с чувством выполненного долга мог считать себя полноправным, хотя и тайным, правителем Рима[753].

Осенью 437 г. Валентиниан III прибыл в Константинополь, чтобы сочетаться браком с юной Евдоксией, с которой ранее был обручен. И 29 октября этого же года их бракосочетание было торжественно и пышно отмечено[754]. Но юные супруги еще не знали, что их счастье уже давно находится под угрозой.

В скором времени произошло одно из тех внешне рядовых событий, которые тем не менее изменяют ход истории. Как указывалось выше, у императрицы Плацидии имелась дочь Гонория, которая, надо откровенно сказать, не обладала достоинствами представителей династии Феодосия. Живя в Равенне, она имела несчастье сойтись с неким римским командиром по имени Евгений. Когда любовная связь открылась, Евгения, конечно, казнили, а 17‑летнюю Гонорию отослали в Константинополь под надзор св. Пульхерии. Томясь в тоске, в обстановке, близкой к монашеской, отверженная царевна придумала план освобождения из плена и восстановления статуса.

В 447 г. тайком, через верного человека, она отправила свое кольцо Аттиле с предложением взять ее в жены. Мудрому гунну не составило большого труда просчитать те выгоды, которые он получал от женитьбы на родственнице св. Феодосия II, и он тотчас направил к императору Валентиниану III Младшему послов с требованием выдать Гонорию замуж за него. От греха подальше царь немедленно отправил Гонорию обратно в Равенну, где ее выдали замуж за престарелого сенатора Геркулана. Затем она была препровождена в особую тюрьму, где ей пришлось прожить до самой смерти.

Аттила был взбешен и потребовал от Валентиниана III вернуть свою «невесту». Заодно он пожелал принять в качестве приданого территориальные владения св. Феодосия II: к этому времени Восточный император уже перешел в лучший мир. Гунну ответили, что интересующая его женщина замужем, выдаче не подлежит, и, кроме того, женщины царского рода у римлян не наследуют Империю[755].

Но, как можно с уверенностью утверждать, сама легкомысленная Гонория мало интересовала Аттилу: на самом деле гунн пытался за счет демонстрации силы на «авось» приобрести то, что обычно получал путем войны. Поскольку же этот ход не удался, он на всякий случай объявил себя обманутым и, сконцентрировав свое внимание исключительно на Западной империи, начал готовиться к войне[756].

В этом же году возникло еще одно событие, ускорившее начало военных действий. У рипуарских франков, граничащих с римлянами, умер король, и между сыновьями покойного возникли разногласия из-за наследства. Старший брат обратился за помощью к Аттиле, а младший – в Рим, к Аэцию, который при всей близости к гуннам не забывал о том, что он римлянин[757]. Недолго думая Аэций объявил франка своим приемным сыном и отправил его обратно на родину с богатыми подарками и с заверениями о вечной дружбе[758].

Аттила воспринял это как личное оскорбление, но западные римляне просто искали новых союзников, прекрасно понимая, что договор с гуннами чрезвычайно недолговечен. Теперь вождь гуннов решил воевать одновременно с Римом и франками, верно отметив, что младший сын бывшего короля не имеет сторонников среди своих соплеменников. Таким образом, Аттила одновременно мог сразить двух врагов и получить двойную выгоду[759].

В 451 г. Аттила, собравший вокруг себя помимо гуннов множество иных народов (франков, остготов, часть бургундов, скиров, тюрингов, ругов, гепидов и др.), двинулся из Паннонии на Запад. Получив сообщение о вторжении, Валентиниан III Младший и Аэций попытались организовать оборону в Галлии, куда устремились захватчики, и для этого заключить договор с вестготами Теодориха I (419—451), способными выставить в случае необходимости довольно крупные воинские соединения. Задача была успешно разрешена.

В результате образовался союз, представленный удивительной комбинацией лиц: Теодорих, всю свою жизнь враждовавший с Аэцием, стоял теперь рядом с ним плечом к плечу, а Аттила, испокон века друживший с римским полководцем, теперь являлся его противником. К сожалению, время римлянами было несколько упущено, и гунны широким фронтом растеклись по равнинам Бельгии. Испытывая недостаток в воинах, Аэций принялся вербовать в свои ряды отдельные роды саксов и аланов.

Переправившись через Рейн, Аттила захватил множество городов и, после того как 7 апреля пал Мец, направился к Орлеану, который ему обещал сдать вождь аланов Сангибан (в переводе «сильная рука») – аланы всегда были сомнительными союзниками, неизменно торгуя своей верностью со всеми желающими. Но Аэций и Теодорих вовремя узнали о планах гуннов и поспешили на помощь осажденному городу. Они едва не опоздали – гунны уже почти ворвались в Орлеан, когда подошли римские и союзнические войска. Как рассказывают, по Божьей милости штурм города несколько раз откладывался: вначале лили дожди, затем дул сильный ветер.

Наконец, 14 июня варвары решились на атаку и обрушили на стены Орлеана множество камней из метательных орудий. В ужасе орлеанцы бросились к своему епископу, который увещевал их сохранять веру в Бога и обратиться с молитвой к Нему. Дважды весь город на коленях устремлял свои просьбы к Небу, но на горизонте не было никого, кроме врагов. Однако в скором времени на горизонте заблестели шлемы римских воинов – это Аэций шел на помощь Орлеану, нисколько не уступая врагу в смелости и решительности победить. Обдумав ситуацию, Аттила был вынужден отойти от Орлеана на Каталаунские поля, где 20 июня 451 г. состоялась гигантская Битва народов[760].

Войска по обыкновению выстроились для сражения утром, однако никто не решался начать атаку первым. Лишь ближе к вечеру бой начался. Темнота и гибель многих командиров (так, погиб брат Аттилы Лавдарих) фактически привела к тому, что враги бились вслепую. Вначале гунны потеснили центр римского войска, где расположились ненадежные аланы во главе с Сангибаном. Но вестготы Теодориха и войска Аэция смели расположенных против них гепидов и гуннов и опрокинули врага. Битва была жесточайшая: погиб сам вождь вестготов, тела которого так и не нашли, множество командиров и 165 тысяч воинов с обеих сторон.

На следующий день случился интересный эпизод, имеющий серьезные исторические последствия. Готы Теодориха, жаждавшие отомстить гуннам за смерть своего вождя, решили продолжить бой и штурмом овладеть лагерем Аттилы. Но Аэций, всерьез опасавшийся, что после истребления гуннской армии готская угроза вновь примет угрожающий характер, посоветовал сыну покойного вождя готов Торисмунду (451—453) отложить бой и срочно вернуться в Тулузу, чтобы не дать братьям захватить трон, пользуясь его отсутствием. Аналогичное предложение он сделал и молодому вождю франков Меровею (447—457) – основателю Меровингской династии, своему приемному сыну, отметив, что его брат, находящийся у гуннов, может легко обеспечить себе получение королевского достоинства, пока Меровей сражается здесь. Как и следовало ожидать, вожди варваров поверили и оставили поле битвы, фактически подарив столь любимым Аэцием гуннам жизнь[761].

Нет спору – на Каталаунских полях Аэций продемонстрировал свои лучшие качества полководца и отсрочил падение Вечного города. Но именно благодаря ему эта угроза очень скоро возобновится, и бороться с ней будет уже невозможно. 27 ноября 451 г. в Риме скончалась императрица Плацидия, тело которой перевезли в Равенну, в резиденцию царственного сына, где ее погребли в гробе из кипарисового дерева[762]. Валентиниан III остался в одиночестве, будучи полностью подчиненным воле Аэция. А тот был награжден косульством в четвертый раз – почти беспрецедентное событие, поскольку по римским законам одно и то же лицо не могло становиться таковым более трех раз. Чем, разумеется, вызвал новый прилив острой зависти со стороны знатных аристократов и невольно приблизил свой конец[763].

Кое-как выбравшись из Галлии к Дунайской границе, Аттила оказался перед необходимостью выбора противника: император св. Маркиан, пришедший на смену св. Феодосию, был настроен очень воинственно и решительно отказался выплачивать гуннам дань. В ответ в сентябре 451 г. гунны направили небольшой конный отряд в Восточную Иллирию для устрашающего набега. Но в силу невыясненных обстоятельств дальше этого дело не пошло. В 452 г. Аттила опять отказался от немедленной войны на Востоке и стал готовиться к походу на Италию. Справедливо полагают, что, несмотря на тяжелое поражение, Аттила сохранил большие силы и, главное, своих непобедимых гуннов, легко ушедших от преследований тяжелой римской кавалерии в ходе Битвы народов[764].

В том же году Гуннский вождь пересек Юлийские Альпы, не встретив нигде ни одного римского гарнизона, – Аэций был настолько уверен в правильности своей стратегии в прошлой кампании, что легкомысленно не допускал возможности новой войны с гуннами. Когда открылось, что варвары перешли Альпы, спустились на равнину и заняли город Аквилею, он не нашел ничего лучшего, как срочно готовить отъезд императорского двора и Валентиниана III из Италии[765]. Сам полководец метался по Галлии, тщетно пытаясь набрать войско. А Валентиниан III Младший остался в Риме, даже не пытаясь, по примеру императора св. Гонория, укрепиться в Равенне и создать опорные пункты обороны.

Тем временем гунны неслись по направлению к Риму, и города один за другим открывали им ворота, страшась штурма, в надежде получить хоть какой-то шанс на спасение. В этих трудных обстоятельствах сенат Рима решил отправить к Аттиле посольство, в состав которого были включены бывший консул, глава сената Тригеций и Римский папа св. Лев I Великий (440—461). Главным образом под влиянием папы св. Льва, рядом с фигурой которого во время переговоров вождь варваров видел образ старца в священническом одеянии, Аттила заключил мирный договор с Римом и даровал ему спасение от разграбления. 6 июля 452 г. он объявил послам размер дани, подлежащей ежегодной выплате гуннам, и отбыл к местам обычных стоянок, где в 453 г. внезапно скончался, деля ночью брачное ложе с юной германкой Ильдикой[766]. На время Западная Римская империя была опять спасена.

Но скоро произошли события, ускорившие ее падение. Аэций вполне определенно имел право считать себя спасителем отечества, и после ухода Аттилы от Рима напомнил императору Валентиниану III те обещания, которые тот давал ранее в минуту страшной опасности. А суть их заключалась в том, что Римский царь обещал выдать одну из своих дочерей – Евдокию или Плацидию за сыновей Аэция – Карпилиона или Гауденция. Несложно предположить, что вследствие женитьбы Аэций получал шансы положить начало новой царской династии на Западе, против чего, как это обыкновенно случается, очень возражали некоторые придворные круги и, в частности, евнух Гераклий (Ираклий) – особа, очень близко стоявшая к императору. Он вовремя напомнил Валентиниану III измены римского полководца, не утруждая себя перечислением его подвигов, и посоветовал не спешить с выполнением клятвенных обещаний.

22 сентября 454 г. все было кончено. В этот день император назначил во внутренних покоях дворца заседание сената, на которое пригласил Аэция. Как полагают, престарелый полководец не догадывался о заговоре. А он разворачивался стремительно: внезапно в начале заседания Валентиниан III встал с места и, сделав несколько шагов навстречу к Аэцию, вскричал, что не станет более терпеть рядом с собой предателя и вора, укравшего вместе со св. Маркианом, императором Восточной империи, власть в государстве. Немедленно к Аэцию подскочил Ираклий и ударом в висок умертвил спасителя Рима[767].

Потрясенный увиденным, Валентиниан III Младший упал в обморок, но когда он пришел в сознание и спросил стоящего рядом римского патриция, хорошо ли поступил, убив Аэция, тот ответил фразой, ставшей знаменитой. Патриций ответил, что не знает, насколько хорошо или плохо поступил император, но уверен, что тот только что левой рукой отрубил свою правую руку[768].

Примечательно и показательно, насколько Валентиниан III не отдавал отчета в собственных поступках. После убийства Аэция он оставил многих его верных товарищей на своей службе и даже приблизил к себе, не допуская и мысли о возможной жажде мести с их стороны; вскоре он об этом горько пожалеет. Царь ненадолго пережил свою жертву. Будучи записным донжуаном, он принялся ухаживать за женой некоего богатого римлянина Максима. Прямые знаки внимания не принесли успеха, и тогда угодливые евнухи быстро придумали новый план, потрясающий своим цинизмом.

Играя как-то раз с царем на деньги в одну из азартных игр, по-видимому, в шахматы, Максим проиграл довольно значительную сумму и оставил Валентиниану III в качестве залога свое кольцо. Один из евнухов императора быстро доставил драгоценную вещицу жене Максима, сказав, что ее по неотложному делу требует императрица. Ничего не подозревающая женщина отправилась во дворец, где ее провели в покои Валентиниана Младшего, со всеми вытекающими последствиями. Вернувшийся домой Максим застал свою изнасилованную жену плачущей и оскорбленной – она была уверена, что муж проиграл ее честь[769].

Потрясенный Максим придумал план мести, и 16 марта 455 г. при осмотре войск, выполнявших военные упражнения, он и два гота, Оптила и Траустила, пронзили тело императора мечами. Никто из присутствовавших рядом сановников даже не попытался помочь Валентиниану III.

С его смертью пресеклась династия св. Феодосия Великого в Западной империи, а новым царем Рима был избран убийца Валентиниана III Петроний Максим (455), до этого дважды избиравшийся консулом, четырежды служивший префектом Вечного города и удостоенный чести быть прославленным поставлением ему памятника уже при жизни. В виде мести Максим совершил крайне безобразный поступок, принудив вдову Валентиниана III Евдоксию, дочь св. Феодосия Младшего, к сожительству с собой. Отчаявшаяся женщина, для которой отмщение Максиму отныне стало целью жизни, тайно призвала вандалов Гейнзериха из Африки овладеть Римом[770].

Едва на горизонте показался флот варваров, как римляне пришли в страшное смятение и 12 июня 455 г. камнями убили Максима, царствовавшего всего 77 дней, а тело его бросили в Тибр. Власть в Риме отсутствовала; папа св. Лев в очередной раз попытался спасти город, выйдя навстречу вандалам, но на этот раз из миссии ничего не получилось. Никем не охраняемый город пал под натиском вандалов, грабивших его в течение 14 дней; разорение Рима было ужасающим. Покидая опустошенный город, Гейнзерих уводил с собой в Ливию тысячи пленных римлян, среди которых была сама императрица Евдоксия и обе ее дочери. Одну из них взял в жены сын Гейнзериха Гуннерих, а вторая, Плацидия, лишь через несколько лет смогла сбежать вместе с мужем Олибием (вскоре, благодаря связи с царствующей семьей, на короткий срок ставшим императором Рима) из плена и достичь Константинополя[771].

Древние историки свидетельствуют, что царствующая на Востоке династия Римских императоров разгневалась на Евдоксию за то, что она ради утоления собственной жажды мщения поставила под удар Римскую империю, и отказалась выкупать ее из плена у вандалов[772].

Последующие императоры западных провинций уже не имели никакой власти и являлись марионетками в руках варваров и придворных, систематически менявших их на престоле. На смену убитому Максиму императором был поставлен Авит (455—456), царствование которого продолжалось чуть больше года – он потерял титул и был поставлен епископом города Плаценции.

Ему наследовал аристократ, выходец из Галлии Юлий Валерий Майориан (457—461), дед которого воевал еще вместе со св. Феодосием I Великим. Теперь войско провозгласило его царем. Первое время успех сопутствовал Майориану: в 457 г. его войска разгромили орду алеманов, а сам он втайне мечатал о реванше вандалам. Но вскоре один из его командиров Рицимер потребовал от императора отречения и, получив отказ, пронзил Майориана мечом.

Понимая, что, как германец и арианин, он не может претендовать на власть в Западной империи, Рицимер возвел на престол послушного ему сенатора Либия Севера (461—465), которого по слабости оснований для получения императорского сана не признали василевсом в Константинополе; там он откровенно считался узурпатором.

Кажущееся спокойствие на Западе наступило после того, как Восточная империя поставила в Риме своего царя – Прокопия Антемия (467—472), вынужденного тут же породниться с могущественным Рицимером. Но в самом Риме его откровенно не любили, называли Craeculus («гречонок»), а его малые успехи вскоре сменились тяжелыми поражениями. В 470 г. римская армия под командованием сына императора была разгромлена королем вестготов Эйрихом (466—484), а Империя окончательно потеряла Галлию. Рицимер тут же со своими войсками, формально состоявшими на римской службе, осадил Рим (!), и Антемий погиб в ходе осады.

На полгода императором Запада стал муж Плацидии, младшей дочери Валентиниана III, сенатор Олибий (472), но он скончался естественной смертью. Целых 4 месяца Рим жил под фактической властью Бургундского короля Гундобальда (473—516), племянника Рицимера, а затем корону возложили на голову Глицерия (473—474). Но его не признали (опять) на Востоке, а затем сместили сами римляне. Глицерий был удален в провинцию и рукоположен в епископы.

На смену варварским ставленникам Константинополь поставил новым императором Запада Юлия Непота (474—475), но у того не было никакой возможности восстановить законную имперскую власть в европейских провинциях. Он оставил престол, а в 480 г. погиб от рук убийц, подосланных его предшественником Глицерием – епископский сан не помешал тому опуститься до хладнокровного убийства[773].

Наконец, 23 августа 476 г. последний царь западных провинций малолетний Ромул Август (475—476) под давлением Скирского короля Одоакра (475—493), отец которого служил еще у Аттилы, отказался от своего титула перед Римским сенатом; императорское правление на Западе стало совершенно невозможным[774].

Одоакр собрал знаки императорского достоинства и отослал в Константинополь. Через посланника он заявил, что Римской империи хватит одного императора, и второй ей не нужен. Взамен лояльности Одоакр попросил титул патриция, и в этом не услыхал отказа от единоличного – теперь уже – императора Римской империи, только восточная часть которой имела еще возможность жить и развиваться по законам своей цивилизации. Весь Запад оказался захваченным варварами, хотя формально ни Италия, ни Галлия, ни Испания не подпали под чей-то политический суверенитет и продолжали считаться пусть и захваченными, федеративными, но землями Священной Римской империи.

Глава 3. III Вселенский Собор 431 г.

Переходя к описанию III Вселенского Собора, следует обратить внимание не только на то, что он стал предвестником последующих многочисленных церковных расколов и неурядиц, связанных с попытками объяснить природу Спасителя. Этот Собор стал поистине беспрецедентным среди всех Вселенских собраний по степени творящегося на нем произвола, больно обернувшимся для Церкви «Разбойным собором» 449 г., а также по безнадежной попытке императора уклониться от участия в богословском споре и отдать решение данного вопроса исключительно на усмотрение епископов. Что из этого получилось, мы скоро увидим. А в общественно-политическом контексте Эфесский Собор 431 г. станет также настоящим полем битвы между различными патриархами за обладание высшими церковно-административными полномочиями.

Как уже писалось ранее, когда Константинопольская кафедра оказалась вдовствующей, по инициативе императора св. Феодосия Младшего на вакантное место был определен монах Несторий, этнический сириец. Выбор нового патриарха, как стали уже к тому времени называть архиепископа Константинополя, не случайно пал на выходца из Антиохии, известной своей блестящей богословской школой и замечательными проповедниками. Столичный клир еще не снискал славы, и его представители едва ли могли рассчитывать на безусловный авторитет среди первых церковных кафедр Римской империи.

Апостольский престол занимал довольно самостоятельную позицию по отношению к императорам, и его клирики вряд ли могли быть заявлены в качестве кандидатов на Константинопольскую кафедру. Александрия являлась главным городом Египта как в церковном, так и в административном отношении, к тому же история с Феофилом также не могла не запомниться царям Восточной империи. Иерусалим хотя и назывался «городом – матерью Церкви», но, очевидно, имел второстепенное значение на фоне Рима, Александрии и Антиохии. Поэтому выбор царя пал на сирийскую кафедру, откуда был родом знаменитый св. Иоанн Златоуст. Тем самым, пусть косвенно и «задним числом», но св. Феодосий подтверждал его невиновность.

Объективно говоря, Несторий действительно был видным проповедником в своем родном городе и отличался строгой подвижнической жизнью. Еще совсем юношей приняв Святое Крещение, он посещал знаменитые школы, которые обычно заканчивали языческие риторы и христианские ораторы. А потом считался одним из лучших выпускников школы, основателем которой являлся Ливаний, и где получал образование сам Златоуст. По окончании образования Несторий удалился в монастырь Евпрепия, расположенный неподалеку, и в тишине уединения принялся изучать Святых Отцов. Но все же будущий патриарх не любил серьезного чтения, его гением было ораторское искусство.

Это само по себе стало тревожным сигналом, поскольку склад ума избранника на Константинопольскую кафедру в то время требовал более живой работы, чем богословских рассуждений. Тем не менее после вступления в клир по поручению Антиохийского епископа Несторий исполнял обязанности катехизатора; примечательно, что эту должность ранее занимал св. Иоанн Златоуст. Его красноречие было столь отточенным, что толпы народа собирались на проповеди Нестория, и это породило в нем трудно скрываемое высокомерие. Он обладал величавой осанкой, полным и звучным голосом, природным даром слова и личным обаянием.

Когда к нему поступило обращение императора прибыть в столицу для хиротонии, пресвитер охотно его принял, но, желая соблюсти важность и подчеркнуть свою значимость, не спешил с отъездом. Более 3 месяцев добирался он до Константинополя, не торопя свой эскорт. Наконец, 10 апреля 428 г. состоялось его рукоположение в большой Константинопольской базилике в присутствии императора св. Феодосия II, императрицы св. Евдокии, сената, клира и многочисленного народа[775].

Заступая в должность, Несторий решил продемонстрировать собственную нетерпимость к еретикам и прочим инакомыслящим, сделав эту черту своей политики своеобразной «визитной карточкой». На хиротонии Несторий, обращаясь к царю, воскликнул: «Император, дай мне землю, очищенную от еретиков, – и я воздам тебе за это Небо!» И на самом деле, став архиепископом столицы, он проявил себя как очень деятельный администратор. Несторий весьма активно боролся с различными ересями и в скором времени организовал настоящие гонения на ариан, монтанистов, валентиан, маркионитов и другие церковные партии, добившись издания (или реанимации) целого ряда государственных законов, подвергавших еретиков ссылкам, конфискации имущества, лишению гражданских прав, заключению в тюрьму и т.п.

Первоначально всем казалось, будто патриарх постарается продемонстрировать свою независимость по отношению к царскому двору – его солидность и важный вид предрасполагали к такому умозаключению. Но уже на другой день после своего посвящения он явился во дворец как рядовой чиновник на службу, а затем положил в постоянную практику общение с придворными и с самими императорами. Несторий сделался записным царедворцем, обзавелся обширными связями и, выдавая себя за знаменитого богослова, часто беседовал со св. Феодосием Младшим, который проникся к нему искренним уважением. Со св. Евдокией Несторий также сумел наладить добрые отношения: он напоминал ей софистов Афин и знаменитых ораторов, в среде которых она провела свое детство и юность. Но св. Пульхерия весьма настороженно следила за патриархом, не очень доверяя ему.

Желая завоевать единоличное доверие царя и царицы, заметив намечавшуюся холодность в отношениях между ними и св. Пульхерией, Несторий решил сыграть на опережение, окончательно рассорив св. Феодосия с сестрой. Как ему показалось, св. Пульхерия слишком благосклонна к уже упоминавшемуся другу детства императора Павлину. До самой августы и ранее доносились злоречивые сплетни, однако она мало обращала внимания на скрытые насмешки придворных евнухов. Но теперь упреки о необходимости соблюдать обет девства, ранее данный ею Богу, о целомудрии и воздержании от пылких чувств, были ей публично высказаны патриархом Несторием.

Это – не единственная дерзость, которую себе позволил патриарх в отношении к старшей сестре императора. Словно нарочито, он запретил св. Пульхерии обедать вместе с ее подругами-монахинями по воскресеньям после причастия в епископском дворце – давний и очень добрый обычай, который до сих пор неизменно соблюдался. Дальше – больше: Несторий запретил св. Пульхерии причащаться в святом алтаре в день праздника Пасхи Христовой, хотя ранее такое благословение было получено ею у патриарха Сисинния (426—427).

Кроме того, Нестория крайне раздражало то обстоятельство, что св. Пульхерия, пусть и в несколько ригоричных формах, старалась во всем стать земной проекцией Богородицы, Которую, как мы сейчас узнаем, он признавал в совсем ином качестве[776]. Конечно, внучка св. Феодосия I Великого сумела поставить на место зарвавшегося клирика, но с тех пор возненавидела его всей душой[777].

Чувствуя – конечно, излишне самоуверенно и явно ошибочно – в своей душе талант богослова, Несторий в скором времени попытался закрепить в общецерковном сознании и практике богослужения те идеи, которые вынашивал еще в Антиохии. Надо сказать, что Несторий был далеко не одинок в своем богословии. Ему лишь принадлежит дерзость первому открыто объявить их и заставить признать общепризнанными изложениями истины Боговоплощения. Например, его духовный отец и учитель Феодор Мопсуэстийский со свойственной ему прямотой на вопрос: «Кем был Христос?» отвечал следующим образом: «Человек был во чреве Девы Марии, человек и вышел из Нее. Человек этот, Иисус, ничем не отличался от людей одной с ним природы, кроме того, что Бог даровал Ему благодать»[778].

Как-то раз синкелл Нестория, пресвитер Анастасий, проповедовал народу в присутствии самого патриарха; остановившись на минуту, как будто желая раскрыть перед пришедшими удивительную тайну, он заявил, что не следует называть Деву Марию Богородицей, Матерью Божьей, поскольку Она была человеком, а от человека Бог родиться не может. Поднялся страшный шум, народ возмущенно роптал, и тогда встал сам Несторий и, защищая своего синкелла, подтвердил сказанное: «Мария – не Богородица, а Христородица!»

Эта явно заранее организованная сцена имела широчайший резонанс в Константинополе и вообще на Востоке. Друзья при дворе, взволнованные народными нестроениями, предложили Несторию более категорично и ясно заявить свою позицию, должную отныне считаться официальной точкой зрения Константинопольской церкви. Нашелся и удачный повод – канун Рождества Христова, 25 декабря 428 г.

В этот день, взойдя на амвон для проповеди, Несторий долго и обстоятельно объяснял, почему на его взгляд Богородица должна именоваться исключительно «Христородицей». Раскол среди присутствовавших сенаторов, клириков и прихожан образовался страшный: одни защищали Нестория, другие гневно протестовали против его слов. Раздосадованный тем, что его слова не восприняты всеми как «руководство к действию», Несторий внезапно обернул свои выпады на представителей самого Константинопольского клира, заявив, будто отдельные иереи, слабо разбиравшиеся в вопросах веры, смущают христиан и не удосуживаются поучиться у более мудрых богословов. Этот несправедливый упрек в невежестве задел за живое пресвитеров, некоторые из которых являлись питомцами еще св. Иоанна Златоуста. Из своей среды они срочно вызвали человека, способного отстоять традиционную точку зрения о Богородице, – титулярного епископа Прокла[779].

Для публичной защиты своего мнения Прокл выбрал один из праздников в честь Богородицы и в блистательных выражениях обосновал, почему Она должна величаться именно таким образом: «Не считай, человек, этого рождения (то есть рождения Христа. – А. В.) унизительным, когда оно для нас сделалось источником спасения. Если бы Он не родился от жены, то не умер бы; если бы не умер, то не упразднил бы Своей смертью имущего державу смерти, сиречь, диавола (Евр. 2, 14)»[780]. Его успех был полным; слыша овации мирян, собравшихся в храме, Несторий не решился дать немедленный отпор, сказав лишь, что не желает стеснять свободу других, но вскоре объявил сторонников Прокла еретиками. Началась открытая война в церковном алтаре между патриархом и его же священниками[781].

Однажды во время службы, когда Несторий по обыкновению проповедовал, встал Евсевий – будущий епископ Дорилейский, в те дни еще адвокат, и громким голосом объявил, что патриарх еретичествует. А спустя некоторое время на стенах храма появилось объявление, гласившее, что Несторий – не кто иной, как еретик, исповедующий учение Павла Самосатского. Взбешенный Несторий тут же собрал нечто вроде Собора из присутствующих в Константинополе проезжих епископов и отрешил от Церкви тех пресвитеров, которые выступали против него. Но, будучи осторожным, он опять не посмел коснуться личности народного любимца Прокла. Правда, в виде ответной меры, узнав об одном собрании христиан, где проповедовали его противники, патриарх приказал солдатам разогнать его. Это очень не понравилось столичным жителям, которые кричали: «У нас есть император, но епископа нет!»[782]

Между тем волнения в Константинополе стали известны всему православному миру: будучи довольно тщеславным, Несторий рассылал свои поучения во все края света, желая тем самым продемонстрировать ученость и приобрести новых поклонников собственного таланта. Но тут ему пришлось столкнуться уже не с подчиненными клириками Константинопольской церкви, а с самим св. Кириллом Александрийским – племянником Феофила, давнего врага св. Иоанна Златоуста. Само его восшествие на великую патриаршую кафедру не было лишено интриги, борьбы и народных волнений. Помимо св. Кирилла, на патриаршество претендовал еще некто Тимофей, которого активно поддерживал военачальник Абунданций. Однако преуспел все же св. Кирилл, который через 3 дня после смерти дяди хиротонисался в архиереи. С тех пор, как свидетельствуют современники, власть Александрийского патриарха расширилась неимоверно. Обладая сильным характером, он немедленно закрыл все новацианские храмы, лишил кафедры некоего епископа Феопемита и стал распоряжаться всеми делами самовластно[783].

Это был великий богослов, организатор и администратор, сумевший в годы своего патриаршества чрезвычайно высоко поднять авторитет Александрийской церкви. Как и его дядя, св. Кирилл был убежден в превосходстве Александрийской кафедры, присутствовал в составе александрийской делегации в позорном «Соборе у Дуба», и даже отказался включать имя Златоуста в диптихи, когда это сделали все остальные Поместные церкви. Он ознакомился с сочинениями Нестория и понял, что настал удачный час рассчитаться с Константинополем.

В день Пасхи 429 г., когда Александрийские патриархи имели обыкновение рассылать пасхальные окружные письма, он подготовил послание под заголовком «Письмо к пустынникам Египта». В нем св. Кирилл раскрыл тайну Воплощения и предостерегал христиан следовать сомнительным учениям, к которым следовало отнести и те, где встречается отрицание Богородицы – явный намек на Нестория, хотя тот и не был назван по имени.

Конечно, получив список с послания, Несторий оскорбился, о чем доброхоты немедленно оповестили св. Кирилла. Тогда святитель направил Несторию открытое письмо, в котором предлагал тому отказаться от своих слов и признать Святую Деву Богородицей. «Если же этого не будет сделано, – добавил св. Кирилл в письме, – то знай, что за веру во Христа мы готовы все претерпеть, подвергнуться узам и самой смерти»[784].

Таким образом, Александрийский патриарх прямо указывал, что, во-первых, хотя ему известно о расположении императорского двора к его Константинопольскому собрату, но, во-вторых, он готов к войне. Несторий посчитал ниже своего достоинства отвечать ему и ограничился тем, что св. Кириллу дал ответ некий пресвитер Фотий – ответ получился колкий и маловразумительный. Но обстоятельства вынудили его все же отвечать: настойчивый Александрийский архиепископ не давал ему покоя, наступая по всем фронтам; впрочем, ответы Нестория были малообоснованными. Он в основном «прощал» александрийца за дерзость, много говорил о братской любви и христианском смирении.

Все же, поняв, что боя не избежать, Несторий, как опытный царедворец и администратор, понимающий силу связей и союзнических отношений, озаботился получением одобрения своих слов со стороны Римского папы Целестина – (422—432), к которому и направил личное послание, где объяснил свою богословскую позицию. В этом письме заблуждения Нестория совершенно очевидны: рационалистически пытаясь раскрыть природу Христа, он отказывался признать Его Богом, но лишь человеком, соединенным с Богом и потому названным Богом. Поэтому в принципе Несторий был готов признать и Пресвятую Деву Марию Богородицей, но в собственном понимании этого термина. Он искренне недоумевал в своих довольно многочисленных посланиях, как можно говорить о том, что Бог мог быть двух- или трехмесячным, что Он может страдать, умирать, переносить нужду и голод? Как следствие, Иисус Христос перестал быть Богом в понимании Его природы Несторием, а Святая Мария – Богородицей, но только «Христородицей»[785].

Надо сказать, что первоначально папа Целестин не вмешивался в разгорающийся Вселенский спор. Но, получив письма от св. Кирилла и Нестория, выслушав сообщения о нестроениях, которыми была полна Константинопольская церковь, он велел перевести их послания на латинский язык, собрать Собор из итальянских епископов и обсудить это дело. Не исключено, что, помимо богословской аргументации св. Кирилла, Римский понтифик обратил внимание на его слова, в которых тот в своем письме объясняет причину обращения к папе, и, конечно, наименование понтифика «отцом отцов» вместо традиционного «брат» не было неприятным апостолику. «Так как зло достигло уже крайней степени, то я почел за непременную обязанность не молчать больше и, следуя давнему обычаю церквей входить в общение с твоим благочестием, написать тебе обстоятельно о произошедших смутах в Церкви», – писал ему св. Кирилл, и это сыграло свою роль[786].

Святитель Кирилл рассчитал правильно: Рим и ранее имел с Александрийской церковью особые доверительные отношения, обусловленные как апостольским происхождением обеих кафедр, так и многими общими интересами: отрицание второго места Константинопольской церкви среди патриархий, защита св. Афанасия Великого во времена гонений и т.д. И теперь лишь одно обстоятельство мешало Риму полностью взять под свою защиту св. Кирилла – разница позиций обоих престолов в отношении к св. Иоанну Златоусту. И тогда Александрийский патриарх, понимая, что изолированно он обречен на провал, внес-таки имя Златоуста в диптихи, просил Римского понтифика принять его в общение с собой и послал ему «поцелуй мира», возвращенный обрадованным папой обратно. Святителя приняли в Риме самым сочувственным образом, и папа заявил ему, что отныне он может действовать не только от имени Александрийской церкви, но и Римской, как ее местоблюститель.

Собранный папой летом 430 г. Собор из западных епископов решил считать два послания св. Кирилла Несторию вразумлениями, и потому ограничился всего лишь одним посланием ему уже от имени папы Целестина, в котором Константинопольскому архиерею предлагалось в 10‑дневный срок публично отречься от своих слов и принять учение, исповедуемое Римской церковью. Эту миссию папа торжественно возложил на св. Кирилла[787]. В случае упорства, говорилось в решении Собора, Несторий считается лишенным епископского сана и отлучается от Церкви. Это письмо, датированное 11 августа 430 г., было направлено не только в Константинополь, но и остальным первоиерархам, а также важнейшим епископам Востока[788].

Вслед за этим, преисполненный значения своей роли, св. Кирилл принял новое величание Александрийского патриарха, которого велел признавать отныне «Вселенским судьей». Полный титул Александрийского патриарха, дошедший до нас из древних веков, звучит следующим образом: «Блаженнейший, Божественнейший и Святейший Отец и Пастыреначальник, папа и Патриарх Великого Града Александрии, Ливии, Пентаполя, Эфиопии, всего Египта и всей Африки, Отец Отцов, Пастырь Пастырей, Архиерей Архиереев, Судия Вселенной»[789]. Помимо этого, он возложил на свою голову митру, наподобие той, которую носили понтифики, и во всем подражал им.

Получив мощную поддержку со стороны Рима, Александрийский архиепископ вновь вернулся к богословскому опровержению доводов противника. Святитель Кирилл решил соединить воедино все свои доводы против Нестория, которые получили название «12 анафематизмов» и, одобрив их на Соборе египетских епископов в том же 430 г., направил Несторию вместе с предупреждением папы Целестина. Вместе с посланием представители Александрийской церкви везли в столицу письма своего архипастыря к Константинопольскому клиру, монахам и мирянам; казалось, победа уже не за горами.

Но до этого было еще далеко. Уже сам по себе Собор 430 г. и его решения вызывали справедливые нарекания по каноничности принятых на нем решений. Во-первых, этот Собор едва ли обладал полномочиями судить второго в церковной иерархии епископа Вселенской Церкви, только поставив в известность остальных патриархов о собственном решении. Во-вторых, исходя из сложившейся практики, решение такого вопроса могло иметь место исключительно после рецепирования его решения императорами, чего сделано не было. Наконец, если это был суд, то, согласно канонам, судьи обязаны были пригласить Нестория на свои заседания – как видим, его право было грубейшим образом игнорировано. Лишить епископа сана можно было только в судебном порядке – даже императоры, когда возникала необходимость лишить архиерея кафедры, хотя бы для проформы созывали Соборы епископов, исходя из принципа подсудности им той или иной категории дел. Здесь же даже не были приглашены в качестве судей представители Антиохийской, Иерусалимской и Константинопольской церквей. Кроме того, папа был непоследователен: если Иннокентий признавал каноничными действия св. Иоанна Златоуста по суду над епископами, подчиненными другим митрополитам, то почему теперь статус столичного архиерея был так бесцеремонно нарушен? Разве он не имел первенства по чести после Рима? И неужели сам понтифик согласился бы, пусть даже гипотетически, спроецировать такую же ситуацию, но уже в отношении самого себя?

Очевидно, все это могло иметь место только при наличии двух условий: абсолютной внутренней уверенности Римского папы и Александрийского патриарха в том, что они вправе (или даже обязаны) руководить Вселенской Церковью как ее главы, и такой же уверенности в безнаказанности выбранной ими линии поведения, когда императоры ничего не могут ему противопоставить. Действительно, император св. Феодосий Младший старательно пытался уйти в сторону от конфликта, по скромности полагая, что богословские вопросы должны рассматриваться только епископами. А на Западе Галле Плацидии было явно не до далекого Константинопольского патриарха, поскольку вандалы захватывали одну за другой провинции Африки. Ну и, конечно, не малолетний Валентиниан III мог стать на пути замыслам Римского папы. Как кажется, это был удачный момент для того, чтобы и рассчитаться с Константинополем за все обиды и иначе организовать церковную иерархию, исправив «неточности», рожденные в 381 г. при императоре св. Феодосии Великом и до сих пор не признанные Римом.

Но тут папе и св. Кириллу пришлось несколько охладить свой пыл, с ходу натолкнувшись на мощную, как оказалось, и полновластную фигуру св. Феодосия II. Конечно, царь был крайне удивлен тем, что его прерогативы грубым образом узурпированы. Кроме того, он прекрасно был уведомлен не только о богословской стороне спора, но и политической, и его не могли не взволновать попытки двух пап перевернуть уже сложившуюся систему власти в Церкви. Святитель Кирилл только подлил масла в огонь, направив одно письмо императорам – св. Феодосию и св. Евдокии, а другое, совсем с иным содержанием и тональностью, – св. Пульхерии. Если он хотел рассорить между собой членов царской семьи или по крайней мере заручиться поддержкой святой сестры царя, то ему пришлось удовольствоваться диаметрально противоположным результатом: император в довольно резкой форме высказал ему свои претензии и признал его виновником церковной смуты[790].

Проявил известную гибкость ума и Несторий, не упустивший шанс провести аналогию своей истории со св. Иоанном Златоустом. В самом деле, и там, и здесь в дело вмешался Александрийский патриарх, имело место неправедное судилище, и потому Несторий без всяких сомнений заявил однажды в храме, что св. Кирилл организовал против него «египетские гонения»[791].

Вскоре случай представил императору дополнительный шанс наказать заносчивого, как ему казалось, александрийца. Как-то в Константинополь прибыла толпа египтян, из которых выделялись три лица: Херемон, Виктор и Софроний, – с жалобами на св. Кирилла. Они упрекали святителя в вымогательстве денег, жаловались на его притеснения и т.п. Хотя апокрисиарий (поверенный) св. Кирилла в Константинополе предупредил царя и Нестория, что это за люди, Константинопольский патриарх не преминул дать им свое покровительство. Предубежденный против патриарха Египта, император пожелал вызывать его на свой суд, но Несторий настаивал исключительно на церковном суде под собственным председательством, абсолютно уверенный в победе. Но это играло на руку и его противнику – св. Кирилл изъявил полную готовность явиться на суд епископов, собранных со всего Востока, но при условии, что председательствовать будет кто-то иной, но только не Несторий. В принципе это было справедливое требование, поскольку сам Несторий являлся заинтересованной стороной по делу. В контексте минувших и происходящих событий царь оказался в тупике, не вполне понимая, как следует поступить[792].

Ситуацию, и без того острую, усугубила позиция Антиохийской церкви, предстоятель которой епископ Иоанн (427—433) питал привязанность к Несторию, как одному из питомцев своей кафедры. Он и остальные сирийские епископы искренне подозревали, что «Египтянин» желает скомпрометировать всю Антиохийскую церковь, и решительно заняли сторону Константинопольского архипастыря. Они, конечно, понимали слабость и порочность богословской позиции Нестория и всячески уговаривали его, хотя бы ради чести Сирийского патриархата, уступить предъявляемым ему требованиям. «Наименование Девы Марии Богородицей отнюдь не новое; от него не отказывался ни один из церковных учителей; употреблявших его было много и притом знаменитых», – объяснял Иоанн Антиохийский Несторию. И нет ничего невероятного в том, что вскоре примирение было бы достигнуто[793]. Но тут подоспели посланники св. Кирилла, и огонь войны запылал с новой силой.

6 декабря 430 г. представители Александрийской церкви вошли в храм св. Софии, где служил Несторий, и вручили ему послания своего предстоятеля. Через неделю, 13 декабря 430 г., они услышали ответ, публично данный им Несторием с кафедры после Литургии. Надо сказать, Константинопольский патриарх правильно оценил ситуацию и настрой слушателей: он напомнил им о постоянных происках Александрийских пап против Константинополя («это болезнь египтян – всюду вносить смуту») и даже согласился признать Святую Деву Марию Богородицей. Зал одобрительно слушал его и аплодировал – конфликт казался исчерпанным, и египетские посланники молча стояли, не зная, что им делать дальше. Но тут Несторий сам все и испортил: для окончательной победы он решил на месте разобрать «12 анафематизмов» св. Кирилла и сделал это столь нелепо и беспомощно, что обвинения его в ереси вновь зазвучали со всех сторон. Императору ничего не оставалось, как назначить Вселенский Собор[794].

Императорская sacra (грамота), подписанная по обыкновению от имени обоих царей, созывала всех епископов на Собор, который намечено было провести в Эфесе в день Святой Пятидесятницы 431 г.[795] Следует отметить, что император св. Феодосий II постарался сохранить нейтралитет. При всем внутреннем благоволении к Несторию он фактически подвел их вместе со св. Кириллом под статус обвиняемых в разжигании церковной смуты и расколе[796]. По крайней мере, в своей грамоте император нигде не оговорился о председательстве Нестория на Соборе, чего тот так страстно добивался. Более того, желая максимально объективно разобрать дело, он велел пригласить на Собор блаженного Августина, епископа Ипоннского, чей авторитет был непререкаем. К сожалению, святой епископ скончался 30 апреля 430 г. Конечно, будь он на Соборе, ни о каком преимуществе Нестория не могло идти и речи, но и сам факт приглашения блаженного Августина на Собор совершенно ясно раскрывает беспристрастность царя[797].

Император не пожелал присутствовать на соборных заседаниях, вновь подчеркнув, что разбор этого спора – дело епископов. Своему представителю комиту Кандидиану он дал строгое указание не вторгаться в богословский диспут, обязав его обеспечить лишь внешний порядок и безопасность участников Собора. «Придворному сановнику нашему Кандидиану повелено прибыть к вашему святейшему Собору с тем, однако же, чтобы он нисколько не вмешивался в происходящее исследование о догматах, ибо не принадлежащему к числу святейших епископов несправедливо вмешиваться в дела церковные»[798].

Пока шла подготовка к Собору и гонцы императора по всем провинциям Римского государства рассылали копии его сакры, стороны пытались просчитать, каков расклад сил. Решительного перевеса не было ни у кого, и, кроме того, отдельные участники будущего Собора попытались примирить двух врагов: даже папа Целестин ответил на одно из обращений св. Кирилла в том духе, что «Бог всегда принимает раскаяние грешников, какое бы оно ни было позднее». Но сам св. Кирилл стоял на своем и желал только одного – полного уничтожения Нестория, хотя даже близкие друзья уговаривали его занять мирную позицию. Несторий также был уверен в своей победе, опасаясь лишь того, что его противник не явится на Собор.

Иоанн Антиохийский, смирившийся с необходимостью прибыть в Эфес, исследовал сочинения св. Кирилла и нашел их еретическими. Конечно, это было не так, но Александрийский епископ изложил свои сочинения в соответствии с традицией родной ему Поместной церкви, где со времен борьбы с арианами уделяли большое внимание божественной природе Христа иногда даже в ущерб человеческому естеству; и отдельные его выражения смутили антиохийцев. Безусловно, он не разделял богословия Нестория, но полагал его менее опасным, чем новая «ересь» св. Кирилла. Поэтому изначально стало ясно, что Иоанн и «восточные» епископы, если и не будут поддерживать Нестория, то наверняка станут обвинять св. Кирилла. В таком случае положение представителей Александрийской и Римской кафедр было далеко не надежным.

И вот тут-то св. Кирилл решительно взял дело организации Собора в свои руки, чтобы путем разного рода интриг и грубых нарушений принципа справедливости во имя «высшей правды» добиться положительного для себя результата. Однако такой ригористический и внешне малопривлекательный способ обеспечения единства с его стороны вероисповедания не был чем-то из ряда вон выходящим – многие Отцы и Учители Церкви, проявляя ревность по Христу, позволяли себе то, что могло бы вызвать нарекания со стороны светского наблюдателя.

В первую очередь он решил обеспечить себе численное большинство, привезя с собой 50 египетских епископов. Неожиданно его союзником стал Эфесский митрополит Мемнон, экзарх церковной области в Азии, собравший максимально возможное число подчиненных ему архиереев – 35 человек. Дело заключается в том, что по воле Провидения место проведения Собора было наиболее благоприятным для партии св. Кирилла. Издавна этот город почитался как место смерти Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии, где Она прожила последние годы своей земной жизни вместе со св. Иоанном Богословом. Естественно, Богородица особо почиталась жителями Эфеса, видевшими в учении Нестория попрание славы своего родного города. Вместе св. Кирилл и епископ Мемнон собрали довольно внушительную партию епископов. Кроме того, Эфес не забыл «обиду», нанесенную им св. Иоанном Златоустом, самостоятельно рассматривавшим дела епископов данного диоцеза через голову их архиепископа. Ранее эфесские архиереи солидаризировались с Александрийским патриархом в гонениях на Златоуста, теперь этот город встал под знамена племянника Феофила.

Напротив, определяя, кто из сирийских епископов поедет с ним в Эфес, Иоанн Антиохийский действовал в полном соответствии с буквой царской сакры, хотя даже и теперь испытал немалые трудности. Ему нужно было дождаться, пока представители его патриархата соберутся в Антиохии, а это занимало до 10—12 дней. Затем он собрал свой Собор для формирования общего мнения; и лишь после этого «восточные» отправились в путь. Буквально восприняв слова императора о необходимости обеспечения нормальной деятельности епархий на время проведения Собора, он вызвал только митрополитов и по два подчиненных им епископа, чем поставил себя в явное меньшинство. Кое-как собравшись, не рассчитав всех превратностей пути, сирийцы начали свое многотрудное путешествие к месту Собора, не удосужившись к тому же узнать, какое количество дней на дорогу им понадобится[799].

Первым в Эфес прибыл Несторий в окружении небольшого числа своих сторонников (15—20 епископов), но с пышной, поистине царской свитой, куда входил его друг комит Ириней – замечательный и искренний подвижник Православия. К удивлению Нестория, город встретил их очень холодно: магистрат Эфеса не оказал им никаких почестей, местный епископ запер для них все церкви, а жители всячески старались оскорбить. Вскоре прибыл и св. Кирилл со своими «египтянами», которого встретили с восторгом; казалось, его признают вторым покровителем города. Начали подтягиваться монахи, пресвитеры, христиане и просто любопытствующие миряне, которых набралось великое множество; не было лишь «восточных». Святой Кирилл и Мемнон активно формировали «партию большинства», но это им до конца так и не удалось сделать. Несмотря ни на какие ухищрения, значительная часть епископов, собравшаяся в Эфесе, не желала принадлежать ни к какой партии и ждала сирийцев, чтобы вместе с ними обсудить существо спора. Часть «нейтральных» архипастырей не выдержала напора Александрийского патриарха, но около 60 епископов остались непреклонными и желали объективного рассмотрения дела на Соборе[800].

Между тем время шло, а Иоанн Антиохийский не появлялся. Выдавшееся свободное время члены Собора заняли диспутами и чтением творений Святых Отцов; и эта вынужденная задержка сильно повредила Несторию. Желая продемонстрировать собственные «глубокие» богословские познания, он дошел до того, что своими речами оттолкнул от себя даже близких друзей – епископов Акакия Мелитинского и Феодота Анкирского.

Потрясенные его откровениями, те вскоре станут первыми обвинителями Нестория на Соборе. Сейчас же их смятение дошло до сведения св. Кирилла, который решил действовать, не мешкая. И раньше его особенно волновал вопрос о председателе Собора – таковым мог стать только Иоанн Антиохийский, поскольку он сам и Несторий являлись гипотетическими обвиняемыми, Римского папы не было, а Кандидиан выполнял лишь организационные функции. Теперь же, когда у него оказались столь авторитетные обвинители Нестория, он не стал терять времени.

Первая группа «восточных» уже находилась в нескольких днях пути от Эфеса, и сам Иоанн через посланника, достигшего города, просил подождать его[801], хотя кто-то пустил слух, что антиохиец не противится против открытия Собора в свое отсутствие, видимо, надеясь успеть к началу диспута. Сославшись на то, что епископы и так провели много дней в Эфесе без толку, формально нарушая императорский указ о дате открытия заседаний, что многие из них болеют и даже некоторые умерли, св. Кирилл решил действовать.

22 июня 431 г., на пятнадцатый день после дня Святой Троицы – даты, определенной императором для начала работы Собора, св. Кирилл, Мемнон и сопредседатель Собора Иерусалимский патриарх св. Ювеналий (422—458) открыли Собор. Первым делом они направили приглашение Несторию явиться на его заседание, чем недвусмысленно определили только его подсудимым, а не его вместе со св. Кириллом, на Вселенском совещании. Конечно, Несторий ответил отказом, ссылаясь на незаконность собрания.

Когда св. Кирилл и 198 епископов, принадлежавших к его партии, собрались в храме Святой Марии, туда явился комит Кандидиан и потребовал от них прекратить самочинное собрание, напоминая им, что Собор должен открыть он, прочитав сакру императора, а это невозможно, пскольку «восточные» еще не прибыли. Но присутствующие епископы обманули старого солдата, совсем не искушенного в тонкостях языка. Ему предложили прочитать сакру царя, дабы выяснить его волю, а когда Кандидиан простодушно исполнил данную просьбу, все присутствующие стали кричать, что Собор уже считается открытым, поскольку необходимая форма начала его работы соблюдена – ведь грамота императора прочитана! Комит был вынужден удалиться прочь, остальная группа из 60 «непокорных» архиереев также не была допущена к заседаниям, и Собор начал свою работу[802].

К Несторию тут же отправили представителей Собора. Однако дом, где он остановился, был окружен солдатами Кандидиана, и пройти к Несторию не удалось. Вторично четыре епископа попытались передать патриарху приглашение, но их избили солдаты и прогнали прочь. Поскольку посчитали, что Константинопольского патриарха уже четырежды пригласили на Собор (сюда зачли общее приглашение на Собор от 20 июня), а он не явился, все решили, что каноническая процедура суда соблюдена[803].

Был прочитан Символ Веры, как его сложили в Никее и в Константинополе, а затем Отцы Собора по очереди начали высказывать свое мнение о сочинениях Нестория. Со слезами на глазах выступили Акакий Мелетинский и Феодот Анкирский, подтвердившие еретические высказывания патриарха, к вящей радости св. Кирилла. Прочли избранные места из Святых Отцов, подтвердившие ошибочность его богословия, и лишили Нестория епископского сана, тут же предав анафеме. Вместе с епископами, бывшими на Соборе, приговор подписали еще несколько архипастырей, постепенно подходивших в зал заседаний, так что общее число подписавшихся составило более 200 человек. На этом Собор и завершил свое заседание; жители Эфеса радостно встречали епископов у выхода, несли перед ними факелы, освещая дорогу, курили благовония. А на следующий день, 23 июня 431 г., приговор Собора был объявлен Несторию в самых оскорбительных выражениях; соборный орос был направлен и в Константинополь, царю[804].

Радость была полная: два дня епископы проповедовали, раскрывая перед слушателями тайну Воплощения и изучая иные богословские вопросы, но уже 25 июня 431 г. в Эфес пришли «восточные» во главе с епископом Иоанном Антиохийским[805].

Покрытые пылью, изможденные дорогой, «восточные» епископы вошли в город, где их встретил комит Ириней, рассказавший о том, что произошло буквально пару дней назад. По мере его рассказа гнев овладевал сирийцами, и они, не стряхнув даже дорожной пыли, собрались в гостинице, дабы оценить ситуацию и принять решение. К ним подошли те нейтральные епископы, которые были отвергнуты сторонниками св. Кирилла и Мемнона, а с ними комит Кандидиан. Он дословно передал им содержание императорской сакры, рассказал о событиях на Соборе, и «восточные» согласились, что имело место грубое неповиновение воле царя.

Исследовав события, сирийские епископы довольно быстро пришли к принципиально верному умозаключению, что все маневры св. Кирилла заключались в том, чтобы обвинить и осудить Нестория, после чего сам он оказывался уже неподсудным. Свою оценку, как прямого пособника воли Александрийского патриарха, заслужил в их устах и епископ Мемнон. Подытожив, сирийцы вынесли свой приговор: низложить св. Кирилла и Мемнона, а остальных епископов из их партии исключить от церковного общения с Антиохийской церковью, пока они не раскаются в своем дурном поступке. Соответственно осуждение Нестория объявлялось ничтожным. Посланники св. Кирилла и Мемнона попытались встретиться с сирийцами и склонить их на свою сторону, но те, конечно, отвергли их[806].

Между тем и св. Кирилл не сидел сложа руки: отвергнутые Иоанном Антиохийским епископы под присягой показали, что им не дали слова, били и даже угрожали лишить жизни, вследствие чего Собор вновь собрался для того, чтобы отлучить уже сирийцев; о чем Александрийский архипастырь и уведомил «восточных». По большому счету против Иоанна было только то обстоятельство, что число «его» епископов явно уступало партии св. Кирилла – всего 37 человек; поэтому он спешно направил свое решение в Антиохию, чтобы его подписали все оставшиеся там архиереи, подписей которых надеялись добрать до 200. Но сорганизовать оппозицию св. Кириллу оказалось очень непросто, поскольку сирийцы жили буквально в условиях осады: перед ними также закрывались храмы, и никто не дал Иоанну хиротонисать нового кандидата в епископы Эфеса взамен Мемнона.

Пока собирались подписи, жалобы сторон друг на друга лились рекой; императорский двор, комит Кандидиан и советники царя не знали, на что решиться. Одни склонялись к тому, что Несторий правильно осужден Собором, другие уверяли императора, будто св. Кирилл – ересиарх и смутьян. Обе партии прилагали все силы для того, чтобы непосредственно предстать перед св. Феодосием Младшим и изложить ему свои аргументы, но царь пока еще хранил нейтралитет, уже довольно опасный для создавшегося положения. Император встречался с придворными сторонниками обеих партий, проявляя некое сознательное слабоволие и не зная, на что решиться. И дело не в том, что он по слабости характера или ума не желал принять решение. Просто даже теперь царь не оставлял надежд на то, что епископы в состоянии сами, по свободному волеизъявлению, найти примирительную формулу. К сожалению, этим прогнозам не суждено было сбыться.

Постепенно двор и советники царя пришли к мысли, что всему виной наличие двух параллельных Соборов, и в первую очередь того, который собрал св. Кирилл. Поэтому св. Феодосий по рекомендации Кандидиана кассировал (то есть отменил) решения Собора от 22 июня, но потребовал, чтобы все епископы остались в Эфесе и ждали приезда его нового уполномоченного. Тем временем, наконец, в город прибыли римские легаты: пресвитер Филипп и два епископа – Аркадий и Проект, согласно инструкции понтифика поддержавшие св. Кирилла. Уже 10 и 11 июля были открыты новые заседания Собора, опять без «восточных», где представители Римского папы поддержали ранее принятые решения и подписали их. Желая уладить конфликт и упразднить маломальскую основу для отмены соборных решений императором, они созвали 4‑е и 5‑е заседания 16 и 17 июля, куда вновь пригласили сирийцев, но те игнорировали приглашение[807].

Надо сказать, что информация о том, что в действительности произошло на Соборе, поступила в Рим в очень интерпретированном виде. Говорили, будто антиохийцы заодно с пелагинцами, что у епископа Иоанна не более 30 человек, хотя его партия увеличилась за эти дни до 43—50 епископов, что примкнувшие к ним союзники, в массе своей низложенные или изгнанные из своих епархий, – очевидная ложь. О протесте 68 архиереев перед началом Собора вообще не упомянули; поэтому папа пребывал в таком же неведении, как и царь.

Время шло, император не принимал никакого решения и не присылал своего представителя, и, пользуясь этим, Отцы Собора решали на заседаниях текущие вопросы из церковной жизни. Так, 31 июля 431 г. неожиданно всплыл «Кипрский вопрос» – ходатайство епископа острова о своей автокефалии от Антиохии[808]. Епископы подумали и удовлетворили просьбу, очевидно, не без чувства тайной мести сирийцам, присоединив этот канон к другим, ранее принятым по иным вопросам, семи правилам Вселенского Собора. В этот же день прибыл императорский уполномоченный Иоанн с приказом арестовать св. Кирилла, Нестория и Иоанна Антиохийского. Это решение было обусловлено тем, что вокруг императора сформировалось мнение, будто нужно сделать вид о том, что в Эфесе собирались не два собора, а один, который и низложил всех главных лидеров спорящих партий. Поэтому остальным епископам было велено возвращаться домой. Конечно, такое механическое объединение низложений ничего не дало, все архиереи остались в Эфесе до окончательного решения вопроса[809].

Нейтрализовав вождей противоборствующих партий, представитель царя надеялся, собрав сообща всех епископов, покончить дело миром. Но вдруг с удивлением обнаружил, что степень ненависти архиереев разных партий друг к другу не позволяет им даже находиться вместе в одном помещении – пришлось поставить солдат, чтобы участники не подрались. Тогда арестовали св. Кирилла, Мемнона и Нестория, а остальным вновь предложили разъехаться, чего, конечно, не случилось.

Пока вожди раскола сидели под арестом, шла деятельная работа по формированию мнения императора. За Нестория хлопотал его друг комит Ириней, за св. Кирилла – придворный врач Иоанн и Собор[810]; кроме того, Александрийский патриарх выдал вексель на имя императора о выплате им 2 тысяч фунтов золота из казны своей церкви на государственные нужды, надеясь таким способом хотя бы частично улучшить его мнение о себе. Были подключены монахи, «патриарх» которых, Константинопольский отшельник Далмат – бывший офицер и ныне почитаемый святой старец, 46 лет не выходивший из монастырского уединения, выхлопотал у императора аудиенцию для св. Кирилла.

Царь принял обе стороны, и антиохийцы с Несторием проявили максимум уступчивости. Несторий даже заявил, что готов оставить кафедру, если того требуют интересы Церкви. Этим немедленно воспользовались, и он тут же получил отставку, после чего покорно вернулся в свой монастырь в сентябре 431 г. В ответ «восточные» потребовали встречных шагов от св. Кирилла, но не дождались: святитель и его друзья были непреклонны в своих «12 анафематизмах», которые так не нравились сирийцам. Поскольку Константинопольская кафедра оказалась вакантной, срочно принялись искать преемника Несторию, и им стал (вероятно, по подсказке римских легатов, которым очень благоволил император) апокрисиарий Максимилиан (431—434), посредник между царским двором и папой.

Это была уже явная и очередная уступка в адрес св. Кирилла —волей-неволей царь закрыл глаза на бесчинства Александрийца, и вопрос о привлечении его к ответственности как-то сам собой отпал. Оставалось каким-то образом решить вопрос с арестованными св. Кириллом и Мемноном и склонить их к компромиссной позиции. Но здесь царя ждало разочарование – лидеры «оппозиции» оставались непреклонны.

Когда царским указом Отцам Собора в очередной раз было предложено разъехаться и мирным поведением хоть как-то загладить вред, причиненный Церкви, Александрийский патриарх также покинул город (без царского разрешения) и вернулся в свою патриархию, а Мемнон вышел из-под ареста и продолжал архиерействовать. Хотя св. Кирилл и добился нового осуждения Константинопольского архиерея и вновь продемонстрировал высоту положения своей кафедры, дома его встречали отнюдь не с восторгами. Даже друзья делали ему вполне обоснованные упреки, что ради удовлетворения своей страсти он отодвигает на второй план интересы Церкви[811].

Возможно, раскол мог бы прекратиться, но внезапно Максимилиан и его советники допустили грубую ошибку, низвергнув из сана нескольких сирийский епископов, не принявших изгнания Нестория: епископа Дорофея Маркианопольского, митрополита Евферия Тианского, митрополита Имерия Никомидийского, митрополита Элладия Тарсского. Судилище было явно неправомерным, но, поскольку за утверждение данного решения просили римские легаты, св. Феодосий II согласился с его решением. В ответ возвращающиеся антиохийские епископы срочно организовали в Тарсе свой Собор и вновь низложили св. Кирилла и Мемнона, но пощадили римских легатов и папу. Более того, прибыв в Антиохию, они вновь организовали Собор, где присутствовало уже около 200 епископов Востока, который подтвердил все их решения в Эфесе и Тарсе. Таким способом разрыв с «официальной» церковной стороной – св. Кириллом – оформился документально[812].

На этом, собственно говоря, формально и закончил свою работу III Вселенский Собор – самый скандальный из всех, бывших до него и после великих общецерковных собраний. Он представляет несомненный интерес не только с богословской точки зрения, но и контекстом происшедших на нем и близ него событий. Создавшиеся нестроения в значительной степени были обусловлены пассивной позицией императора и его двора, покоящейся на ложной идее, будто данные вопросы должны решаться епископами без участия царя. Но действительность опровергла столь оптимистические ожидания, и никогда после этого императоры не позволят себе игнорировать свои обязанности, уже глубоко осознанные ими и проверенные практикой, по управлению Вселенской Церковью.

Фактически разогнанный императором Эфесский Собор разорвал Церковь на жестко противостоящие друг другу партии, не сумевшие самостоятельно изжить зародившийся вселенский соблазн. Только теперь св. Феодосий Младший понял, какую ошибку он совершил, самоустранившись от ведения церковных дел, а поняв, предпринял решительные меры по ее исправлению, организовав спасительное для Церкви давление на вождей обеих партий.

Вначале императорский двор направил приглашения Антиохийскому епископу Иоанну и св. Кириллу в Александрию приехать для примирения в Никомидию, где в то время располагалась царская резиденция, но те отказались. Тогда уже сам император направил письма к вождям противоборствующих партий, предлагая смирить свою непреклонность. Иоанну Антиохийскому царь писал, что раскол прекратится, как только Сирийский патриарх подпишет осуждение Нестория[813]. Смягчить свою позицию предлагалось и св. Кириллу.

Исполнителем воли монарха по примирению двух церквей являлся нотарий и трибун (государственный секретарь) Аристолай. Пока шла оживленная переписка между дворами, и Аристолай лично убеждал св. Кирилла отказаться от своих «12 анафематизмов» – непременное условие примирения, высказанное Антиохийской церковью, тот пока еще действовал по своему плану. Александрийский патриарх прилагал немалые усилия для подкупа царского окружения и нейтрализации тех придворных, которые сочувствовали низвергнутому Несторию или просто недолюбливали самого св. Кирилла. Деньги, драгоценности и ценные вещи рекой лились из казны Александрийской церкви, но не могли дать большого эффекта – императорская миссия Аристолая имела в резерве такое сильнодействующее оружие, как смещение св. Кирилла и Иоанна с кафедр в случае их упорства.

На помощь св. Феодосию II пришел даже Константинопольский патриарх Максимилиан, заявивший, что если Несторий осужден, то к чему теперь «анафематизмы» св. Кирилла? Иоанн Антиохийский направил в Александрию епископа Павла Эмесского, под влиянием слов которого св. Кирилл решил не навязывать всему православному миру свои «12 анафематизмов» и подписал примирительное Антиохийское вероопределение, в сущности, не противоречащее его богословской позиции; то самое, что сирийцы изначально привезли с собой в Эфес. Наконец, в 433 г. было подписано «Согласительное исповедание»[814].

И хотя III Вселенский Собор был закрыт еще 2 года назад, только теперь можно было сказать, что он наконец-то завершился в действительности. Взаимные анафемы были по молчаливому согласию сторон упразднены, и «Согласительное исповедание» стало настоящим оросом Вселенского Собора. Подписав «Исповедание», св. Кирилл вместе с Павлом Эмесским отслужил литургию, а Иоанн Антиохийский с частью епископов подписал акт примирения и направил св. Кириллу письмо, в котором соглашался ради церковного мира считать Нестория низложенным, а его учение еретическим.

Счастливый св. Кирилл ответил знаменитым письмом «Да возвеселятся небеса, да возрадуется земля!», где отверг мысли, приписываемые ему, и признал Антиохийское вероисповедание тождественным своим тезисам[815]. Это письмо было отправлено в Рим, Константинополь и самому императору, который ради церковного мира вновь принес в жертву Нестория, порывавшегося отозвать свое заявление об отставке и вернуться на патриаршую кафедру. Более того, в 432 г. по требованию папы Целестина I Несторий был сослан в отдаленную пустыню – понтифик опасался его сторонников, которых действительно было еще довольно много, в том числе в Константинополе. Теперь всем стало очевидно, какую важнейшую роль сыграл св. Феодосий II Младший в преодолении раскола, и насколько виноват его двор в отсутствии должной организации Собора 431 г.[816]

С церковной точки зрения Эфесский Собор являет блестящий пример человеческих слабостей и всесилия Святого Духа, Который «где хочет, там и дышит». Мы привыкли слепо связывать внешние события причинно-следственной связью с теми или иными именами, как-то «забывая», что Божество слабыми руками людей творит величайшие подвиги; и далеко не всегда личные усилия соответствуют тем дарам, которые Господь посылает нам. Или, говоря точнее, всегда не соответствуют. Святость не означает непогрешимости, «всяк человек ложь», и поэтому нет ничего удивительного в том, что не все, мягко говоря, действия участников Собора, позднее прослывших великими светочами Православия, вызывают положительную оценку. Великий Дух, оживляющий все земное, парил над ними, Своей благодатью исправляя их человеческие ошибки и претворяя зло в добро.

«Из всех Вселенских Соборов, – справедливо писал А.В. Карташев (1875—1960), – нет более соблазнительного, чем Третий, и из всех еретиков нет более симпатичного и здравого, чем Несторий». Далее, он раскрывает богословское значение Собора: «Итак, “икона” III Вселенского Собора, его идеальное достижение, запечатленное в оросе, – это та же формула идеального равновесия природы в Богочеловеке, какой вскоре дал высшее выражение IV Вселенский Халкидонский Собор. III Собор был только этапом, черновым наброском. Но прежде чем дойти до Халкидонского равновесия, нужно было диалектически пройти сквозь специфический уклон Кириллова богословия и им защититься от угрозы полярного заблуждения, символически представлявшегося Несторием. Самой драгоценной, «иконной» чертой этого достижения является освящение имени и осознанного культа Богородицы, как воплощенной вершины догмата об обожении человека. Под этим знаком Собора Пресвятой Богородицы Ефесский Собор и прошел в сознании церковных масс»[817].

Но, к сожалению, эта радость воссоединения враждебных друг другу партий была омрачена тем, что некоторые ригористичные сторонники св. Кирилла, Нестория и Иоанна Антиохийского не согласились с «Исповеданием». Группа консервативных сирийцев ушла в Персию, где создала так называемую Несторианскую церковь. А Александрия окончательно уверовала в достоинства своего архиерея, как «Вселенского богослова», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вскоре это приведет к образованию нового раскола и породит печально знаменитый «Разбойный собор» 449 г.

Сам виновник (или невольный инициатор?) нового раскола Несторий по инициативе нового Александрийского патриарха Диоскора (444—451) был сослан еще дальше в пустыню (6‑е место ссылки) близ Панополиса, где занялся писательской деятельностью. Умрет он в 451 г., незадолго до созыва Халкидонского Собора. Уверенный в том, что из ссылки ему не вернуться, в глубоком раскаянии Несторий писал: «Мое горячее желание – да будет благословен Господь небесе и земли! А Несторий пусть останется анафемой. Господу угодно, чтобы люди примирились с Ним, проклиная меня. Я не отказался бы зачеркнуть то, что я говорил, если бы я был уверен, что это нужно и что люди через это обратятся к Богу».

Когда к нему неожиданно пришел указ императора св. Маркиана об освобождении из ссылки, Несторий заторопился домой, но по дороге упал с лошади (это на седьмом десятке лет!) и вскоре умер, приветствуя папу св. Льва Великого и св. Флавиана Константинопольского[818].

Глава 4. «Разбойный собор» 449 г.

…Прошло почти семнадцать лет после Эфесского Собора; умерли Иоанн Антиохийский и св. Кирилл Александрийский, Несторий в ссылке искупал свою вину вместе с другом Иринеем, некоторое время бывшим епископом Тира. Но вдруг в 448 г. вновь возбудился пожар богословского спора о природе Богочеловека, на этот раз в одном из монастырей близ Константинополя, где среди трех сотен монахов жил уже немолодой архимандрит Евтихий.

Когда император созвал Вселенский Собор, он, влекомый горячим желанием отстоять истину от происков несторианцев, отправился в Эфес и вместе с Евсевием Дорилейским, с которым подружился в ходе Собора, активно боролся против учения Нестория. На него обратил свое благосклонное внимание сам св. Кирилл и даже подарил ему список (копию) «12 анафематизмов». Все это вскружило голову Евтихию, посчитавшему себя великим богословом. Увы, самооценка оказалась явно завышенной: хотя он действительно хорошо знал Священное Писание, но весьма скептически относился к не менее важному источнику христианского вероучения – Преданию, в частности к творениям Святых Отцов Церкви.

Пребывая в своем уединении, вспоминания события Эфесского Собора, он постепенно пришел к мысли о том, что Собор не до конца выполнил свое высокое предназначение, отвергнув еретический образ мыслей Нестория. Евтихий уверовал, будто именно ему надлежит восполнить пробел, связанный с недооценкой Божественной природы во Христе. Здесь он впал в противоположную крайность. Несторий настаивал на истинно человеческом естестве Богочеловека и преувеличивал в своем понимании лица Богочеловека значение и силу Его человечества, представляя Его существующим в себе самом, отдельно от Божественного естества, в виде человеческой особи. Напротив, Евтихий, ревнуя о славе Божественного естества Иисуса Христа, преувеличил Его Божественность. Он представлял все существо Его наполненным одной Божественностью, а самое человеческое считая принадлежностью, свойством, формой Божественного естества Спасителя[819]. Таким образом, по Евтихию, во Христе есть только одно истинное существо – Божественное.

Как ни спорны были мысли архимандрита, но они пользовались успехом в его монастыре и получили довольно широкое распространение в других обителях. О новаторе заговорили и в столице, тем более что, имея мечту сделаться Константинопольским архиепископом, Евтихий довольно щедро раздавал подарки, надеясь сместить с кафедры правящего архиерея «Нового Рима» св. Флавиана (446—449). Вскоре монастырь Евтихия сделался местом паломничества придворных особ, первым из которых был евнух Хрисафий. А затем слух о благочестии архимандрита достиг и слуха императора св. Феодосия Младшего, сделавшегося его горячим поклонником.

Надо сказать, св. Флавиан отнюдь не был всеобщим любимцем в кругу столичной знати и среди клира: его примирительный образ мыслей не удовлетворял монахов, пылавших ненавистью к Несторию, а при дворе он приобрел противника в лице евнуха Хрисафия, желавшего поставить на эту кафедру своего друга Евтихия. Кроме того, в нарушение некой сомнительной, мягко говоря, традиции св. Флавиан отказался после своей хиротонии отправить во дворец, придворным, евлогии – дар в виде денег, который обычно архиепископы столицы выкладывали чиновникам за свое назначение. Кроме того, патриарх ослушался императора, когда тот попросил рукоположить св. Пульхерию в диаконисы, и даже предупредил ее о такой инициативе. Конечно же, св. Феодосий под нашептывание Хрисафия пришел к мысли, будто патриарх употребил во зло его доверчивость, и охладел к нему[820].

В начале 448 г. в монастырь Евтихия заглянул Евсевий Дорилейский, и между старыми друзьями завязался непринужденный разговор о таинстве Боговоплощения. Евсевию не понадобилось много времени для того, чтобы убедиться в ущербности богословской позиции своего собеседника, и они расстались, крайне недовольные друг другом. Как можно понять из протоколов прошедшего вскоре Собора, уже бывшие друзья еще не раз общались между собой, пытаясь переубедить друг друга, но чем больше они дискутировали, тем холоднее становились их чувства, вскоре отношения превратились в откровенно враждебные.

Осенью этого же года Константинопольский патриарх св. Флавиан назначил Поместный собор в столице, чтобы обсудить спор лидийских епископов, и по обыкновению пригласил на него архиереев своего церковного округа, в том числе Евсевия Дорилейского[821]. В понедельник, 8 ноября 448 г., собравшиеся епископы Константинопольского округа быстро разобрали спор между Флоренцием, митрополитом Сард Ликийских и подчиненными ему архипастырями Иоанном и Коссинием. Они уже потянулись к выходу, когда неожиданно встал Евсевий Дорилейский и потребовал выслушать его записку. К удивлению неподготовленных к данному событию епископов и самого св. Флавиана, это было обвинение Евтихия в ереси. Патриарх попытался в мягкой форме отклонить это требование и посоветовал Евсевию повторно побеседовать с архимандритом, но тот ответил, что его беседы не дали никакого результата, поэтому Евтихия надлежит пригласить на соборный суд и заслушать. Делать нечего – Собор был обязан принять это новое дело к своему рассмотрению, и уже через 4 дня, 12 ноября, епископы вновь собрались на свои заседания, чтобы рассудить Евтихия[822].

Собравшись на заседание, епископы выслушали обвинения Евсевия и его исповедание веры, которое оказалось тождественным тому исповеданию, какое св. Флавиан произнес в этом же зале и которое одобрили все присутствовавшие здесь епископы. Направили посланников к Евтихию с вызовом на суд, которых заслушали на очередном заседании 15 ноября 448 г. Те поведали, что в ответ архимандрит категорично отказался явиться на Собор, поскольку-де связан обетом никогда не покидать стен монастыря. Они также огласили его исповедание, переданное Cобору: «Я исповедую, что родившийся от Девы Марии есть совершенный Бог и совершенный человек; но не признаю, чтобы тело Его было единосущным нашему».

Смущенные отцы еще дважды направляли к нему своих посланцев, коротая время за чтением Святых Отцов, когда, наконец, 16 ноября Евтихий заявил, что явится на суд, но не готов точно обозначить это время. Наивные архипастыри не догадывались, что открывшееся ему время передышки Евтихий использует для созыва всех своих союзников. Так что, когда 22 ноября Собор открылся вновь, вокруг здания волновались толпы народа, а от императора прибыл его представитель патриций Флоренций.

Несмотря на все старания присутствовавших епископов, св. Флавиана и патриция Флоренция, который весьма активно участвовал в богословском изучении предмета спора и показал глубокие познания, Евтихий отказался признать то исповедание веры, которое было у всех на слуху. Последовали многочисленные увещевания от присутствовавших лиц, в том числе со стороны Флоренция, явно стоявшего на стороне патриарха, но не желавшего осуждения архимандрита. Но они не привели ни к какому положительному результату, и тогда Собор лишил его священнического сана. В свою очередь Евтихий в этот же день направил кассацию императору и написал письмо Римскому папе, прося его поддержки[823].

Окаменевший в своем заблуждении, Евтихий вернулся в монастырь и буквально поднял бунт против патриарха; в ответ св. Флавиан приказал прочитать приговор Собора и анафемы Евтихию, как еретику. Но и противоположная партия предприняла свои действия: архимандрит отписал жалобы Равеннскому епископу Хрисологу, в Александрию и многим другим архипастырям, а Хрисафий настойчиво уговаривал императора св. Феодосия срочно созвать новый Вселенский Собор, против чего, однако, твердо возражал Римский папа св. Лев Великий. Верно оценив Евтихия как человека невежественного и упрямого, понтифик советовал императору и св. Флавиану действовать без шума, отеческими наставлениями и увещаниями, и был, конечно, прав[824].

К сожалению, уладить дело без созыва Собора оказалось вскоре невозможным вследствие чрезвычайной агрессивности обеих сторон и тех мер, которые каждая из партий предпринимала для собственной победы. У Хрисафия были свои мотивы: он понимал, что кулуарно св. Флавиана не сместить с кафедры, поэтому для победы своего друга и низвержения врага он жаждал сакры императора о созыве Вселенского Собора. Ситуацию подогревал сам Евтихий, по-прежнему упорный в своем ложном исповедании Богочеловека и рассылавший письмо во все концы света, призывая клир поддержать его, как несправедливо оболганного и анафематствованного; суда над собой он, конечно, не признавал. Более того, бывший архимандрит сам решил обвинить архиепископа в нарушении правил судопроизводства в отношении себя, заявив, будто протоколы Собора поддельны и содержат тезисы, которые он не произносил.

Надо сказать, что и св. Флавиан в некотором роде потерял контроль над собой – ему, первому архиепископу Востока, казалось невероятным, что его обвинял – и притом ложно – всего лишь архимандрит. Безусловно, канонически он был прав, отлучая Евтихия от церковного общения, но в данном случае это лишь подливало масло в огонь. Кроме того, св. Флавиан направил сирийцам письмо, в котором недвусмысленно намекал на то, что некоторые пассажи Евтихия тесно связаны с учением еретика Аполлинария. Конечно, «восточные» поддержали его и немедленно подписались под актами Константинопольского собора 448 г. Напротив, «крайние» александрийцы, обернувшие отдельные неточные выражения св. Кирилла, к тому же явно вырванные из контекста его посланий, в пользу Евтихия, выказывали ему свое сочувствие и обещали поддержку[825].

Святой Феодосий Младший, как уже указывалось, сам не питал нежности к патриарху, но первое время остерегался принять просимое решение, видимо, помня, чем обернулся для него Эфесский Собор. Император в очередной раз попытался примирить стороны, но из этого ничего не вышло. Рядом спорили св. Пульхерия и св. Евдокия, причем каждая симпатизировала противоположной стороне и довлела над царем. Поскольку Антиохийская церковь реципировала акты Константинопольского собора и Западная церковь находила исповедание св. Флавиана православным, а Евтихия – нет, выходило, что спор вышел за пределы одного церковного округа и требует вселенского обсуждения.

Вопрос был решен, и император св. Феодосий Младший указом от 30 марта 449 г. назначил Вселенский Собор на 1 августа того же года в Эфесе; председателем Собора особой грамотой царя был определен Александрийский патриарх Диоскор, племянник св. Кирилла Александрийского[826].

Без всякого сомнения, выбор города был подсказан Евтихием и Хрисафием, полагавшими, что здесь, на месте недавней победы александрийцев над Несторием, им также улыбнется удача. Что же касается Диоскора, то Хрисафию не составило большого труда провести перед императором аналогию между нынешним архиепископом Александрии и его великим дядей – если св. Кирилл боролся в Эфесе против одной ереси, то пусть племянник покончит с другой! Оставалось непонятным, пожалуй, только одно – что считать ересью.

Едва ли, однако, это было удачное решение царя, нашептанное ему Хрисафием. Дело заключалось в том, что новый архиепископ Египта отличался от св. Кирилла далеко не в лучшую сторону. Вопросы богословия имели для него второстепенное значение, а сам он, если чем и был озадачен, так это восстановлением первенства своей кафедры. Вообще, надо признать, это был политик и администратор, но только не архипастырь. Ввиду слабости государственной власти в Египте император наделил архиерея данного округа широкими публичными полномочиями, и Диоскор, не скрывая, полагал, что является полновластным правителем этих провинций. Когда однажды обиженные граждане пообещали подать на него жалобу императору, он небрежно ответил: «Здесь нет другого императора, кроме меня»[827]. Патриарх безжалостно грабил и свои епархии, всегда находя предлоги присвоить то, что ему нравится.

Современников коробили не только способы Диоскора по управлению епархиями, но и личные качества архиерея. Взойдя на кафедру после смерти дяди, Диоскор совершенно проигнорировал его завещание, попросту ограбив родственников. Те направились в Константинополь за защитой, где их уже ждал подкупленный александрийцем все тот же Хрисафий, решивший вопрос в его пользу; в результате почти все обвинители погибли или спрятались, чтобы избежать верной казни. Личная жизнь Диоскора внушала не меньшее отвращение, чем публичная деятельность, – ходили упорные и небезосновательные слухи о систематическом посещении продажными женщинами его покоев[828].

Нет сомнений, что для Диоскора председательство на столь авторитетном церковном собрании было не только весьма лестным, но и давало хорошую возможность окончательно, как полагал Александрийский архиепископ, закрепить главенство своей церкви как минимум на Востоке; вообще-то в глубине души Диоскор мечтал о вселенском первенстве своей патриархии.

По согласованию с ним был подготовлен и регламент собрания, который позволял сформировать удобный для Александрийского патриарха кворум. Так, в частности, каждому патриарху разрешалось взять с собой на Собор не более десяти митрополитов своего округа, а им соответственно по одну епископу. Это было выгодное для Диоскора соотношение сил. Кроме того, епископам, участвовавшим в Константинопольском соборе 448 г., было запрещено подавать свои голоса и даже участвовать в прениях, включая самого Константинопольского архиепископа св. Флавиана и Евсевия Дорилейского. Императора убедили, будто только таким способом можно объективно рассмотреть дело, и он подписал следующее указание: «Судившие ранее богобоязнейшего архимандрита Евтихия пусть присутствуют и хранят молчание, не имея ранга судей, но, ожидая общего решения святейших отцов, так как ныне расследуется произведенный ими суд…»[829]

Это очень важный момент, существенно повлиявший на ход соборного суда и его решение. Безусловно, император искренне надеялся (и его убедили, что это единственно верный способ) посредством проверки правильности судебных процедур погасить основу церковного конфликта. Но, по существу, такое умаление прав многих архиереев могло иметь место при молчаливом и осознанном нарушении сподвижниками Диоскора целого ряда ранее сформировавшихся в виде традиций правил ведения Вселенских собраний.

Определение Константинопольского собора 448 г. о низложении Евтихия могло рассматриваться Вселенским Собором в качестве кассационной инстанции при условии того, что сами обвинители архимандрита были обвинены в ереси. Но в этом случае св. Флавиан должен был занять место не среди участников Собора, а в качестве обвиняемого, то есть посередине зала, чего на самом деле не было. Кроме того, в этом же неприглядном качестве должны были предстать перед Вселенской Церковью и остальные судьи Евтихия – очевидный абсурд, на который не решились отважиться даже Диоскор и Хрисафий. Как следствие, более трети епископов изначально выводились из состава равноправных участников совещания. И, конечно, Диоскор решил использовать эти преференции своей партии для собственных целей.

Заместителями Диоскора на Соборе были назначены все его соратники и союзники, в число которых вошел и св. Ювеналий Иерусалимский, с чьей вариативной позицией нам еще придется столкнуться. В довершение всех бед по инициативе императора на Собор был приглашен и включен в число его участников сирийский монах Варсума, настоящий разбойник, которого тем не менее Хрисафий умудрился позиционировать как великого подвижника и борца с несторианством на Востоке[830].

Единственным, кто из клириков активно возражал против Собора, был папа св. Лев Великий. Но, став перед фактом его созыва, он подготовил соборное послание, в котором изложил свое исповедание, и направил четырех легатов (один из них, пресвитер Ренат, умер по дороге). Папа надеялся переломить почти очевидно неблагоприятный для него ход событий, но обстоятельства оказались сильнее.

В понедельник 8 августа 449 г. Собор начал свое заседание в той же церкви св. Марии, где проходил и III Вселенский Собор. Полный чувства собственного достоинства, Диоскор воссел на «горнее место», второе определил для римского легата, третье – св. Ювеналию Иерусалимскому, четвертое – Антиохийскому патриарху Домну (443—450), а св. Флавиану предоставил лишь пятое место, таким способом четко и наглядно для всех показав иерархию церквей в своем понимании.

Сразу после открытия Собора и оглашения грамоты императора римские легаты попросили прочитать послание Римского папы, но Диоскор и его сподвижники путем словесных комбинаций уклонились от этого. В принципе, в связи с полной неразберихой по поводу предмета соборного обсуждения, и отказ, и согласие на зачтение послания Римского папы могли найти свое процессуальное обоснование. Если речь шла об изучении правомерности решений Константинопольского собора, то, очевидно, спора о вере вроде бы и не было. Но в данном случае оспариваемый судебный акт (низложение архимандрита) покоился на обвинении Евтихия в ереси, и, следовательно, нужно было определиться, как сами участники Собора формулируют для себя дискуссионный вопрос. Однако Диоскора, очевидно, волновали не эти рассуждения, он хотел наглядно продемонстрировать, что во всей Вселенской Церкви только одна Александрия может и должна давать единый вероисповедальный закон.

Как-то само собой получилось, что предметом обсуждения стало не определение о вере, с которым якобы все были согласны (не уточнив, какое оно, и не выяснив мнения Римского епископа), а рассмотрение жалобы Евтихия на решение Константинопольского собора.

Когда папские легаты попытались вновь вернуться к вопросу о вероучении, архимандрит внезапно заявил об их отводе по тому поводу, что они, дескать, часто бывали у Константипольского патриарха в гостях и предрасположены к нему[831]. Он нисколько не сомневался, что его протест будет принят председателем собрания. Диоскор тут же дал команду зачитать акты Константинопольского собора, и когда дело дошло до исповедания Евсевия Дорилейского, записанного в них, в зале поднялся большой шум. Египетские епископы потребовали анафематствовать его якобы за разделение двух естеств Богочеловека – очевидное непонимание его позиции или нежелание понять. Заслушали и бывшего обвиняемого, ныне уже почти обвинителя, и тот повторил Никейскую формулу, признал Эфесский Собор, из хитрости и предосторожности даже не упомянув о собственной редакции исповедания.

Идущий во всем на поводу у Диоскора, св. Ювеналий Иерусалимский заявил, что признает Евтихия православным, поскольку тот исповедует Никейский Символ и согласен с оросом Эфесского Собора 431 г., а потому ему надлежит вернуть сан и монастырь. К сожалению, и Антиохийский патриарх Домн отозвал свою подпись под актами Константинопольского собора, сказав, что заявления Евтихия убеждают его в православии архимандрита. Это мнение Сирийского архиерея полностью расстроило ряды «восточных», и они замешкались. Как результат, решение Константинопольского собора было отменено как неправомерное.

Не теряя ни минуты, Диоскор велел ввести в зал заседаний монахов из монастыря Евтихия, которых св. Флавиан своей властью патриарха отлучил от причастия Святых Даров за поддержку мятежного архимандрита. Их прошение было написано в тонах, в высшей степени оскорбительных для Константинопольского архиепископа, содержало обвинения в многочисленных злоупотреблениях власти, клевете, преследовании истинных подвижников Православия и т.п. Конечно, обвинения были безосновательны, и в любой другой ситуации собрание епископов незамедлительно обуздало бы клеветников, имевших к тому же дерзость столь бесцеремонно обращаться к патриарху; но только не теперь.

Диоскор не удосужился даже выяснить, имели ли данные факты место, он также не предоставил слово обвиняемому, сославшись на запрет императора говорить своему противнику без необходимости, посчитав, что ее в данном случае нет. Тонко чувствуя настроение председателя Собора, св. Ювеналий Иерусалимский в очередной раз взял инициативу в свои руки и предложил освободить монахов от запретов, наложенных на них Константинопольским патриархом[832].

Одержав очередную победу над св. Флавианом, Диоскор предложил зачитать постановление о вере, изложенное Эфесским Собором, – обычно это являлось прелюдией перед принятием дисциплинарных взысканий. Епископы еще терялись в догадках о причинах этого, осторожно предполагая при обмене краткими репликами между собой и не смея в это верить, что речь пойдет о низложении св. Флавиана. Чтение началось, и, воспользовавшись актами шестого заседания Собора 431 г., где содержалось запрещение составлять или обнародовать символы, хоть в чем-то покушавшиеся на Никейский Символ, под угрозой отлучения от Церкви и низложения, Диоскор пригласил одного из нотариев, и тот прочитал приговор о низложении епископа Евсевия Дорилейского и св. Флавиана Константинопольского[833]. Как видно, сценарий заседания был спланирован заранее, и Диоскор Александрийский твердо вел Собор к намеченной цели.

Это было уже настоящее бесчинство. В нарушение процессуального законодательства, канонов и традиций Диоскор не дал слова обвиняемому, не удосужился установить, насколько его исповедание противоречит Кафолической вере, и каково мнение других архиереев по данному поводу. Столь грубый прием, между прочим, со всей ясностью свидетельствует о ложности возведенных на св. Флавиана обвинений в части превышения им своей власти. Ведь для его низложения вполне было достаточно подтверждения факта канонических преступлений против монахов из обители Евтихия. Но александриец побоялся основывать на этом судебное решение полностью находящегося в его воле Собора, поскольку имелась опасность того, что император просто не утвердит такого приговора ввиду его явной сомнительности. С другой стороны, очевидно, Диоскору очень хотелось все-таки убедить всех в еретичестве патриарха Константинополя с тем, чтобы на его фоне выглядеть непогрешимым богословом.

Когда приговор был прочитан, Александрийский архиепископ с недвусмысленной угрозой предложил присутствовавшим епископам высказать свое мнение, заметив, что обо всем случившемся он немедленно донесет царю. Очевидно, что при том расположении, какое двор от имени императора высказывал Диоскору, любое противостояние с ним грозило неприятностями для ослушавшегося воли александрийца. Тем не менее некоторые епископы – Онисифор Иконийский, Мариниан Синадский, Нунехий и Фригий Лаодикийский бросились в ноги Диоскору и умоляли его отменить свое решение.

Святитель Флавиан также поднялся со своего места, крикнул: «Протестую!» и передал римским легатам кратко набросанный им тут же перевод осуждения, переведенный с греческого языка на латынь – легаты не владели греческим языком и попросту не поняли, что произошло. Одни участники Собора шумели, другие, недоумевая о том, что случилось, и желая поближе разглядеть сцену близ председательствующего, столпились близ него, римские легаты требовали слово, чтобы высказать свой протест происходящему, – шум стоял невероятный. Опасаясь, что ситуация выйдет из-под контроля, Александрийский патриарх велел стоящим у дверей храма солдатам вывести склонившихся у его ног просителей вон.

Солдаты бегали по церкви, епископы пытались спрятаться или вырваться наружу, монахи Варсумы и он сам бегали вокруг и грозились убить любого, кто противится Диоскору. Александриец приказал запереть двери, чтобы архиереи не разбежались, и епископ Стефан Эфесский запер их, спрятав ключи в свою ризницу. Все же постепенно шум утих, и тогда Диоскор, уже совершенно никого не стесняясь, напрямую потребовал от присутствовавших подписать приговор, сказав, что любой несогласный будет иметь дело лично с ним. Евсевий Анкирский попытался робко воззвать к милости, но сам едва не был низложен по требованию египетских епископов. Тогда св. Ювеналий Иерусалимский первым высказался за осуждение св. Флавиана, потом свой голос подал Домн Антиохийский, поднялись и другие руки[834].

Оставалось подписать акты Собора (помимо приговора), которые, вследствие шума и беспорядка не были еще составлены нотариями. И тогда один из членов этого позорного совещания предложил подписать чистые листы (!), сославшись на то, что в свободное время Диоскор и нотарии заполнят их правильно. Это было уже совершенно неслыханно, но, видимо, епископам нужно было пережить и такое унижение, чтобы запомнить этот злосчастный день. Диоскор и св. Ювеналий пошли по рядам, собирая подписи, а отказывавшихся подписывать листы называли еретиками. Беспорядок был таков, что два епископа подписались дважды[835].

Между тем настала ночь, и на фоне этого постыдного зрелища у выхода из храма кротко стоял св. Флавиан, ожидая, когда его выведут. Видимо, это окончательно взбесило Диоскора, и он, подбежав к архиепископу, кулаком ударил его в лицо. Подоспевшие дьяки александрийца повалили Константинопольского патриарха на пол; Диоскор продолжал топтать тело, а монахи Варсумы избивали несчастного осужденного палками под крики своего вождя: «Убей его!»[836] В ужасе от этой сцены епископы бросились вон из храма, двери которого наконец-то были открыты, а солдаты вытащили св. Флавиана из церкви и бросили умирать на солому. На следующий день его отправили в ссылку, но по дороге святой мученик умер в местечке Ипеп. Евсевию Дорилейскому повезло гораздо больше – он сумел сбежать из-под стражи и, переправившись через море, нашел убежище у папы св. Льва Великого[837].

Епископы надеялись уехать на следующий день, но участникам Собора, справедливо названного за происшедшие на нем события «Разбойным», не дали такой милости. Желая во всем закрепить свое главенство, 22 августа Диоскор созвал их вновь и потребовал осудить Феодорита Кирского – твердого противника «12 анафематизмам» св. Кирилла Александрийского. Жертвой его гнева стал и Антиохийский патриарх Домн, обвиненный в несторианстве (на самом деле, он подал рапорт императору о случившемся, и Диоскор тут же расправился с ним), Ива Эдесский и еще три епископа. Наконец, увидев вокруг себя только соучастников и уголовников из числа монахов Варсумы, Диоскор решил закрыть Собор.

Венцом победы стало поставление Диоскором нового Константинопольского патриарха после прибытия в восточную столицу Римского государства – выбор его пал на дьякона своей церкви Анатолия (449—458). По прибытии в Александрию Диоскор имел торжественный въезд, неся перед собой, как великий трофей, акты своего Собора о низложении двух патриархов. Теперь весь Восток был под его ногами, и он даже осмелился присвоить себе титул вселенского патриарха, который ему предложил один азиатский епископ.

Обманутый Хрисафием, не устававшим убеждать императора в его богословской прозорливости и мудрости, не зная подробностей событий «Разбойного собора», св. Феодосий утвердил его акты законом[838]. Первым доказательством того, что царь находился в полном неведении, служат его слова в ответном послании к Валентиниану III: «В присутствии досточтимейших епископов, с полной свободой и совершенною истиной, отлучены недостойные священства и восприняты те, которые признаны достойными. И мы знаем, что ими ничего не было сделано противного правилу веры и справедливости»[839].

Но торжество и всевластие Диоскора оказались скоротечны. Вернувшиеся в Рим легаты передали св. Льву Великому подробности позорного собрания, а вскоре сюда же дошли апелляции Евсевия Дорилейского, св. Флавиана и Феодорита Киррского. Папа 14 октября 449 г. созвал Собор в Риме и отверг решения «Разбойного собора». Затем он адресовал письма императору, св. Пульхерии, духовенству и монашеству Константинополя, в которых, опираясь на доклад своих легатов, возлагал всю вину за случившееся на Диоскора. В ответ Диоскор, испытывая искреннее сожаление в том, что не удалось задержать легатов папы, созвал синод из окружавших его епископов, произнес анафему папе и отлучил его от Церкви.

Потерпев крушение на публичном поприще, папа св. Лев Великий решил использовать еще один шанс, даруемый ему судьбой. 22 февраля 450 г., в праздник кафедры святого апостола Петра, в Рим съехались во множестве итальянские епископы, а также император Валентиниан III, Галла Плацидия и Евдоксия. Во время всенощного богослужения понтифик подошел к императору и заклинал его со слезами на глазах памятью апостола Петра написать св. Феодосию II Младшему и упросить его отменить акты «Разбойного собора»[840].

Западные императоры обратились с письмами к св. Феодосию и св. Пульхерии в поддержку понтифика о срочном созыве нового Вселенского Собора в Италии. Безусловно, августа была согласна во всем со своими родственниками. Но официальный Константинополь ответил, что оснований для тревог нет – еретики повержены, а вера восстановлена[841]. Впрочем, по другим данным, св. Феодосий все же дознался перед самой смертью о том, что происходило в Эфесе, очень горевал о смерти св. Флавиана, сослал Хрисафия и готов был предпринять восстановительные меры[842].

Переписка продолжалась вплоть до смерти императора св. Феодосия Младшего, после чего правда наконец восторжествовала. Впереди Диоскора ждал великий Халкидонский Собор и его знаменитые организаторы – императоры св. Маркиан и св. Пульхерия.

Приложение. Административно-территориальное устройство Церкви и отношения между кафедрами в III—V вв.

Касаясь темы церковных расколов, потрясших Римскую империю в начале и в середине V в., следует отметить, что догматические разногласия между кафедрами, ставшие предметом многочисленных соборных разбирательств, были обусловлены не только различными мнениями разных богословских школ по вопросам исповедания веры. Помимо догматики, существовала еще борьба кафедр за главенство в своем церковном округе и даже во всей Вселенской Церкви, которая сопровождала едва ли не любой церковный спор. Во всяком случае, богословское «разновидение», пусть даже незначительное, многократно усиливалось и даже выступало поводом обвинений той или иной Поместной церкви и ее предстоятелей в ереси. А это едва ли не автоматически влекло изменение мест в церковно-административной иерархии.

Церковь рождалась в Римском государстве и невольно перенимала его административно-территориальную структуру, тем более что последняя основывалась на этнической почве – захваченные римлянами территории получали наименование «провинций», где компактно проживала та или иная доминирующая народность. Естественно, что внутренняя структура церковных общин формировалась по этому трафарету. И главный город провинции в силу своего административного положения обыкновенно получал в церковной среде более высокий статус, чем остальные.

Безусловно, это был не единственный критерий, и Вселенская Церковь знает множество малых городов, прославленных подвигами своих предстоятелей, мучеников, исповедников и ревнителей веры. Уже издревле особо почитались церковные общины, основанные апостолами, поскольку именно из этих центров Православия христианство распространялось по всему миру, и именно там неофиты искали ответы по вопросам отправления богослужения и учения. Кроме того, по вполне объяснимым причинам наиболее крупные в культурном и политическом отношении мегаполисы Римской империи стали очагами духовной жизни, в которых формировались свои богословские школы и свои исповедники. Поэтому, естественно, крупные города, особенно те, которые были связаны с апостолами и одновременно выделялись политически, стали значимыми просветительскими центрами христианства.

Прямая причинно-следственная связь – политическое значение города и полномочия его епископа – открыто закрепляется уже в 9-м каноне Антиохийского собора 341 г. «В каждой области епископам должно ведати епископа, в митрополии начальствующего, и имеющего попечение о всей области, так как в митрополию отовсюду стекаются все, имеющие дела. Посему рассуждено, чтобы он и честью преимуществовал, и чтобы прочие епископы ничего особенно важного не делали без него, по древле принятому от отец наших правилу, кроме того токмо, что относится до епархии, принадлежащия каждому из них, и до селений, состоящих в их пределах. Ибо каждый епископ имеет власть в епархии, и да управляет ею с приличествующей каждому осмотрительностью, и да имеет попечение о всей стране, состоящей в зависимости от его града, и да поставляет пресвитеров и диаконов, и да разбирает все дела с рассуждением. Далее же да не покушается что-либо творити без епископа митрополии, а также и сей без согласия прочих епископов». Характерно, что этот канон практически повторяет 34-е Апостольское правило, и позднее многократно реципировался Церковью во вселенских канонах.

В скором времени наиболее крупные центры Православия образовались в Риме, Александрии, Антиохии и Иерусалиме. Позднее к ним присоединится Константинополь. А их архипастыри приобретут почетное наименование патриархов. Мощь патриархов была невероятно велика. Достаточно сказать, например, что власть Александрийского патриарха распространялась на 10 митрополий и более сотни епархий. Антиохийский патриарх подчинил себе 17 митрополий и 138 епископий. Иерусалимский патриарх – 4 митрополии и 51 епископию. А Константинопольский патриарх получил уже к концу IV в. нити управления над 30 митрополиями и 450 епископиями[843].

Само наименование «патриарх» перешло в христианство из иудаизма и первоначально появилось в среде еретиков-монтанистов, или фригов, у которых этим именем назывался старейший из духовных руководителей. В самой Кафолической Церкви термин «патриарх» получил распространение в конце IV в., в частности, на II Вселенском Соборе, где св. Григорий Богослов называл этим термином епископов, подвизавшихся в Православии при императоре Констанции. Затем это слово вошло в употребление применительно к Римскому папе (при св. Феодосии Младшем) и окончательно закрепилось в обиходе после Халкидонского Собора. Но вместо выражения почтения, для которого и употреблялся данный термин, он уже подразумевал старшего архиерея, сосредоточившего в своих руках высшую церковную власть в нескольких митрополиях[844].

Римская церковь. Особенно ярко смешение указанных выше признаков проявилось, конечно, в Риме. В то время это был крупнейший и наиболее развитый в культурном отношении город Римской империи, и потому уже в силу латинского менталитета его епископ не мог не выделяться на фоне иных архиереев. Кроме того, для христиан столица государства была дорога́ памятью первоверховных апостолов Петра и Павла, закончивших здесь свою земную жизнь, приняв мученическую смерть за Христа. В Риме жили их ученики – верные хранители христианского Вероучения и Предания, многие из которых также снискали мученический венец. В дальнейшем, когда языческие императоры решили покончить с христианством, наиболее жестокие и кровавые гонения пришлись опять же на Рим и западные церковные общины, и этот город издавна был богат мучениками, память о которых хранила вся Кафолическая Церковь.

Практически на Западе это была единственная мощная, многочисленная и авторитетная церковная община, куда, между прочим, входили многие аристократы, придворные, полководцы и офицеры. В буквальном смысле слова это была «столичная» церковная община со всеми вытекающими отсюда привилегиями и обязанностями. И как первая (по крайней мере, на Западе) кафедра, Рим ревностно следил за чистотой вероучения и богослужения, неизменно выступая судьей исповедания и хранителем веры. Одно неизбежно влекло другое. В первые века христианства Церковь еще не существовала в качестве централизованной земной организации, а лишь представляла совокупность множества различных общин, и потому вопрос о главенстве кафедр и главе Кафолической Церкви не стоял. Но тем не менее Римская кафедра и ее архипастырь издавна имел высокий авторитет, а его мнение по вопросам веры признавалось повсеместно безупречным и едва ли не окончательным.

Хотя примат (превосходство) Римской церкви и не был сформулирован канонически, но уже в конце II в. высшие церковные полномочия становятся личным правом Римского епископа; формируется мнение, что его власть выше и более содержательна, чем власть любого другого архиерея. Когда возникло монтанистское движение, малоазиатские монтанисты отправились в Рим, чтобы папа принял их в общение; с аналогичной просьбой признать их православными прибыли в Рим галльские христиане. Очевидно, они ждали от Рима решающего слова, способного растворить любые сомнения в других церковных общинах. А в споре о Святой Пасхе Римский папа Виктор I (189—199) требовал, чтобы уважение было продемонстрировано не только Римской кафедре, но и лично ему, как предстоятелю этой кафедры. Он обратился с посланиями к епископам почти всех общин, и получилось, что вроде бы они являются ответственными перед понтификом за состояние дел в своих общинах[845].

В скором времени стало привычным, что Соборы в других церковных общинах, собиравшиеся без участия Римского епископа, неизменно обращались к нему с просьбой признать изданные ими распоряжения и каноны и распространить их на весь Запад. Так было и раньше, и позднее, уже во времена Арльского собора 314 г., Ариминского собора (359 г.) и других[846].

Без сомнения, апостольское происхождение кафедры столичной кафедры играло свою роль, и не случайно св. Ириней Лионский (около 130—202) по этой причине выражает свое величайшее уважение Римской церкви. «Я приведу предание, которое имеет от апостолов величайшая, древнейшая и всем известная Церковь, основанная и устроенная в Риме двумя славнейшими апостолами – Петром и Павлом, и возвещенную людям веру, которая через преемства епископов дошла до нас. Ибо, по необходимости, с этой Церковью, по ее преимущественной важности, согласуется всякая Церковь, то есть повсюду верующие, так как в ней апостольское предание всегда сохранялось верующими повсюду»[847]. Правда, св. Ириней дальше добавляет: «Также и Ефесская церковь, основанная Павлом и имевшая среди себя Иоанна до самых времен Траяна, есть истинная свидетельница апостольского предания»[848], и этот момент очень важен, как мы увидим позднее.

Поскольку же в латинском мире только один престол имел апостольское происхождение – Римский, то вскоре древняя столица Империи получила известность на Западе в качестве Апостольского престола (sedes apostolic). На Востоке, где многие кафедры (Иерусалим, Антиохия, Эфес и др.) могли претендовать на титул «апостольская», этому факту не придавалось такого значения[849].

Зачастую при рассмотрении богословских споров решение в пользу Римской кафедры принималось вследствие политических расчетов и соображений. Например, для разрешения спора и исполнения решения, вынесенного Антиохийским собором против еретика Павла Самосатского, православные епископы обратились за помощью к Римскому императору Аврелиану (270—275), который и удовлетворил их требования[850]. Император размышлял предельно просто: Римская кафедра является столичной, поэтому в силу традиционного централизма ее епископ является главенствующим, а его мнение должно превалировать над всеми остальными.

Позднее, сойдясь в решительной схватке с Константинополем, папы «забудут» о политических основаниях своего возвышения (для Запада это станет просто неактуальным вследствие захвата его варварами) и будут основывать свои претензии исключительно на апостольском происхождении престола, присоединив к древним традициям известные слова Христа к апостолу Петру: «Ты еси Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16: 19).

Но ранее Римские архиереи не забывали напоминать о себе, как столичных епископах, если необходимо было доказать свое первенство. Так действовал папа св. Юлий, направивший в ходе тринитарных споров своих послов на Восток с приглашением прибыть к нему на Собор. Но «восточные» епископы, собравшиеся в 339 г. в Антиохии, дали ответ, в котором уже в ироничной форме говорили о величии Римской кафедры. Антиохийцы замечали, что судят о величии епископа не по статусу города, а по святости исповедников[851].

Весьма показателен и другой пример. С середины IV в. Рим имел тесные и дружественные отношения с Александрией, всячески подчеркивая статус ее епископа и способствуя тому, чтобы он занял аналогичное папе положение на Востоке. Но, в отличие от Рима, Антиохии и Иерусалима, Александрия не имела апостольского происхождения, т.к. ее престол был основан не апостолом, а учеником апостола Петра евангелистом Марком. И, однако, это не мешало Риму превозносить александрийца на фоне епископов Антиохии и Иерусалима.

Правда, в других ситуациях аргументация понтификов менялась. Антиохийская церковь, архиепископ которой Александр направил письмо тому же папе, получила интересный ответ. В нем, правда, признавались ее преимущества. Но, как заметил папа дальше, им она обязана не богатством города, а тем, что была «первым седалищем первого апостола». Впрочем, и в этом отношении она уступает Риму, поскольку в Антиохии апостол был мимолетно, а в Риме жил долго и в нем скончался[852].

Но вернемся к Риму. Уже в I в. папа св. Климент (88—97), ученик св. апостола Петра, в своем послании к Коринфской церкви решительным тоном требовал повиновения Риму как высшему арбитру в разбираемом споре: «Если кто-нибудь из вас не будет повиноваться тому, что Иисус сказал через Нас, пусть знает, что он совершает большой грех и подвергает себя страшной гибели»[853].

Во II в. апостолик не считал возможным, чтобы в какой-либо другой Поместной церкви существовала практика, отличная от практики Римской церкви. В III в. папа допускал уже властное вмешательство в дела других церквей. В IV в. «попечение обо всех церквах» становится обычным термином на официальном языке Римской церкви, и в связи с этим появляется требование о признании за папой высшей судебной власти во Вселенской Церкви[854].

На Римском соборе 340 г., защитившем св. Афанасия Великого от нападок и обвинений евсевиан, папа св. Юлий I (337—352) публично заявил о вероучительном первенстве Римских первосвященников. «Всех этих соблазнительных явлений и не было бы вовсе, – заявил он, – если бы вы держались старого обычая (выделено мной. – А. В.) – сначала обращаться к нам, а затем уж и делать постановления»[855]. На самом деле Рим далеко не всегда подытоживал споры, но для папы св. Юлия это являлось досадным недоразумением, отсутствием цивилизации у дикарей и результатом безосновательных амбиций других (главным образом «восточных») епископов. Казалось, чего проще – обратись за ответом в Рим, и спор разрешится. Вместо этого понтификов обязывают совещаться с ними, выслушивать мнения, спорить и т.п.

Апостолик был искренне убежден в том, что Римская кафедра не знает греха, вполне способна и даже обязана быть учителем и хранителем веры. Претензии Римского понтифика на вероучительное главенство в Церкви нельзя воспринимать однобоко, как изначально негативное явление. Это для сегодняшнего сознания власть означает в первую очередь право распоряжения. А в те времена, когда ревность по вере снедала сердца, когда ради чистоты Православия люди шли на смерть и были готовы претерпевать любые мучения, право учить остальных и оберегать веру являлось обязанностью, неисполнение которой неизбежно ассоциировалось с предательством Христа, что остро и непосредственно ощущалось сознанием первых христианских епископов.

Конечно, это идеальный сегмент в том перечне мотивов, которыми руководствовались епископы Римской церкви и остальных крупнейших церковных округов. Нередко довлели и субъективные мотивы – неизбежные следствия греховной природы человека. Но, как представляется, в течение многих веков именно эта идеальная составляющая лежала в основе действий понтификов и других епископов в ходе борьбы за обеспечение своего главенства в Церкви. Такие одиозные фигуры, как патриархи Феофил и Диоскор, конечно, были чрезвычайно редки, а их мышление не характерно для остального епископата.

Как образец во всем, Римский понтифик невольно задал тон всем остальным Поместным церквам – едва ли не каждый епископ хотел сделаться церковным главой Востока (Запад уже имел своего главу) и использовал для этого тот путь, какой указал ему папа, облекшийся абсолютным авторитетом и приобретший всемирно-историческое значение. Устройство римской общины и положение ее епископа, ставшего епископом над епископами, сделалось образцом для подражания. Каждая крупная община желала доказать свою непорочность в вере и в соблюдении данного Святыми Отцами Предания. А это было возможным только в том случае, когда ее исповедание признавалось остальными христианскими общинами истинным, кафолическим.

Власть, которую в самом начале III в. осуществлял в Италии Римский епископ, была решительнейшим побуждением к возвышению отдельных епископов и их общин над другими в других частях Империи. Сильное положение Александрийского архипастыря с церковно-правительственной точки зрения обосновывалось и утверждалось тем, что такую же точно власть имеет и Римский папа. Власть понтифика была законным основанием для власти остальных митрополитов[856].

И это нашло свое отражение в каноническом праве Кафолической Церкви. «Да хранятся древние обычаи, принятые в Египте, в Ливии и в Пентаполе, дабы Александрийский епископ имел власть над всеми сими. Ибо и о Римском епископе есть такой обычай. Подобно тому и в Антиохии, и в иных областях да сохраняются преимущества Церквей (митрополий)», – гласит 6-й канон Никейского Собора 325 г.

Тот факт, что именно Римская церковь была приведена в пример в 6-м каноне, безусловно свидетельствует в пользу того предположения, что именно за епископом этой кафедры признавался безусловный авторитет, а его кафедра – как образец для всех остальных. И в государственную эпоху эти личные привилегии Римского понтифика преобразились в юридические права, которые Вселенские Соборы признавали за ним[857].

Уже в начале IV в. Римский епископ был единственным митрополитом Италии, его власть и епархия были огромны. Затем в его власти окажутся три митрополита – Равеннский, Миланский и Аквилейский, но постепенно число таких митрополитов растет. Во второй половине IV в. Римский папа из «епископа епископов» превращается в митрополита митрополитов, или, иначе, патриарха всей Италии, и через это – главой всей Западной церкви. Но аналогичные претензии зазвучали и на Востоке, где образовались свои церковные диэцезы и патриархи – Антиохийский, Александрийский, Иерусалимский и Константинопольский[858].

Руководствуясь 4-м каноном Никейского Собора, папа Бонифаций I (418—422) провел твердую линию, чтобы во главе одной провинции стоял один митрополит, вследствие чего число митрополитов резко возросло. Это только усилило авторитет понтифика, который становится главой множества митрополитов, патриархом, папой, апостоликом, понтификом.

Дальнейшему укреплению статуса Римской церкви очень способствовали арианские споры, так как только она одна из всех крупных церковных общин твердо держалась Никейского исповедания и защищала св. Афанасия Великого. Деятельность эта не осталась незамеченной, и торжеством пап явился знаменитый указ св. Феодосия Великого, которым он велел всему миру принять ту веру, которой придерживается Римский епископ, хотя императором был упомянут еще и Александрийский епископ – «человек апостольской святости». И в следующем году Вселенский Собор в Константинополе подтвердил, что Римский епископ имеет первенство чести перед всеми другими архипастырями.

К этому времени стало обычной практикой обращение периферийных епископов к папам с просьбой сообщить им древнее учение Святых Отцов или разрешить какой-то сложный вопрос. Такая поучительная переписка получает широкое распространение, и уже папа Дамас I (366—384) замечал, что решения Римского понтифика, в которых он выступает как глава своей Церкви, должны быть известны каждому епископу, как каноны Соборов[859].

Высшая учительская власть апостоликов, какой ее представляли себе папы, неизбежно должна была породить претензии в области церковного законодательства (в части издания вселенских канонов общего свойства) и церковного суда (установление норм по каждому конкретному прецеденту). Немного забегая вперед, скажем, что к середине V в. эта цель на Западе оказалась достигнутой – закон императора Валентиниана III от 445 г. утвердил за Римским епископом не только высшую судебную власть, но и полную правительственную власть над всеми западными церквами. После захвата Африки вандалами эта Поместная церковь – некогда отстоявшая свою автокефалию от Рима – резко утратила влияние и также безоговорочно признала власть папы св. Льва Великого[860].

В связи с ослаблением императорской власти в Западной империи роль папы многократно возрастает. Ему теперь принадлежит не только церковная рецепция, но и правительственные полномочия светского чиновника. Любой заинтересованный клирик спасался бегством и искал помощи в Риме, поскольку папа традиционно в Италии, а потом и за ее пределами, неизменно демонстрировал свою власть и право отменять судебные решения соборов иных Поместных церквей. У самих пап даже не возникало сомнений в том, что они являются высшей судебной инстанцией в части догматических и канонических споров. Правда, в отношении восточных епархий его власть значила мало – там авторитет и власть императора оставались по-прежнему на высоте, по крайней мере большей, чем на Западе[861].

Пожалуй, первые, наиболее яркие каноны, касающиеся папских прерогатив, дал Сардикийский собор 343 г., о котором писалось ранее. Следует заметить, что отцы Сардикийского собора полагали, будто ничего нового они не создают, а лишь придают форме вселенского канона те обычаи, какие ранее сложились в отношении Римской кафедры и ее предстоятеля. И когда в 418 г. к папе св. Зосиме (417—418) аппелировал некий пресвитер Аппиан, отлученный африканским архиереем Урбаном Сиккским, папа решил отменить приговор первой судебной инстанции и поручил Карфагенскому собору рассмотреть его заново в присутствии собственных легатов. Отцы Карфагенского собора вняли решению понтифика, но согласились с данной процедурой как временной мерой, поскольку желали уточнить текст Никейских правил. Так или иначе, а дело Аппиана было пересмотрено в его пользу.

Правда, в 426 г. Аппиан опять умудрился вновь навлечь на себя отлучение, и позиция папы св. Целестина (422—432), потребовавшего вновь созвать Собор для нового рассмотрения дела, не снискала поддержки у африканского епископата. Они открыто отрицали право апелляции к папе, поскольку, по их мнению, Никейские отцы «предусмотрели, чтобы дела какие бы то ни было решались окончательно на тех самых местах, на которых были начаты: ибо ни одна область не будет лишена благодати Святого Духа. Кто поверит, что Бог наш может внушить справедливость в расследовании дела кому-то одному, отказав в этой способности многочисленным епископам, собравшимся на Собор?»[862]

А в 380 г. в Риме состоялся Собор италийских епископов, на котором попытались окончательно искоренить недостатки, образовавшиеся в ходе борьбы между папой Дамасом и антипапой Урсином (366—367). Из петиции Собора к императору Грациану видно, что еще в 375 г. император Запада своим декретом наложил наказания на сторонников Урсина и, желая церковного мира, постановил, чтобы впредь «Римский епископ имел исследование обо всех епископах Церквей, так, чтобы о делах религии судил вместе с сослужителями первосвященник религии, дабы не произошло какой-либо обиды священству».

Римский собор, о котором идет речь, ходатайствует перед императором не о расширении этих полномочий, а только о том, чтобы в провинциях неукоснительно выполняли ранее изданное царем положение. В частности, они просят, чтобы в случае, когда папа низложит кого-то из епископов, или это сделает Римский собор, а также в случаях, когда эти лица вызовут епископа к себе на суд, гражданские власти принуждали бы его к этому.

В декрете от 375 г. Грациан определял, что каждого епископа, осужденного судом папы Дамаса в соприсутствии 5 или 7 епископов и не желающего подчиняться ему, или который, будучи призван к епископскому суду, по упорству не явится на него, местные гражданские власти должны принудительно приводить к епископскому суду. Или в крайнем случае, под стражей отправлять в Рим. «Если же, – говорится буквально в декрете, – такая дерзость откроется в отдаленнейших частях, то все производство по этому делу направляется к митрополиту той области; если же виновным будет сам митрополит, да неукоснительно спешит в Рим или к тем, кого Римский епископ даст в судьи». «Если же возникнут сомнения в беспристрастности на суде митрополита или какого-либо другого епископа, то должно апеллировать к Римскому епископу или к Собору 15 ближайших епископов, однако так, чтобы после произведенного ими исследования то, что будет определено, не возобновляется»[863].

В послании Децентию, епископу Евгубиума, Римский папа св. Иннокентий I (401—417) требует точного соблюдения всех римских порядков: «Кто же не знает или не внимает тому, что то, что изначала передано апостолом Петром Римской церкви и доныне в ней охраняется, должно быть соблюдаемо всеми, и что не следует ни прибавлять, ни вводить ничего, не имеющего такого авторитета – особенно, когда известно, что во всей Италии, Галлии, Испании, Африке и Сицилии и ниже лежащих островах нет ни одной Церкви, которую бы не устроил или апостол Петр, или его преемники? Иначе пусть скажут, был ли в этих провинциях кто другой из апостолов или говорится где, что он здесь жил?»

Формирование учения о папе, как главе Церкви, имеющего особые, высшие полномочия, произошло далеко не сразу. Оно имело целый ряд вариаций, далеко не всегда сходных друг с другом или хотя бы лежащих в плоскости одной центральной идеи. Самые великие папы древности, такие, как Юлий, Иннокентий, св. Лев Великий, предельно четко и последовательно излагавшие учение о первенстве Римского престола в Кафолической Церкви, даже не помышляли о том, что власть папы должна возвышаться над императорами.

Понтифики являлись врожденными носителями имперской идеи и не могли себе представить различия интересов государства и Церкви. В тех случаях, когда на царском престоле оказывался святой и благочестивый царь, «симфония» казалась наиболее яркой и очевидной. Потому-то, как мы увидим в последующем изложении, наибольшие славословия в адрес императора впервые зазвучат в посланиях св. Льва Великого императору св. Феодосию Младшему. В них понтифик признает высшие права царя по управлению Кафолической Церковью, а его сан близким к священническому.

Очень интересен в этом отношении вопрос подсудности самого понтифика, в свое время поднятый папой Дамасом. Он просил императора, чтобы его, равного по должности другим епископам, но превосходящего их преимуществом Апостольской кафедры, не лишали привилегии быть изъятым от обычного имперского суда, но дозволили представать исключительно перед судом самого императора[864].

Наибольших успехов в части признания своего главенства во Вселенской Церкви папы достигли и, безусловно, заслужили в период III Вселенского Собора и «Разбойного собора». Сразу по прибытии на Эфесский Собор римских легатов, Отцы услышали новые для себя формулы, прозвучавшие из их уст. Проэкт, епископ и легат Римской церкви, сказал: «Да повелит ваше блаженство прочитать присланное вам послание святого и со всяким почтением именуемого папы Целестина, епископа Апостольского престола, из которого (послания) ваше блаженство может узнать, какое имеет он попечение о всех церквах (выделено мной. – А. В.)»[865].

А на следующем заседании Собора другой римский легат – пресвитер Филипп заявил еще более категорично: «Никто не сомневается и во все времена известно было, что святой и блаженнейший Петр, предстоятель апостолов, столп веры, основание Кафолической Церкви, приял от Господа нашего Иисуса Христа, Спасителя и Искупителя рода человеческого, ключи Царствия, и ему дана власть вязать и решить грехи: он и до сего времени и всегда живет и судит в своих преемниках. Итак, по его внушению, преемник и наместник его, святейший папа наш епископ Целестин послал нас на сей святой Собор»[866].

Царственные особы Запада солидаризируются с позицией св. Льва Великого и просят императора св. Феодосия II Младшего пересмотреть дело с обязательным участием в качестве арбитра Римского папы. «Эту веру, преданную нам от предков, – пишут они, – должны мы защищать со всем подобающим благочестием и сохранять в наши времена достоинство собственного нашего благоговения к блаженнейшему апостолу Петру; ибо, государь священнейший отец и достопочтимый император, блаженнейший епископ города Рима, за которым древность преимущественно пред всеми признала первенство священства, должен иметь место и возможность судить о вере и священниках»[867].

В письме к царице св. Пульхерии с аналогичной просьбой обращается Галла Плацидия: «Поэтому твоя благосклонность, которая всегда действовала с нами заодно, пусть и теперь благоволит одинаково с нами мыслить относительно веры кафолической, так, чтобы все, поставленное на оном возмутительном и жалком соборе, было отменено со всей силой, дабы, при невредимом пребывании всех, дело о епископстве отправлено было на суд Апостольской кафедры, на которой держит начальство над священством первый из апостолов – блаженный Петр, получивший даже и ключи небесного царства»[868].

Далее она пишет: «Достопочтимый епископ Лев, окруженный множеством епископов, которых он, по причине первенства или достоинства своего места, собрал из бесчисленных городов Италии… Чтобы по правилу и определению апостольского престола, который и мы признаем старейшим, который удостоился получить небесные ключи и украсил собой первенство епископства. Почему и нам должно во всем сохранять уважение к этому величайшему городу, который признается владыкой всех городов»[869].

Нестроения III Вселенского Собора 431 г. папа св. Лев Великий понял так, что если бы учение о главенстве понтифика получило бы уже всеобщее признание, никакой ереси не было бы. И уже вскоре, около 440 г., он системно изложил доктрину о главенстве Римских епископов в Церкви[870].

Римский епископ, по его авторитетному мению, является «руководителем христианского мира, ответственным за мир и добрый порядок во всех Церквах». В своем послании к африканским епископам он пишет: «Основание благочестия требует, чтобы, при той заботе о Вселенской Церкви, которая возложена на нас по божественному установлению, мы всеми силами стремились познать достоверную истину вещей. Ибо положение и порядок всей семьи Господней были бы потрясены, если бы что-либо, в чем нуждается тело, не нашлось бы в главе». И далее: «Божественные заповеди и увещевания апостольские побуждают нас с деятельной любовью пещись о положении всех Церквей; и если в них найдется что-либо достойное порицания, мы должны заботливо предостеречь виновного в неосторожном неведении либо в самонадеянном хищении власти. Побуждаемые словами Господа, проникшими блаженного Петра тройным повторением, мы должны по мере своих сил избегать опасности нерадения, чтобы не вотще искали в нас исповедания святого Апостола»[871].

Из своего учения, которое он излагал главным образом в церковных проповедях и посланиях, св. Лев делал следующие практические выводы. Во-первых, кто посягает на авторитет Римского епископа и отказывается в повиновении Апостольскому престолу, тот не хочет подчиняться блаженному апостолу Петру. Во-вторых, кто отвергает власть и первенство (principatum) апостола Петра, тот ничуть не уменьшает его достоинства, но, надменный духом гордыни, низвергает сам себя в преисподнюю.

И уже в своем письме св. Флавиану Константинопольскому папа св. Лев Великий высказывал тому упрек в том, что не был своевременно извещен о церковных нестроениях, вызванных учением ересиарха Евтихия. А затем отметил как само собой разумеющееся: «И церковное правило, и благоговейная вера благочестивейшего императора обязывают нас к великому попечению о мире христианском, дабы, пресекши разномыслия, ненарушимою сохранить кафолическую веру, и возвратив от заблуждения тех, которые защищают неправильное, оградить нашим авторитетом тех, вера которых была правая»[872].

Аналогичное по своему идейному содержанию письмо уходит и участникам «Разбойного собора» 449 г. под главенством Александрийского архиерея Диоскора: «Благочестивейшая вера благосклоннейшего императора, зная, что к его славе по преимуществу относится то, если внутри Церкви кафолической не будет произрастать никакое зерно заблуждения, оказала такое уважение к Божественным догматам, что для исполнения святого своего намерения призвала авторитет Апостольской кафедры, как бы желая от самого блаженнейшего Петра получить разъяснение того, что было похвалено в его исповедании»[873].

Последовательно отстаивая «римскую идею», но ничуть не умаляя императорское достоинство, папа св. Лев Великий без тени смущения пишет царю: «Давно – изначала на бывших Соборах мы получили такое полномочие от Блаженнейшего Петра, первого из апостолов, что имеем авторитет столько защищать истину ради вашего мира, чтобы при ее ограждении никому не было дозволено возмущать ее в ком-либо, пока, наконец, совсем не будет удален вред»[874].

В переписке царственных особ после «Разбойного собора» нередко можно обнаружить те же мотивы: «Блаженнейший епископ города Рима, за которым древность преимущественно перед всеми признала первенство священства, должен иметь место и возможность судить о вере и священниках»[875].

Но, пожалуй, наиболее хрестоматийные слова о первенстве апостолика прозвучали даже не со стороны одного из пап, а из уст императора Западной части Римской империи Валентиниана III. 8 июля 445 г. в указе о посвящении в духовный сан некоего Илария Арлеанского он пишет: «Итак, поскольку первенство Апостольского престола подтверждено добродетелью св. Петра, который является наследником епископской короны, честью города римлян, а также властью Собора, не допустим же, чтобы кто-либо осмелился совершить что-нибудь противозаконное, умаляющее власть этого престола. Мир среди церквей наступит только тогда, когда мир признает своего властителя (выделено мной. – А. В.)»[876].

С течением времени объективные обстоятельства последовательно укрепляли те идеи, которые развились во времена древней Церкви. С точки зрения культуры Восток всегда был более развит, чем Запад, а вследствие потрясений V—VI вв. культурный слой в Риме сузился донельзя. И богословие все более и более замыкается в небольшом круге клириков, классический язык которых казался остальной массе латинян иностранным наречием. Миряне последовательно отодвигались от участия в церковной жизни, напротив, клирики все более втягивались в политическую жизнь Рима.

Наоборот, на Востоке считалось само собой разумеющимся, что обсуждение богословских вопросов доступно для образованных мирян, и поэтому представлялось, что только вся Церковь в целом может хранить истину. Поэтому здесь всегда большое значение имело общественное мнение, не останавливающееся перед критикой отдельных патриархов, императоров и клириков. Отсюда и происходит многовековое различие в понимании существа церковной власти. На Востоке царь откровенно и всесторонне вмешивался в дела Церкви, на Западе все более укрепляется идея об абсолютном верховенстве Римской кафедры[877].

Нелепо утверждение, будто все Римские папы традиционно стремились обосновать свою богословскую непогрешимость – это были слишком тонкие в большинстве своем и умные фигуры, чтобы решиться на такой поступок. Но вообще сама идея о непогрешимости или меньшей предрасположенности к греху – признания которой за собой так чаяли остальные митрополиты и патриархи, явилось естественным следствием того древнего обычая, когда церковные общины имели обыкновение сообщать друг другу о соседних кафедрах и характере исповедания ее епископа.

Потом такая практика вошла в каноны, где, под видом указания места иерархов Поместных церквей среди остальных уважаемых кафедр, фактически был закреплен тот не провозглашаемый еще вслух тезис, будто именно эти Церкви и соответственно их предстоятели наименее подвержены греху, чем кто-либо остальной. Это не было сделано специально, но сам обычай справляться у этих патриархов о вопросах веры должен был предполагать презумпцию истинного ответа, каков бы ни был вопрос. От этого же умозаключения до прямого признания непогрешимости того или иного епископа остается сделать только шаг; удивительно и чудесно, что он делался очень долго, вплоть до I Ватиканского собора (1869—1870).

Александрийская церковь. Как гласит Предание, Александрийская церковь была основана евангелистом Марком, учеником святого апостола Петра, и в Египте еще долгое время служили Литургию, составленную лично им. Благодаря господствующим здесь научным интересам в Александрии рано появились богословские школы. Местное население – копты – отличалось особым аскетизмом и готово было претерпеть любые пытки за Христа. Кроме того, эти области Египта были чрезвычайно плотно заселены (для своего времени, разумеется), так что население насчитывало более 1 млн человек, а количество епархий, подчинявшихся Александрийскому епископу, – более 100.

Помимо коптов, в Египте проживало множество греков, хотя они и уступали по численности коренным жителям. Обычно копты и греки не стремились изучить язык соседа и постоянно находились в оппозиции друг к другу. Среди иных восточных церквей Александрия издавна выделялась своим положением, так как ее епископ не был подчинен экзарху Востока, а Египет как имперская провинция не входил административно в Восточный диоцез. Как следствие, власть Александрийского архиерея была гораздо шире, чем у его восточных собратьев, а поскольку в Египте вообще не существовало митрополий и митрополитов, он единолично ставил всех епископов и соответственно снимал их судом своей кафедры[878].

Для Александрийской церкви характерен, и исключительно ее, специфический, беспрецедентный строй церковного управления. Вместо различных епископий, объединенных под властью одного патриарха (или митрополита), в Египте вплоть до середины III века был один епископ – Александрийский. Лишь при епископе Димитрии (189—231) и его преемнике Иракле (231—247) появилось еще три архиерея, полномочия которых, однако, были заметно урезаны от общепризнанных. Историки видят объяснение этому феномену (помимо указанных выше причин) в том, что в Александрии еще в эпоху Птолемеев организовалась столь мощная и многочисленная еврейская диаспора, что ее глава, этнарх, получил полномочия на территорию всего Египта в целом. Поскольку же Древняя Церковь во многом шла по аналогии с иудейской практикой, глава христианской общины стал полной копией главы иудейской общины.

Рядом с Александрийским епископом располагалась коллегия пресвитеров, обладавшая весьма широкими полномочиями. Каждый из пресвитеров имел собственные селения, к которым примыкали другие, поменьше, всего числом не менее 10. Довольно высокая автономия пресвитеров привела к тому, что, в отличие от других территорий и времен, они нередко смели вступать в открытые столкновения со своим архиереем. Только этим обстоятельством, по-видимому, и можно объяснить столкновение епископа св. Александра и его пресвитера (всего лишь!) Ария, повлекшее за собой ересь арианства и I Вселенский Собор[879].

Уже в III столетии Александрийский епископ именуется «папой», как и епископ Рима[880]. И объяснение этому было дано упоминавшимся выше патриархом Египта Ираклом по одному рядовому случаю. Когда однажды он прибыл с другими архиереями в некий город, где произвел суд над епископом Евмением, местный народ, видевший, как остальные архипастыри именуют Иракла «отцом», пришел к выводу, что патриарха следует величать исключительно «папой» (avum), поскольку он – отец отцов: ведь рядовых епсикопов все именуют «отцами». И с этого времени данный термин закрепился в официальной титулатуре Александрийского предстоятеля.

Впоследствии (забежим немного вперед) она лишь расширялась. Сохранилась история (абсолютную подлинность ее едва можно опровергнуть или подтвердить), каким образом титул «Вселенский судия» также дополнил собой перечень титулатур Египтянина. Как говорят, при императоре Василии II Болгаробойце (996—1025) и Константинопольском патриархе Сергии (999—1019) возник спор относительно податей на церковное имущество. Разрешение его отдали якобы на суд Александрийского патриарха Феофила II (1010—1020), который блистательно примирил спорящие стороны. В благодарность за эту услугу, как говорят, Константинопольский патриарх возложил на Феофила II омофор, а император – корону. С тех пор Александрийский патриарх носит два омофора и две короны на митре, именуясь «Вселенским судией»[881].

Исследователи уже давно обратили внимание на то обстоятельство, что само рождение 6-го канона Никейского Собора довольно красноречиво определяет авторитет этой великой кафедры. К тому времени между собой жестко схлестнулись две тенденции: первая, представители которой желали сконцентрировать в руках Александрийского епископа монопольные прерогативы по поставлению всех епископов Египта, и вторая, сторонники которой придерживались обычной практики деления церковной области на небольшие округа во главе с митрополитом. И прецедент, созданный Отцами Никейского Собора, носил исключительный характер, поскольку шел вразрез с древней церковной структурой, основанной на признании полноты кафоличности за каждой местной евхаристической общиной. Для этого им пришлось сослаться на практику Римской церкви, которую положили в основу деятельности Александрийского патриарха. Но это была единственная возможность возвеличить достоинство великого противника Ария свт. Александра Александрийского и поддержать его авторитет[882].

Как указывалось выше, вторая половина IV в. была временем ожесточенной борьбы за церковную власть. Не только представители главнейших церковных кафедр, но и отдельные митрополиты прилагали титанические усилия занять положение, подобное тому, какое имел в Западной церкви Римский папа. Наибольших успехов добилась к этому времени Александрийская церковь, епископ которой Петр, играя на имени св. Афанасия Великого, стоял во главе всей Восточной церкви. Его власть дошла до Константинополя, где он поставил епископом Максима Киника. Даже в Палестине, находившейся в окормлении Иерусалимского епископа, Александрийский архиерей действовал как у себя дома.

Используя главным образом административные методы или как минимум широко употребляя их, Александрийские папы сохранили единство своей власти, фактически перенеся на нее правила наследования трона у монархов – принцип, который к тому времени не закрепился нигде, кроме Египта. Практически это была семейная теократическая монархия, где единство рода, настрой мысли и принадлежность к одной партии его представителей обеспечивали стабильность их власти в качестве архиереев. Дальнейшему авторитету этой кафедры много способствовали великие подвижники Православия, среди которых выделялся св. Афанасий Великий, заслуги которого покрыли Александрию светлым ореолом[883].

Ввиду необходимости бороться с арианством епископ главного города Египта ввел институт строгого контроля и надзора, так что система митрополий была развита в этом патриархате весьма слабо, и все епископы подчинялись Александрийскому папе, как иереи своему благочинному. Очевидно, Александрийские патриархи не были склонны видеть в своих епископах-митрополитах таких же митрополитов, какие существовали в других Поместных церквах.

Характерный пример демонстрируют акты Эфесского Собора 431 г. Подписи египетских митрополитов стоят среди подписей рядовых епископов, причем подписываются они беспорядочно, без соблюдения церковного деления, как бы епископы одной провинции[884]. Иными словами, митрополиты церковного округа Египет являлись для патриарха всего лишь доверенными лицами, которым патриарх поручал те или иные дела, и без которого они были не вправе что-либо делать[885].

Авторитет и сила власти Александрийского патриарха того времени заметны на следующем примере. Когда на IV Вселенском Соборе (Халкидон, 451 г.) Отцы предложили египетским епископам анафематствовать ересиарха Евтихия, те ответили категоричным отказом. Причина последнего заключалась исключительно в том, что в отсутствие своего патриарха (а Диоскор уже был осужден Собором) египетские епископы не считали для себя возможным высказывать какое-либо мнение по вопросам веры. «Просим сей святый и великий Собор, пожалейте нас и подождите нашего архиепископа, чтобы, по древнему обычаю, мы последовали его мнению», – со слезами просили египетские епископы. В конце концов изумленный Собор пошел им навстречу[886].

В конце IV – первой половине V в. идея о главенстве Александрийского архиепископа если не во Вселенской Церкви, то уж, во всяком случае, в восточной ее части, приобрела сильных сторонников: Феофила, Диоскора и в какой-то степени св. Кирилла. Их образ действий тем более был решителен и нередко бесцеремонен, что незадолго перед этим Александрия получила тяжелейший удар – первое свидетельство ее уходящего влияния.

Под давлением императора св. Феодосия I Старшего II Вселенский Собор 381 г. постановил, что «Константинопольский епископ да имеет преимущество чести по Римском епископе, потому что град оный есть новый Рим». И Александрийский епископ Тимофей (380—384), брат и преемник Петра, вынужденный подписать соборные решения, документально уступил право первенства на Востоке, ранее почти безраздельно принадлежавшее ему[887].

Более того, 2-й канон II Вселенского Собора 381 г. вполне недвусмысленно поставил границу властным претензиям Александрии, постановив: «Областные епископы да не простирают своея власти на церкви за пределами своея области, и да не смешивают церквей; но, по правилам, Александрийский епископ да управляет церквами токмо египетскими; епископы восточные да начальствуют токмо на Востоке, с сохранением преимуществ Антиохийской церкви, правилами Никейскими признанных; также епископы области Асийския да начальствуют токмо в Асии; епископы Понтийские да имеют в своем ведении дела токмо Понтийския области, фракийские токмо Фракии. Не быв приглашены, епископы да не преходят за пределы своея области для рукоположения, или какого-либо другого церковного распоряжения».

Конечно, это не могло понравиться Александрии, задыхающейся своими полномочиями в не слишком широких границах Египта.

Ни у кого не вызывает сомнения тот факт, что и позорный «Собор у Дуба» над св. Иоанном Златоустом, и созыв «Разбойного» сборища вызывались не столько из-за необходимости, сколько для удовлетворения амбиций Александрийского архиепископа. Как не без оснований полагал один известный французский историк, Феофила, св. Кирилла и Диоскора объединяла одна и та же душа, один и тот же дух – самоуверенного догматизма во мнениях, властолюбия, непоколебимой энергии и настойчивости. Если Диоскор чем-то и отличался от своих предшественников, так тем, что «общие типические черты Александрийских патриархов V в., не сдерживаемые и не умеряемые другими нравственно-религиозными чертами, достигли высшей степени развития, выступали в самых резких, отталкивающих формах и проявлялись в действиях, возмутительных для нравственного чувства. Это был настоящий Фараон христианского Египта, как его и называли в свое время»[888].

Святитель Кирилл несколько поддержал пошатнувшийся престиж своей кафедры, но не смог решительно переломить уже явно обнаружившуюся тенденцию перераспределения императорами административно-правительственных полномочий между первыми Поместными церквами. Рим и Константинополь все отчетливее становятся общепризнанными центрами Православия: один – на Западе, второй – на Востоке. Но в гражданском отношении Александрия не утратила своей власти, наоборот, поскольку к тому времени государственное управление в Египте совсем обессилело, царь передал Египетскому архиепископу полномочия императорского наместника. Позднее, потерпев поражение в своих притязаниях, Александрийский папизм нашел удовлетворение в монофизитском сепаратизме[889]. Эта мера только поддержала гаснущие амбиции. И когда Диоскор однажды услышал угрозу какого-то лица пожаловаться на него василевсу, он ответил: «Здесь нет другого императора, кроме меня»[890].

Антиохийская церковь. К моменту появления христианства Антиохия являлась третьим по величине городом Римской империи, обладавшим высочайшей культурой, отличавшимся многочисленными школами, ораторами и, кроме того, богатством. Именно в Антиохии последователи Христа получили и распространили среди себя наименование «христиане», каким их награждали иудеи. Отсюда начал свою деятельность апостол Павел, а вслед за ним и св. Игнатий Антиохийский (68—104). Местные жители – сирийцы – принимали весьма деятельное участие в делах веры, и этот этнос отличали терпение, кротость, добродушие, приветливость и усердие к делу. Именно отсюда ушла евангельская проповедь в Финикию, Месопотамию, Персию, Индию и даже в Китай[891]. И, конечно, в церковном отношении значение Антиохии нельзя было переоценить.

Уже в III в. епископ Антиохии стоял во главе обширной церковной области и имел в своей власти ряд подчиненных епископов, которых рукополагал. В состав Антиохийского патриархата входило 13 римских провинций, лежащих между Средиземным морем и Персией. Все они назывались «восточными», поскольку входили в префектуру Востока, и под этим именем антиохийцев звали в мире. Вскоре Антиохия стала центром восточной, то есть Сирийской, церкви, ее кафедра, так же как и Рима, имела апостольское происхождение, а духовное влияние простиралось на Малую Азию, Понт, Северо-восточную часть Азии, Армению, Персию и Грузию.

По своему значению Антиохийский епископ, которому принадлежало 3‑е место во Вселенской Церкви, уступал только Римскому и Александрийскому патриархам. Однако непосредственная власть Антиохийского архиерея имела видимые границы. Палестина, Арабия, Кипр, Исаврия и Финикия хотя и признавали его своим главой, но никак не были стеснены властью антиохийца при выборе собственных митрополитов[892].

Правда, как и Александрийский папа, Антиохийский архиепископ претендовал на области, лежащие за пределами Келесирии. В первую очередь на Кипр, Палестину и близлежащие земли, но это не привело к существенному результату. Между Александрийским и Антиохийским патриархатами замечалось существенное различие. С одной стороны, компактная, четко ограниченная территория, заселенная этнически монолитной группой людей, административная организация, существовавшая на протяжении тысячелетий, и народы, привыкшие повиноваться и тонко чувствующие власть. С другой – в Антиохии, огромное пространство без четких границ на Севере и Востоке, калейдоскоп рас, языков, обычаев и законов[893].

В IV в. авторитет Антиохийской кафедры, к которой принадлежали св. Василий Великий, св. Григорий Нисский, св. Григорий Богослов, св. Иоанн Златоуст, наконец, Несторий (трое из них, как известно, стали Константинопольскими патриархами), был очень высок. И Антиохия могла искренне гордиться тем, что из ее школы вышли самые выдающиеся богословы и епископы того времени. Таким образом, Антиохия сохранила свое важнейшее гражданское и политическое значение как первого города Келесирии, так и центра Православия.

Но громадные расстояния между епархиями, множество туземного населения, которое еще нуждалось в просвещении, наконец, удаленность от Рима и Константинополя, где располагались царские резиденции, не позволяло Антиохии надеяться на сближение с императорами и на зримое усиление в иерархии Поместных церквей. Тем не менее ее могущество на церковном Востоке и возвышенное понимание авторитета и роли Антиохии в глазах предстоятелей этой Церкви красноречиво иллюстрируют один малоизвестный исторический эпизод.

Уже в первые годы распространения христианства в Персии сложилась довольно многочисленная община христиан-персов сирийского происхождения, совершенно независимая от Антиохии и от каких-либо церковных иерархий Римской империи. И хотя впоследствии глава Сирийской церкви (католикос) рукополагался в Антиохии, это носило характер проформы, которой не придавалось содержаттельного значения. Впоследствии христологические споры и перманентные войны между Византией и Сасанидской Персией все более и более способствовали процессу автономизации Церкви Востока[894].

Как следствие, в самом начале V в. возник острый спор между Антиохийским патриархатом и Селевкийским (Сирийским) католикосатом относительно подчиненности персидских православных епархий. Поддерживаемые шахами, персидские архиереи начали борьбу за провозглашение своей независимости от Антиохийской кафедры. Первой стадией ее стал выпад персов в отношении антиохийцев и проведение Селевкийского собора 410 г. под председательством шахских чиновников. Помимо признания Никейского Символа Веры, отцы Собора объявили католикоса Селевкии Ктесифона «архиепископом всего Востока, великим митрополитом и главой всех епископов, которые должны подчиняться ему как Самому Христу».

Шах Йезидегерд I (399—421) немедленно утвердил решения Собора, а его чиновники по примеру своих римских собратьев публично объявили о наказаниях, которым подвергнутся нарушители соборных оросов. Но у сторонников автономии Персидской церкви существовали многочисленные оппоненты из числа других архиереев, недовольных искусственным, с их точки зрения, возвышением архипастыря Селевкии Ктесифона. Для умиротворения Персидской церкви в 424 г. волей Персидского царя Бахрама V (421—439) и с согласия императора св. Феодосия II Младшего был созван новый Собор. И вот на нем-то сторонник Антиохийского патриарха митрополит Агапит озвучил превосходство восточной кафедры, изложив учение о примате этой Церкви, созданной самим апостолом Петром.

Из его уст прозвучало буквально следующее заявление: «И согласно нашему положению, ученики не имеют власти обращаться против своих учителей и ими управлять. Не дано им такого права Христом, их Господом, согласно справедливым законам, которые Бог Творец написал в человеческой природе. Поэтому чада не имеют власти изгонять своих родителей из их наследства, но родители имеют власть над детьми. И рабы не могут красть у своих господ свободу, но господа имеют власть над рабами. Равно жены не имеют власти господствовать над своими мужами, но были подчинены им, и они господствуют над ними. Женам приказано любить своих мужей, покоряться им и повиноваться, мужам заповедано только любить их, не подчиняться им, а где мужи уступают, покоряясь своим женам, они навлекают на себя наказание, так как они не исполнили законоположения, которое Бог написал в природе. Праведно прежде всего то, что все совершенно было исполнено в Св. Церкви: как один есть Отец Истины и один Сын Его Спаситель Христос, и один Св. Дух Утешитель, так и один Его верный казначей Симон вар Иона, который получил имя Кифа и которому Он обещал: “на сем камне Я созижду Церковь Мою”, и еще “дам тебе ключи Царства Небесного”. Христос не сказал всем ученикам "на вас Я созижду”, ни “вам Я дам”. И хотя благодать священства находится у всех апостолов, но есть только один примат, который есть духовное отечество. Он не был дан всем, но как одному истинному Богу, так и одному верному управителю, чтобы он был главой, ведущим и ответственным за своих братьев. Эти законы и постановления были сохранены в нашей Церкви».

По мнению Агапита и его единомышленников, Христос вручил «примат» над всеми архиереями апостолу Петру, преемником которого единственно является… патриарх Антиохии. Неприятная неожиданность для Рима! По Агапиту, патриаршество вообще представляет собой особое священническое служение, хотя он и не утверждал «сверхапостольства» Петра. И пусть впоследствии претензии Антиохии на главенство были существенно подорваны, учение о примате ее патриарха во Вселенской Церкви повлияло на внутрицерковные процессы[895].

Впоследствии, уже в VI в., прямые связи между Сирийской церковью и Антиохией все более утрачивались, и восточные сирийцы даже приблизительно не могли считаться римлянами. Вместе с вынужденной эмиграцией несториан перебиралась все дальше на Восток и научная богословская школа сирийцев – последние ученые-богословы были высланы за границы Империи указом императора Зенона в 489 г. Это совпало со сдвигом в V в. этносов в Центральной Азии и возникновением христианской ирано-тюркской группы, в которую вполне успешно встроились и сирийцы. Последняя попытка сохранить сирийцев в лоне «ромейства» связана с монастырем «неусыпающих» («акимитов») в Константинополе, которых систематически упрекали в несторианстве и подвергали гонениям официальные власти. В результате у сирийцев образовалась совсем иная идентичность, весьма далекая от традиционного для Римской империи эсхатологического «ромейства», а «иранство». И свой исход из Византии сирийцы воспринимали не как бегство, но лишь в качестве перемещения внутри «своего» духовно-социального пространства.

И потому последующее миссионерство сирийцев-несторианцев в Китае, Центральной Азии и Индии было связано не с гонениями официальных церковных властей Византии на их единомышленников, а с образованием широких и устойчивых иранских связей и формированием убеждения, что так называемый «Туран» простирается до границ Поднебесной[896].

Как известно, Антиохия без особого пиетета относилась к Александрийской кафедре, склонной к увеличению окормляемых ею провинций за счет соседей, что, конечно, больно било по авторитету и бюджету Антиохийских архиереев. Кроме того, арианские споры и мытарства св. Василия Великого и св. Григория Богослова в ходе выстраивания отношений с гордым Римом не могли добавить особой теплоты в чувства этой кафедры к понтифику. Это было настолько очевидным для всех, что, несмотря на апостольское происхождение обеих кафедр, Рим не считал возможным оказывать Антиохийскому архипастырю дополнительные знаки уважения и внимания. А Антиохия, вольно или невольно вынужденная искать союзника на стороне, сблизилась с Константинополем, отдав ему трех своих сыновей, прекрасно понимая, как неприятно для Рима растущее влияние архиерея новой столицы.

Это противостояние трех великих кафедр мира, зачастую проявлявшееся в самых неприглядных формах, обуславливалось и теми различиями их богословских школ, которые сформировались очень рано. Александрийцы, следуя своим религиозным воззрениям и стремлениям, «без всяких рациональных околичностей созерцали во Христе Бога. Для них не важны были рассуждения о том, как выразить и объяснить таинственное единство во Христе. Их живое религиозное чувство просто созерцало во Христе это непостижимое, неведомое, но и совершенно неделимое единство». Напротив, у антиохийцев элемент рассуждения преобладал над возвышенными, мистическими полетами мысли. Они трудились над рациональным обоснованием христианских формул, причем некоторые антиохийские богословы увлекались задачей рационального выяснения догматов до такой степени, что «во имя логической последовательности в своих построениях готовы были пожертвовать и верой в Божество Христа (Арий), и единством Его существа» (Несторий)[897].

К сожалению, неосмотрительная позиция епископа Иоанна Антиохийского во время Собора 431 г. несколько уронила авторитет третьей по иерархии Церкви. А поведение епископа Домна на «Разбойном соборе», хотя бы и оплаканное им позже, еще более подорвало ее влияние, что вместе с уменьшением площади (за счет потери богатого Кипра) окормляемой ею территории еще более способствовало фактическому ее ослаблению. Отцы Собора приняли очень обидное для Антиохии решение, несмотря на то, что сам Иоанн Антиохийский пытался решить проблему закрепления за его церковью Кипра через высших военных чиновников. Но его даже не заслушали, когда рассматривалась жалоба киприота. Справедливости ради нужно сказать, что все же 8-е правило Эфеса написано в осторожных выражениях и допускает возможность пересмотреть спор, если обнаружатся «древние обычаи» в пользу Антиохии[898].

Но в целом влияние Антиохии падало, а набеги восточных варваров не могли не коснуться и условий ее существования – конечно, не в лучшую сторону. Некогда великий город все более и более терял паству и епархии, попадавшие под власть инородцев.

Иерусалимская церковь. Как гласит 7-е правило Никейского Собора 325 г., «поскольку утвердилось обыкновение и древнее Предание чтить епископа, пребывающего в Элии (название Иерусалима в то время. – А. В.), то да имеет он последование чести с сохранением достоинства, присвоенного митрополии».

Однако признание заслуг Иерусалимской церкви спустя три века после ее основания слабо отражает то значение, какое она имела на самых первых порах, когда ее возглавил брат Иисуса Христа св. Иаков Праведный (27—62 гг.). В силу естественных причин Иерусалимская кафедра заняла господствующее положение среди евреев Палестины и «иудеев рассеяния». Именно для иерусалимских христиан апостол Павел собирал денежную и иную помощь, а авторитет патриарха Иакова считался непререкаемым, хотя он как раз к числу апостолов и не относился.

Будучи до самого воскресения Иисуса Христа, когда Спаситель явился к нему и Его сводный брат уверовал в Него, ортодоксальным иудеем, он свято чтил Закон Моисея и соблюдал субботу. Это обстоятельство не осталось незамеченным местными христианами. Находясь под тысячелетним влиянием своих национальных религиозных традиций, Иерусалимские христиане искренне считали себя прямыми потомками Израиля, которым дано обетование мессианского царства. Более того, они являлись, как им казалось, единственными законными наследниками его, т.к. прочие израильтяне отвергли Христа, своего Царя, а потому лишились права быть в Христовом Царстве. С учетом того, что св. Иаков являлся родственником Христа, т.е. принадлежал к Его царственному роду, в глазах современников он считался своего рода первосвященником и наместником, регентом Спасителя[899].

Не случайно в «Клементинах» – памятнике конца II столетия, св. Иаков наделяется практически теми же прерогативами, что позднее усвоил себе Римский епископ. И его титулатура звучит следующим образом: «Господин и епископ епископов, управляющий Церковью евреев в Иерусалиме и всеми Божьим провидением основанными Церквами»[900].

Но так продолжалось совсем недолго. В 67 г., за год до взятия Иерусалима римским полководцем Титом, первые христиане – главным образом из числа «иудеев рассеяния», т.е. неортодоксальных евреев, памятуя о пророчестве Христа, покинули город и тем спаслись. Они отправились в город Пеллу, ставший резиденцией Иерусалимской церкви. Там христианская община избавилась от крайних иудейских элементов и приняла греческий характер. Ее членами стали сирийцы, греки, палестинцы. Когда в 136 г. христиане вернулись в Иерусалим, их община носила сугубо греческие черты. Все ее епископы являлись греками, и члены общины общались между собой по-гречески[901]. Как следствие, оставшаяся Иерусалимская церковь в скором времени деградировала до секты евионитов, состоящей из иудеев-христиан.

После этого и на долгие годы в церковном плане значение Иерусалимской кафедры оставалось ничтожным, хотя св. Елена Равноапостольная, мать св. Константина Великого, а затем св. Евдокия сделали очень многое для благоустройства города и строительства новых храмов и монастырей. Как следствие, многократно увеличивается поток пилигримов, и влияние города медленно растет. И теперь епископы Иерусалима начали принимать деятельное участие в делах церковного управления.

В ходе арианских споров Иерусалим стал цитаделью Православия. Его епископ Макарий (314—333) созвал здесь Собор, поддержавший св. Афанасия Великого. И хотя впоследствии влияние епископа Кесарии ослабело из-за разделения этой большой митрополии на три части, первенство Иерусалима, как митрополии, признавалось по-прежнему далеко не всеми. Даже известны послания блж. Иеронима, резко критиковавшего епископа Иоанна Иерусалимского (386—417) за то, что для разрешения спорного вопроса тот обратился не к епископу Кесарийскому, а в Александрию, чем нарушил иерархию должностей[902].

В начале V в. епископ Кесарии уступил свои права Иерусалимскому собрату, поскольку повсеместно Иерусалимский престол относили к числу важнейших апостольских кафедр. И епископ св. Ювеналий Иерусалимский предпринял многочисленные попытки, чтобы увеличить права своей кафедры. Он пытался добиться успеха еще на Эфесском Соборе 431 г., но напрасно. Дошло до того, что св. Кирилл Александрийский даже написал письмо папе св. Льву Великому, чтобы тот ни при каких обстоятельствах не удовлетворял просьб Иерусалима получить митрополичьи права и власть над соседними провинциями.

Тогда св. Ювеналий обратился к св. Феодосию Младшему, который и дал разрешение на первенство Иерусалимского патриархата в трех Палестинах, Финикии и Аравии. Нет сомнения в том, что именно по этой причине св. Ювеналий так охотно поехал на «Разбойный собор» в качестве сопредседателя Диоскора, а потом его поведение постоянно варьировалось, поскольку он ни при каких обстоятельствах не желал фрондировать с царем. Но это решение императора встретило протест со стороны Максима Антиохийского (450—456), чьи права оказались нарушенными. Но «Разбойный собор» также не вынес никакого суждения на этот счет. И только на Халкидонском Соборе вопрос разрешился к удовольствию Иерусалима. А 23 октября 451 г. св. Ювеналий и Максим Антиохийский заключили между собой соглашение, ранее одобренное св. Феодосием Младшим, согласно которому власть Иерусалимского патриарха распространяется на митрополии трех палестинских провинций[903].

Из сказанного легко понять, что никакой самостоятельной роли Иерусалимская церковь не играла, хотя, при известных обстоятельствах, мнение ее предстоятеля могло повлиять на результат противостояния более мощных кафедр.

Константинопольская церковь. Рождение этой Церкви едва ли было первоначально замечено, и уж не с ней, во всяком случае, были связаны изначально перманентные споры о преимуществе той или иной кафедры и вытекающие отсюда административно-судебные прерогативы. Византий был маленьким городом на берегу Босфора, а его епископ подчинялся митрополиту Гераклеи. Здесь никогда не проповедовали апостолы, и данная кафедра не имела своих святых мучеников и сподвижников, которыми могла бы гордиться перед остальными епархиями.

Но, являясь главой Церкви, император желал иметь у себя такого же помощника, каким в гражданской сфере для него являлся префект претория. Александрия в силу своей территориальной удаленности и особых претензий ее епископов не могла дать соответствующей кандидатуры, равно как и Антиохия. Римский епископ остался на территориях, курируемых императором Западной империи, и, конечно, не мог быть помощником сразу двух царей. Тем более что в скором времени он примет на себя обязанности поддержания безопасности западных провинций, разоряемых варварами. Как видели выше, Иерусалим был не в состоянии играть заметную роль в Кафолической Церкви.

В силу все более расходящихся интересов Запада и Востока цари начали присматриваться к тому, кто был в их непосредственной власти. Таким образом, вышло, что единственным кандидатом на это место мог стать только архиерей Константинополя. Очевидно, к осознанию такого решения Восточные цари пришли далеко не сразу, как видим, этот вопрос стал актуальным только во времена св. Феодосия Великого, когда арианство, по существу, уже агонизировало, мир медленно восстанавливался в Церкви, а император мог оценить создавшееся положение и принять единственно правильное решение.

Надо сказать, авторитет Константинопольского престола через некоторое время несколько вырос, так что уже в 338 г., когда император Констанций низложил епископа своей столицы Павла, на пустующую кафедру напросился Евсевий Кесарийский, ясно понимающий все выгоды положения архиерея «Нового Рима»[904].

Естественно, придать такой же статус, какой имел префект претория, можно было только путем закрепления соответствующего положения Константинопольского архиерея в церковно-правительственной иерархии. Это тем более становилось важным, поскольку Александрийский епископ, используя слабость императорской власти на Востоке, по сути, насадил на престол «Нового Рима» своего ставленника в обход царя.

И св. Феодосий Великий руками Вселенского Собора 381 г. нанес конкуренту в церковно-административных полномочиях тяжелое поражение, расчистив дорогу скромному в то время Константинопольскому епископу, которому предоставили второе место по чести после Римского епископа. А признав его вторым епископом Церкви, перенес на него те прерогативы, на которые притязал Александрийский папа.

По одному авторитетному мнению, сама необходимость принятия на II Вселенском Соборе известного 3‑го канона о преимуществах Константинопольского епископа после Римского папы обуславливалась в первую очередь желанием оградить архиерея Царьграда от амбициозных Александрийских патриархов[905].

И в 381 г. II Вселенский Собор не только публично развенчивает Александрийского папу, признав хиротонию его ставленника на Константинопольский престол ничтожной (4‑й канон), но и торжественно провозглашает в своем 3‑м каноне: «Константинопольский епископ да имеет преимущество чести по Римском епископе, потому что город этот есть новый Рим».

Другим своим правилом (2‑й канон) Собор прямо ограничил власть Александрийского епископа пределами его диоцеза, для видимости заметив, что и восточный епископ начальствует только над Восточной церковью с сохранением тех преимуществ, которые ему предоставили Никейские каноны. Попутно это правило больно ударило и по Риму, уже привыкшему к тому времени вторгаться в дела других митрополий.

Для Александрии и Рима это был как удар грома среди ясного неба. Первоначально Александрия смиренно приняла решение императора (а то, что это его решение, никто не сомневался), но последующие епископы этой патриархии – Тимофей, Феофил, св. Кирилл, Диоскор действовали так, словно никакого 3‑го правила не существует. Александрия долго считала Константинопольского собрата «выскочкой», а в столице в свою очередь Александрийского патриарха называли не иначе как «Египтянин»[906].

Александрия быстро нашла себе союзника. Хотя рождение 3‑го канона действительно не обуславливалось антиримскими настроениями на Востоке, но, конечно же, затрагивало интересы Рима, который до этого всегда поддерживал хорошие отношения с Александрией, да и в целом был покороблен сравнением себя с ранее совершенно незначительным в церковной среде городом. Особенно обидным было титулование Константинополя «Новым Римом», что на фоне многовековой истории столицы великой Империи и еще не истребленного провинциализма разросшегося Византия выглядело для латинян каким-то неудачным анекдотом.

В Риме преимущества Константинопольского патриарха не признали – он вообще там едва ли считался persona grata. Во-первых, в Италии действительно опасались роста авторитета столичной кафедры, особенно в условиях военного времени, когда Рим и так оказался забытым императорами Запада, привыкшими уже жить в Равенне. Во-вторых, между Римом и Константинополем шел довольно оживленный спор из-за Восточной Иллирики, который в гражданском отношении зависел от Константинополя, а в церковном – от Рима. Потом, как мы видели, эта провинция совершенно отошла к Константинополю, что вызвало еще более резкое охлаждение отношений, так что уже при патриархе Аттике столичный клир открыто конфронтировал с западным[907].

На Аквилейском соборе в Италии, куда за апелляцией прибыл обиженный Максим, отцы откровенно возмущались тем, что поставление Нектария (381—397) Константинопольским патриархом и Флавиана (381—404) Антиохийским архиереем произошло без консультаций с Римским папой, западными епископами и вообще без созыва Вселенского Собора в Риме, «который считается первым престолом в христианском мире даже на Востоке». Но опять, как и раньше, все решила личная воля императора, не оценившего подобные кардинальные предложения по вмешательству в дела Восточной Церкви[908].

Правда, следует иметь в виду, что негативное отношение св. Амвросия Медиоланского ко II Вселенскому Собору было обусловлено не прямым пренебрежением «восточными» папского престола; просто в силу своего убеждения святитель полагал, что такие вопросы должны решать исключительно с участием всей Вселенской Церкви, а не одной ее части.

Но сами Константинопольские архипастыри до некоторого времени оставались в стороне от споров за первенство между патриархатами, выступая, скорее, в качестве стороны, принимающей один за другим дары императоров, чем самостоятельно борющейся за прерогативы. Правда (первый «звонок»), вскоре после II Вселенского Собора, в 394 г., Константинопольский архиерей Нектарий фактически единолично руководил всем ходом заседания синода, давая слово или ограничивая выступления остальных восточных архипастырей по своей воле[909].

Кроме того, в отличие от Запада, на Востоке не было единого могущественного митрополита; здесь образовалось множество равных по положению церковных центров, главы которых и их честолюбивые настроения не дали сложиться власти одного папы Востока. Кроме того, императоры довольно четко следили за перипетиями этой борьбы, внося в нее свои коррективы и не допуская ущемления своих прав, как глав Римского мира и Церкви.

Желая поддержать престиж «своих» архиереев, императоры начали ставить на эту кафедру выходцев из других, более авторитетных патриархий. И новые архиепископы стали действовать в том духе, который навевал им пример Римского папы и статус второй кафедры в Кафолической Церкви. Святитель Иоанн Златоуст просвещал церкви Фракии, Азии и Понта задолго до Халкидонского Собора. А это, по мнению тех, кто желал обосновать его действия, свидетельствовало о том, что эти епархии уже и тогда зависели от Константинополя[910].

Его преемник Аттик (406—425) разрешал спор Фригийских епископов Агапита и Феодосия, рукоположил ритора Сильвана епископом Филиппопольским в Родопе, а спустя 3 года перевел его в Троаду, поскольку прежний климат был для Сильвана слишком суров. Он же пытался, имея защиту в лице императора св. Феодосия Младшего, подчинить своей власти Эпир, Македонию, Фессалию и Ахайю, которые хотя в государственном отношении принадлежали еще со времен св. Феодосия Великого Восточной империи, но в церковном отношении находились в ведении Апостольского престола[911].

А в 421 г. император издал закон, согласно которому все важные спорные дела епископов Иллирии должен был рассматривать архиерей Константинополя, поскольку тот имеет равные права с понтификом Рима. Другим законом он повелел, чтобы ни один епископ Азии и Фракии не был рукополагаем без согласия с Константинопольским архипастырем.

Дело Златоуста по просвещению других диоцезов подхватил Несторий. Став патриархом, он моментально освоился в новой роли и считал себя обязанным просвещать всю Кафолическую Церковь или, во всяком случае, ее восточную часть.

Но, надо сказать, противостоящие Константинопольскому архипастырю Александрия и Рим были мощными и авторитетными фигурами в церковном и политическом смысле. Апостольская кафедра не приняла, но и не опровергла 3‑й канон II Вселенского Собора 381 г. Просто они не усмотрели в этом никаких реальных угроз преимуществам своего престола и проявляли всю свою силу лишь в тех случаях, когда Константинопольский собрат начинал их реально беспокоить.

Так, папа Бонифаций I (418—422) убеждал епископов Фессалоники не уходить из-под юрисдикции Рима и не принимал хиротонии, произведенной Аттиком Константинопольским. Прочих Иллирийских епископов папа уговаривал охранять свои права быть под властью Рима и не искать заступления у тех, «коим постановлениями Церкви не дано никакой высшей власти»[912]. Но, очевидно, таких прецедентов было все же не так много, поскольку сами Константинопольские архиереи нередко прибегали к защите Римского престола в первые десятилетия IV в.

Нельзя сказать, что все остальные восточные епископы были воодушевлены новой практикой столичного архиерея. На одиннадцатом заседании Халкидона епископы Эфесского диоцеза просили Собор, чтобы на будущее они не рукополагались в Константинополе. Еще более серьезную опасность власти Константинопольского епископа представляла Александрия. И если бы не «Разбойный собор» Диоскора, разрушившего нежное согласие двух пап, судьба столичного епископа едва ли бы могла вызвать завистливые чувства. Спас Константинопольскую кафедру император, усилиями которого (св. Феодосий Младший, св. Евдоксия, св. Пульхерия, св. Маркиан) мир в Церкви был первоначально восстановлен, затем возвращено истинное исповедание, а затем вновь поднят вопрос о преимуществах Константинопольской кафедры. Это произойдет уже совсем скоро, на Халкидонском Соборе, 28‑е правило которого войдет в число важнейших канонов Кафолической Церкви.

IX. Св. Маркиан (450—457) и св. Пульхерия (450—453)

Глава 1. «Солдатский» царь, избранник Божий, и IV Вселенский (Халкидонский) Собор

Некогда фракийский юноша по имени Маркиан, решивший пойти по стопам своего отца – военного командира невысокого чина, отправился в Филиппополь (ныне – Пловдив), чтобы там записаться в легион и начать воинскую службу солдатом. По пути он наткнулся на тело убитого человека и, будучи сострадателен и добр, остановился возле него, желая отдать убиенному последний долг памяти. Здесь его и схватили агенты местного префекта, заподозрив в совершении этого преступления. Святого Маркиана допросили, его показаниям не поверили и наверняка признали бы преступником, если бы по Божьей милости в этот день не был бы схвачен истинный убийца.

Придя в один из легионов, св. Маркиан записался простым воином, причем с ним произошел один интересный эпизод, многократно впоследствии повторенный историками и современниками. По уставу св. Маркиана следовало поместить на последнем месте в списке легиона, как новобранца. Но его воинский начальник, которому понравились стать, сила юноши и его характер, решил записать его на место недавно умершего легионера, которого звали Август. В результате получилась следующая запись: «Маркиан, который также и Август». Для всех это являлось Божественным знаком его избранности (ведь и императоров звали августами), впрочем, далеко не единичным.

В 430 г. по просьбе Валентиниана III император св. Феодосий II отправил на помощь тому свою армию во главе с Аспаром в Африку. В неудачной для римлян битве с вандалами св. Маркиан был взят в плен. Его, как и остальных пленных, привели на равнину, чтобы вождь вандалов Гейнзерих мог полюбоваться живой добычей. День стоял жаркий, воины занимались своими мелкими делами, а св. Маркиан лег спать. Каково же было удивление короля вандалов, когда он увидел, что орел спустился с высоты и, паря вблизи кругами, создал над спящим св. Маркианом нечто вроде тени. Он немедленно приказал освободить фракийца, лично взяв с него клятву в том, что тот никогда не поднимет оружия против вандалов, когда достигнет царской власти[913].

При всей легендарности этой истории нельзя все же недооценивать прагматизм Гейнзериха. От остальных пленных он узнал, что св. Маркиан пользуется расположением гота Аспара, фаворита двора, и варвар разумно решил, что никакого проку от убиения римлянина ему не будет, а, оставив его в живых, он может впоследствии получить прекрасные дивиденды от своей расторопности[914]. В общем, в дальнейшем так все и вышло.

Как свидетельствует Феофан Византиец, аналогичный эпизод еще раз произошел в жизни св. Маркиана. Во время войны с персами св. Маркиан вместе с войском отправился в поход, но по дороге занемог. Он остановился в городе Сидиме, что находился в провинции Ликия, на постой у двоих братьев Юлия и Татиана. Спустя некоторое время, когда здоровье его пошло на поправку, св. Маркиан вместе с ними отправился на охоту, а в полдень они легли уснуть. Проснувшись, братья обнаружили орла, парящего над их попутчиком. Орел с древних времен символизировал царскую власть, и братьям не составило труда прийти к выводу, что перед ними – Божий избранник.

Разбудив св. Маркиана, они спросили, что он сделает им, когда станет царем? Удивленный юноша недоумевал, почему это должно произойти («что я за человек, чтобы это со мной могло случиться?»), но пообещал Татиану и Юлию, что назовет их в таком случае «отцами». Братья дали солдату 200 монет и отправили в Константинополь, где он догнал свою армию[915]. Замечательно, что впоследствии, когда св. Маркиан станет царем, он действительно пригласит этих братьев в столицу и пожалует высокими назначениями. Татиан станет префектом Константинополя, а Юлий – префектом Ливии, и в своих посланиях император будет именовать их «отцами»[916].

Почти 15 лет служил св. Маркиан у Аспара, став его доверенным другом и получив титул трибуна – не слишком высокий, чтобы задумываться о высоких перспективах. Рядом находились могущественные фигуры, и едва ли можно понять, почему выбор св. Феодосия Младшего и св. Пульхерии пал именно на него. Да, св. Маркиан был благочестив, православен, надежен и весьма скромен в быту, но объективно ни при каких обстоятельствах не мог рассматриваться в качестве нового самодержца. Он был вдовцом, и от первого брака имел дочь, которую выдал замуж за Анфимия, внука опекуна св. Феодосия Младшего, правившего в первый период его царствования. Надо сказать, что, опровергая рассказы о солдатских нравах времен Римской империи, св. Маркиан был предельно целомудрен и никогда не давал повода для скабрезных историй в отношении себя.

Поговаривали, что за него высказался и могущественный Аспар. Но в то время он был далеко не единственным фаворитом – нельзя забывать и о грозной фигуре Хрисафия, как минимум уравновешивающего гота по силе своего влияния на царя. И едва ли можно предположить, будто св. Пульхерия при ее решительном и властном характере согласилась бы привести к императорскому престолу ставленника придворных фаворитов. Самое вероятное (и это единственное удобоваримое объяснение), что его имя было названо свыше императору св. Феодосию II во время молитвы, когда он просил Бога указать ему преемника, способного обеспечить безопасность государства и продолжить его деятельность на пользу Церкви. Можно достоверно предположить, что своим открытием царь поделился с сестрой, и та, как женщина благочестивая, не стала препятствием на пути Провидения.

Воля умирающего царя была известна, и св. Пульхерия лишь обеспечила избрание св. Маркиана сенатом и армией, что не составило особого труда. Правда, император Валентиниан III попытался воспрепятствовать его царствованию: на короткое время он стал единоличным самодержцем обеих частей Римской империи, и традиционно ему принадлежало неписаное право назвать своего соправителя. Но, во-первых, его авторитет в Константинополе был совершенно несопоставим с авторитетом св. Пульхерии и покойного государя. Во-вторых, назвав св. Маркиана своим царем, святая августа и все остальные, видимо, наверняка опирались на некоторые безусловные для себя признаки избранности св. Маркиана Богом[917].

Сохранились очевидные свидетельства того, что Валентиниан III пытался всеми возможными способами воспрепятствовать воцарению св. Маркиана. Считая себя обесчещенным тем, что никто в Константинполе не справился с его мнением о новом кандидате, он вызвал к себе Аэция, с которым мы сталкивались выше, и потребовал от полководца немедленно начать войну против св. Маркиана. При всех своих личностных недостатках Аэций, выдающийся полководец и государственный ум, не мог не понять абсурдности этой идеи. Ему искренне симпатизировал св. Маркиан, в котором он легко обнаружил и здравый смысл, и храбрость. Это был идеальный союзник в войне с гуннами. Но напрасно Аэций просил императора выбросить из головы идею тотальной войны, от которой мог выиграть лишь Аттила, тот был непреклонен. И хотя сам св. Маркиан относился к государю Запада с чрезвычайным почтением и ставил его имя во всех текстах законов впереди себя, Валентиниан III демонстративно в период с 451 по 452 г. игнорировал св. Маркиана как августа и консула в своих актах. В конце концов сдался и он – сил противостоять Востоку у него просто не было[918].

Что можно сказать о новом царе? Он был безупречно честен, прямодушен, последователен в решениях, суров, немного грубоват и бескорыстен, физически силен и, несмотря на возраст, все еще по-мужски красив. Его отличала прямота характера и любовь к справедливости, что выглядело чем-то необычным на фоне распущенных нравов аристократов и столичных городов, но напоминало старые римские порядки, которые еще поддерживались в армии. Как христианин, св. Маркиан был благочестив по отношению к Богу и к людям. Он «считал богатством не то, что сберегается, и не то, что собирается от налогов в одно место, но единственно лишь то, что может помочь нуждающимся и обеспечит большую безопасность владеющих».

Пронизанный духом римской военной дисциплины, понимая действенность наказания в деле поддержания общественного порядка, он тем не менее старался не столько карать, сколько угрожать карой. Новый император был малообразован, но люди уважали в нем здравый смысл, а его храбрость вошла в пословицу. Святому Маркиану шел 58‑й год, и он собирался посвятить последние годы своей жизни на благо отечества и служению Церкви[919]. Это был именно тот товарищ по трону, в котором остро нуждалась св. Пульхерия.

Поскольку святая императрица уже давно носила титул августы, ей принадлежала решающая роль в исполнении последней воли царственного брата по поставлению св. Маркиана на престол. Тонкость ситуации заключалась в том, что при сложившихся обстоятельствах он мог стать императором только путем женитьбы на августейшей деве. Ведь в Иерусалиме проживала императрица св. Евдокия (хотя бы уже и номинальная), и при наличии трех августов (Валентиниана III, св. Пульхерии и св. Евдокии) признавать царем постороннего человека было совершенно невозможно.

Церемония воцарения случилась в Евдоме 24 августа 450 г., в присутствии армии, по обыкновению приветствовавшей избранника, после чего св. Пульхерия и св. Маркиан тут же обвенчались. Для этого императрица получила разрешение патриарха от обета девства, данного в юности, но и теперь уже далеко не молодые супруги жили целомудренно. Вне всякого сомнения, их брак был всего лишь фикцией. Гораздо важнее то, что супругов связывали чистота нравов, добрые духовные отношения и единомыслие в вере. Для большей легитимности прав св. Маркиана царица добилась того, что ставленник Диоскора патриарх Анатолий Константинопольский в 450 г. короновал нового императора – событие, до сих пор невиданное.

Первым делом императрица св. Пульхерия решила восстановить единоличное правление царей, избавившись от многочисленных фаворитов и временщиков. Она выдала на суд и казнь ранее могущественного евнуха Хрисафия – ясное свидетельство полной перестройки отношений в высшем свете. Затем вернула в Константинополь мощи св. Флавиана, выбрав местом их погребения фамильный для царей храм Святых Апостолов, где уже покоился св. Иоанн Златоуст. А император св. Маркиан ознаменовал начало своего царствования эдиктом о сложении недоимок с населения за последние 9 лет. Вскоре это станет обычной практикой при воцарении нового монарха. Помимо этого, он воспретил всякие поборы, ранее взимавшиеся при вступлении в должности (главная предпосылка коррупции среди чиновничества), и отменил огромные затраты, производимые лицами, вступавшими в консульство. Как рачительный хозяин, император велел обратить эти средства на городские и общенародные нужды, в частности на восстановление городского водопровода Константинополя.

Святой Маркиан был предельно благочестив, и в этом отношении они очень походили со св. Пульхерией друг на друга. Известно, что супруги вместе неукоснительно соблюдали все религиозные церемонии и моления, какие совершались ранее при св. Феодосии Младшем. Стараниями супругов вскоре был построен монастырь св. Зои и св. Ирины[920].

В день очередной годовщины сильнейшего землетрясения 447 г. (когда открылось «Трисвятое»), 26 января, император пешком отправился из дворца на Военное поле с крестным ходом. Поскольку было очень холодно, патриарх не одобрил предложения императора пройти пешком вместе с ним, и решил следовать за ним на носилках. Но, вдохновленный примером царя, пошел за ним следом. Даже в последний год своей жизни, будучи тяжело больным, св. Маркиан продолжал посещать все богослужения и принимал участие в крестных ходах[921].

Хотя оба императора являлись полновластными правителями Империи, все же по молчаливому и любовному согласию они фактически поделили полномочия. Святой Маркиан взял на себя внешнюю защиту Римского государства, которому угрожали враги, а его венценосная супруга приняла внутреннее управление и руководство Церковью. Энергичная женщина, она немедленно продолжила традицию своего великого деда, во главе угла которой лежала идея об императоре – главе Церкви. Императрица считала, что только царю принадлежит верховная правительственная власть в Церкви, и данное правило не могло иметь отступления. Возвышение александрийца являлось нарушением традиции и таило серьезную угрозу государственной власти, с чем, конечно, св. Пульхерия не собиралась мириться. Александрийский папа должен был быть низвержен, и для этого царственные супруги пригласили в союзники св. Льва Великого с тем, чтобы опровергнуть догматические позиции Диоскора и вслед за этим ликвидировать его почти безграничную церковную власть. Поразительно, но и теперь Диоскор не утратил своей решимости удержать главенство в своих провинциях и даже попытался выступить против императоров (!), задержав в Египте провозглашение св. Маркиана царем[922]. Конечно, этот демарш только укрепил царей в мысли решить дело по-своему.

Две главные задачи стояли теперь перед монархами – восстановление единства Церкви и истинного вероучения и отражение внешних угроз со стороны варваров. Здесь-то и сказались плоды политики св. Феодосия Младшего, которыми вовремя и к месту воспользовался его преемник. В наследство св. Маркиан получил многочисленную и хорошо организованную армию, познавшую вкус победы над персами и горящую желанием сразиться с гуннами. Хотя он стал императором «из солдат» и не получил блестящего образования, но, как отмечалось, был умен особой народной мудростью, а потому умел сочетать свои желания и общие интересы. Святой Маркиан практически всегда предпочитал мир войне, если такая возможность открывалась хотя бы и за деньги, и в этом отношении продолжил очень верную и прагматично-выверенную линию поведения прежних царей, умевших быть и воинственными, и мирными в зависимости от внешних обстоятельств. Но когда Аттила прислал к нему посольство с требованием дани, св. Маркиан ответил, что не обязан давать ему столько, сколько ранее по щедрости давал св. Феодосий II.

«Возвратитесь к вашему государю и скажите ему, что если он обращается ко мне как к другу, то я пришлю ему подарки, а если как к даннику, то я имею для него оружие и войско, не слабее его». Это уже был ультиматум с позиции силы. Император немедленно отправил к вождю гуннов своих послов, обещавших выплачивать дань, но на обычных для всех федератов условиях – охрана границы Римской империи и признание власти императора над собой. Конечно, Аттила не принял посланцев царя и, оскорбленный, начал подумывать о полномасштабной войне с Константинополем, но так на нее и не решился[923].

В сентябре 451 г. он направил небольшой конный отряд в Восточную Иллирию для проведения устрашающего набега, но дальше этого дело не пошло. При всех угрозах в адрес св. Маркиана, в 452 г. Аттила опять отказался от немедленных боевых действий на Востоке, хотя заочно и объявил Константинополю войну, поскольку св. Маркиан дани так ему и не выплатил[924]. Вместо этого он стал готовиться к походу в Италию. Но, как надо полагать, в тот момент не просто слепой случай спас Восточную империю от гуннов, но сказалась та мощь, которую она накопила за последние 50 лет. Аттила был слишком умен и расчетлив, чтобы рисковать в борьбе с таким опытным и бесстрашным соперником (особенно, если его храбрость была подкреплена реальной силой), как св. Маркиан. Поэтому он выбрал жертву послабее – Рим, и расправился с ней, что, в общем-то, тоже далось ему не без труда, если вспомнить страшное поражение гуннов на Каталаунских полях.

Но и в Италии дела гуннов шли не так успешно, как им хотелось. На Западе варварам противостоял Аэций, а с Востока, в полной согласованности действий с римским полководцем, давили на гуннов войска св. Маркиана. Варвар оказался зажатым как бы между двух огней, к тому же в 452 г. в Италии был неурожай, и гуннам вскоре очень трудно стало добывать припасы и пищу. Поэтому они оставили Италию, спасенную гением двух великих римских военачальников. Аттила отступил, надеясь в следующем году взять реванш, но, как известно, вскоре скоропостижно умер.

Смерть Аттилы послужила сигналом к распаду его державы. Первыми отпали гепиды, страдавшие под не очень ласковой рукой великого гунна – они захватили территории, где ранее любил останавливаться сам Аттила. Остготы заняли Паннонию, герулы поселились на левом берегу среднего Дуная. Аланы перешли через Дунай в пределы Империи и осели в Добрудже. Основная масса гуннов вернулась на Восток, но некоторые отдельные отряды перебрались в Прибрежную Дакию и поселились вдоль рек, впадающих в Дунай с Юга, – Ут, Эск, Альм. Теперь картина на северных границах Римской империи кардинально поменялась. Исчезли страшные гунны, и остались разрозненные племена варваров, не желавших объединяться. Фактически этим Римская империя и была спасена, получив время для передышки и восстановления своих сил[925].

Помимо этого, св. Маркиану пришлось спешно заниматься делами на восточной границе. Дело в том, что еще в 449 г. армяне подняли восстание против персов и в ноябре того же года разгромили персидский конный корпус возле города Англ. Желая жестоко наказать восставших, персы сосредоточили в соседней Албании 45‑тысячную армию, к которой присоединились отряды северокавказских царьков и князей общей численностью до 10 тысяч воинов. Армяне немедленно отрядили посольство в Константинополь, но сочувствия к себе не вызвали. Более того, св. Маркиан снарядил посольство в Персию с заверениями в дружбе и нерушимости ранее заключенных договоров.

На самом деле ничего случайного здесь не было. Волнения армян начались практически сразу после воцарения Йезидегерда II, который желал совратить армян в идолопоклонство. Правда, ничего неожиданного в этом нет: как умный и последовательный правитель, Персидский царь был обеспокоен тем фактом, что на границах его государства с Византией проживает множество христиан, объединенных с вековым врагом единством веры. Причем меры, предпринимаемые персом, не отличались жестокостью – напротив, он действовал подкупами аристократов, посулами и лестью. Тем не менее, когда царь отправился на войну с кушанами, католикос Иосиф (449—452) и армянские епископы выступили с открытым воззванием, призывая соотечественников к восстанию. Правда, армяне были так запуганы персами, что воззвание не получило широкого отклика среди простого населения; разумеется, св. Маркиан узнал об этом.

Император узнал также, что восставшие решили провозгласить Вардана Мамиконеана, представителя местной известной династии, царем Великой Армении, если удастся отбить нападение Сасанидов и восстановить свою государственность. По одному сценарию, планировалось воссоздать Армянское царство в первоначальном виде, что автоматически предполагало отход к нему некоторых восточных областей, принадлежавших уже Византии. Разумеется, такой вариант едва ли мог понравиться в Константинополе.

Нельзя не учесть также, что к тому времени отношения византийцев с армянами были далеко не дружественными. Армяне резко добивались независимости своей Церкви от митрополита Кесарии Каппадокийской, постоянно фрондировали с Константинопольской кафедрой, не признав некоторые послания в свой адрес со стороны самого св. Иоанна Златоуста. Да и политически не стремились под протекторат Византии[926].

Впрочем, по второму сценарию, армяне признавали все же над собой протекторат Римской империи, что, с одной стороны, не снимало вопроса о постепенном отходе к ним византийских областей, с другой – резко обостряло отношения с Персией. Едва ли это можно было назвать разумным шагом в условиях войны в Италии. Поэтому св. Маркиан заключил с Йезидегердом II антиармянский союз, но в действительности тайно уведомил восставших, что сохранит дружественный по отношению к ним нейтралитет.

Впоследствии эти события еще более охладит отношение к Константинополю. Однако субъективность этого суждения очевидна. Сасанидская Персия являлась в те годы одним из самых могущественных государств мира, а потому было совершенно нелепо предполагать, будто оно может быть разрушено одним ударом. И действительно, несмотря на локальные успехи и широко проявленный героизм, армянам так и не удалось добиться решительных побед. Более того, в 451 г., в битве на реке Тгума, армянское войско потерпело поражение, сам Вартан погиб вместе с 1036 храбрецами, не пожелавшими сдаваться в плен. Католикос Иосиф и некоторые епископы были отведены в Персию, где их казнили за измену. Далее, провоевав еще 2 года, стороны завершили войну ничьей. Армяне сохранили отеческую веру и собственные законы – царь Йезидегерд не решился далее проводить политику дехристианизации Армении, но остались под протекторатом Персии[927].

Как ни тяжело было внешнее положение Римского государства, внутренние неурядицы, вызванные двумя последними соборами и расколом Кафолической Церкви, казались еще тяжелее. После 449 г. могущественный Хрисафий фактически передал Диоскору все церкви Востока, и те склонили свои головы перед «фараоновой шапкой». А монастыри сделались притонами самых фанатичных евтихианцев. Городские судьи, префекты провинций и другие высшие должностные лица государства приняли постановления «Разбойного собора» как официальную религию и требовали от населения их неукоснительно точного соблюдения. Но сам Восток не был единомышленным: если Александрия склонялась к евтихианству, то Антиохия, естественно, к несторианству. Остальные епископы едва терпели тиранию Диоскора, мечтая поскорее избавиться от нее.

А на другом конце Империи папа св. Лев Великий не уставал бороться за истину. Конечно, ранее Рим всегда более благосклонно относился к Александрии, чем к Константинополю или Антиохии. Но в данном случае Александрийский архиепископ первым начал военные действия, совершенно проигнорировав былую дружбу и добрые традиции взаимоотношений двух апостольских церквей. Мало того что Диоскор не принял веры Римского папы и даже воспрепятствовал огласить на своем Соборе его «Томос», он позволил себе оскорбить личность Римского понтифика. Епископ Древнего Рима, преемник первого апостола Церкви, был отлучен горстью египетских архиереев во главе с ересиархом, позволившим себе неслыханные ранее преступления! И это все шло из Александрии, архипастырей которой – св. Афанасия Великого и св. Кирилла так упорно и настойчиво поддерживала Римская церковь.

Негодование тем более возрастало, что столь бесцеремонно оскорбленный папа являлся в действительности одним из самых великих понтификов, каких видел на своей кафедре Рим. И перу этого епископа, как указывалось выше, принадлежало первое системное учение о прерогативах Римского архиерея. Конечно, при таких, исключающих любой компромисс, условиях папа был готов биться до конца.

Откровенно сказать, союзников у него было не так много. Император Валентиниан III полностью дискредитировал себя в глазах общества и вообще мало интересовался делами Церкви. Он мог подписывать письма своему восточному собрату под диктовку понтифика, но не мог настоять на своей позиции, даже если бы она и была. Лишь св. Пульхерия горячо и открыто поддерживала Римского папу. Это, конечно, было немало, но и не так много, как могло показаться.

Впрочем, вскоре все изменилось. Если во времена Хрисафия голос апостолика был едва слышим, то сейчас, после воцарения нового императора, он вещал в полную силу и пробудил всю Кафолическую Церковь. Теперь рядом с понтификом, как Ангелы Хранители, стояли св. Маркиан и св. Пульхерия. Они немедленно кассировали решения «Разбойного собора», вернув из ссылки всех сосланных Диоскором епископов. Напротив, мятежный Евтихий был удален царским распоряжением из города без какого-либо судебного разбирательства. Почувствовав опасность, Диоскор попытался восстановить отношения с Римом, но св. Лев потребовал, чтобы он и остальные архиепископы Поместных церквей признали его «Томос», так и не прочтенный в 449 г. на «Разбойном соборе». Понятно, что вслед за этим на повестку дня встал бы вопрос о вере самого Александрийского епископа и его протеже Евтихии.

Мог ли «Фараон» согласиться с тем, что его признают еретиком или покровителем ересиархов? – риторический вопрос. Но и делать вид, что ничего не произошло, становилось все труднее: пока Диоскор молчал, вчерашние ставленники и союзники, чувствуя новые веяния, предавали его один за другим. Вначале «Томос» подписал Анатолий Константинопольский, его недавний апокрисиарий, затем Максим, епископ Антиохийский (450—456) [928].

Вслед за этим архиереи, участвовавшие в заседаниях 449 г., массово начали писать покаянные заявления св. Льву Великому, и всем «вдруг» стало ясно, что 2 года назад в Эфесе произошло настоящее преступление. Конечно, никто не хотел признавать своей личной вины, и «козлом отпущения» объявили Диоскора, которого оставалось снять с кафедры – вполне разрешимая задача для решительного императора и его мудрой супруги. Но оставалась еще ересь Евтихия, свившая себе многие гнезда на Востоке. И опровергнуть ее только административными способами было совершенно невозможно.

Поэтому, едва взойдя на престол, св. Маркиан написал совместно со св. Пульхерией письмо папе, в котором, между прочим, супруги заявили, что очень надеются на «святость, содержащую начальство в епископстве Божественной веры». Они напрямую признались, что во всем полагаются на авторитет апостолика, который поможет на предстоящем Вселенском Соборе, задуманном царями, дабы восстановить мир в Церкви[929].

Но тут возникла первая неувязка. Если раньше папе казалось, что только новый Вселенский Собор (и обязательно в Италии) может спасти Церковь от ереси Евтихия, то теперь апостолик резко охладел к этой идее. Во-первых, перед воротами Рима стоял Аттила, и кроме папы некому было усмирять грозного варвара. Да и едва ли остальным архиереям улыбалась перспектива проводить Собор в условиях военного времени.

Во-вторых, ему казалось, что вопрос и так уже догматически решен – ведь цари согласились с его вероучением, чего желать еще? Поэтому, исходя из своего понимания роли папства, св. Лев Великий предлагал императорам, чтобы остальные Церкви и епископы «всего лишь» подписали его «Томос», признав соответственно содержащееся в нем исповедание единственно кафоличным. Кроме того, совсем не исключено, что в глубине души понтифик опасался всякого рода неожиданностей на предстоящем Соборе – как вскоре покажет время, интуиция его не подвела. Да и вообще ему мало нравилась перспектива доказывать всему миру правоту своего вероучения, поскольку минувшие десятилетия много усилили веру Римских епископов в исключительность своей кафедры, ее абсолютный авторитет и непогрешимость.

Поэтому в ответ императоры неожиданно получили письмо (эта переписка, кстати, отсутствует в русском переводе «Деяний Вселенских Соборов») от св. Льва Великого, в котором тот приводит свои доводы против нового Вселенского Собора. «Нам довольно вашей ревности о вере, – писал папа, – мир возвращается в Церковь, а через Церковь в государство. Удовольствуемся же тем, что внушает вам Бог, и не будем производить больше прискорбных споров, одно бесстыдство которых есть позор для Церкви. Будем стараться по возможности избегать поднимать нечестивые и безрассудные вопросы, которые Святой Дух учит нас заглушать при первом их появлении; нехорошо постоянно исследовать то, во что мы должны верить, как будто тут может быть место сомнению; и теперь должно быть известно, что мнения Евтихия нечестивы и что Диоскор, обвинивши Флавиана, погрешил против веры».

Но папа слишком долго требовал обратного, чтобы в одну минуту повернуть вспять запущенный им же самим маховик созыва Собора. Императоры без труда доказали папе, что такие вопросы традиционно рассматривались соборно, и сейчас нет никаких оснований для исключений из правила. Тогда понтифик потребовал, чтобы Собор был созван в Италии, но императоры и на этот раз воспротивились: «Позор произошел на Востоке, на Востоке же он будет и изглажен». Конечно, цари не оставались столь наивными, чтобы не понимать, насколько Собор в Италии, который контролировать было бы очень трудно, мог окончательно развалить Церковь, если невозможно будет обеспечить единомыслие епископов. Они хотели руководить Собором – желание тем более обоснованное, что повсеместно мир в Церкви в ту минуту связывали все же не с именем папы св. Льва, а с императорами. Авторитет понтифика был, безусловно, высок. Но на Востоке многие полагали, что его «Томос» противоречит учению св. Кирилла Александрийского и Примирительному исповеданию 433 г., и потому желали обсудить обе богословских позиции. Как следствие, невольно папа оказался заинтересованной стороной, а императоры, напротив, нейтральной и не давали повода упрекнуть себя в неправославии.

Делать нечего – папа согласился и с этим условием, взамен потребовав личного присутствия императора на Соборе, председательского места для своих легатов (сам понтифик уже традиционно не собирался посещать соборных заседаний), оглашения своего «Томоса», как образца веры, и, наконец, исключения Диоскора из состава участников Вселенского собрания. Это была открытая месть за унижения папы, но императоры сепаратно договорились с понтификом и в принципе выполнили, хотя и не так, как в деталях хотелось Римскому епископу, данное ему обещание[930].

В переписке сторон и размышлениях правителей мира и Церкви прошло время, и вот, наконец, согласовав с папой все детали, 17 мая 451 г. император своей грамотой повелел созвать Вселенский Собор на 1 сентября того же года. Выбор места проведения пал на Никею, с которой у православных были связаны воспоминания о Вселенской богословской победе Церкви над страшной ересью Ария. За быстрыми летними месяцами прошло время приготовлений, и с приближением сентября дороги, ведущие в Никею, покрылись множеством народа и повозок. Император, желая услышать всю Вселенскую Церковь, распорядился митрополитам взять с собой столько епископов, сколько им понадобится, и сотни архиереев вместе со свитой, любопытствующими мирянами и монахами, горячими приверженцами Диоскора и Евтихия, заполнили собой тот город, где некогда впервые состоялся Вселенский Собор.

Но в назначенное время царь не смог открыть Собор, как того желал он сам и папа св. Лев Великий. Солдат прежде всего, он во главе римской армии в это время был вынужден находиться у берегов Дуная, чтобы отбить возможные атаки гуннов на Фракию и Константинополь – разбитые Аэцием на Каталаунских полях, они все еще были очень опасны. В ответ на жалобы прибывших участников о задержке заседаний император приказал всем епископам и приглашенным гостям Собора переехать в Халкидон, отделенный от Константинополя только Босфором[931]. Здесь ему было гораздо легче руководить работой Собора, не отдаляясь от армии, чем в том случае, когда заседания начались бы в Никее. В Халкидоне, в первых числах октября 451 г., в просторном зале храма Святой Евфимии и начал свою работу самый великий из всех Вселенских Соборов.

Уже количество приглашенных епископов поражает воображение – всего по ходу Собора в его заседаниях принимало участие более 600 епископов; в письме Собора к папе св. Льву насчитывается 520 подписей, но, очевидно, это далеко не все участники. Примечательно, что, как и раньше, из всех Отцов Халкидона всего 7 епископов представляли Запад, остальные были с Востока. Не желая продолжать дурные традиции прежних собраний 431 и 449 гг., св. Маркиан проигнорировал мнение папы предоставить римским легатам место председателей, и на время своего вынужденного отсутствия поставил Собор под контроль 17 высших сановников Империи. В их обязанности входило обеспечение порядка заседаний и объективное рассмотрение догматических разногласий. Общее руководство заседаниями было возложено, к вящему неудовольствию Рима, на архиепископа Константинопольского Анатолия. Обеспечить работу и верность записи происходящих на нем событий должны были нотарии, которых привлекли в большом количестве.

Заметим, что Халкидонский Собор интересен не только своими богословскими прениями и великолепным оросом. Он богат и многими «подводными» событиями, на которые необходимо обратить внимание. Здесь впервые со всей очевидностью столкнулись два видения Вселенской Церкви и два понимания статуса и роли Вселенского Собора.

В частности, как только 8 октября открылось первое заседание, епископ Пасхазин – легат Римского папы недвусмысленно заявил: «Блаженнейший и апостольский епископ города Рима, глава всех Церквей (выделено мной. – А. В.), дал нам повеление…»[932] Едва ли восточные епископы не заметили этого словесного оборота, и маловероятно, что они не приняли его к решительному сведению, приведшему на последнем заседании к открытому и затяжному скандалу. Но в этот момент они никак внешне не отреагировали на эти слова – были более важные дела, с которыми предстояло разобраться. Конечно, авторитет папы св. Льва Великого был чрезвычайно высок, и его легаты, включая пресвитера Бонифация, заняли почетное место над остальными епископами Собора. Но этот авторитет все же был далеко не безальтернативен и не безусловен.

Епископ Пасхазин первым делом, исходя из договоренности с императором, потребовал изгнать Диоскора из членов Собора, как низверженного папой. Наверное, он действовал в полном убеждении, что сказанное папой имеет силу закона, тем более что легат наверняка был предупрежден о наличии договоренности на этот счет св. Льва и императора св. Маркиана. Но одно дело – договоренности по существу вопроса, и другое – его техническое оформление. Сановники попросили легатов сформулировать причину и обоснование их просьбы – те несколько замешкались, не понимая, что происходит. Наконец, сошлись на том, что в отношении Диоскора имеет место обвинение, и поэтому он, как подсудимый, не может быть членом Собора.

Сановники св. Маркиана усадили Диоскора посредине зала, как обвиняемого, и предоставили слово Евсевию Дорилейскому, старому оппоненту Евтихия, который сейчас обвинил Александрийского папу в оскорблении веры, убийстве св. Флавиана и неправедном суде[933]. Зачитали акты «Разбойного собора», затем исследовали и акты Константинопольского собора 448 г. Надо сказать, Диоскор держался твердо и мужественно. Когда его стали упрекать в произведенных на «Разбойном соборе» насилиях, что он силой заставлял епископов (многие из которых присутствовали и на том Соборе, и здесь) подписываться на чистых листах, он, усмехаясь, сказал: «Ах, бедненькие, они боялись! Это христиане-то боялись! О, святые мученики, так ли вы поступали?!» На упреки о потворстве Евтихию Диоскор прямо ответил, что он печется не о человеке, а о вере кафолической. В чем же его вина?

Под восторженные крики присутствующих объявили «Разбойный собор» преступным, а его вождей – подлежащими суду. Зачитали Антиохийское примирительное исповедание, подписанное св. Кириллом Александрийским в 433 г. Поняв, что партия Диоскора проиграна, св. Ювеналий Иерусалимский, а вслед за ним все палестинские епископы и даже четыре египетских архиерея проголосовали за него как истинно православное. Вслед за ними проголосовали и иллирийцы. Замечательно, что первое заседание Халкидона закончилось пением «Трисвятого», введенного в обиход св. Феодосием Младшим в 447 г. и с тех пор ставшего неизменным атрибутом православного богослужения.

Второе заседание открылось 10 октября, и государственные председатели предложили перейти к обсуждению спорных богословских вопросов, чем не на шутку встревожили римских легатов. Хотя все епископы и вскрикнули дружно, что исповедуют ту веру, какую изложил св. Лев Великий, но по инициативе епископа Аттика Никопольского было решено сверить его текст с посланиями св. Кирилла Александрийского к Несторию, где излагались «12 анафематизмов». Взяли перерыв и дали «рабочей группе» под председательством Анатолия Константинопольского 5 дней, чтобы «сообща рассудить о вере». Римские легаты не могли понять, о чем идет речь. Как им представлялось, сам факт прочтения «Томоса» должен был все поставить на место, но вместо этого им предлагают «согласительное определение»? И если епископы справедливо опасаются, что очень трудно привести 500 или даже 600 участников Собора к одной согласительной формуле, то к чему создавать опасные прецеденты и «выдумывать» новые вероопределения, когда существует прекрасное послание св. Льва Великого к св. Флавиану, «Томос», в котором изложено учение о тайне Воплощения? Но после некоторых сомнений они решили уступить, видимо, надеясь, что за несколько дней остальные архипастыри вникнут в суть римской формулы и восторженно примут ее в качестве единственно возможной и кафоличной.

Легаты волновались не напрасно – истинное достоинство и значение «Томоса» заключалось в личности самого св. Льва Великого. Совершенно точно отмечают, что это же послание, но направленное иным лицом, никогда не имело бы такого успеха. А богословская проблема возникла вовсе не по личной прихоти восточного епископата, и, конечно, не из желания унизить достоинство св. Льва Великого. Не имея основательного знакомства с греческим языком, который уже довлел на Востоке, папа затруднялся совмещать римские и греческие термины, и потому его послание каждая из партий легко могла толковать по-своему: монофизиты – так, православные – иначе.

В этом отношении, как замечают богословы, «Томос» похож на матовое стекло, принимающее окраску от того предмета, на который положено. Когда его читал православный, оно принимает православный вид, а предубежденный монофизит видел в нем несторианство, поскольку св. Лев решил обойтись без спорных терминов. «Вышло нечто похожее на математика, который вздумал бы решать и объяснять сложную теорему, не употребляя специальных терминов – вычитания и деления, извлечения корня и т.п. Понятно, что у него трудно было бы отличить деление от вычитания и т.п. и открывался бы простор для перетолковывания». То же получилось и в послании св. Льва. В то же время св. Лев, стоя на строго православных позициях, мужественно учил, что нельзя исповедовать во Христе ни человеческого без истинного Божества, ни Божества без истинного человечества[934].

Пока шла работа комиссии, 13 октября вновь перешли к вопросу об осуждении Диоскора и его помощников за проступки, бывшие в 449 г. В соответствии с каноническими правилами обвиненного Диоскора трижды приглашали на заседания Собора, но тот не явился, до конца продемонстрировав удивительную решительность характера. Поэтому заочно признали вину александрийца и пятерых его наиболее близких союзников: св. Ювеналия Иерусалимского, епископа Кесарии Каппадокийской Талассия, Евсевия Анкирского, епископа Евстафии и Селевкии Берита и епископа Василия Исаврийского. Примечательно, что осудили Диоскора не за веру (его догматические взгляды никто не изучал), а за то, что он не доложил «своему» Собору послание папы св. Льва Великого и анафематствовал его[935].

Представляют интерес детали осуждения Александрийского папы. Пасхазин и два его сотоварища перечислили все вины Диоскора, напомнили присутствующим о том, что тот трижды не явился на вызов Собора, и, следовательно, сам себя присудил к наказаниям, предусмотренным канонами. «Вследствие чего, – закончили они свою речь, – святейший архиепископ Лев, вместе с преблаженным апостолом Петром, который есть камень Кафолической Церкви и основание православной веры, через нас, легатов Апостольского престола, и присутствующего святого Собора, лишает его епископского достоинства и всякого священнического сана».

Следовательно, получается, что не Собор, а папа осудил ересиарха, хотя бы и через Собор, который при буквальном чтении текста отождествлен с легатами, то есть с самим понтификом. С папы все началось, им все и закончилось; Собор стал орудием папского правосудия, а не самостоятельным лицом, отражением вселенского разума Церкви. Остальные присутствующие оказались гораздо более выдержанными в словах: Анатолий Константинопольский согласился с присуждением Диоскора к низложению, Максим Антиохийский высказал такую же формулировку. Уже на этом небольшом примере видно, насколько по-разному понимали статус Вселенского Собора в Риме и на Востоке. Приговор объявили публично, и царь поспешил, во избежание беспорядков, отправить Диоскора в ссылку в Гангр, находящийся в Пафлагонии.

17 октября состоялось четвертое заседание, на котором вновь перешли к вопросу о вере. Но никакого конкретного ответа сановники, руководящие Собором, от согласительной комиссии не получили. Встал вопрос о голосовании по вопросу: все ли признают, что воля св. Кирилла и св. Льва одна и та же? Поскольку речь пошла о поименном голосовании, вспомнили сторонников осужденного Диоскора, которым повезло гораздо больше, чем их патрону. Когда очередь дошла до обвиняемых епископов, они закричали: «Все мы погрешили, всех помилуйте!» – и их просьбу поддержали остальные епископы. Государственные сановники попытались возражать, взывая к разуму, но под давлением окружающих все же направили гонца к императору с просьбой высказать свою волю. Обдумав ситуацию, не желая новых жертв, царь отдал на решение остальных участников Собора вопрос о наказании отступников, и вовремя опомнившиеся сообщники «Фараона» были прощены и остались на своих кафедрах. Сановники подвели итог простым словом: «Сказанное пусть будет передано к исполнению»[936]. Под ликующие крики Отцы простили прегрешивших собратьев и посадили их рядом с собой[937].

Затем возникла упоминавшаяся ранее сцена с 13 египетскими епископами, которые, плача, умоляли Отцов Собора не заставлять их голосовать о «Томосе» папы св. Льва, ссылаясь на отсутствие у них архиепископа. Потрясенные их слезами и сединами, остальные архиереи разрешили им высказать свое мнение после избрания патриарха Александрии, при условии, что все это время они будут безвыездно жить в Константинополе. Допросили и сирийских монахов – убийц св. Флавиана, которых передали суду Константинопольского архиерея.

Когда на пятом заседании, 22 октября 451 г., дело дошло, наконец, до определения, подготовленного согласительной комиссией во главе с Анатолием Константинопольским, легатов ожидала очередная неприятная неожиданность. Патриарх прочитал определение, видимо, им самим же и составленное, где содержались отличительные новации по сравнению с текстом «Томоса». К тому же оно было несколько двусмысленным по формулировкам и совершенно не давало возможности поразить ересь Евтихия по существу.

Среди восточных епископов послышались роптания: «Определение составлено нехорошо и должно быть исправлено»; папские легаты раздраженно молчали, не понимая, что происходит. Когда Анатолий поставил определение на голосование, Пасхазин поступил просто: «Если “Томос” св. Льва не нравится Собору, то, – сказал он, – дайте нам грамоты на возвращение, и этим Собор закончится». Собрание зашло в тупик – восточные епископы «Томос» св. Льва полностью не признавали, видя в нем известные отклонения от св. Кирилла, но и не опровергали, отдавая дань мужеству и личной преданности Православию со стороны папы.

Вновь ситуацию спасли царские сановники, предложившие собрать группу из различных епископов (6 – сирийских, 3 – азийских, 3 – понтийских, 3 – иллирийских, 3 – фракийских, с участием Анатолия Константинопольского и всех трех римских легатов), чтобы те подготовили Собору окончательный текст Кафоличного исповедания[938]. Римские легаты и некоторые епископы вновь воспротивились этому предложению, и тогда сановники отправились к царю, чтобы получить нужные инструкции.

Вернувшись, они доложили, что император св. Маркиан велел либо созвать согласительную комиссию, как это предлагали сделать его сановники, либо предоставить каждому епископу через своего митрополита возможность по очереди свободно высказать собственное вероопределение. Наконец, сказал царь, «если же и этого не захочет ваша святость, чтобы вы знали, что в западных странах имеет быть Собор, так как ваше благочестие не хотело здесь сделать безсомнительного постановления об истинной и православной вере»[939]. То есть император угрожал в случае неповиновения его требованиям созвать новый Вселенский Собор на Западе, в Италии.

Это был уже пиковый момент – оставалось либо разрывать отношения с императором и открыто идти против его воли, либо соглашаться на предложенные царскими представителями условия. Восточным епископам этого, конечно, очень не хотелось, как, впрочем, и римским легатам. Для первых это означало полную дискредитацию их как архипастырей, не сумевших сформулировать православное вероисповедание. А для легатов – поражение (пусть и косвенное) «Томоса» понтифика, который должен был стать образцом веры. Делать нечего – все согласились с первоначальным предложением. Позиция царя победила – ведь, как правитель государства, хранитель Церкви и ее глава, император требовал четко указать не только то, что является ересью и во что верить нельзя (это как раз сделать было нетрудно), но и то, во что нужно верить. Или, иными словами, какая есть вера Кафолическая. Объективно, это было совершенно обоснованное и оправданное требование; не этим ли и занимались в течение всех предыдущих лет Вселенские Соборы, как не формулированием истинного вероисповедания?

Верно называют эту согласительную группу архиереев «комиссией отчаяния», и – вот чудо: всего за несколько часов она «составила, написала и вынесла мудрейшее тактически, при данных обстоятельствах совершеннейшее, философски-богословски знаменитейшее на все века Халкидонское вероопределение»[940]. В его основу положили Антиохийское исповедание 433 г., «Томос» св. Льва и послание св. Кирилла Александрийского Несторию. По существу, это была все же полнокровная богословская победа св. Льва Великого, хотя не без помощи св. Кирилла.

Соборный орос звучал следующим образом:

«Итак, следуя за божественными отцами, мы все единогласно учим исповедовать Одного и Того же Сына Господа нашего Иисуса Христа, Совершенным по Божеству и Его же Самого Совершенным по человечеству; подлинно Бога и Его же Самого подлинно человека; из разумной души и тела. Единосущным Отцу по Божеству и Его же Самого единосущным нам по человечеству. Подобным нам во всем, кроме греха.

Прежде веков рожденным из Отца по Божеству, а в последние дни Его же Самого для нас и для нашего спасения (рожденного) по человечеству из Марии Девы Богородицы.

Одного и Того же Христа, Сына, Господа Единородного, познаваемым в двух природах неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо.

При этом разница природ не исчезает через соединение, и еще более сохраняется особенность каждой природы, сходящейся в одно Лицо и в одну Ипостась.

Учим исповедовать не рассекаемым или различаемым на два лица, но Одним и Тем же Сыном и Единородным, Богом Словом, Господином Иисусом Христом.

Как изначала о Нем изрекли пророки и наставил нас Сам Господь Иисус Христос и как предал нам символ отцов наших».

…В зале на несколько минут наступила абсолютная тишина. Все были поражены случившимся и осмысливали сделанное согласительной комиссией. Возражений не нашлось – возражать было трудно, если вообще возможно без обвинений в ереси. И тогда Отцы Собора восторженно вскричали: «Это вера отцов! Мы все так мудрствуем! Пусть митрополиты сейчас же подпишут ее и – конец!»

Это была величайшая победа соборного разума Церкви, водимого Святым Духом. Ведь всего еще несколько часов назад казалось невероятным преодолеть те разногласия и опасения, которыми были полны Отцы Собора, а сейчас эта цель оказалась достигнутой! И нет ничего удивительного в том, что уже вскоре это событие обросло массой легенд и преданий, объединенных одной целью – подчеркнуть и обосновать истинно Божественный характер того откровения, которое состоялось 22 октября 451 г.

Например, в наиболее распространенном сказании повествуется, что, не сумев договориться, противоборствующие партии решились положиться на суд св. Евфимии. Они изложили свои редакции вероопределения на бумаге и положили в гробницу к святым мощам мученицы. После этого собрание стало молиться святой, чтобы она просветила их откровением истины, и эта общая молитва продолжалась всю ночь. На следующее утро Отцы Халкидона сняли печати с гробницы и отворили раку, – странное зрелище поразило их. Святая держала один свиток в своей руке (конечно, православный), а второй лежал у ее ног, как будто св. Евфимия с презрением отвергла его.

Другой вариант предания гласит, что, когда император св. Маркиан и Константинопольский патриарх Анатолий подошли к раке, святая сама передала им в руки список с истинным исповеданием. В любом случае, если это была и легенда, то очень красивая. И с тех пор св. Евфимию, как покровительницу Халкидонского Собора, начали иконописно изображать исключительно со списком вероопределения в руке[941].

В принципе это исповедание можно было подписать немедленно. Но председательствующие сенаторы, понимая, что главная цель достигнута, пожелали обставить счастливый финал максимально торжественно, перенеся подписание соборного ороса на три дня, чтобы на Собор могли прибыть императоры.

Наконец, в желанный день 25 октября 451 г. состоялось императорское заседание, когда на Соборе в первый и последний раз присутствовали св. Маркиан и св. Пульхерия. Они вошли в залу рука об руку, и их сопровождала пышная свита придворных и самых высших чинов Империи. Они заняли председательское место, а епископы расположились с двух сторон от них. Это заседание Собора было не самым многочисленным (350 епископов из числа всех присутствовавших в Халкидоне, остальные боялись подписывать орос из-за непонимания его, но пока молчали), однако по пышности и великолепию, окружавшим царскую чету, превосходило все предыдущие.

Святой Маркиан открыл заседание (шестое по счету) речью на латинском языке, который по-прежнему считался официальным языком Римской империи, повторенной им же самим по-гречески. «Когда Божественным определением мы избраны были на царство, – сказал император, – то между столькими нуждами государства не занимало нас так никакое дело, как то, чтобы православная и истинная вера христианская, которая свята и чиста, пребывала бессомнительною в душах всех. Поэтому мы позаботились созвать с этим именно намерением святой Собор и, кажется, показали вам свое старание, чтобы очищенная от всякого заблуждения и мрака, как благоволило Божество открыть себя людям и показало учение отцов, вера наша, которая чиста и свята, внедренная в ум всех, сияла блеском своей силы; чтобы и после никто не смел о рождении Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа думать иначе, нежели, как известно, предали потомству апостольская проповедь и согласные с ней определения 318‑ти Святых Отцов, а также, как свидетельствует послание святого Льва, папы города Рима, который управляет апостольским престолом, к святой памяти Флавиану, епископу города Константинополя»[942].

После окончания речи Отцы воскликнули: «Многая лета императору, многая лета августе; православным многие лета! Один сын Константин. Маркиану новому Константину! Да продолжается во веки царствование Маркиана Христолюбца, достойного любителя православной веры! Прочь от них зависть! Маркиану новому Константину многая лета! Императору многая лета! Да продолжается ваше царствование, достойное Православия! Христолюбцы, благополучие вам!»[943]

Это был триумф императора св. Маркиана и святой августы Пульхерии. С разрешения императора нотарий, он же архидиакон Константинопольской церкви Аэций, прочитал соборное определение, под которым вслед за Пасхазином подписались присутствовавшие на торжестве Отцы. Затем св. Маркиан спросил: по согласию ли всех провозглашено прочитанное определение? И Отцы ответили: «Все так веруем; одна вера, одно мнение!»

И далее вновь потекли реки славословия в адрес царей – нескончаемые, искренние и многоголосые. «Маркиану, новому Константину, новому Павлу, новому Давиду, многая лета! Давиду – императору! Господи, жизнь ему благочестивую продли, новому Константину, новому Маркиану! Вы – мир Вселенной! Господи, жизнь ему благочестивую сохрани! Да сохранит вас вера ваша! Ты почитаешь Христа: сам Он да сохранит тебя! Ты укрепил Православие! Вы веруете так, как апостолы! Многая лета августе! Вы – светила Православия; от этого везде – мир. Господи, сохрани светила мира! Господи, сохрани светила Вселенной!»

Со всех концов просторного храма св. Евфимии неслось громогласное победоносное пение: «Вечная память новому Константину! Да сохранит Бог ту, которая от роду православна! Да сохранит Бог хранительницу веры! Да сохранит Бог постоянно благочестивую, православную, противницу еретиков! Бог да сохранит вашу державу! Бог да умирит ваше царство! Маркиан – новый Константин! Пульхерия – новая Елена; ты показал веру, а ты явила ревность Елены! Ваша жизнь – охрана всех! Ваша вера – слава церквей! Ты восстановил церкви, ты утвердил Православие! Царство ваше да будет во век! Победитель врагов, учитель веры! (выделено мной. – А. В.)»[944]

Постепенно крики стихли. Император велел зачитать подготовленные им правовые нормы по вопросам церковной жизни – ответы на запросы, по ходу Собора направленные на его рассмотрение. Но, как св. Маркиан заявил тут же на заседании, сам он не пожелал утверждать их своим законом (то есть государственным), а посчитал приличным, чтобы они были утверждены Собором. Отцы постановили так, как посчитал нужным сделать царь, даже не вдаваясь в существо вопросов и полностью доверяя его суду.

За заслуги Халкидона святой император тут же предоставил городу статус митрополии, сохранив при этом его подчиненность Никомидии, чем вновь вызвал бурные восторги епископов. Наконец, утомившись, Отцы попросили царя дать им отдых. Император согласился, но предупредил, что Собор не будет закрыт, пока не решатся все остальные накопившиеся дела.

На заседаниях 26, 27 и 28 октября решались административные, канонические, дисциплинарные и личные вопросы. Так, 26 октября 451 г. были определены границы Антиохийского и Иерусалимского патриархатов. Иерусалимский архипастырь получил три митрополичьих центра – Кесарию, Скифополис и Петра, а к Антиохии отошли нынешние Ливан, Сирия («Две Финикии») и Аравия. После этого Иерусалимский архиерей вошел в ряд «Вселенских» патриархов – Римского, Александрийского и Антиохийского. Безусловно, это была цена за оппортунистическую позицию св. Ювеналия Иерусалимского, оговоренная с императорами[945].

Затем были оправданы Феодорит Киррский и Ива Эдесский, которых обвиняли в несторианстве. Эти обвинения, по сути, имели под собой некоторую основу вследствие не вполне точных и не всегда корректных выражений, присутствовавших в их сочинениях. К сожалению, упоенные победой, Отцы Собора не захотели вникать в богословские тонкости и потребовали от них формального анафематствования Нестория и признания Пресвятой Девы Марии Богородицей. Напрасно Феодорит пытался возражать, что и Несторий был готов признать Деву Марию Богородицей и хотел изложить собственное богословское видение Тайны Искупления – его не желали слушать, требуя только открытого разрыва с Несторием. Наконец, утомленный Феодорит, которого самого со всех сторон начали обвинять в ереси, махнул рукой и прочитал требуемое.

Конечно, участников Халкидонского Собора можно было понять: только-только, ценой невиданных усилий, путем жесткого давления со стороны императорской власти, они пришли к истинной формуле веры. Феодорит был анафематствован Евтихием, и формально после низвержения архимандрита эта анафема, произнесенная еретиком, не имела силы. Но в богословии, в отличие от правоведения, такие прямые причинно-следственные связи не возникают сами собой. Отцы боялись, заслушав объяснения Феодорита, появления нового прецедента и новых богословских разбирательств, результат которых был заранее неизвестен. Однако вскоре эта догматическая слепота и нежелание вникнуть в тонкости антиохийского богословия приведет к тяжелым последствиям и даст почву для длительного раскола Кафолической Церкви, истощившего и обессилившего ее. Потребуется 100 лет борьбы и созыв V Вселенского Собора, чтобы залечить хотя бы самые кровоточащие раны.

Дошло дело и до бывшего Антиохийского патриарха Домна, который, скорбя по поводу собственных деяний на «Разбойном соборе», сложил с себя епископский сан и проживал в то время в монастыре. Теперь, ввиду крайней нужды, он просил выделить ему некоторые средства на пропитание. Смягченные ходом последних заседаний, Отцы не стали вспоминать старые обиды и дали удовлетворение просьбе.

Правда, здесь епископам пришлось вновь услышать напоминание о папе, не вполне толерантное в отношении других патриархий. Так, подавая свой голос, епископ Пасхазин сказал буквально следующее: «Святой и блаженный папа, который утвердил епископство (выделено мной. – А. В.) святого и почтенного Максима, епископа Антиохийской церкви», и далее по тексту[946]. Нельзя сказать, что легат понтифика вновь и вновь пытался силой навязать Отцам мнение об особом статусе Рима. Просто он давно уже мыслил так, сообразно этому излагал свои мысли, и полагал, будто остальные не могут не думать так же, как он сам и весь Запад.

В последующие дни, когда разбирались различные жалобы и прошения, восторженные эпитеты в адрес императоров не прекращались. Например, обращаясь к царю, Отцы вновь пишут: «Господь всяческих, видя, что апостольская православная вера обуревается нечестивыми и весь мир волнуется в беспорядке, поставил ваше благочестие блюсти Вселенную и управлять ею, и искоренять смуты, возбужденные непотребными людьми против учения святых, и утверждать свет и силу Православия»[947].

Наконец, уже в завершение работы Халкидонского Собора, в будничной атмосфере, были приняты 30 правил (канонов), одно из которых вызвало многовековые и нескончаемые споры. В отсутствие римских легатов и даже императорских сановников, хотя, как будет видно из последующего изложения, данные события, отнюдь, не являлись самовольным экспромтом со стороны Отцов Собора, был принят 28‑й канон о правах Константинопольского архиерея.

Глава 2. 28‑й канон и последние годы великой династии

Что же произошло? То, что участники заседания решили канонизировать устоявшуюся практику, когда епископы соседних с Константинополем диоцезов – Фракии, Понта и Асии предпочитали прибегать к суду императора, а тот, соблюдая канонические приличия, передавал церковные тяжбы на суд архиерея столицы. Этот порядок вещей был узаконен 9‑м («Аще же на митрополита области епископ, или клирик, имеет неудовольствие: да обращается или к экзарху великой области, или к престолу царствующего Константинополя, и пред ним да судится») и 17‑м («Аще же кто будет обижен от своего митрополита: да судится пред экзархом великия области, или пред Константинопольским престолом, якоже речено выше») канонами Халкидона без каких-либо возражений со стороны епископов.

Однако этого казалось недостаточным. Хотя, как верно говорят, Эфесский и Халкидонский Вселенские Соборы были самые «проримские» и подняли личный авторитет св. Льва Великого и самой Римской кафедры на невероятную высоту, но Халкидонский Собор был и самый «проимператорский». Восточный, греческий в своей массе епископат, часто расходившийся между собой в догматических вопросах, был единодушен «в признании национально-религиозной ценности авторитета христианской, миропомазанной Церковью императорской власти и ее исключительной, мировой, экуменистической единственности». Только император смог преодолеть раскол Церкви (и первый, и второй, и третий), благодаря его заслугам и благочестию миру было дано универсальное, православное исповедание Веры, христианство очищено от скверны ереси и преступлений «Разбойного собора». И в лучах его вселенской славы быстро вырос и стал неразлучным авторитет Константинопольского патриарха.

Восточные епископы не были антипапистами и, тем более, антиримлянами. Они по достоинству оценили православие св. Льва и силу его «Томоса». Но они обижались, когда замечали со стороны Римской кафедры умаление чести Константинопольского епископа, поскольку в этом случае оскорблялось достоинство самого василевса[948]. Ранее цари Восточной империи, стараясь уйти от вмешательства в дела Церкви (св. Феодосий Младший) или простодушно взирая на противостояния кафедр (Аркадий), позволяли Александрии уничижать престиж Константинопольского архиерея. Но в критическую минуту, когда потребовались вся сила власти и решимость ее верховного обладателя, они без сомнения перешли к политике св. Феодосия Великого, полновластного главы Вселенской Церкви, всемерно способствовавшего первенству архипастыря своей столицы.

Тайная инициатива св. Маркиана и св. Пульхерии, наверняка доведенная до Отцов Собора, не вызвала возражений со стороны епископов Востока. Для ограждения достоинства своего царя и патриарха они задумали канонически закрепить его преимущества, руководствуясь не только ранее изложенными мотивами, но и тем простым соображением, что в силу падения авторитета Александрийского архиепископа первенство на Востоке должно было перейти к той кафедре, которая объективно заслужила этой чести. Поскольку Рим победил дипломатически и отчасти богословски, восточные епископы считали вполне благоприятным моментом закрепить в бессмертных канонах первенство чести Константинопольского патриарха, надеясь, что латиняне на радостях без сомнений подпишутся под общепризнанными уже фактически на Востоке привилегиями столичного архиепископа.

В результате родился известный 28‑й канон Халкидона: «Во всем следуя определениям Святых Отец, и признавая читанное ныне правило ста пятидесяти боголюбезнейших епископов, бывших на Соборе во дни благочестивой памяти Феодосия, в царствующем граде Константинополе, новом Риме, тожде самое и мы определяем и постановляем о преимуществах святейшия церкви тогожде Константинополя, нового Рима. Ибо престолу ветхого Рима Отцы прилично дали преимущества: поелику то был царствующий град. Следуя тому же побуждению, и сто пятьдесят боголюбезнейших епископов предоставили равные преимущества святейшему престолу нового Рима, праведно рассудив, да град, получивший честь быти градом царя и синклита и имеющий равные преимущества с ветхим царственным Римом, и в церковных делах возвеличен будет подобно тому, и будет вторый по нем».

Узнав об этой новации, из которой, впрочем, не делалось тайны, римские легаты немедленно потребовали созыва общего заседания, которое состоялось 1 ноября 451 г., – это было последнее заседание Вселенского Собора. Выступили все три представителя папы. Пасхазин тут же заявил, что им известно о некоторых тайных якобы актах, которые неканоничны. Уже знакомый нам нотарий Аэций возразил, что никакой тайны нет, поскольку легатам предлагалось присутствовать на минувшем заседании, но те сами отказались, ссылаясь на занятость; а затем прочитал 28‑е правило. На самом деле нотарий, конечно, слегка лукавил – ни при каких обстоятельствах легаты не отказались бы прийти на заседание, если бы знали заранее, о чем пойдет речь. Очевидно, приглашение носило общий характер без уточнения предмета обсуждения, и легаты попались на собственном небрежении своими обязанностями. С другой стороны, возражать было нечего, поскольку их действительно приглашали на заседание.

Первоначально, обозрев многочисленные подписи епископов под каноном, римские легаты решили, что тех заставили подчиниться чужой воле, и открыто высказали это обвинение в адрес Константинополя. Но, к их удивлению, присутствовавшие здесь же Отцы ответили, что никто из них принужден не был. Тогда второй легат, епископ Луценций, начал рассуждать по существу. Для начала он высказал недоумение: если вчера провозглашено то, что ранее канонически не было утверждено, и при этом говорят, что эта практика и ранее существовала, то почему пытаются узаконить то, чем ранее пользовались не по праву?

Конечно, это удивление нельзя назвать искренним. Общеизвестно, что церковные каноны, в том числе в части преимуществ той или иной кафедры, возникали спонтанно, по сумме прецедентов, а не по заранее составленному плану. Каноны почти всегда не столько предопределяли новый порядок, сколько закрепляли уже сложившийся.

Затем в дело вступил третий легат, пресвитер Бонифаций, попытавшийся доказать, что вследствие принятия 28‑го канона умаляется честь и достоинство Римского епископа. Он зачитал данное им перед началом Собора поручение понтифика – ни в коем случае не допускать уничижения Римской кафедры: «Если некоторые, по убеждению в значении своих городов, покусились поколебать оное, таких опровергнуть, как требует право». Едва ли обосновано предположение, будто апостолик заранее знал о готовящемся 28‑м правиле, скорее, как можно предположить, он опасался рецидива «Разбойного собора» со стороны того же Диоскора. Это был сильнейший противник, и вряд ли кто-нибудь мог с абсолютной уверенностью сказать заранее, удастся ли свергнуть его с престола и чем закончится Халкидон. Поэтому-то папа и дал поручение, страхующее его от всяких неожиданностей, – в случае чего всегда можно было бы признать неканоническими любые определения, инициированные Александрией, если они шли вразрез с позицией Рима. Но в данном случае строгая директива папы против Александрии пригодилась против… Константинополя.

Началось обсуждение. Вначале, во избежание канонических ошибок, прочитали правила I и II Вселенских Соборов, но к общему знаменателю не пришли, поскольку римские легаты сделали вид, что «не знают» о существовании Вселенского Собора 381 г. Или, вернее сказать, они просто проигнорировали ссылку на его акты. Наступило общее смятение, и тогда сановники императора вновь приступили к опросу подписантов, насколько свободно те приняли спорное правило.

К неудовольствию легатов, все опрошенные высказались категорично. Более того, выяснилось, что епископов Мирских, Амасийских, Гангрских, Синнадских и других Константинопольский архиерей уже не раз рукополагал своей властью еще до Халкидона. А епископ Лаодикийский Нунехий прямо заявил: «Слава Константинопольского престола есть наша слава: в его чести участвуем и мы, потому что он принимает на себя и заботы наши; и нам приятно, что в каждую область митрополит рукополагается от этого престола».

Пергамий, епископ Антиохийский, высказался еще категоричнее: «Во всем нам следует оказывать честь и послушание святейшему архиепископу царствующего нового Рима, как главному отцу. Об одном только прошу, чтобы, если окажутся какие-либо дела, совершающиеся или по неведению его святости, или по подлогу, то, ради его чести, для мира святейших церквей и ради благоугодности Богу пред всеми, эти дела исследовались бы и охранялись так, как пред отцом»[949].

Усугубил положение Евсевий Дорилейский, заявивший, что сам читал это правило еще раньше Халкидона папе св. Льву Великому, когда апеллировал на решения «Разбойного собора», в присутствии Константинопольских клириков, и, по его словам, тот принял его. И в этой истории ничего удивительно нет – говорили как бы об одном и том же, но в разное время и ином контексте, преследуя различные цели. Когда Евсевий жаловался папе на самочинства Диоскора, опровергнуть определения «Разбойного собора» можно было ссылкой на их неканоничность. Здесь-то и припомнили, что Константинопольского архиерея унизили, предоставив ему пятое место вместо второго, а также вспомнили о его прерогативах в отношении самого Евсевия, суд над которым не имел никаких правовых оснований. Поэтому папа так благосклонно и выслушал в тот момент жалобу епископа, что ссылка на канонические прерогативы Константинополя и практику окормления окружающих церковных областей была ему объективно выгодна. Другое дело – нынешняя ситуация, когда, устранив конкурента в лице Александрийского архиепископа, Рим и Константинополь столкнулись друг с другом.

Выслушав всех, сановники постановили: «Из всего дела и из заявления каждого мы усматриваем, что, хотя преимущества пред всеми и особая честь по канонам остается за боголюбезнейшим архиепископом древнего Рима, однако и святейшему архиепископу царствующего Константинополя, нового Рима, должно пользоваться теми же преимуществами чести; и что он имеет самостоятельную власть хиротонисать митрополитов в округах Азийском, Понтийском и Фракийском. Это усмотрено нами. А святой и Вселенский Собор благоволит сообщить, что представляется ему». Тогда все восточные епископы воскликнули, что это – справедливый и правильный суд.

Легаты попытались вновь вернуться к старой теме, будто 28‑е правило принято тайно, в их отсутствие, совершенно неканонично и оскорбляет Апостольский престол, но сановники ответили: «Все, что мы высказали, Собор утвердил»[950]. Собственно говоря, на этом великий Халкидонский Собор и завершил свою работу.

Собор, конечно, закончился, но что из того? Император требовал от епископов точного и единодушного исповедания веры, и вот, когда этот счастливый момент наступил, возникла опасность того, что папа не подпишет соборные определения из-за 28‑го правила. Очевидно, в этом случае орос Халкидона не имел бы вселенской силы, да и богословский авторитет соборных определений упал бы, откажись понтифик скрепить их своей подписью.

Нередко высказывают мысль о том, что принятие 28‑го канона обуславливалось желанием императоров и Отцов окончательно завершить расстановку кафедр по иерархии. Они хотели раз и навсегда прекратить попытки Александрийского патриарха главенствовать на Востоке, установив в качестве преграды особые преимущества Константинополя[951]. Безусловно, такой мотив нельзя сбрасывать со счетов, но все же желание урезонить Александрию едва ли являлось определяющим и в любом случае было далеко не единственным. Конечно, папе были неприятны славословия в адрес Константинопольского епископа и признание Константинополя «новым Римом», но с юридической точки зрения это едва ли имело какие-то серьезные последствия. Само понятие «преимущество чести», упомянутое в каноне, едва ли имеет четкое и строгое правовое содержание.

Гораздо хуже для папы было то, что 28‑й канон передал Константинопольскому патриарху право утверждать митрополитов (то есть фактически передал церковную власть) в Ассийском, Фракийском и Понтийском округах. Надо сказать, что Малая Азия (Ассийский округ) имел в ту пору громадное историческое, государственное и церковное значение. Она была посредницей между народами Средней Азии и Европой, отличалась густой заселенностью, прекрасным климатом, богатыми залежами мрамора и металла, высоким уровнем сельского хозяйства. Соответственно населению было очень велико число епархий, которых насчитывают до 450[952].

Никакого отношения к Александрии эти территории не имели, но серьезно затрагивали интересы Римской кафедры. Ведь вследствие этого Константинопольский архиерей резко расширял число подчиненных ему митрополичьих и епископских кафедр, а второе место в иерархии предопределяло невозможность осуждения его патриарха даже Римским папой, а только Собором или императором. А апостолик едва ли желал отказаться от практики по существу единоличного суда над другими патриархами, что иногда уже имело место, например Несторий, осужденный папой на Римском соборе еще до открытия III Вселенского Собора.

Кроме того, при уравнивании преимуществ обеих кафедр, как очевидное следствие, мог встать и более серьезный вопрос. До Халкидона понтифики ссылались на апостольское происхождение своей кафедры, как безусловную предпосылку закрепления за ними первенства чести во Вселенской Церкви. Но если это обстоятельство на самом деле так важно, почему Константинополь, не имеющий столь славной страницы в биографии своего престола, получил аналогичные права?

Отсюда был уже только шаг до того, чтобы принципиально поставить – пусть даже только теоретически – вопрос о том, насколько и чем обосновано первенство Рима? Безусловно, с практической точки зрения эта затея была бы обречена на провал: для обоснования своих преимуществ Рим мог без труда напомнить о многих других заслугах перед христианством. Но все же представлялось очень обидным, что непогрешимая (как считали сами папы) кафедра апостола Петра уравнена с «новобранцем», который то и дело впадал в ересь или прибегал к помощи того же Рима для защиты прав своих архиереев.

Но и греки совершенно ясно представляли, какие последствия повлечет дальнейшее расширение церковной власти Рима. Эта неприятная перспектива была особенно наглядна на фоне тех полномочий папы, о которых, как о сложившемся факте, римские легаты постоянно говорили в Халкидоне. Ради церковного мира Собор признал догматическую победу св. Льва Великого, пусть даже и в ущерб авторитету св. Кирилла Александрийского. Но одно дело – признать правоту понтифика в отдельно взятом догматическом споре, а другое – признать, что только он непогрешим и его суждения обязательны для всех Поместных церквей.

Поэтому, хотя бы для косвенного ограничения папских амбиций, возникла объективная необходимость положить предел его власти путем создания ему противовеса в лице другой Вселенской кафедры. Принятые до Халкидона каноны не позволяли приблизиться к желанной цели. Никейский 6‑й канон от 325 г. принимался в те времена, когда Константинополя еще вообще не существовало, и потому не мог служить основанием для закрепления преимущества чести столичного архиерея. Кроме того, как показали соборные заседания, этот канон претерпел уже на Западе существенные редакционные изменения, категорически не признаваемые на Востоке, должные играть на пользу Римского епископа. Принятые в Халкидоне 9‑й и 17‑й каноны едва ли могли заключать в себе гарантии против папских притязаний. Конечно, они закрепляли правила о подсудности отдельных категорий дел Константинопольского патриарха, но не затрагивали вопрос о церковной иерархии Поместных церквей. Поэтому, само собой напрашивалось новое правило, канонически закрепляющее властные полномочия епископа «Нового Рима», должного располагаться рядом с папой «ветхого Рима».

Собственно, для этого требовалось лишь реципировать правила II Вселенского Собора и более четко обозначить границы церковного округа Константинопольского патриархата, что и было сделано 28‑м каноном. Примечательно, что Константинополь поддержали другие великие церкви – наверное, их представители помнили, как начинался в Халкидоне суд над Диоскором, и никому не хотелось оказаться в ситуации, когда папа единолично будет определять виновность или невиновность канонически равных ему епископов.

Полагают также, что, возможно, желание восточных епископов простиралось еще дальше, и они раздумывали над тем, чтобы вообще поставить Константинополь с Римом на одну ступень, окончательно решив вопрос об уравнивании их власти. Но двух первых мест, как известно, быть не может, поэтому удовольствовались вторым местом Константинополя по чести после Рима[953].

Первоначально, дабы не уронить престиж Халкидона и смягчить св. Льва, Отцы использовали все возможные способы выражения понтифику своего уважения и подчеркивания его роли в преодолении ереси. Они пытались устранить главное обвинение в том, что 28‑е правило ведет к умалению чести Римского епископа. Например, в речи Собора к императору бросается в глаза славословие: «Бог назначил вам неуязвимого от заблуждений поборника и приготовил к победе Римского предстоятеля, препоясавши его отовсюду учениями истины, дабы он, ратуя подобно пламенного ревностью Петру, привлек к Христу всякий ум… Воздайте Благодетелю верою и докажите благодарность за честь попечением об исповедании, стремления злых обуздывая, а всех подвижников благочестивого исповедания вознаграждая согласием, подтвердив при собранном вами Соборе учение кафедры Петровой (выделено мной. – А. В.), как бы печать благочестивых догматов. Ваше благочестие должно быть уверено, что боголюбивый предстоятель Римский ничего не изменил издревле возвещенной святыми Отцами веры. И чтобы не осталось никакого повода для силящихся из зависти клеветать на апостольского мужа, мы, для точного ознакомления вашего владычества, прилагаем из многих немногие свидетельства Святых Отцов»[954].

Но уже здесь выходило так, будто Отцы говорят о «Томосе» св. Льва Великого не как основании Халкидонского исповедания, а оправдываются, что на самом деле «Томос» не противоречит св. Кириллу и Святым Отцам, и потому православен.

Затем соборное письмо ушло непосредственно св. Льву, и оно также было наполнено всяческих, самых пафосных выражений и заверений в уважении авторитета Рима. В заключение письма Отцы просили папу утвердить правила о преимуществах Константинополя, поскольку они были приняты для благочиния и укрепления церковных постановлений, а не для умаления его чести. Озабоченные тем, насколько ревниво апостолик относился к первенству чести своей кафедры, Отцы тут же добавили фразу, максимально возможно демонстрирующую различие между Константинополем и «Древним Римом», конечно, не в пользу первого. «Мы были убеждены, – пишут они, – что, обладая апостольским лучом, вы по обычной попечительности часто простирали его и на церковь Константинопольскую, потому что преподание собственных благ ближним происходит без зависти»[955].

Выражаясь современным языком, Отцы разъясняли, что Константинополь наделен преимуществом чести не для конкуренции с Римом, которому принадлежит безусловное первенство в Кафолической Церкви. Более того, соглашаясь на второе место Константинополя в Кафолической Церкви, Рим, по их мнению, тем самым еще более возвеличивается. Далее Отцы напрямую отмечают, что отказ от 28‑го канона нарушает определение II Вселенского Собора и отменяет старую практику столичного архиерея хиротонисать архипастырей Азии, Понта и Фракии. Увы, папа был холоден. Время шло, ответа от папы не поступало. Не получив папского утверждения, 7 февраля 452 г. св. Маркиан утвердил постановления Халкидонского Собора своим законом без каких-либо изъятий.

Наступило время что-то делать и папе. Это было тем более актуально, что до него дошли сведения о том, что Анатолий Константинопольский обратился к иллирийским епископам (а эта область находилась под амофором понтифика) с предложением подписать 28-й канон Халкидона. Известия были верней некуда – их сообщил папе сам Фессалоникийский архиепископ Евксифей, а реакция Римского епископа была вполне прогнозируемой – он просто прервал общение с Константинополем. Попутно св. Лев попытался восстановить против своего недруга Восток, направив соответствующие послания Максиму Антиохийскому, Феодориту Кирскому и Протерию Александрийскому, провоцируя их против патриарха Анатолия[956].

Помимо этого, летом 453 г. ушло послание к Отцам Собора. В нем св. Лев Великий отметил, что всем сердцем принял орос Халкидона и его акты, за исключением нововведений, прямо не назвав их. «Я напомню вашей святости о наблюдении, чтобы права Церквей пребывали так, как они определены теми богодухновенными 318‑ю Отцами (то есть Никейским Собором. – А. В.). Пусть бесчестное домогательство не желает ничего чужого, и пусть никто не ищет себе прибытка через лишение другого. Ибо, сколько бы суетное возвышение ни устраивало себя на вынужденном согласии и не считало нужным укреплять свои желания именем Соборов, – все будет слабо и ничтожно, что несогласно с канонами упомянутых Отцов… Апостольский престол благоговейно пользуется их правилами, и я, при помощи Господа нашего, пребываю стражем как кафолической веры, так и отеческих преданий»[957].

Как видно, понтифик не только сослался на неверные события – якобы имевшее место принуждение епископов признать 28‑й канон Собора, но вообще «забыл» о II Вселенском Соборе с его 3‑м правилом и об императоре, назвав себя стражем Веры и Предания. Более того, в своем послании к Максиму Антиохийскому св. Лев делает вид, что та иерархия церквей, которая сложилась во времена Никеи (Рим, Александрия, Антиохия), действительна и до настоящего времени. Поэтому он обращается к Максиму с напоминанием о том, что тот главенствует на 3‑м престоле, и потому обязан остерегаться еретических заблуждений и сопротивляться своей властью всем новшествам. Правда, здесь нужно было как-то оправдать Александрию, что не составило труда для мощного интеллекта папы: «Хотя заслуги предстоятелей иногда бывают различны, – замечает он, – однако права престолов остаются; хотя завистники при случае могут производить в них некоторое замешательство, однако они не могут уменьшить достоинство их»[958].

То есть папа решил вновь заговорить об Александрийской кафедре как второй в Кафолической Церкви, протянув руку помощи ее новому предстоятелю. Однако это было совсем неверно тактически и не учитывало хотя бы то простое обстоятельство, что новый архиерей Египта, принявший Халкидон и хиротонисанный после Диоскора, мог держаться на своем престоле, только опираясь на силу и власть царя. А тот, конечно, не собирался дезавуировать свою подпись под канонами IV Вселенского Собора, включая 28‑е правило. В послании к императору св. Маркиану папа, конечно, сбавил тональность, но также совершенно обошел вопрос о 28‑м правиле, как будто его не было совершенно, утвердив все остальные правила и новое исповедание веры.

Был ли прав св. Лев Великий в своем жестком противостоянии всему Востоку и Константинополю, в частности, когда категорически отказался признать его преимущества? Конечно, нет. Не прихоть и не только личные амбиции, но сама логика церковной и имперской жизни вела к образованию патриархатов и появлению единого, всевластного, но в то же время подчиненного царю и опекаемого им центра церковной власти.

Папа сделал вид, что ему ничего не известно о II Вселенском Соборе, хотя на самом деле Запад был прекрасно осведомлен о том, что произошло в 381 г. Но если Рим знал о его канонах по поводу Константинополя, то почему 70 лет молчал, не оспаривая эти акты у следующих после св. Феодосия Великого императоров? О каких Никейских правилах могла идти речь применительно к новой столице, если они возникли в 325 г., а Константинополь в 330 г.? Ссылка на них выглядела неприкрытой насмешкой над Востоком[959].

Если понтифик не признавал второе место Константинополя в церковной иерархии, то почему же тогда, спрашивается, в Эфесе в 449 г. папские легаты были возмущены тем, что Диоскор посадил св. Флавиана на пятое место, указав ему, что тот должен сидеть на втором? Тем более непонятно, почему римские легаты на самом Халкидонском Соборе не протестовали, когда Анатолий Константинопольский занял второе место рядом с ними? Следовательно, ссылка апостолика на неканоничность 28‑го правила была совершенно необоснована.

Из иных доказательств папы следует ссылка на обман остальных епископов, но из списка «Деяний» и последующей практики совершенно ясно следует, что никакого насилия над совестью епископов произведено не было. Они действительно канонизировали ту практику, которая уже сложилась к середине V в. Не случайно Анатолий, епископ Константинопольский, писал папе, что с принятием 28‑го правила он даже потерял часть компетенции, поскольку в предыдущие 60 лет архиерей столицы хиротонисал с еще большим размахом епископов приграничных с ним территорий. И принятие этого канона, заметил он, было связано главным образом с желанием подчеркнуть честь Римского епископа. Правда, на этот пассаж понтифик остроумно заметил, что если раньше его Константинопольский брат имел больше прав, чем сейчас, то зачем сейчас он борется за это правило? Пусть оно исчезнет, и все проблемы сами собой разрешатся.

Ну и последний аргумент – апостольское происхождение ведущих кафедр Вселенской Церкви и отсутствие оного у Константинополя. Но и здесь Рим лукавил. В мире было множество кафедр, имевших апостольское происхождение, но это не мешало подчинить их другим митрополиям и патриархиям, совершенно умолчав о каких-то преимуществах чести. Конечно, как отмечалось выше, апостольское происхождение имело серьезное значение для признания авторитета той или иной кафедры. И даже не в силу особой ее сакральности, а просто потому, что именно здесь жили ученики святых апостолов, хранители истинной веры, здесь же издревле сохранялись обряды и обычаи, усвоенные непосредственно от учеников Христа. Не случайно по истечении некоторого времени Константинополь начнет бороться за признание апостольского происхождения и своей кафедры, понимая, что древность обычаев и их происхождение из незапятнанного источника служат первым подтверждением истинности веры и непогрешимости их архиерея. Родилась легенда о том, что Константинопольская кафедра была основана апостолом Андреем. Но это было гораздо позже.

Папа ошибся не только на тот момент – спустя столетия его преемники на Римском престоле вынуждены будут признать права Константинополя, согласившись с тем, что он занимает второе место в Кафолической Церкви: «Собор в храме Святой Софии», Латеранский Собор («XII Вселенский»), Ферраро-Флорентийский Собор и т.д.

Но все же, как бы странно ни звучали наши слова, в данном случае нельзя назвать кого-то безусловно правым и совершенно неправым. Встретились две различные психологии, два уже существенно разнящихся между собой понимания Церкви и Империи. Для греков и вообще всех восточных «симфония» отношений двух союзов неизбежно приводила к преобладающей роли второго епископа в мире, находящегося при императоре. Одно не мыслилось без другого, и разорвать этот органический союз было совершенно невозможно.

Восток не отказывался от Западной империи, напротив, Италия, Галлия, Испания и Африка для римского сознания по-прежнему являлись территориями единой Вселенской Империи. Но считать папу первым помощником императора – в условиях громадного расстояния между местами их нахождения и фактически сложившихся отношений – было совершенно нелогично. Поэтому, признавая за понтификом и вообще за Римом роль величайшей кафедры Кафолической Церкви, отдавая должное ее заслугам, соглашаясь на ее власть над западными епархиями, Восток ни в коем случае не думал распространять эти полномочия древней столицы государства на себя. Для них центр власти – и императорской и церковной – виделся уже только и исключительно в Константинополе.

И для Рима идея имперского всеединства оставалась безусловной, почему понтифики без всякой лести обращались с величайшим пиететом к императорам Востока, как реально единственным властителям Вселенной и хранителям благочестия. Особенно после того, как на Западе императорская власть постепенно чахнет и, наконец, совсем прекращается, раздавленная варварами. Но привычка римского централизма требовала совершенно исключить какую-либо властную конкуренцию, пусть даже и на поле церковной власти. Да, император был далеко, но какое это имеет значение, если Церковь по природе своей является вселенской организацией? К тому же на стороне Рима была его древняя христианская история, авторитет апостолов Петра и Павла, многотрудная и беспримерная деятельность на благо Церкви. Что мог противопоставить этому Константинопольский «выскочка»? Только административное положение новой столицы.

Позднее, опровергая сам принцип, на котором основан 28‑й канон, – политическое значение Константинополя, папа Геласий (492—496) писал на этот счет: «Разве император не останавливался множество раз в Равенне, Милане, Сирмии и Треве? И разве священники этих городов приобрели что-либо дополнительно, кроме тех почестей, которые передавались им с древних времен? Если вопрос о положении городов и имеет место, то положение второго и третьего престолов (Александрии и Антиохии) выше, чем у этого города (Константинополя), который не только не числится среди (главных) престолов, но даже не входит в число городов с правами митрополии».

В другом послании он еще дальше развивает эту тему: «Разве следовало Апостольскому престолу предпочесть решение округа Гераклеи, – я имею в виду понтифика Константинопольского, – или решение каких-либо иных епископов, которых необходимо созвать к нему, либо из-за него, когда епископ Константинопольский отказывается предстать перед апостольским престолом, являющимся первым престолом? Этот епископ, даже если бы обладал прерогативой митрополии или числился среди (главных) престолов, все равно не имел права игнорировать решение первого престола»[960].

Кроме того, нельзя забывать о том, что исторические обстоятельства много способствовали тому, что Римский апостолик перестал считать себя фигурой, в чем-то уступающей императору. Рим уже вкусил вкус самостоятельной власти, и даже привык поправлять и поддерживать собой Западного государя. Западные территории Империи и сама древняя столица могли существовать во многом благодаря их деятельной защите со стороны Апостольского престола. И поэтому папы позволяли себе временами разговаривать с царями на равных, как св. Лев Великий с императором св. Маркианом.

Однако вернемся к нашим событиям. Итак, Собор завершился, истинное вероопределение было сформулировано, но настал ли в Церкви мир? Как уже было принято к тому времени, утвердив постановления Собора, император св. Маркиан запретил какие-либо публичные рассуждения по вопросам веры: «Известно, что безумие еретиков отсюда получает начало и исход, когда некоторые рассуждают и спорят всенародно. Итак, пусть прекратится невежественная распря, ибо поистине нечестив и святотатец тот, кто после решения стольких епископов представляет что-нибудь собственному мнению для исследования»[961]. Но на проверку оказалось, что легальное единство епископов не привело к согласию всю остальную церковную народную массу.

Для всех остальных «Томос» св. Льва Великого являлся плохо скрытым несторианством, помимо которого существовало еще и «истинное» православное учение св. Кирилла Александрийского. Полагали и распространяли сплетни, что в Халкидоне св. Кирилла специально замалчивали, и это в известной степени соответствовало правде, так как Святителя принесли в жертву св. Льву во имя мира. Вот сопротивление крайних последователей св. Кирилла и создало монофизитский раскол, бушевавший более столетия и до конца не преодоленный еще и в наши дни[962].

Утвердившись в собственном заблуждении, они считали ересью все, что идет с «Востока», то есть из Сирии, не признавали человеческую природу в Спасителе, ошибочно полагая, что в Нем присутствует только Божественное начало. «Томос» папы св. Льва они восприняли в лучшем случае как попытку механически соединить несторианство и отдельные тезисы св. Кирилла. Конечно, данные подозрения были поверхностны и безосновательны, но, как и любая болезнь, они нуждались во врачевании. Однако опасность распространения этого заблуждения не до конца поняли и прочувствовали Отцы Собора – очередной пример слабости человеческой природы и всесилия Духа, Своей Благодатью творящий нашими руками чудеса. Ее совсем не осознали римские легаты, твердо стоявшие на своей позиции, что в Церкви есть только один учитель Православия, и это – папа.

Допустила ошибки и императорская власть, совершенно упустившая из виду, что Империя включает в себя не только граждан, римлян. В этническом плане они представляют собой бесчисленное множество народов, уже осознающих или начавших осознавать свое собственное лицо. Когда на это «национальное лицо» наложилась вера в определенное исповедание, ставшее немедленно своим, национальным вероисповеданием, общие, ранее привычные требования подчинения Церкви и царю оказывались безуспешными. Уже несториане считали себя «халдейскими христианами», то есть христианами восточносирского языка. А монофизитство затронет широкие слои коптов, сирийцев, армян и отторгнет от Римской империи целые области. Только в одном Египте более 6 млн граждан Римской империи ушло в раскол, растоптав последние ростки уважения к власти и официальной Церкви[963].

Первоначально всколыхнулась Палестина, где некий монах Феодосий восстал против св. Ювеналия Иерусалимского, как предателя веры. Его поддержало десятитысячное монашество Палестинских пустынь, которым оказывала помощь вдова императора св. Феодосия Младшего св. Евдокия и настоятель Латинского женского монастыря Геронтий. Когда в начале 452 г. св. Ювеналий Иерусалимский прибыл в свой город, он ничего не смог противопоставить открытому неповиновению собственной паствы.

Тогда, опасаясь разделить участь убитого бунтовщиками Севериана Скифипольского, патриарх бежал в столицу, а на Иерусалимский престол в этом же году горожанами был посажен монах Феодосий. Новый «архиерей» правил почти два года (или даже 20 месяцев), открыто преследовал и изгонял с кафедр сторонников Халкидона и хиротонисал своих выдвиженцев. Наконец, императору св. Маркиану надоело мириться с этим, и его войско, двинувшееся на освобождение Иерусалима, встретилось с армией монахов близ Неаполиса-Наблуса, которую без труда разбило. Схватили Феодосия, доставив его в царскую ставку, а потом отправили в монастырь в Константинопольском предместье Сики, где он и умер 30 декабря 457 г.[964]

Святой Ювеналий был восстановлен в правах, через некоторое время смирилась с Халкидоном и св. Евдокия. Но целые массы монашествующих и простого народа совершенно отвернулись от «мелхитов», «царских», то есть сторонников IV Вселенского Собора. Дошло до того, что сам св. Маркиан вынужден был давать разъяснения бунтующим монахам о выражении «два естества» Иисуса Христа, как его просил об этом св. Ювеналий Иерусалимский[965].

Это письмо, как верно замечено одним историком, лучше всего демонстрирует, насколько религиозные требования довлели над самодержцами Римской империи. «Кто не подивится, видя этого старого солдата, перед которым отступал Аттила, дающим богословские объяснения невежественным монахам, рассеивающим ложные слухи и с заботливой ревностью защищающим свое православие против другого монаха, который осмелился оспаривать его?»[966] Аналогичное письмо, но уже настоятельнице женского монастыря в Иерусалиме, направила св. Пульхерия.

Не лучше обстояли дела и в Александрии. «Фараона», конечно, здесь не любили, но боялись. И александрийцы осознавали, насколько высоко поднялся престиж их города в последние 3 года. Когда Диоскор был отправлен в ссылку, а на его место хиротонисали протопресвитера св. Протерия (451—457), доверенное лицо бывшего патриарха, народ взбунтовался. Дело заключается в том, что Диоскор был коптом, а св. Протерий греком, по национальному признаку разделились и обе партии. Дошло до того, что, по свидетельству современников, в Страстную неделю 457 г. только 5 человек желали принять таинство Крещения от св. Протерия, остальные ушли к монофизитскому епископу[967].

Итак, одни стояли за св. Протерия, другие требовали вернуть Диоскора, говоря, что при живом патриархе нельзя выбирать нового. Как обычно бывает, начались грабежи, убийства, пожары. Царь направил 2 тысячи солдат-новобранцев из варваров усмирить бунт (ну не ветеранов же ему было посылать на мирный город, когда гунны, арабы и персы стояли у ворот Империи?), и те, напившись, устроили настоящий дебош, разбойничали, насиловали женщин. Население собралось, перебило этих незадачливых вояк и вообще отказало в повиновении власти царя. Тогда правительство срочно направило в Египет уже настоящие легионы, которые и восстановили порядок[968].

Новый губернатор Александрии по имени Флор обещал жителям снять с города наложенные царем наказания и тем установил мир. Все же ввиду угроз, которые присылались архиерею Александрии, губернатор вынужден был дать патриарху стражу, так что отныне некогда второй священник Кафолической Церкви священнодействовал под охраной солдат, многие из которых были арианами и язычниками[969].

Но к этому времени уже организовалась настоящая национальная оппозиция, главным образом из коптов – местного населения, не понимавших по-гречески и не признававших Халкидона[970]. Ее глава диакон Петр Монг направил апелляцию св. Маркиану, но император отклонил ее. А св. Протерий, защищая себя, низложил Монга. Повсеместно нарастал мощнейший кризис, и император уже не имел возможности преодолеть его. Старый и уставший, он бросил все свои последние силы на защиту внешних рубежей, которым угрожала серьезная опасность.

Как в Александрии копты стали повсеместно принимать монофизитство, так и в Антиохии сирийцы стали чуть ли не поголовно несторианами, так что только одни греки сохранили Православие в этой древней Церкви. Впоследствии, как результат постоянных войн с Персией, мощь и значение Антиохии, почти утратившей связь со столицей, резко угасают[971].

В отношениях с вандалами император соблюдал клятву, данную некогда Гейнзериху, и именно этому современники приписывали его нежелание воевать с ними, когда варварский король отказался вернуть из плена царственных родственников, захваченных его воинами в Риме. Но и сам Гейнзерих не демонстрировал желания приобщить к своим новым владениям те провинции Африки, которые еще оставались во власти Константинополя.

Однако с другими врагами св. Маркиан действовал твердо и решительно. «Мы поставляем себе долгом заботиться о благе жизни человеческого рода; мы посвящаем наши дни и ночи попечению о том, чтобы народы, живущие под нашим управлением, защищены были от вторжения варваров оружием наших солдат и жили в мире и безопасности». Это была одновременно доктрина нового царствования и клятва императора на верность родине. И слова царя не расходились с делом. Когда в 453 г. арабы нарушили мирный договор и вторглись в Сирию, император направил против них Ардабудария, сына Аспара, уже знакомого нам по военным действиям на Западе, и тот разбил захватчиков близ Дамаска. Арабы не на шутку испугались, и тут же с ними был заключен мирный договор, подтвердивший нерушимость римских границ[972].

В этом же победоносном году полководцы св. Маркиана (Ардабударий и Максимин) разгромили племена влемииев и нувадов, жившие на южной границе Египта. С ними был заключен договор на 100 лет, по условиям которого они обязались бесплатно выдать всех пленных римлян, вернуть ранее награбленное имущество, включая домашний скот, а также уплатить имперским войскам издержки за войну. Договор был уже подписан, но, к сожалению, Максимин умер, и ободренные варвары отбили своих заложников и опять принялись за грабительские набеги[973]. Впрочем, их действия утратили былой пыл и стали гораздо менее агрессивными.

В 453 г. смерть св. Пульхерии, несшей крест своего подвига во имя Христа до самого конца, оставила св. Маркиана одного. Святая императрица тихо скончалась, достигнув возраста 55 лет, и была похоронена в церкви Святых Апостолов рядом с братом и отцом. Ей выпала тяжелая и удивительная судьба поразить две самые страшные ереси, когда-либо волновавшие Вселенскую Церковь после Ария, укрепить Римскую империю и мудро ею управлять, сохранив до старости благочестие и целомудрие. Она бывала жестка и даже иногда жестока, но всегда оставалась на высоте своего положения порфирородной царицы, сестры и жены людей, являющихся главами Кафолической Церкви и Римского государства. Незадолго перед смертью она отписала свое личное имущество бедным, и св. Маркиан исполнил последнюю волю супруги, раздав все нищим.

Обремененная государственными делами, она находила время для широкой благотворительности, построив много домов для убогих, странников, а также храм в Константинополе в честь святого мученика Лаврентия[974]. Еще ранее стараниями св. Пульхерии в Константинополе был возведен храм и монастырь в честь Божьей Матери Одигитрии. Там хранилась всемирно известная икона Пресвятой Богородицы, написанной, по преданию, самим евангелистом Марком[975]. Святая Пульхерия оставила по себе продолжительное сожаление и была прославлена как Западной, так и Восточной церквами, которые навсегда вписали ее имя в книгу христианских святых.

К тому времени уже стало ясно, что династия св. Феодосия Великого доживает последние дни – у императора не было детей по мужеской линии. Святая Евдокия, хотя отдаленно и имела права на престол, но, очевидно, никогда не стала бы заявлять их, всецело отдавшись благотворительности и благочестию. По-видимому, в таких условиях св. Маркиан желал лишь одного – до конца исполнить свой долг перед Богом и Римским государством, чтобы передать Империю будущему царю в цветущем состоянии. Рядом уже не оставалось мудрого советника, каким была императрица, и тяжесть проблем, свалившихся на плечи василевса, можно только представить умозрительно, но едва ли можно передать словами.

Военные успехи и в дальнейшем сопутствовали императору и его армии. После смерти Аттилы гунны перестали беспокоить Империю, а в годы правления св. Феодосия Младшего и св. Маркиана вернулась ее былая мощь, да и вандалы, несмотря на свою силу, не решались рисковать. В 456 г. римское войско вступило в Иверию, и царь лазов Говаз пытался получить поддержку в Персии. Однако там шла война с гуннами – кидаритами, и Персидский царь отказался вступать с ним в союзнические отношения, также опасаясь римлян. В следующем году Говаз по рекомендации римских послов снял с себя знаки царской власти, отдав их своему сыну, и признал власть Римского императора над собой[976].

Умер св. Маркиан в январе 457 г. от гангрены ноги, будучи перед этим 5 месяцев прикованным к постели. Рассказывают, что его кончину ускорили уличные беспорядки между ипподромными партиями праксинов и венетов, возникшие в Константинополе в 456 г. Разгневанный царь даже отозвал у зачинщиков беспорядков, которыми были праксины, право занимать сроком до 3 лет административные и военные должности[977].

С его смертью уже окончательно иссякла великая династия св. Феодосия, давшая Римской империи ревнителей Православия, благочестивых царей, талантливых политиков, бесстрашных полководцев и опытных богословов.

Династия Льва

X. Император святой Лев I Великий (457—474)

Глава 1. Готский ставленник

После смерти св. Маркиана в Римской империи вновь возникла проблема выбора императора. Поскольку общество было уже давно не столь монолитным и этнически единым, как в старые времена, фактически выбор предопределили не сенат, не армия и даже не патриарх, только-только начинавший ощущать плоды 28‑го канона, а наиболее влиятельные фавориты. Самым сильным из них был Аспар, полуалан-полугот по происхождению, первый член сената, уже довольно давно прижившийся при царском троне. Три члена этой семьи – Ардабударий, отец Аспара, сам Аспар и его сын Ардабударий – один за другим начальствовали над войсками Востока[978].

Отец Аспара был женат на дочери знатного гота Плинты, который стал консулом еще в 419 г., а в 427 г. за воинские заслуги вторично удостоился консульства. Аспар унаследовал полководческий талант Ардабудария и сам отличился в военных походах, также став консулом в 434 г. Ардабударий, старший из трех сыновей сановника, выделялся отчаянной храбростью, и ему явно симпатизировала военная удача. Он выдвинулся на первые роли в армии еще при св. Феодосии Младшем и стал консулом, как его отец и дед, в 447 г. Это была поистине боевая семья, пользующаяся заслуженным авторитетом. Однако, как и многие варвары, гот сохранил специфическое отношение к Римской империи. Служба у императора была для него способом обогащения и личного утверждения, и германец был верен царю и государству до тех пор, пока эта верность соответствовала его интересам.

Поскольку значительная и наиболее боеспособная часть римского войска состояла из готов, Аспар не боялся превратностей судьбы. Но, будучи человеком опытным и основательным, заботился о своей репутации, щедрыми подачками покупая расположение средних и низших слоев Константинополя. Ему столица обязана замечательными водохранилищами, выстроенными варваром за собственный счет в 50‑х гг. V столетия. Без сомнения, германец чувствовал себя вполне уверенно и при определенных обстоятельствах имел шансы претендовать на высшую честь. Однако у Аспара был один существенный недостаток, напрочь перечеркивающий все его амбициозные планы, – он был арианином и прекрасно понимал, что никогда Церковь и народ не признают его своим царем.

Не имея шансов украсить свой лоб императорской диадемой, готский вождь вовсе не собирался самоустраняться от выбора нового василевса. Мысль его была проста, но логична: если нельзя самому стать царем, нужно поставить своего царя. Конечно, в предстоящем выборе императора его голос имел далеко не последнее значение. Как и многие полководцы Империи, разбогатевшие во время войн, он содержал собственную дружину, начальник которой, доместик, играл роль его доверенного товарища. В 430 г. это место при Аспаре занимал св. Маркиан, теперь – хилиарх (тысячник) св. Лев. Он и стал кандидатом в императоры от Аспара.

Очевидно, выбор Аспара пал на св. Льва в силу доверительных отношений, сложившихся между ними. Не исключено также, что будущий царь был знаком и со св. Маркианом, едва ли забывшим тот легион, где когда-то и сам был начальником, а потому знавшим его нового командира. Возможно, что за счет сходства жизненных путей св. Маркиана и св. Льва Аспару было проще убедить солдат, чтобы они высказались за его выдвиженца[979].

Биография нового царя не лишена интереса. Как и его великий предшественник, св. Лев родился во Фракии, в местности, расположенной между Балканами и Родопой. Как и св. Маркиан, он в молодости покинул родину, но какое-то время проживал в Константинополе. Там он работал вместе с женой Вериной в мясной лавке, за что он получил прозвище Макелл («Мясник»), после чего избрал карьеру военного[980]. Святой Лев неоднократно принимал участие в походах и боях и был отличен званиями и наградами за храбрость и солдатскую сметливость. Новый император имел от брака двух дочерей – св. Ариадну и Леонтию. На момент воцарения ему исполнилось 55 лет, это был человек сложившихся убеждений и на редкость благочестивый.

Мнение Аспара без труда возобладало над остальными, св. Лев был признан императором Римского государства и венчан на царство. Впервые в истории Римской империи современникам открылось удивительное зрелище. Ранее, облекая избранника Бога в порфиру, солдаты имели обыкновение поднимать его на щит. Теперь же им предстояло увидеть совершенно новую церемонию, ставшую отныне визитной карточкой византийского монархизма, непременным атрибутом поставления лица на царство, без которого ни один выбор, ни одно избрание не имело легитимной силы.

Венчание произошло 7 февраля 457 г. на Военном поле, куда прибыл патриарх Константинополя Анатолий и где собрались все высшие чины, придворные схолы и солдаты гвардейских частей. Очевидно, людей пришло великое множество, поскольку император обращался к присутствующим через глашатая. Войска опустили знамена, а из толпы послышались возгласы: «Услыши, Господи, Тебя молим! Услыши, о Боже! Жизнь Льва, слыши, о Боже! Лев будет царствовать! О Боже милостивый, государство требует Льва царем! Льва ждут законы! Льва ожидает дворец! Те самые мольбы двора! Те самые желания войска! Те самые желания синклита! Те самые мольбы народа! Льва ожидает мир! Льва принимает войско! Пусть придет Лев, общая краса! Пусть царствует Лев, общее благо! Услыши, Боже, Тебя молим!»

Под эти крики св. Лев был выведен на трибуну, и кампидуктор (офицер, занимавшийся муштровкой солдат) Бусальг возложил на его голову свою золотую шейную цепь (старый германский обычай, восходящий еще к временам Юлиана Отступника), а второй кампидуктор, Олимпий, дал такую же цепь ему в руки. Тогда поднялись с земли все знамена и раздались крики: «Лев август, ты побеждаешь, ты благочестивый, ты севаст! Бог тебя сохранит! Почитая Христа, ты всегда побеждаешь! Да царствует Лев много лет! Христианскую державу да хранит Господь!» Тотчас солдаты окружили св. Льва «черепахой» (вид воинского построения), а император надел на голову диадему, облачился в царскую одежду и показался всему собранию. Ему дали в руки копье и щит, и все сановники по очереди приветствовали его земными поклонами. Отовсюду неслись крики: «Могущественный, победитель, август! В добрый час! Царствуй много лет! Да хранит Бог это царство! Христианское царство да сохранит Господь!»

Затем св. Лев обратился к присутствующим через глашатая с такими словами: «Император кесарь Лев, победитель, всего август. Всемогущий Бог и ваше суждение, храбрые боевые товарищи, избрали меня в добрый час императором Римского государства». Его перебили крики: «Лев август, да будет твоя победа! Избравший тебя сохранит! Своего избранника Бог охраняет! Благочестивое царство Бог сохранит!»

Затем император продолжал: «Вы будете иметь во мне владыку – начальника, сослуживца – воина в ваших трудах, которые я научился выносить, отправляя службу вместе с вами». Вновь раздались крики: «В добрый час! Войско хочет тебя царем, победитель!» Когда они чуть стихли, император сказал: «Я знаю, какие дары я должен войскам. За достижение моего святого и благополучного царства я вам дам по 5 номизм и по фунту серебра на человека». Все закричали: «Благочестивый, мощный, мудрейший! Благочестивый и щедрый! От тебя исходят почести, от тебя имущества! Да пребудет твое счастливое царство золотые века!» Император ответил: «Да будет с вами Бог»[981].

После этого патриарх поспешил в храм Св. Софии. А император в сопровождении патрициев, обоих префектов и магистра оффиций направился к походной церкви, вошел в комнату для переодеваний и оставил там свою диадему. Пройдя в походную церковь вместе с тремя священниками, св. Лев помолился и, выйдя из нее, возложил на свою голову царский венец, сел на белого коня и отправился в храм Св. Иоанна Крестителя, располагавшийся рядом. Войдя также в помещение для переодевания, он вновь снял венец и передал его депозиту. Подойдя к алтарю, он положил на него корону, помолился, а затем надел на голову и на коне последовал в храм Св. Софии.

По дороге его пышную процессию сопровождали сенаторы, военные чины, префекты. В храме, переодевшись и опять сняв корону, царь прошел в алтарь, где возложил ее на престол, помолился, выслушал Евангелие, сделал благотворительный взнос на Церковь, а затем в сопровождении сенаторов удалился во дворец. Перед выходом патриарх возложил царский венец на голову св. Льва, а сенаторы и префекты преподнесли ему дар в виде 3 тыс. литров золота, тотчас возвращенный государем назад. Затем император удалился в свой дворец к торжественному обеду в честь восшествия на царство[982].

Внешне совершенно обычный, св. Лев был настоящим даром Бога Римской империи, разрываемой монофизитским кризисом, теснимой варварами и почти полностью передавшей верховную власть в руки германцев. И в фигуре рядового офицера, но твердого православного царя она получила очередного спасителя государства и Церкви после св. Феодосия Старшего, св. Феодосия Младшего, св. Маркиана и св. Пульхерии.

По обыкновению, в Византии сложилась негласная традиция обрамлять образ внединастического императора легендами, свидетельствующими о его богоизбранности. Наверняка часть их представляет собой народные апокрифы, но тем не менее они очень точно отображают отношение римлян к императорской власти в целом и к царям, что называется «из простых», в частности. Не стал исключением и св. Лев.

О нем рассказывали, что, будучи еще частным человеком (видимо, совсем юным, поскольку затем будущий царь все время подвизался на военной службе и уже не мог быть частным лицом), он гулял в окрестностях Константинополя. На окраине города, около одного кипариса св. Лев заметил слепого странника, томимого жаждой. Желая напоить слепца, юноша искал воды, но напрасно. И вдруг он услышал голос с неба: «Император Лев! Войди в эту тенистую рощу и, почерпнув воды, напои слепца, а илом помажь ему глаза. Кто Я здесь живущая – скоро узнаешь. Устрой Мне здесь храм, в нем Я буду внимать молитвам верующих». Молодой человек исполнил все, что ему было велено, и слепец прозрел. В честь данного события он, сделавшись императором, построил в этом месте великолепный храм в честь Богородицы, известный в народе как «Живоносный Источник»[983].

Первым делом царь попытался урегулировать церковные дела. Он был горячим сторонником Халкидонского Собора и не собирался ставить его определения под сомнения. Но одно дело – религиозные убеждения императора, другое – тактические трудности, которые ему необходимо было преодолеть для закрепления в Римской империи единого православного исповедания. Последняя цель была тем более трудна по своему достижению, что повсеместно Халкидон отвергался и сторонниками Нестория, и последователями Диоскора и Евтихия. Они не бездействовали и в первую очередь силой смещали с престолов епископов, принявших IV Вселенский Собор, насадив на их кафедры своих единоверцев. Особенно драматические события разыгрались в Египте, где местное население не собиралось мириться с засильем «несторианцев», к которым они относили всех этнических греков и сторонников Халкидона.

Так, узнав о смерти св. Маркиана, александрийские монофизиты, воспользовавшиеся отсутствием в столице Египта губернатора Дионисия, решили возвести на патриарший престол Тимофея Элура (457—460 и 475—477). Примечательно, что прозвище «Элур» или «Кот» узурпатору патриаршего престола дали местные православные жители за ловкость в интригах, плетущихся им против патриарха св. Протерия. Прежде Тимофей ревностно предавался монашеской жизни, потом был причислен к пресвитерам Александрийской церкви, а теперь покусился на архиепископство при живом св. Протерии. Особенностью богословия нового «патриарха» являлось полное отрицание воззрений как Нестория, так и Евтихия, которых он искренне считал еретиками.

Когда Дионисий узнал о бунте, он тотчас поспешил в Александрию, однако не успел спасти св. Протерия. По подстрекательству Тимофея толпа монофизитов-александрийцев в Пасхальное Воскресенье, 31 марта 457 г., ворвалась в церковь Св. Квирина и убила своего архипастыря. Мертвое тело выставили напоказ в центре города, вздернув на веревке, а после протащили по улицам и предали огню[984]. Получив известие о происшедшем, император направил в Александрию сановника Стилу, который усмирил восставших, наказав, правда, всего двух человек (им обрезали языки).

Заслуживает внимания, насколько бережно св. Лев относился к церковным канонам, и как он желал максимально мирным путем разрешить любые спорные ситуации, не снимая вместе с тем с себя ответственности за состояние дел в Церкви. Почти одновременно он получил послание православных клириков Александрийской церкви, возмущенных убийством своего предстоятеля, и самого Тимофея, требовавшего отменить постановления Халкидонского Собора[985].

Заметим, что сторонники Тимофея не только отвергли последний Вселенский Собор, но и не признали II Вселенского Собора 381 г. – видимо, не без тайного умысла вернуть былую честь второй церковной кафедры столице Египта[986].

Им оппонировали сторонники Халкидона. «Одаренный от Бога высшей милостью, ты по справедливости не перестаешь помышлять об общей пользе, после Бога всяческих досточтимый император, – писали ему православные александрийцы. – Недавно избранный Богом и украшенный порфирою, ты, которого избрал сам Творец всего, прекрасно рассудил показать твое великое назначение, воздавая благими начатками Подателю благ, когда немедленно, в самом начале, своим благочестивым голосом, выходящим из письма к святейшим епископам-митрополитам, укрепил неразрушимую скалу Кафолической Церкви и утвердил постановления в пользу православной веры всех прежних благочестивейших государей»[987].

Затем они поведали, при каких обстоятельствах пал св. Протерий, и отвергли епископство Тимофея Элура как неканонически возведенного на кафедру. «Пусть постановит ваше величество, – заканчивали они письмо, – чтобы так разоривший церковные постановления удалится от святой церкви Александрийской, в которой предстоятельствовал тираническим образом, предпринял и совершал незаконные распоряжения, и чтобы он подвергся наказанию за столько преступлений. Потом пусть повелит, чтобы, как заповедуют святые правила отцов и предает древний обычай, весь Собор Египетского округа, православный и имеющий общений с епископами всей Вселенной, избрал какого-нибудь мужа святой жизни, достойного священства и имеющего общение с Вселенским Собором, равно как и с вашим благочестием».

Попутно эти же епископы попытались найти защиту и у Анатолия Константинопольского, причем в их послании столичному патриарху слышны совсем иные нотки, чем у монофизитов, принципиально не приемлющих 28‑й канон Халкидона. «Как ты держишь кормило первосвященства, – писали они ему, – и преемства отцов, так и подражаешь их ревности о неповрежденности веры». Фактически это было признание высших прерогатив Константинополя. Правда, далее панегирик несколько уходит в сторону, и египетские отцы говорят о Константинопольском архиерее, как об одном из святейших архиепископов, занимающих равночестный престол[988]. Но все-таки это был большой прогресс по сравнению с дохалкидонскими временами. По существу, впервые Александрийская церковь обращалась к Константинопольскому патриарху с просьбой о защите Православия и принятии мер к самозванцам.

Встревоженный происшедшим, император направил письмо архиепископу Анатолию Константинопольскому, в котором поручал тому организовать очередной Вселенский Собор. На нем он предлагал официально реципировать Халкидонский орос и, кроме того, исследовать дело Тимофея Элура[989]. Правда, в качестве возможной альтернативы Собору царь решил письменно опросить архипастырей об их отношении к данным вопросам – замечательное свидетельство предусмотрительности и мудрости императора. Он справедливо рассудил, что если все выскажутся единообразно, надобность во Вселенском собрании отпадет. Послания св. Льва ушли почти ко всем митрополитам и епископам главных церковных округов Римской империи, включая папу св. Льва Великого.

Последний, разумеется, категорически выступил против нового Собора. Объективно он был совершенно прав. Достаточно вспомнить, с какой неохотой и опасениями епископы – участники IV Вселенского Собора признавали необходимость дать Церкви истинное исповедание веры, желая ограничиться анафематствованием Нестория и Евтихия и указать только то, как верить нельзя. Невозможно было также не заметить, что почти третья часть участников «благоразумно» уклонилась от подписания ороса, когда на Собор прибыл император св. Маркиан. И казалось совершенно невероятным, что в новых условиях, когда Халкидон вызвал столь широкие волнения, удастся обеспечить единомыслие. Впрочем, по мнению папы св. Льва Великого, как он изложил его в ответе царю, никаких проблемных догматических вопросов после Халкидона уже не оставалось. Кроме, конечно, 28‑го канона, которому апостолик уделил особое внимание.

Понтифик обеспокоился также тем, что возвращение к богословским дискуссиям прямо или косвенно поставит под сомнение авторитет Римского епископа: «Они (сторонники Тимофея. – А. В.) дерзают искать себе права на похищенное достоинство и вызывать на Соборы неповрежденную веру Апостольского учения», – замечал он царю[990]. Поэтому, зачем новый Вселенский Собор? Достаточно принять адекватные меры к еретикам и бунтовщикам, что, собственно, и делает император.

Далее следует тонкий пассаж, из которого мы неожиданно узнаем, что сомнения в истинности Халкидонского исповедания – суть прямое следствие 28‑го канона. Настраивая императора против Константинопольского архиерея, св. Лев Великий недвусмысленно обвиняет архиепископа Анатолия в плохом исполнении собственных обязанностей.

Он пренебрежительно называет того недеятельным в ниспровержении возникших ересей, вновь исподволь подталкивая царя отказаться от опасных нововведений. Получается так, что при старой, Никейской, иерархии церковных кафедр никаких бед никогда бы не случилось. Как ни в чем не бывало он просит императора восстановить честь Александрийской кафедры, ссылаясь на ее прежние заслуги перед Церковью. Как будто все дело заключается лишь в фигуре Диоскора, из-за которого страдает великая апостольская кафедра Египта[991]. В целом в период с 457 по 460 г. папа написал императору 10 посланий, в которых настойчиво отстаивал свою позицию.

Но эти нападки не возымели успеха. Император прекрасно понимал, к чему клонит папа, и не собирался менять устойчивую тенденцию «симфонических» отношений своих великих предшественников с Константинопольской кафедрой. Он просто проигнорировал слова апостолика, не удостоив их ответа. Что же касается основного вопроса, то после того, как все опрошенные епископы вновь подтвердили, что для них Халкидон – «безопасный и прочный якорь, который стал неприступным щитом и непреодолимым оружием против всякой еретической тирании», он отказался от мысли созвать новый Вселенский Собор[992].

Получив общее мнение о неканоничности избрания Тимофея, император св. Лев Великий велел отправить того в ссылку вначале в Гангр, а затем, по просьбе местного епископа, еще дальше – в Херсон, что располагался в Таврии. По его поручению на место Элура был рукоположен Тимофей Салофакиол (460—475) (что переводится «Белый»), всеми любимый православный муж[993].

Мягкий и добрый, он добился отмены административного указа о разрушении монофизитских монастырей близ Александрии. Об этом патриархе рассказывали множество историй, сделавших ему «имя». Так, однажды к нему привели женщину, которая шла крестить своего ребенка к монофизитам. Но Салофакиол не только не отругал ее, но, напротив, приказал выдать женщине холст для новорожденного. Своим же клирикам он заметил: «Монофизиты такие же христиане, как и мы; всякий человек вправе веровать и славить Господа, как он хочет». Все население Александрии любило «царского» патриарха и часто встречало его на улице словами: «Хотя мы с тобой и не имеем общения, но мы тебя любим»[994].

Однако иногда проскальзывали и сомнительные инициативы. Но однажды, явившись в Константинополь, он в присутствии царя вступил в спор с новым Константинопольским патриархом Геннадием (458—471), доказывая тому, что не принимает его второго места в Кафолической Церкви, и требовал от императора восстановить старинную иерархию. Его уклончиво поддержал и Римский епископ, подтвердивший св. Льву Великому, что привилегии каждой епархии должны быть восстановлены в первоначальном положении. Однако царь не принял таких советов[995]. Впрочем, данный факт признается далеко не всеми исследователями.

Время было очень непростое. Бурлила Церковь, за внешним спокойствием на политическом олимпе скрывалась борьба за первенство в Империи между императором и Аспаром. Казалось, сама природа пробудила мощные, разрушительные силы и заставляла сердца сжиматься в тревоге. На второй год царствования императора, в 458 г., страшнейшее землетрясение потрясло Антиохию, в Константинополе случился пожар, пожравший значительную часть города, во Фракии и на побережье Малой Азии прошли землетрясения, так что часть острова Книда ушла под воду, а поселки оказались смыты селевыми потоками[996].

Внешние опасности также не оставляли собой Римскую империю. В 463 г. к св. Льву прибыло посольство от новых варваров – сарагуров, урогов, оногуров, которые, теснимые савирами и аварами, просили помощи у римлян. Они были благосклонно приняты царем, но после, следуя своим традициям, вскоре забыли о договоре и доставляли массу хлопот набегами и грабежами.

В 464 г. перед императором встали новые проблемы: прибыли послы из Рима и умоляли защитить их от вандалов, разорявших Италию. Для переговоров с варварами в Италию был отправлен Татиан, незадолго перед этим получивший высокое звание патриция, но его посольство не имело успеха. Гейнзерих отказался даже принять римского посла. А спустя некоторое время с посольством прибыли посланники Персидского царя, который потребовал от Константинополя выставить гарнизоны в окраинных крепостях или уплатить деньги за их охрану, а также помощи в борьбе с гуннами-кидаритами. Царь вполне обоснованно решил потянуть время, выдвинув встречные условия взаимодействия обоих государств на границах. Для их обсуждения св. Лев направил в Персию сановника Констанция, для солидности возведенного в звание эпарха и получившего титул патриция[997].

Его посольство сопровождалось многими приключениями, в том числе римляне стали свидетелями одной жестокой «шутки», авторство которой принадлежало Персидскому царю Перозу I (459—484). Устав от войны с гуннами, он предложил их молодому и еще неженатому предводителю Кунху в жены свою дочь в знак мира и добрососедства. Конечно, гунн согласился – но откуда было ему знать, что коварный перс выдал за него не дочь, а служанку, которую соответственно обстоятельствам переодели в царские наряды? Все было бы ничего, но вскоре новобрачная раскрыла своему мужу хитрость Персидского царя, и гунн в ответ заманил к себе 300 знатных персов и всех изуродовал. Как и можно было предположить, война между персами и гуннами вспыхнула с новой силой. Когда Констанций прибыл к Перозу, тот не смог дать ему никакого удовлетворительного ответа на римские предложения в связи с резким изменением ситуации и вернул его обратно в Константинополь[998].

Растущую мощь воинской силы Римской империи и уверенность ее повелителя вскоре почувствовали на себе и гунны. Сыновья Аттилы Денгизих и Ирнах предложили императору заключить мир на прежних условиях: фиксированные границы и доступ гуннов к внутренней торговле, но св. Лев отказал им в этом, нимало не опасаясь варваров. Разгневанный Денгизих предложил брату тотчас идти войной на римлян, но тот отказался, опасаясь внутренних неурядиц и мощи Константинополя.

События в те годы менялись, как в калейдоскопе. Не найдя победы в боях с гуннами-кидаритами, персы вновь отправились в столицу Восточной империи, чтобы выпросить деньги и солдат для войны, но получили отказ императора, который вполне резонно ответил, что всякий должен, защищая свою страну, заботиться и о содержании собственного войска[999].

В это же время воинственный Денгизих, не послушав брата, решился все-таки объявить св. Льву войну, если римляне не будут выплачивать ему дани и не предоставят земли для расселения. Но когда его посланники прибыли во дворец, сановники царя передали им, что император охотно поможет гуннам в случае признания ими его власти, однако в противном случае им нечего ждать подарков от Константинополя.

В 467 г. началась война, удачная для Римской империи. Византийские (употребим уже в тексте этот термин) полководцы Анагаст, Василиск и Острий заперли объединенные войска готов и гуннов в лощине. Поскольку численность врагов была довольно велика, а их бесстрашие – общеизвестно, полководцы решили действовать хитростью. Они затеяли сепаратные переговоры с готами, посеяв в их сердцах недоверие к союзникам. В результате готы напали на гуннов и многих перебили, чем и воспользовалось римское войско, одержав решительную победу[1000].

Глава 2. Война с вандалами

В этом же году вновь осложнились отношения с вандалами, не желавшими оставлять свои разорительные набеги на Италию. Предложения св. Льва они отклонили, ссылаясь на нарушения условий мирного договора со стороны Римской империи. И хотя на Востоке вновь замаячила персидская угроза – те, наконец, победили гуннов, – император все свое внимание обратил на Запад, поскольку вандалы почти полностью оккупировали многие римские территории. Так, в частности, Сицилия уже почти полностью была захвачена ими, на очереди была Сардиния.

Их король Гейнзерих (428—477) являл собой тип деятельного и энергичного человека. Он никогда не становился федератом Римской империи, как Аттила и готские вожди, и чувствовал себя совершенно свободным от любых обязательств по отношению к Риму и Константинополю. Вандалы и присоединившиеся к ним аланы были разделены на 80 отрядов по 1 тысяче человек каждый и распределены по захваченным провинциям. Поскольку с давних пор в Африке находились крупные императорские владения с отработанной системой податей и налогов, Гейнзерих проявил благоразумие и не стал ее ломать. Он также сохранил старую администрацию, язык и делопроизводство, и большие доходы, ранее отправляемые в Рим, теперь перешли в собственность Гейнзериха.

Вандалы забрали себе третью часть всех захваченных земель, беспощадно сгоняя с них прежних собственников и земледельцев и обирая до нитки принадлежащие им города. Часть населения Африки успела убежать в Сицилию и Италию, а остальные влачили крайне жалкое существование. За время своего господства в Африке вандалы сильно преуспели в военном деле и стали отличными мореплавателями. А слабость царской власти на Западе и необходимость для Константинополя отражать военные угрозы на Востоке сделали их хозяевами положения в Италии, прибрежные территории которой очень страдали от пиратства варваров.

Однако разбой был не единственной причиной резко осложнившихся отношений Византии с вандалами. Поскольку варвары являлись арианами, они особенно не церемонились с православным клиром и мирянами. Положение их стало очень тяжелым и опасным – вандалы системно искореняли Православие на захваченных территориях и выселяли епископов из своих провинций[1001].

Храмы сжигались, множество православных епископов и пресвитеров погибли под пытками – варвары пытались заставить их выдать церковные сокровища, причиняя страшные муки. Главным помощником Гейнзериха в этом грязном деле был некий Зевгитан, который не только убивал священников, но и не стеснялся сдирать материю с алтарей, чтобы сшить рубашки для своих солдат[1002].

Ощущая себя в равной степени хранителями государства и Церкви, императоры не собирались мириться с засильем арианской ереси на еще недавно православных территориях. Первыми западные римляне решили положить предел вандальскому владычеству. В 460 г. Майориан (457—461), император Западной империи, деятельный и энергичный человек, заключил союз с готами, проживавшими в Галатии, против Гейнзериха. Вместе с ними против вандалов поднялись окрестные народы; вместе союзники подготовили около 300 судов, чтобы переправиться в Ливию. Встревоженный Гейнзерих пытался через свое посольство заключить мирный договор, но не преуспел в этом начинании. Тогда он опустошил территории, где надлежало высадиться римлянам и готам, и отравил все источники воды. После этого договор был заключен, но сам же король вандалов и нарушил его, отправив многочисленное войско в Сицилию и Италию.

Последовал целый ряд посольств, в том числе и от императора св. Льва I Великого, с требованием не нарушать мира и возвратить плененных представителей царского рода, включая дочь св. Феодосия Младшего Евдоксию. Гейнзерих отпустил их, но перед этим принудительно обручил своего сына Онориха с Евдокией, старшей дочерью Валентиниана III[1003]. А другая дочь западного императора – Плацидия вышла замуж в Константинополе за сенатора Олибрия, с которым была обручена еще при жизни отца.

К сожалению, воинственно настроенный Майориан был убит варварами 7 августа 461 г., и по воле гота Рехимера на царский престол 17 ноября 461 г. был посажен сенатор Ливий Север (461—465) – об этом уже писалось выше. Майориан был последним стержнем, скрепляющим собой расшатанные римские устои. Теперь же Западная империя буквально трещала по швам, теряя одни земли за другими. Далмация отсоединилась от Империи и находилась под властью магистра армии Марцеллина, друга Майориана, в Галлии хозяйничал некто Эгидием. Пользуясь слабостью имперской власти, Гейнзерих потребовал выдачи ему всех владений Валентиниана III на Востоке, поскольку дочь покойного императора теперь являлась его невесткой. Грабежи побережья Италии он оправдывал невниманием царственных родственников в Константинополе к своему сыну. Кроме того, он сумел перекупить Олибрия и имел в его лице своего кандидата на Римский престол.

Так продолжалось до 464 г., когда скончался император Север, и находящийся на грани отчаяния Римский сенат попросил у св. Льва Великого немедленной помощи против Марцеллина и вандалов. Первый вопрос не потребовал больших усилий – бывший римский командующий оказался покладистым человеком и не отказался признать захваченную им Далмацию имперской территорией. Но с вандалами дела обстояли гораздо хуже – посла св. Льва, Филарха, даже не допустили до Гейнзериха: вандалы действовали все увереннее и наглее.

Рехимер, хотя и являлся фактическим правителем Италии, уже не решался вступать с ними в единоборство. Он тайно инициировал посольство римского сената в Константинополь с просьбой дать Италии нового царя. Надо сказать, и Восток совсем не собирался замыкаться в границах своих провинций. Как только Константинополь почувствовал силу, св. Лев Великий удовлетворил просьбу итальянцев и назначил им в 467 г. императором Анфимия (467—472), мужа дочери св. Маркиана. 12 апреля 467 г. новый царь торжественно вступил в Рим, где был радостно встречен местным населением. Правда, Гейнзерих не признал Анфимия в данном качестве и сетовал на нарушение святым императором каких-то неведомых соглашений, но это, скорее, свидетельствовало о слабости варвара, чем о силе[1004].

Анфимий, отличавшийся громадным богатством и твердостью характера истинного воина, сумел быстро поднять авторитет царской власти в Италии. Он сошелся с галльской знатью, тоскующей по старым римским временам, и сумел добиться симпатий со стороны германских вождей Испании и Галлии. Он же выступил инициатором грандиозной военной экспедиции против вандалов, аналога которой в истории Рима, по-видимому, еще не было. Объединение усилий двух частей единой Империи, как в прежние времена, позволило римлянам создать серьезную угрозу владычеству варваров.

За счет личных средств Анфимия и невероятных усилий государственной казны был снаряжен огромный флот в размере 1113 судов и собрана многочисленная армия. Достаточно сказать, что общая сумма расходов на эту экспедицию исчислялась в размере 65 тысяч фунтов золота и 700 тысяч фунтов серебра. Главнокомандующим объединенными армиями был назначен Василиск, брат царицы Верины, имевший огромный боевой опыт военных действий в битвах с готами и гуннами, командующий имперскими войсками во Фракии. План кампании предполагал, что флот Василиска отрежет все морские коммуникации Гейнзериха и обеспечит римское господство на побережье. В это время сухопутная армия во главе с Ираклием, уроженцем Эдессы, высадится в Триполисе и создаст условия для наступления основной массы войск под командованием Василиска. Одновременно с этим Марцеллин обязался овладеть Сардинией, после чего его войска должны были отправиться на Юг, чтобы окончательно сломить сопротивление вандалов.

Что и говорить – с военной точки зрения замысел был великолепен. К несчастью, действительность оказалась гораздо прозаичнее этих грандиозных планов. Как утверждают многие летописи, и у нас нет оснований для опровержения этого мнения, Аспар совсем не желал этой войны по многим причинам. Он понимал, что победа в ней поднимет престиж императора св. Льва, которого он до сих пор считал своим ставленником, то есть не самостоятельной фигурой; и, конечно, варвар не собирался усиливать его политический статус.

Кроме того, как и Гейнзерих, Аспар был арианином и в глубине души сочувствовал вандалам. Не имея шансов предотвратить экспедицию – его жаркие дебаты с царем, в ходе которых он пытался отговорить государя от этой войны, – не дали положительного результата. Поэтому гот задумал свой план, в конечном итоге увенчавшийся успехом. Пока Ираклий громил варваров на пути своего следования, Аспар подкупил Василиска, пообещав тому императорскую диадему, и полководец, прельщенный такой перспективой, предал царя и всех римлян[1005].

Вместо того чтобы с налету взять Карфаген и другие, практически незащищенные города (вандалы срыли все крепостные укрепления, опасаясь восстания местных жителей), Василиск дал Гейнзериху 5 дней перемирия якобы для подготовки проекта мирного договора. Уже этот шаг являлся прямым отступлением от заранее разработанного плана: разве император начинал эту войну только для того, чтобы вынудить у вандала мирный договор, который мог быть нарушен варваром в любой момент? Но в тот момент времени никто из римлян еще не почувствовал грозившей им опасности.

Конечно, хитрый вандал использовал эти дни для других целей. Получив в руки тактическую инициативу, так благосклонно и подло подаренную ему Василиском, он блестяще использовал все выпавшие на его долю шансы для спасения. Поняв, что в сухопутном бою римлян не одолеть, Гейнзерих наполнил несколько кораблей горючими веществами и, когда подул благоприятный ветер, неожиданно для противника пустил их на вражеский флот.

В стане римлян началась страшная паника, моряки пытались отвести суда на глубину, но их скопилось множество, и они мешали друг другу. А тем временем вандалы напали на остальные суда и отряды римских войск. Солдаты десанта храбро отбивались в своем лагере, но и там Гейнзерих умудрился произвести пожар, смешавший римские ряды. Ситуация усугубилась тем, что в самом начале сражения Василиск предательски покинул войска и уплыл в Сицилию на быстроходном судне. В результате войска остались без единого руководства, что еще более усилило панику.

Но в римлянах еще обитал воинский дух и высокое чувство чести и достоинства. Их военачальники, храбрецы из храбрецов, отбивались и гибли от огня или меча, но не сдавались врагу. Сохранился рассказ об одном из них – ипостратигоне Иоанне, которому давал гарантии жизни сын Гейнзериха Генцон. Однако Иоанн сражался до конца, а затем бросился в море, крикнув в лицо врагу: «Никогда Иоанн не будет в руках псов!»[1006] К несчастью, погибли и остальные талантливые командиры.

Тем временем, узнав о катастрофе армии св. Льва, Рехимер на Сардинике предательски умертвил Марцеллина, посчитав, что в новых условиях ему выгоднее добрые отношения с вандалами, чем с римлянами[1007]. В общем, римляне потерпели сокрушительное поражение, подорвавшее и международный престиж государства и истощившее казну. Практически после гибели стольких солдат и командиров наступательные действия на Западе уже оказались невозможными.

Измена Василиска ни у кого не вызывала сомнений. Достаточно сказать, что после возвращения в Константинополь Василиск был вынужден искать спасения в храме, прячась в алтаре, и только заступничество царицы Верины избавило его от неминуемой смерти. Прощенный царем, он удалился в город Гераклею на Пропонтиде, где проживал частным человеком, лишенным всех должностей и общественных обязанностей[1008].

В довершение всех бед Италия лишилась своей последней надежды: 11 июля 472 г. Анфимий был убит варварами при очередном взятии ими Рима. Его преемником стал Олибрий (472), посланный императором св. Львом для урегулирования отношений с Рехимером, но сыгравший собственную партию. Он вступил в тайные переговоры с германцем и без разрешения св. Льва занял трон Италии 11 июля 472 г.

Но спустя три месяца, 23 октября 472 г., Олибрий скончался от чумы. Новым царем Запада стал новый ставленник го́тов Гликерий, правивший с 5 марта 473 г. по 24 июля 474 г.[1009] Это была уже совершенная марионетка, не имеющая ни своего голоса, ни своей воли. Конечно, ни о какой единой политике с Востоком при его правлении не могло уже идти и речи. Империя рассыпа́лась, и если Восток еще держался силой императорской власти, то Запад, уже давно лишенный настоящих избранников Бога на троне, становился откровенной кормушкой для варваров. Оставался нерешенным только один вопрос – кто из них рискнет принять в свои руки политическое управление Италией и остальными западными провинциями? И ответ, малоудовлетворительный для Римского государства, вскоре будет дан – правителем Италии станет остгот Теодорих Великий, создавший на ее землях собственное государство.

К чести св. Льва I, он еще раз попытался спасти положение на Западе, хотя его собственные дела шли очень тяжело. Не признав Гликерия, он назначил Западным царем Юлия Непота (474—475), состоявшего в родне с царицей Вериной, и тот захватил прежнего самодержца, объявил низложенным и отослал в Далмацию. 24 июня 474 г. Непот взошел на трон и, признанный сенатом, отправился в Равенну. К несчастью, эти отдельные шаги уже ничего не решали – Запад был слишком слаб, чтобы такие одиночные акции могли спасти его от варваров. Через год Непот был смещен собственным патрицием Орестом, провозгласившим своего малолетнего сына Ромула Августа (475—476) императором. Но вскоре, как указывалось выше, и он был смещен с престола.

Несколько слов следует сказать и о последних отпрысках великой семьи св. Феодосия. Евдокия, родив от нелюбимого мужа сына Гильдериха, не в силах преодолеть своего отвращения к варвару и арианину, убежала в Иерусалим, где припала к гробу своей бабушки св. Евдокии и обливала его слезами. Она прожила в городе Спасителя всего несколько дней и скончалась от пережитого, завещав свое имущество церкви Святого Воскресения. Детей скончавшейся царевны ее придворный сановник Курк передал патриарху Иерусалима на попечение[1010].

Глава 3. Восстановление самодержавия, самовластное правление

Поражение от вандалов сорвало маску внешней благопристойности с отношений между царем и готами. Еще в ходе приготовления к неудачной экспедиции Аспар предпринимал шаги, чтобы отговорить царя от нее, опираясь в своей позиции на мнение соплеменников. Конечно, как ариане, он и его родичи не желали гибели вандалов. Им казалось более приемлемым заключить мир с вандалами, чем воевать с ними. Но когда речь зашла о дилемме – стереть тех с лица земли или, напротив, залить Африку кровью римских солдат, но сохранить жизнь единоверцам, они без раздумья выбрали второе. Сознание готов, даже тех, кто уже давно служил Римскому государству, осталось в границах племенной эклектики – имперское сознание было для них еще недостижимо.

Однако при всех неординарных способностях Аспара уже вскоре после воцарения св. Льва стало ясно, что гот обманулся, полагая увидеть в лице императора послушное орудие собственной воли. Впоследствии различия между ними стали проявляться еще более рельефно. Новый царь был полной противоположностью варвару. Тот являлся другом солдат и готом-арианином; император – православным фракийцем, римлянином по гражданству и другом Церкви. Естественно, рано или поздно должен был возникнуть конфликт интересов.

В 466 г. начали наглядно проявляться разногласия между царем и его прежним покровителем Аспаром. Когда в столицу прибыли послы от воевавших друг с другом скиров и готов с одновременным предложением заключить мир, Аспар предложил уклониться от помощи и той и другой стороне. Но св. Лев, еще и ранее втайне задумавший план освобождения Империи от готского влияния, заключил договор со скирами, приказав военачальнику Иллирии прийти с войсками им на помощь[1011].

Будучи всем обязанным Аспару, царь желал оставаться и в дальнейшем благодарным другом готского вождя. Тем не менее, как человек твердый и решительный, св. Лев не собирался ронять престиж царской власти, так высоко поднятый во времена св. Феодосия Младшего и св. Маркиана, и действовать во вред Римской державы. Несложно понять, что ситуация была критическая – почти все важнейшие должности в римской армии занимали германцы, в массе своей легионеры являлись арианами и управлялись готами, а не царем. Поэтому первой задачей императора стал поиск противовеса готскому засилью, который император, к удивлению, нашел в своевольных и свободолюбивых исаврах, некогда предложивших свои услуги трону. Следует сказать, что, хотя исавры и стояли на более низкой по сравнению с готами ступени развития, они не считались, в отличие от германцев, варварами, поскольку являлись уже несколько столетий подданными Римского государства. Да, коренные римляне их не любили, но из двух зол, как известно, выбирают всегда меньшее[1012].

К началу правления св. Льва исавры пополняли собой, как правило, гарнизонные отряды Константинополя, поэтому царю не составило большого труда создать из них особый отряд экскувитов – личной гвардии. Чтобы еще более приблизить к себе исавров, император решился на неочевидный поступок. Один из вождей исавров, некто Тарасикодисса, стал по воле императора мужем его дочери св. Ариадны. Зять принял имя Зенона, своего славного соплеменника, некогда спасшего Римскую империю от гуннов, и был почтен в 469 г. консульским званием[1013]. Карьера исавра развивалась стремительно: вскоре Зенон стал начальником всех войск Востока и первым помощником императора. Но первый год консульства Зенона прошел очень тревожно: на окраинах государства разбойничали его же соплеменники, вождь которых некто Индак занял даже крепость Папирию. Неподалеку грабило окрестности Трапезунда племя цаннов, а в Паннонии поднялись остготы во главе со своим королем Теодемиром (469—474) [1014].

Но, по-видимому, царь все же не очень доверял своему зятю и знал о его легком отношении к ранее принятым на себя обязательствам. Как рассказывают летописцы (и если этот рассказ верен, то наверняка и император знал об этой истории), прибыв в Антиохию в сопровождении священника храма Святой мученицы Вассы Петра Белильщика, Зенон за деньги поддержал последователей ересиарха Аполлинария. Он устроил настоящие гонения на местного православного епископа Мартирия и предал проклятию тех, кто не верил, что на Кресте был распят Бог (а не Богочеловек, как учит ортодоксальная вера). В это же время Белильщик добавил в «Трисвятое» приставку «Распныйся за ны…», ставшую с тех пор визитной карточкой монофизитов[1015].

В том же 469 г. произошла история, резко ускорившая по времени развязку конфликта. Шли выборы префекта Константинополя, и Аспар, имевший широкие связи при дворе, потребовал назначить на данное место своего ставленника, но царь настоял на собственной кандидатуре. Прилюдно Аспар схватил царя за одежду и крикнул: «Носящему багряницу не прилично лгать!» На что св. Лев не менее обоснованно сказал: «Не прилично царю слушаться кого-то противно общественной пользы!» Выражаясь научным языком, столкнулись два мировоззрения: имперско-царственное, с его глубоким и чутким пониманием общественной иерархии и идеи общего блага; и германское, в основе которого лежало сознание личного права и индивидуальной выгоды.

Потерпев первое публичное поражение, разъяренный гот ультимативно настоял на назначении цезарем одного из трех своих сыновей, и царь, не имея в тот момент сил противопоставить что-либо варвару, уступил ему – сын Аспара Патрикий стал консулом на следующий год. Но тут взволновался весь Константинополь, поскольку горожане, во главе которых стоял архимандрит монастыря «неусыпных» Маркелл, посчитали, будто царь предает православную веру. Лишь с большим трудом св. Льву удалось успокоить их тем, что якобы, став консулом, Патрикий обещал принять Православие. Но Аспар не удовольствовался этой уступкой. Он решил открыто поставить на место царя и, в пику замужеству его старшей дочери св. Ариадны на Зеноне, потребовал выдать замуж младшую дочь Леонтию, которой едва исполнилось 12 лет, за Патрикия[1016].

Делать нечего – св. Лев исполнил и это требование гота. Но все же царь убедился в том, сколь малой популярностью пользуются готы среди населения Константинополя, что придало ему уверенности в собственных силах. Как говорят, искренне надеясь привести Патрикия к Православию, царь отправил сына Аспара в Антиохию, чтобы тот смог проникнуться истинной верой[1017]. Но из этой благой затеи ничего не получилось.

В том же роковом 469 г. один из сыновей Аттилы попытался сделать набег, но был разбит Аспаром, в очередной раз продемонстрировавшим свои таланты военачальника. Видимо, посчитав, что св. Лев уже не нужен ему, гот через своего сына Ардабудария попытался тайно навести дружеские отношения с исаврами, надеясь устранить последнюю опору императора. Но царь вовремя узнал об этой затее и тут же издал указ о запрете принимать на воинскую службу исавров и готов. А во Фракии недавний герой войны с гуннами, магистр армии Анагаст, неожиданно поднял бунт против императора и убил гота Уллиба. Вовремя подоспевшие посланники царя успокоили его, и тогда он выдал им письмо Ардабудария, сына Аспара, призывавшего полководца к открытому неповиновению императору[1018].

Для всех становилось очевидным, что конфликт порожден вовсе не личным противостоянием св. Льва и Аспара. По большому счету речь шла о будущем Римской империи: какой она будет впоследствии (римской или германской), и будет ли она существовать вообще. Пример Западной империи уменьшал оптимизм тех, кто, опасаясь гражданской войны, соглашался сохранить готскую гегемонию в армии и сенате. Было ясно также, что развязка конфликта не обойдется без крови. Но начинать первым ни одна из сторон не решалась – у готов Аспара не было никаких шансов поставить своего, германского, императора из ариан; у св. Льва не было реальной силы, чтобы сокрушить вооруженное сопротивление со стороны друзей Аспара, если дело дойдет до открытого столкновения.

Так в темных, скрытых интригах и предательствах прошел 470‑й год. Четырнадцать лет св. Лев терпел рядом с собой назойливого советника и тайного конкурента. «И благочестивый царь Лев, будучи кроток и богобоязлив, терпел Аспара до времени, частью по незлобию, частью потому, что все войско стояло на стороне дома Аспара». Но в 471 г. их отношения зашли уже слишком далеко: стало понятно, что только один из них может управлять Римской империей. Царь помогал Церкви в борьбе с монофизитами, а арианин Аспар строил собственные планы, чрезвычайно тяжкие, по словам современника, для православных. Над Аспаром по-прежнему висело никем официально не доказанное, но никем публично и не опровергнутое обвинение в поражении имперских войск от вандалов. Более того, разочаровавшись в Зеноне, Аспар устроил заговор против него, который только по счастливой случайности не закончился смертью зятя царя. Зенон бежал в Сердику и тем спасся, а поведение гота окончательно убедило императора в необходимости кардинально решать германский вопрос[1019].

В сфере этого противостояния Православия и арианства, римской идеи и готского индивидуализма оказалась, конечно, и Церковь. Многие прославленные сподвижники молились о победе императора и даже становились свидетелями чудесных пророчеств и знамений, символизирующих победу православного царя. Так, преподобный Маркелл (память 29 декабря) рассказывал, что незадолго до умерщвления Аспара видел пророческий сон, в котором лев победил аспида громадной величины[1020].

Вскоре наступила развязка. Однажды, воспользовавшись беспечностью врага, император пригласил того с сыновьями к себе во дворец, где телохранители царя убили Аспара и его двух сыновей – Ардабудария и Патрикия. Третий сын гота – Арменрих, приятель Зенона, был спасен им и скрылся в Исаврии, где и проживал долгое время. Там он даже породнился с Зеноном – говорят, женившись на дочери побочного сына исавра. Лишь после смерти святого императора он вернулся в Константинополь, но более не решался претендовать на государственные должности[1021].

Немедленно нашелся мститель за Аспара, его телохранитель Острис. Вместе с готом Теодорихом он ворвался в Константинополь, но в бою с исаврами мятежники не имели успеха. По словам летописца, только помощь Зенона и Василиска, подоспевших на место боя, спасла государство. Тогда Острис, который за свою храбрость и верность снискал сочувствие даже среди православного населения столицы, перебрался во Фракию, где устроил настоящую войну[1022]. Его правой рукой и первой опорой стали остготы.

Удивительный V в. был временем раскрытия больших талантов и грандиозных изменений на политической карте мира. Среди прочих великих фигур выделяется имя Теодориха Великого (470—526), сын Теодемира, царя остготов, чье правление составило целую политическую революцию. Как указывалось в предыдущих главах, состоя под властью гуннов, остготы вместе с ними медленно двигались на Запад. Они сохранили свои родовые отношения, насколько это позволялось им Аттилой, и своих царей из рода Амалов. После поражения Гуннского вождя часть остготов осела в Паннонии, и св. Маркиан признал их права на землю при условии, если они примут статус федератов, что и произошло.

Около 440 г. умер их царь, и власть над остготами разделили между собой три брата: Валамир, Теодемир и Видимир. Другая часть орды кочевала на другом берегу Дуная и управлялась другим вождем из рода Амалов, Триарием, сын которого, по смерти отца, Теодорих (473—481) по прозвищу Страбон («косой») принял главенство над этими остготами. Он был в родстве с Аспаром и имел большие планы в отношении своей участи. Теодорих Косой и стал союзником Остриса в борьбе с императором.

Откровенно говоря, эти соседи вели очень беспокойный образ жизни, то воюя с врагами Византии (гуннами), то восставая против Константинополя, когда считали, что их содержание мало. После одной из стычек с римлянами был заключен новый договор между св. Львом I Великим и остготами. Варварам выделили 300 фунтов золота ежегодно на содержание, а в качестве гарантии соблюдения условий соглашения взяли в Константинополь заложников. Одним из них и стал Теодорих Великий, которому тогда едва исполнилось 7 лет.

Десять лет провел Теодорих Великий в столице, окруженный детьми соплеменников. Хотя он и не получил высокого образования (впоследствии остгот подписывался через золотую дощечку с прорезью), но приобрел бесценный опыт, наблюдая государственную жизнь Римской империи. Когда ему исполнилось 18 лет, император отправил его к отцу, наградив титулом «друга и сына» и передав ценные подарки. Возвратившись к родным, Теодорих Великий тут же собрал многочисленную дружину (около 6 тысяч воинов) и устроил несколько удачных походов. Напав на соседа – царя сарматов Бабая, он захватил город Сингидон (ныне – Белград), но не передал его императору, а оставил за собой. В это время ему подоспело предложение от Гликерия, сидевшего на троне Западных императоров, перейти к нему на службу и слиться с вестготами, проживавшими в Галлии, но он отклонил его.

Война с остготами продлилась почти два года, и в 473 г. император направил к ним посольство во главе с силенциарием Пелагием. Но Теодорих Косой, возглавивший объединенные войска остготов, потребовал передачи ему наследства Аспара, предоставление командования над воинскими частями, ранее находившимися в подчинении Готского вождя, и, наконец, разрешения остаться во Фракии. Царь благоразумно отклонил эти предложения, и война разгорелась с новой силой. Теодорих Косой имел некоторый успех во Фракии и Македонии. Несмотря на мужественную защиту, когда жители Аркадиополя, страдая от недостатка пищи, употребляли мертвых животных, этот город пал, поскольку император физически не смог набрать войска для отражения готского нападения. Правда, второй город – Филиппы варвары взять не смогли и запросили мира на обычных условиях[1023].

Но вскоре сами остготы, испытывавшие нужду во всем (за десятилетия мирной жизни они уже привыкли к царскому жалованью), завязали переговоры с императорским двором. В результате по итогам заключенного соглашения Теодориху Косому был присвоен титул магистра армии и разрешено иметь личную дружину, на содержание которой ему выделялось 2 тысячи фунтов золота ежегодно. Кроме того, за ним признавалось царское достоинство над остготами, а он в свою очередь обещал вести войны под знаменами императора. Исключение составляли лишь вандалы, с которыми Теодорих, как арианин, не желал сражаться. Около 474 г. умер другой отпрыск остготских царей – Валомир, и Теодорих Великий принял верховную власть над его коленами[1024]. В результате образовались две остготские коалиции, перманентно воюющие друг с другом или, временно объединяясь, с Константинополем.

Как видим, внутренняя ситуация в Римской империи качественно изменилась. Если ранее остготы имели статус федератов и наемников, то теперь у них появились свои правители, и вновь на повестку дня встал вопрос о самостоятельном Готском государстве. По счастью для Византии, несмотря на единокровное родство, германцы – готы, остготы, вандалы, невзирая на единоверие – все они были арианами, так и не смогли объединиться совместно в одно политическое целое. Временные военные союзы, собираемые их вождями для кратковременных набегов, не переходили в иное, более высокое качество, по крайней мере до поры до времени. Война завершилась, и ростки римской государственности, едва не погибшие под сапогом германского воина, вновь пробудились к жизни.

Тем временем в Константинополе все выше поднимала голову национальная партия, недовольная засильем готов и исавров. Вспоминая варварам пережитое, римские патриотические круги обратили свой гнев на инородцев. Так, в 473 г. произошли массовые волнения, приведшие к гибели от рук римлян-константинопольцев множества исавров.

Прекрасно зная качества своего зятя Зенона, не имея наследников по мужской линии, император искренне переживал, что через некоторое время, после его смерти, Империя вновь окажется в руках человека, для которого римские интересы и Римское государство будут занимать второстепенное место. Поэтому он решил сделать своим преемником человека, в жилах которого текла его кровь.

18 ноября 473 г. св. Лев Великий короновал на царство своего внука, сына св. Ариадны от Зенона, Льва II Младшего. Как рассказывают, коронация произошла на ипподроме, в присутствии патриарха, войска, народа и иностранных послов. Армия приветствовала решение царя по-латыни, народ – по-гречески. Когда император вышел, все просили его, чтобы он принял на царство внука, и тотчас царь послал за кесарем магистра оффиций и патрициев. Явился малолетний цезарь в сопровождении патриарха. Архиепископ Константинополя прочитал молитву, все ответили: «Аминь!», а затем св. Лев надел мальчику на голову золотой венец, сказав: «На счастье!» – и тот обратился к войскам и народу с приветственной речью[1025].

В семнадцатый год царствования св. Льва, в том же 473 г., случилась еще одна интересная история. В Константинополь прибыл священник – христианин от арабов-скинитов, вождь которых Аморкес отказался признавать над собой власть Персидского царя, перебрался в Аравию и успешно воевал с местными сарацинами. Хотя попутно он отнял у римлян остров Иотаву, но, желая состоять с ними в дружбе, просил сделать себя филархом (начальником) практически покоренных им сарацин. Царь одобрил намерения араба, и вскоре тот прибыл во дворец, где на званом пире император пожаловал его патрицием и подарил множество драгоценных вещей. Все же этот союзник доставлял массу хлопот – варвар не собирался тщательно выполнять условия договора, и вскоре подчиненные ему арабы стали досаждать римлянам Востока[1026].

Это были последние месяцы царствования великого императора. Умер св. Лев Великий 18 января 474 г. от дизентерии, уже совсем старым человеком, на 73‑м году жизни. Как и его отмеченные Богом предшественники, св. Лев умирал с осознанием выполненного долга. В очень сложных условиях, когда германцы угрожали стереть Империю с лица земли, а монофизиты создали чрезвычайно мощную группировку, с учетом того, что противостояния Рима и Константинополя достигло своего пика и папа активно вмешивался в дела Восточной церкви, он создал из исаврийцев национальные вооруженные силы. Употребив по отношению к монофизитам мудрую осмотрительность, св. Лев смог постепенно обезвредить такого вожака противников Халкидона, как Тимофей Элур[1027].

Современники искренне считали св. Льва благороднейшим из бывших до него царей. Он был грозен для врагов, но милостив к подданным. Кафолическая Церковь совсем не случайно прославила св. Льва I Великого. Как отмечают историки, православие и благочестие императора выразились в трех аспектах: 1) законодательстве; 2) отношении к св. Даниилу Столпнику и 3) в отношении к еретикам[1028].

В 467 г. император приказал проводить христианские праздники без работ, и чтобы, кроме того, они не были оскорбляемы игрой на свирели, гитаре и других музыкальных инструментах. По идее царя, продолжавшего традиции своих великих предшественников, все государство превратилось бы в монастырь, чему, разумеется, помешали старые народные языческие пристрастия, так что во многом царский закон остался благим намерением. А в 468 г. последовал указ святого царя, по которому только православные христиане могли в будущем занимать государственные должности в администрации и суде. Кроме того, вышедшим в следующем году законом запрещалось работать в воскресные дни, включая судопроизводство и арест должников.

Личное благочестие царя проявилось в его отношениях со св. Даниилом Столпником, сирийским отшельником, поселившимся с 465 г. близ Константинополя. Жизнь подвижника Православия была чрезвычайно тяжела, и однажды зимой он чуть было не замерз. Узнав об этом, император пришел к нему и на коленях просил разрешение для установления навеса над ним. По его приказу патриарх Константинополя Геннадий рукоположил Столпника в пресвитеры. Однажды, проезжая мимо столпа, царь был сброшен своим конем наземь. В письме к святому подвижнику он так объяснял свое падение: «Виновник моего бедствия – я сам, потому что дерзнул перед твоими очами сесть на коня, а не отошел подальше от святого столпа твоего». Но и св. Даниил уважал царя и пророчествовал ему рождение сына (обстоятельство, далее не раскрытое в истории), неудачное нападение вандалов на Александрию и великий пожар в Константинополе в 469 г., когда царь и царица с трудом спаслись, а большая часть города выгорела. Великий святой предрекал Империи тяжелые бедствия и просил совершать дважды в неделю соборные молитвы, чтобы смягчить его.

В 469 г. произошло другое знаменательное событие: перенесение ризы Пресвятой Богородицы, приобретенной у одной благочестивой иудейки в Иерусалиме. Она была водворена во Влахернский храм, сооруженный еще св. Пульхерией, и стала одной из самых знаменитых и чтимых святынь Константинополя[1029].

Благочестивый по своей натуре, святой царь был известен как радетель Православия и правды. Начинал он свой рабочий день с посещения статуи Питтакии, поставленной сестрой императора Евфимией. Она была незамужней женщиной, жила благочестиво и благоразумно. Император посещал статую вначале еженедельно, а потом ежедневно, и принимал от стражей, поставленных возле нее, переданные прошения, немедленно накладывая на них резолюции, а после передавал ответы просителям[1030].

Не получив высокого образования, св. Лев тем не менее покровительствовал наукам и образованию. Он как-то заметил на упрек за пожалование большой суммы денег философу Эвлогию (мол, лучше употребить эти деньги на солдат): «Дай Бог, чтобы в мое время жалованье воинов было даваемо ученым!»[1031]

Пусть не всегда эффективные, но последовательные действия царя вели к полной христианизации Римской империи и формированию православной политической культуры. А личные поступки императора давали прекрасный образец для его подданных идеала православного василевса и подвига служения Церкви и государству.

«Симфония властей» выросла не на ровном месте, а благодаря усилиям, систематически предпринимаемым благочестивыми Римскими императорами, не последнее место среди которых занимает и св. Лев.

XI. Лев II Младший (473—474) и Зенон (474—475)

Как ни старался св. Лев I Великий вернуть к управлению Римской империей национальные элементы, его план не мог быть реализован вследствие чрезвычайного малолетства наследника. Не прошло и месяца со дня смерти императора, как Лев Младший объявил своим соправителем собственного отца Зенона, и 9 февраля 474 г. на ипподроме прошла коронация нового царя. Полагают, что инициатива 6‑летнего царя была подготовлена его бабкой Вериной и матерью св. Ариадной, но, как кажется, и они выступили всего лишь орудиями замысла Зенона, которому очень хотелось сесть на трон Римских императоров, но нужно было соблюсти хотя бы видимость приличия.

Мальчику императору не удалось оставить хотя бы какой-то след в истории – к несчастью, в этом же году, через 9 месяцев после начала соимператорства с отцом, 17 ноября 474 г. он умер от болезни, хотя, конечно, нашлись люди, утверждавшие, будто сам Зенон приблизил его смертный конец. По-видимому, это необоснованное обвинение: даже для дикого исавра сын всегда оставался сыном, да и никаких помех царствованию Зенона он причинить не мог.

Нельзя сказать, что новый царь восточных римлян (византийцев) давал большие надежды своим подданным. Его упрекали в неспособности вести войну, расточительности, называли «рабом удовольствий»[1032]. Тем не менее его дипломатия оставалась, как это всегда было у римлян, на высоте, и в том же году патриций Севир заключил удачный договор с вандалами, вследствие чего опасность их вторжения на имперские земли на время перестала существовать. Более того, смелый и умный Севир умудрился завязать добрые отношения с королем вандалов, и тот отпустил домой всех пленных римлян. Одновременно с этим Зенон укрепил отношения с готами, по-прежнему представлявшими серьезную угрозу. Римский военачальник Ираклий, которому в последнем походе против вандалов предоставлялась одна из первых ролей, но попавший в плен, был выкуплен Зеноном у варваров. Впрочем, этот полководец не смог более послужить своими талантами Империи – по дороге домой он был убит несколькими готами[1033].

Возможно, Зенон был не самый блестящий царь за историю Римской империи, но, очевидно, и не самый худший. Он не был жестоким от природы и умел совладать со своим гневом. Честолюбивый Зенон нередко совершал грубые ошибки, желая показаться во всем блеске перед столичным людом. Конечно, ему недоставало опыта в делах государственного управления и знаний тоже. Однако вместе с тем он был совсем не жаден до денег и легко с ними расставался. Его успехи были бы заметнее, если бы Зенон не имел неосторожность разделить свою власть с неким фаворитом Севастианом. Этот сановник продавал и перекупал должности без всякой меры и был чрезвычайно корыстен[1034]. Нетрудно догадаться, что все упреки в подобной практике целиком падали на голову императора.

В знак негласного протеста против действий василевса ушел с поста эпарх (префект претория) Константинополя, второе лицо после государя в Империи, всеми любимый Эрифрий. Его уход опечалил весь город, поскольку, как говорили, он был единственным преданным общему благу человеком[1035]. Мотивы отставки вполне понятны: желая укрепиться на троне, Зенон искал благоволения у тех, на кого единственно и мог рассчитывать, то есть на своих единоплеменников. Поэтому уже вскоре государственная казна, тщательно собираемая и оберегаемая св. Львом Великим, оказалась растраченной на исавров, вождей которых Зенон щедро расставил на самые высокие должности.

Точно неизвестно – когда, но вскоре Зенон испытал еще одну потерю. Кроме Льва Младшего, он имел другого сына, которого с детства приучал к воинской жизни и готовил к царствованию. Правда, его наставники быстро привили юноше вкус к вину и любострастию, а на лице его часто играла надменная улыбка. Но через короткое время царевич умер, как говорят, по причине своей развратной жизни[1036].

Положение Римской империи, как это нередко бывало раньше и как это часто будет впредь, было достаточно тревожным. В Месопотамию сделали набег сарацины, гунны «поохотились» во Фракии, в самом Константинополе взбунтовались остготы Теодориха. В царской семье также не было единства, и не успел Зенон собраться с планами, как его трон оказался занятым Василиском, братом жены св. Льва I Великого Верины. Благодаря ее деятельности, заговор против Зенона развивался стремительно. И уже 9 января 475 г. к Зенону, находившемуся на ипподроме, прибыл дворецкий Верины с предложением пройти к царице по важному делу. Император послушался, и наедине коварная женщина посоветовала ему немедленно покинуть Константинополь и отказаться от трона, права на который он все равно не сможет защитить. Царь немедленно переехал с женой и матерью на азиатский берег Босфора, а затем в сопровождении верных исавров отправился на родину, где надеялся найти защиту[1037].

Так закончилась первая попытка Зенона стать императором. Но ему повезло – он сохранил жизнь, а спустя всего год судьба дарует исавру второй шанс, который он уже не упустит.

XII. Василиск (475—476)

Глава 1. Вождь национальной партии

Что же произошло, и почему Зенон так торопливо искал спасения на родине? В высших кругах Империи было много лиц, не считавших Зенона достойным преемником св. Льва I Великого. По одному тонкому замечанию, «пребывая в лихорадочном состоянии под германским гнетом, Империя приняла исаврийское противоядие в поисках целительного средства; средство помогло, но доза была слишком большой и, в свою очередь, начала отравлять государственный организм»[1038]. Наступила естественная реакция здорового политического тела.

Сердцем организующегося заговора была теща императора, царица Верина. Еще раньше, понимая, что рано или поздно вопрос о наследнике престола станет актуальным, она подыскивала приемлемую для себя кандидатуру и делала ставку на своего брата Василиска (по-гречески «царек»). Но после его поражения в войне с вандалами, когда всему римскому обществу открылись продажность и вероломство Василиска, она поспешила поменять фаворита и втайне надеялась сделать царем своего возлюбленного – патриция Патрикия.

Тем временем спасенный сестрой Василиск жил частной жизнью в Гераклее, но, как и ранее, не оставлял честолюбивых замыслов. Поняв, что царица Верина желает использовать его в собственных целях, Василиск сделал вид, будто смирился с предназначенной ему ролью тарана, но предпринял ряд секретных действий, могущих помочь ему самому после свержения Зенона. В первую очередь он сошелся с Теодорихом Косым, обещавшим ему помощь в борьбе за императорскую диадему. Затем тайно связался с исаврийским военачальником Иллом, в ту пору сражавшимся с остготами, но под вымышленным предлогом вернувшимся со своей армией в Константинополь. После Василиск сделал еще одно удачное приобретение – он расположил к себе Армата, молодого готского военачальника, внука консула Плинты, и полководца Арматия, командовавшего еще при св. Феодосии Младшем армией в Ливийской войне. Красавец и ловкий делец, Армат сумел втереться в доверие к Верине и убедил свою любовницу содействовать Василиску, который, отобрав власть у Зенона, якобы передаст ее в руки Патрикия.

Когда уверенная в собственной победе Верина убедила Зенона добровольно оставить царский трон, к столице подошли войска Илла и его брата Трокунда. Не став дожидаться появления Патрикия, они собрали народ на Военном поле и там провозгласили, к вящей радости населения, чрезвычайно недовольного исаврами, царем Василиска. Новый император тут же назначил своего сына Марка цезарем, а жену Зинониду августой. Патрикия новый царь вскоре умертвил, обвинив в организации беспорядков. А Верина оказалась обманутой – собственная интрига сработала против нее. Понимая, какая участь ожидает ее, она бросилась в храм, но вряд ли ее пощадили, если бы не предусмотрительный Армат, спасший царицу во имя собственных замыслов. Он помог ей укрыться, а затем вывез в безопасное место[1039]. Как только Верина оказалась вне опасности, она немедленно снеслась с Зеноном и организовала ему широкую поддержку, главным образом денежными средствами, в которых исавр испытывал большой недостаток.

Оценки императора Василиска, выставленные ему современниками и историками, далеко не самые высокие. Рассказывали, что хотя он и являлся удачливым полководцем, но был тяжелого ума и легко предавался обманщикам. Являясь богатым человеком, как и вся римская аристократия, тем более состоящая в родстве с царской фамилией, он не брезговал взятками, и жадность его к деньгам была просто невероятная. Сразу же по приходе к власти Василиск установил небывалые налоги, так что «у всех пролились слезы»[1040].

О личной жизни семьи Василиска также едва ли можно сказать нечто положительное. Показателен такой факт. Будучи женат на Зинониде, ставшей теперь царицей, Василиск предоставил свободный доступ к ней Армату. Через короткое время у Зинониды и Армата возникли более близкие отношения, чем того желал бы царь, и царица решила помочь своему любовнику подняться по карьерной лестнице. Ласками она уговорила своего ни о чем не подозревающего мужа предоставить их родственнику приличную должность, что вскоре и произошло. Став эпархом столицы, тот легкомысленно упивался богатством и почетом, наряжался Ахиллесом и при этом отличался какой-то болезненной жестокостью[1041].

А что же свергнутый царь? Участь его печальна. «Я бежал, я скитался, я не мог найти успокоения в бедах моих у тех, от которых надеялся получить облегчение в моей горькой доле», – круг за кругом неслось в голове Зенона, когда волей судьбы ему пришлось искать спасения[1042]. Бегство на родину не прибавило ему шансов на выживание. Не желающий мириться с тем, что где-то ходит Зенон – вечный и живой упрек Василиску в узурпации престола, новый царь направил полководцев Илла и Трокунда в Исаврию, чтобы захватить и казнить Зенона. Вступив в эту горную местность, те осадили Зенона в одной из крепостей, и уничтожение его казалось вопросом дней. Единственным утешением Зенону в эти дни была память о счастливых предсказаниях св. Даниила Столпника, согласно которым ему надлежало вновь вернуться на царство, и неоднократные видения святой мученицы Феклы, покровительницы Исаврии, в которых она побуждала его идти походом на Константинополь, обещая ему свои святые молитвы[1043].

В это время произошло событие, совершенно перечеркнувшее клятвы верности Василиску со стороны исавров. Новый царь решил сделаться популярным на волне ненависти константинопольцев к исаврам, пришедшим на смену готам, но столь же нелюбимым национальной партией и византийцами, как и бывшие прежде них германцы. Впрочем, объективно у него и не было большого выбора – исавры сидели на всех важнейших постах, и управлять государством в таких условиях было крайне нелегко. Поэтому Василиск спокойно «пропустил» страшное истребление исавров в Константинополе, последовавшее сразу после его воцарения, а затем и более мелкие стычки, неизменно заканчивавшиеся убийством его недавних союзников.

Получив известия из столицы о происходящих событиях, щедро осыпанные деньгами Верины, Илл и Трокунд не стали сомневаться и перешли на сторону своего соплеменника. Предполагают также, что и часть столичной аристократии, видя, как быстро Василиск умудрился испортить со всеми отношения, тайно приказала полководцам вернуть эксцаря обратно. Как ни покажется странным, но на время сошлись интересы и германской, и национальной партии: обе были недовольны Василиском. Ободренный случившимся, Зенон уже не думал о спасении, а собирал исавров в поход на Константинополь и в поисках союзников направил послание Теодориху Косому, в котором просил помощи. Впрочем, Илл решил подстраховаться и оставил в Исаврии, где, видимо, его влияние было выше, чем у Зенона, в заложниках брата последнего Лонгина, который оставался в руках Илла до 485 г.[1044]

Когда Василиск понял, что значительная часть армии перешла на сторону Зенона, он собрал в один кулак остатки других легионов, расквартированных во Фракии, дворцовые полки и поручил командование ими Армату. С хитрого германца он взял клятву святым крещением в том, что тот не изменит ему и не перейдет на сторону Зенона, и у царя были все основания рассчитывать, что Армат победит исавров. Наступавшие друг навстречу другу войска встретились близ Никеи и, хотя готская армия Армата численно превосходила войска Зенона, он согласился принять посольство исавров и затем вступил с ним в соглашение[1045].

По его условиям Армат получал пожизненный титул магистра армии (главнокомандующего), а его сын объявлялся цезарем. Поступок германца не может быть извинен, но, объективно говоря, дело Василиска в Константинополе было уже проиграно – население взбунтовалось и не желало видеть его своим царем[1046].

Глава 2. Монофизит на троне

Ошибка Василиска, стоившая ему в конечном счете трона и жизни, заключалась не в попытке освободить Империю от исаврийского влияния, и даже не в могуществе германской партии, с которой он не собирался считаться, а в его вероисповедальной политике. Безразличный – насколько, конечно, этот термин применим к тем временам, – к богословским тонкостям, Василиск посчитал, что самым верным шагом, который позволит ему приобрести прочных союзников, станет отказ от Халкидона. К такому выводу его подтолкнуло посольство от Александрийского клира с ходатайством восстановить на кафедре любимого египетскими монофизитами Тимофея Элура.

Как только до них дошла весть о смерти императора св. Льва I Великого, они тотчас снарядили послов к Зенону, но не имели успеха. Бывший император ни при каких обстоятельствах не собирался отказываться от православной формулы. Тогда посланники, предусмотрительно оставшиеся в столице, дождались прихода к власти Василиска и обратились с аналогичной просьбой к нему. Надо сказать, посольство было очень именитым: среди них находился знаменитый монах Аммоний, по прозвищу «Буйвол», и софисты Павел и Феопомп. К их счастью, родной брат Феопомпа являлся личным врачом Василиска, и под влиянием его советов тот решил удовлетворить ходатайство монофизитов.

Тимофей Элур был срочно вызван из Херсона, где отбывал ссылку, и прибыл в столицу, пышно встреченный многочисленными александрийскими моряками, после чего был торжественно препровожден к императору. Подобно Христу, он ехал по улицам столицы на осле, и даже, как говорят, упал и повредил себе ногу. В надежде на его помощь император даже пообещал Тимофею созвать в ближайшее время Собор в Иерусалиме, чтобы отвергнуть Халкидон и дать новое, «правильное» вероопределение[1047]. Не самый мужественный шаг сделал и Римский папа Симплиций (468—483), жалкая тень своего предшественника св. Льва Великого: он прислал Василиску довольно унизительное письмо, полное восхвалений узурпатору, и нигде в тексте письма даже не упоминул Зенона, как будто того вообще никогда не существовало.

Но тут Василиска ждало большое разочарование – Константинопольский патриарх Акакий (472—489) отказался вступить с ним в общение, опасаясь, что его сменит ставленник нового фаворита. За ним отринули Элура многочисленные монахи, и в итоге все церкви столицы закрылись для Тимофея.

Надо сказать, противник Василиску попался не из рядовых. Акакий, еще пресвитером заведовавший церковными благотворительными заведениями столицы, по праву считался отличным дипломатом, прекрасным администратором и опытным церковно-общественным деятелем с широким кругозором. Будучи ревнителем Халкидона, он умел, не сходя со строго православных позиций, тактом и собственным авторитетом притягивать к себе и мирить с Церковью самые оппозиционные монофизитские элементы. В частности, известный в Константинополе творец монофизитских церковных песнопений Тимокл вскоре стал весьма близок к Акакию. И даже враги не могли выдвинуть против Акакия достаточных обвинений в ереси, хотя такие попытки предпринимались неоднократно[1048].

Тем не менее эта неудача не подорвала веры Василиска в свою стратегию. Под влиянием Элура он издал «Энциклион», в котором, ссылаясь на примеры св. Константина I Великого и св. Феодосия I, утвердил обязательную для всех подданных веру. Царь подтвердил православие первых трех Вселенских Соборов, но отверг «Томос» папы св. Льва Великого и орос Халкидона, велел сжечь эти документы, как еретические, а епископам – анафематствовать Халкидонский Собор. Документ этот интересен не только контекстом богословских споров, но и пониманием Василиском обязанности царя содействовать Церкви и оберегать веру – мотив, уже давно ставший преобладающим в политике Римских самодержцев.

«Мы, любой заботе о человеческих делах предпочитавшие благочестие и ревность о Боге и Спасителе нашем Иисусе Христе, сделавшем и прославившем нас, а также уверовавшие, что согласие стад Христовых есть спасение наше и наших подданных, несокрушимое основание и незыблемая стена нашего царствования, приносящие в качестве первой жертвы нашего царствования Богу и Спасителю нашему Иисусу Христу единство Святой Церкви, постановляем, чтобы этот Символ 318 Святых Отцов, в старину собравшихся со Святым духом в Никее, в котором мы и все, кто был прежде нас, веровали и были крещены, ограда и гарантия человеческого благоденствия… А то, что разрушает единство и благой порядок святых от Бога Церквей и мир во всем мире, под чем разумею называемый “Томос” Льва и все то, что было сказано и содеяно в Халкидоне… Так как царскому провидению свойственно не только в настоящее время, но и в будущем щедро предоставлять, исходя из предвидения, защиту подданным, мы приказываем всем священнейшим епископам подписаться под настоящим божественным нашим окружным посланием, дабы они открыто показали, что согласны единственно с божественным Символом…»[1049]

Конечно, твердый халкидонит патриарх Акакий не принял «Энциклион», и среди монашества документ возбудил страшные волнения. Пожалуй, это обстоятельство сильно приободрило Константинопольского патриарха, который едва не пошел на уступки Василиску, чтобы остаться на кафедре. Ведь свыше 500 (!) епископов, последовательно приглашаемых к подписанию документа, признали «Энциклион»[1050].

Сторонники Халкидона нашли доступ к царице Зинониде и требовали возвращения Элура в ссылку. От греха подальше тот покинул столицу и по дороге в Александрию собрал в Эфесе местных епископов на Собор и объявил их епархию свободной от власти Константинопольского патриарха, как будто никакого Халкидона не было вовсе. Бывший митрополит Эфеса Павел, низложенный патриархом Акакием за монофизитство, был восстановлен Тимофеем на кафедре, чем египтянин еще раз продемонстрировал свои права предстоятеля второй кафедры в Кафолической Церкви. Эфесские епископы клялись в своем послании императору, что исповедание, изложенное в «Энциклионе», принимается ими свободно и благочестиво, и тут же анафематствовали Халкидон[1051].

По уговору Элура император освободил из-под стражи Петра Белильщика (465—466, 474—475, 475, 482—488) и назначил его на вакантную после смерти патриарха Юлия (466—474) Антиохийскую кафедру. Тот немедленно потребовал включить в Трисвятое свое «Распныйся за ны…», чем вызвал всенародные волнения[1052].

Вернувшись в Александрию, Элур удалил с кафедры благочестивого Тимофея Салофакиола, смиренно ушедшего в монастырь в Канопе, где некогда предавался монашеским подвигам, восстановил имя Диоскора в диптихах Александрийской церкви и торжественно перевез останки этого патриарха в серебряной раке. Это было роковое событие. За 15‑летний срок своего патриаршества Тимофей Салофакиол умиротворил мятежную Александрию, и хотя монофизитская оппозиция не исчезла, но бурные проявления недовольства с ее стороны прекратились. И если бы не желание Василиска опереться на монофизитов, то вполне возможно, что добрый и мудрый Тимофей Салофакиол примирил бы «умеренных» монофизитов с Халкидоном, что позволило бы в недалеком будущем удержать Египет под властью Римского императора и обезопасить эту территорию от арабских нашествий[1053].

«Энциклион» был встречен восторженно и Иерусалимской церковью, патриарх которой Анастасий (458—478) торжественно подписался под ним. Казалось, планы Василиска реализуются. Но он забыл, что после 28‑го правила Халкидона весь Восток не стоил ничего, если его не поддерживает Константинополь.

Тимофей Элур и прочие вожди монофизитства еще мечтали собрать Вселенский Собор в Иерусалиме, низложить ненавистного им Акакия, поставив на патриаршее место Феопомпа, занимавшего при дворе должность магистра оффиций, и окончательно ниспровергнуть Халкидон. Но вести из Исаврии о воссоединении Зенона с Иллом и Трокундом и волнения в столице заставили Василиска срочно менять планы и снаряжать новую армию для борьбы с ними. Нуждаясь в деньгах, Василиск пошел на очередной непопулярный поступок – наложил руку на церковное имущество. Волнения в Константинополе перешли в открытый многотысячный бунт, прошедший под эгидой защиты православной веры от императора-еретика. Патриарх Акакий приказал убрать в траур Софийский собор. Василиск тут же велел членам сената прекратить всякие связи с Акакием, но эта мера уже ничего не могла дать: святой подвижник Даниил сошел со своего столпа и возглавил халкидонитов[1054]. Отовсюду к дворцу шли горожане и монахи, чтобы низвергнуть Василиска с царского трона[1055].

Войск в городе не оставалось – они все ушли с Арматом, и теперь единственной надеждой оставались готы Теодориха Косого. Но и тот понял, что ставка на Василиска ничего ему не даст. Рассказывают, что он даже приказал своим солдатам убить царя, но те не нашли его. Только теперь император понял, какую ошибку совершил. Первоначально Василиск попытался скрыться из города, но потом вернулся в храм Святой Софии, публично отрекся от своего «Энциклиона» и подписал «Антиэнциклион» в защиту Халкидона.

«Мы приказываем, – гласил текст документа, – чтобы апостольская и православная вера, которая издавна господствовала в кафолических Церквах с самого начала и до нашего царствования, господствует и при нашем царствовании и должна господствовать постоянно, та, в которой мы были крещены и в которую верим, единственно господствовала, неуязвимая и непоколебимая… Мы предписываем, чтобы и то, что было содеяно в наше царствование – будь то “Энциклион”, либо другие послания – ради веры или церковного порядка, не имело силы и прекратило действовать… Мы предписываем также возвратить богобоязнейшему и святейшему патриарху и архиепископу Акакию те епархии, правом рукоположения в которые обладает трон этого царствующего и славного города. Это божественное наше постановление, ни для кого не двусмысленное, имеет силу божественного указа»[1056].

Но тем самым Василиск утратил свою последнюю опору – монофизитов, не потерпевших предательства недавнего покровителя; в результате император остался совершенно один. По всему городу бушевали пожары, в огне которых погибли многие ценные рукописи, хранившиеся в Константинопольской библиотеке.

Тем временем Зенон исполнил свое обещание и назначил сына Армата, мальчика Василиска, своим цезарем, так что тот даже командовал войсками на параде. Из гавани Пилы войска Зенона переправились на европейский берег и в конце августа 476 г. беспрепятственно вошли в Константинополь. К ним тут же подошли сенаторы и остатки дворцовой стражи, признав Зенона своим государем, а жители радостно приветствовали его как освободителя от еретика.

Вместе с семьей Василиск бежал в храм Святой Софии, где спрятался в баптистерии в надежде на милость победителя. Зенон вошел в храм, возблагодарил Господа за удачное окончание похода, и на ипподроме всенародно вновь был провозглашен императором. Вывели Василиска, которому царь дал слово не проливать его крови. Но не проливать крови не означало – не убить. Зенон немедленно распорядился заточить его, жену и сына в крепость, где они и были уморены голодом[1057]. Так закончилась попытка национальной партии восстановить свою гегемонию – попытка неудачная, навсегда оставившая черный след в истории Церкви как реакция монофизитства на Православие.

XIII. Зенон (476—491), повторное правление

Глава 1. Исавр у власти. Война с остготами

Итак, свершилось ранее невиданное событие – свергнутый император вернулся на царский трон. По случаю своего возвращения Зенон, исправляя непопулярные меры предшественника, издал указ о льготах по налогам и недоимкам. Первым делом он поставил великолепный храм в честь святой мученицы Феклы в Селевкии Исаврийской и богато одарил его церковной утварью. Очевидное свидетельство того, что история о покровительстве этой святой вовсе не относится к области легенд.

Поскольку, несмотря на все будущие перипетии, его царствование продлится целых 17 лет, коснемся кратко личности монарха. Зенон родился в Исаврии в 431 или 437 году – источники разнятся в этом вопросе. Ранее чрезвычайно воинственный и боевой (не зря же он являлся вождем исавров, и на нем св. Лев остановил свой выбор), со временем он изменился. Современники замечали, что после повторного воцарения Зенон стал куда более мягкосердным, не разрешая смертных казней и пыток, по крайней мере без очень серьезных оснований. Как свидетельствуют древние источники, император не любил жестких мер, был несколько легкомысленным и склонным принимать советы тех, кому верил. Видимо, его опыт государственного управления был недостаточным, и вокруг себя он поставил людей, обладавших необходимыми талантами, но зато без ведома императора корыстно решавших многие вопросы. Так, за его спиной происходила широкая продажа государственных должностей, причем не разово, а, можно сказать, на постоянной основе[1058].

Правда или нет – неизвестно, но в столице ходили упорные слухи о любострастии Зенона. И, как говорят, зная за собой такой грех, царь усиленно старался искупить его милостынями. По этому поводу даже ходила легенда, согласно которой Зенон однажды пытался силой овладеть дочкой одной вдовы, и, отчаявшись, та молилась Богородице с просьбой отмстить Зенону за такую обиду. Но Пресвятая Богородица, явившись вдове, ответила: «Ничего не могу Я сделать против царя Зенона, ибо он милостив к убогим и рука его всегда отверста на благотворения»[1059].

В первый же день возвращения к власти ему предстояло решить, пожалуй, самый главный вопрос – на какую политическую группировку он смог бы опереться? Разумеется, национальная партия, свергнувшая Василиска, не испытывала к исавру никакого расположения, хотя и привела его повторно к власти. Главой партии оставалась царица Верина. Более того, нельзя было дать никаких гарантий, зная бывшую царицу, что через короткое время она не выдвинет нового кандидата на престол вместо непопулярного Зенона. Полуразгромленная германская партия едва ли могла в настоящую минуту сыграть самостоятельную роль; кроме того, готы не любили исавров – людей чужой крови. Оставался единственный естественный союзник, благодаря помощи которого Зенон и вернул себе власть, – соотечественники царя, исавры. Они и получили самые высокие награды за свои труды.

Наиболее могущественным фаворитом, которому Зенон был обязан своим возвращением, стал полководец Илл. Ему пожаловали консульство на 478 г., а в 479 г. назначили магистром оффиций. Его положение было столь высоким, что сам царь выехал встречать его в Халкидон, за 50 км от столицы, вместе с высшими сановниками двора, когда Илл, покончив с делами в Исаврии, возвращался в Константинополь.

Но, конечно, Зенон был не настолько слаб духом, чтобы смириться с положением второго лица и вечного должника. Вскоре император стал тяготиться зависимостью от собственного военачальника, но благоразумно старался не подавать вида. Однако и Илл здраво рассудил, что его положение в столице не будет спокойным, если он не устранит потенциальных конкурентов и не подтвердит безальтернативность своей фигуры как главной опоры царя. Опасаясь в первую очередь интриг со стороны Верины, Илл не раз предупреждал царя на ее счет, но тот, зная нежную привязанность св. Ариадны к матери, не решался сослать тещу. Впрочем, через некоторое время император все же был вынужден удалить ее из дворца.

Находясь в провинции, Верина писала дочери жалостливые письма, и та, обливаясь слезами, просила императора вернуть ко двору ее мать. Ответ царя наглядно показывает всю слабость его власти перед могуществом фаворита. «Проси о ней Илла!» – сказал он жене. Та встретилась с исавром и просила того освободить мать. Но Илл не отличался сентиментальностью и не прощал врагов. Он без оговорок обвинил святую царицу в тайном сотрудничестве с матерью и заявил, что св. Ариадна хочет поставить другого царя на место своего мужа. Тогда царица опять бросилась в ноги императору, заявив, что тот должен выбрать из них двоих кого-то одного; император ответил, что, разумеется, он с ней, и предложил жене сделать с Иллом то, что она сможет сделать. Верное замечание с учетом всемогущества фаворита[1060].

Было организовано покушение на Илла, но раб с кинжалом в руках оказался схваченным на месте преступления. Единственное, что он сумел сделать, – отрубить ножом ухо исавра, после чего тот стал ходить в камилавке[1061]. Через год покушение повторилось, но также оказалось неудачным, и на этот раз наемный убийца, алан по происхождению, указал на Эпиника, занимавшего высокий пост по финансовому ведомству. Император выдал исавру и этого человека, под пытками показавшего на Верину как организатора заговора. Имея такие доказательства, Илл потребовал у императора выдачи ему Верины, тот согласился, и бывшая царица была препровождена исавром на его родину, где ее постригли в монашество и оставили в крепости Долистанд в Исаврии[1062].

Другому недавнему союзнику Зенона, Армату, повезло гораздо меньше. Император никогда особенно не доверял этому ловкому молодому человеку, посмевшему нарушить крестную клятву. Армата убил его же ставленник Онульф, сын Скирского царя, представитель германской партии, которого сам же клятвопреступник ранее поставил на должность магистра армии Иллирика. Царь хотел казнить и юного Василиска, сына Армата, но и того спасла св. Ариадна, которой он приходился родственником. В конце концов мальчика отправили в Кизик, где позднее он принял священство и стал прекрасным епископом[1063].

В 477 г. к императору прибыло почти одновременно два посольства. Одно из них принадлежало последнему императору Запада Августу, «августенку», и его фактическому повелителю германцу Одоакру. Послы привезли в столицу Востока знаки императорской власти и заявили, что для Римской иперии достаточно одного царя, который правит в Константинополе. Обязуясь быть верным федератом, Одоакр просил себе чин римского патриция, который и был пожалован ему Зеноном. Другое посольство было от Юлия Непота, проживавшего в Далмации. Бывший император, желая вернуть себе Римский трон, просил Восточного царя помочь ему в этом. Но его поверенным император Зенон напомнил, что Рим ранее уже получил двух царей с Востока, одного из них прогнал, а второго – Анфимия, убил; зачем же продолжать неудачные опыты?! Последующие рекомендации царя, данные в традициях римской дипломатии, были витиеваты и туманны[1064].

Разумеется, в тех условиях, в которых очутился Зенон, предложение Одоакра более соответствовало его желаниям. С одной стороны, он – единоличный император, с другой – не имел никаких обязательств перед Западом. Наслаждаясь полновластием на Востоке, он мог не опасаться за свою власть на Западе, обладая столь сильным союзником-федератом.

Вскоре мысли Одоакра по восстановлению единовластия в Империи были реализованы ближайшими сподвижниками Непота – Виатором и Овидом, предательски убившими в 480 г. своего господина. Тут же нашелся и мститель – Одоакр, провозгласивший себя уже королем (rex) германцев. Он напал на изменников, убил их и присоединил Далмацию к Италии, делом подтвердив, что это – римская земля, и она находится во власти одного императора. И, конечно, римского патриция Одоакра, полномочного представителя Константинополя.

Следует понимать, что такие понятия, как фактическое владение и звание носителя верховной власти, совсем не обязательно были тождественны для римлян. То обстоятельство, что Италия состояла фактически под властью германца, ничего не меняло в их сознании, по-прежнему считавших свою Империю единым политическим телом. Как доказательство этому, через некоторое время в Риме вновь появилось два консула (один – от Италии, второй – от Константинополя), и в глазах Востока и императора западные римляне были их согражданами и его подданными.

В следующем, 478 г. в столицу прибыло посольство Остготского вождя Теодориха Косого. Некогда, при св. Льве Великом, остгот получил титул «царя (автократора) готов». Но впоследствии Зенон отозвал его и передал другому Остготскому вождю, Теодориху Великому, которого даже усыновил[1065]. Так, император назвал его «сыном по оружию и своим другом», назначил магистром армии и присвоил титул патриция[1066]. Уверенный в себе, Теодорих Великий передал, что не желает воевать с Римской империей, но напомнил, какие беды претерпел от римлян – очевидная ложь, но заявленная с позиции силы. Затем он высказал несколько тяжелых для Константинополя условий, на которых согласился сохранить союзнические отношения.

Для обсуждения предложения царь срочно созвал сенат. Помимо этого, в традициях римского «разделяй и властвуй» следовало определиться, каким способом можно поссорить двух остготских вождей друг с другом и кого из них предпочесть. В принципе это дело было не самое сложное для сената, но ситуация была патовая – в казне не осталось средств, чтобы оплачивать мир и верность того и другого остгота. Доходы стремительно падали, и, например, некогда кормилец Римской империи Египет в то время присылал только 1/10 прежних доходов (50 литров золота вместо 500 в год). Все же выбор пал на Теодориха Великого. Но, желая заручиться поддержкой армии, император созвал солдат придворных схолий и выступил перед ними с речью, из которой следовало, что Теодорих Косой изначально был врагом римлян и помогал Василиску в приходе к власти. Не озвучив очевидного вывода, царь, по существу, подталкивал к нему войско, и солдаты горячо поддержали своего царя, что и требовалось получить.

Была разыграна старая как мир комбинация: царь оставлял последнее слово за собой, не давая официального ответа, при этом показывая, что настроение его подданных далеко не миролюбивое. Но и без ответа Теодорих Великий прекрасно знал, что происходит в столице – он имел тайных осведомителей, которых, правда, вскоре раскрыли сенаторы Зенона, но не казнили, а подвергли пожизненному заключению[1067]. Однако при всех демаршах всем стало ясно, что готская угроза вновь возникла над Римской империей.

Но иногда радовали и добрые вести. В том же 478 г. прибыло посольство от Хунериха (477—484), нового короля вандалов. Тот отказывался от всех притязаний на наследство своей жены, ранее неоднократно заявляемых его отцом Гейнзерихом, и от возмещений всех издержек, возникших в прошедших войнах, предлагая мир и дружбу. Конечно, для Константинополя и его дипломатов не было секретом, что мирная инициатива вандала являлась следствием его военной слабости, но, конечно, такие предложения не отклоняются – мир был заключен на выгодных для Константинополя условиях[1068].

В 480 г. Зенон решил поменять конфигурацию отношений с остготами и скрепить отношения с уже Теодорихом Косым – тот все более и более, как казалось, становился сильной фигурой. В качестве гарантии выполнения условий дипломатического договора император предложил варвару оставить заложником в Константинополе его сына, но гордый остгот отклонил данное предложение. Он недвусмысленно ответил, что теперь он уже далеко не частный человек, но вождь тех народов, которые решили пойти под его власть. Поэтому ни о каких заложниках не может быть и речи. Но если нет заложников, то кто поручится за слово варвара? Практически это означало, что даже при заключенном мирном договоре остгот будет самостоятельно выбирать, когда и что делать. От этих слов явно пахло войной, поэтому император срочно стал собирать силы для отражения возможных атак остготов на римские земли[1069].

В качестве союзника император вновь попытался пригласить конкурента Страбона, Теодориха Великого. Тот, занимавший официально пост магистра армии, согласился, но на некоторых условиях, наглядно демонстрирующих, насколько союзники не доверяли друг другу. Варвар потребовал, чтобы император, сенат и воинские начальники дали клятву в том, что они никогда не предадут его; те поклялись, но с оговоркой, «если этого не захочет император». Сам Зенон также поклялся, но при условии, что и остгот даст аналогичную клятву верности.

Наконец, формальности были улажены, и Теодорих Великий обещал выставить против Косого своих воинов. С римской стороны военачальником был назначен Мартиниан, под началом которого насчитывалось около 16 тысяч конницы и более 20 тысяч пехоты; впрочем, войска эти были ненадежны и очень слабо дисциплинированы. Теодорих Великий должен был следовать к назначенному месту сбора, чтобы соединенными усилиями одолеть общего врага.

Выполняя заранее составленный план военных действий, остготская армия перешла через Балканы и столкнулась с войском Теодориха Косого, но общее командование отсутствовало, поэтому римские подкрепления не прибыли к театру военных действий. После некоторых стычек остготы пришли к выводу, подготовленному пламенными речами Теодориха Великого, что им не имеет смысла сражаться друг против друга, но, объединив усилия, они смогут поставить Римскую империю на колени. Два германских вождя встретились на берегу реки, договорились между собой и направили совместный ультиматум императору Зенону.

Оказавшись на грани катастрофы, царь не потерял присутствия духа и попытался привычными способами внести раскол в ряды врагов. Он упрекал Теодориха Великого в нарушении клятвы, предлагая тому крупные денежные средства и даже руку своей дочери Олибрии, если варвар откажется от союза с Теодорихом Косым, но остгот оставался непреклонным. Попытки перекупить отдельных германских вождей также не удались, и тогда Зенон заявил, что сам возглавит римские войска и победит с ними врагов.

К сожалению, этого сделать не удалось. Набранная армия была явно небоеспособна, да и оставлять Константинополь в ситуации, когда исавров ненавидели и лишь искали повод для восстания, было смертельно опасно. Спасли положение сами готы, вернее, разногласия между их вождями. Может показаться удивительным, но готское племя, равно как и все германские племена, исповедующие одну веру (арианство), преследующие одинаковые цели, никак не могло соединиться в единый политический союз или подобие его. Так случилось и на этот раз – частные интересы превысили общенациональные.

Пока Теодорих Великий опустошал окрестности Родопы, Теодорих Страбон тайно направил посла к императору и заключил с ним мирный договор. По его условиям царь обещал остготу титул магистра армии, содержание за счет государственной казны личной дружины в количестве 13 тысяч человек, возврат состояний его родственников (надо понимать, Аспара и его сыновей), отобранных ранее, и предоставление для жительства одного города, который, правда, выберет сам царь.

Но тайна этого союза сохранялась недолго, и Теодорих Великий вскоре понял, что обманут. Рассказывают, хотя и без деталей, что он несколько раз терпел обидные поражения в стычках с римскими войсками и желал реабилитировать свое имя как полководца. Остгот ринулся в Дарданию, перерезал всех солдат гарнизона в городе Скупы, не пожелавших перейти к нему на службу, попытался взять Фессалоники, потребовал от императора новых земель для расселения своих воинов и гарантированного довольствия. Попытки дипломатов Зенона уладить дело мирным путем опять не увенчались успехом, и тогда было решено привлечь к боевым действиям военачальника Сабиниана, которого назначили командиром римских войск в Иллирии.

Собрав отдельные отряды, разбросанные по гарнизонам, в сильный кулак, Сабиниан как-то на рассвете окружил готов, которыми командовал брат Теодориха Великого Тевдимунд, и разгромил их. Врагов полегло несчетное множество, только пленных взяли более 5 тысяч человек, а также богатый обоз и добычу. Зенон тут же дал команду прекратить переговоры с германцами и поручил Сабиниану продолжить военные действия против них. К чести римского полководца, враги настолько боялись его, что, пока он был жив, Теодорих Великий не осмеливался нападать на имперские земли[1070].

Впрочем, развить успех Зенону не удалось: за его спиной стояла неспокойная столица, способная нанести смертельный удар нелюбимому исавру. Это событие не осталось незамеченным другим остготским вождем, решившим использовать свой шанс. Воспользовавшись очередными волнениями в Константинополе, Теодорих Косой под видом союзника подошел к столице, делая вид, что хочет помочь царю против бунтовщиков. Но Зенон вовремя разгадал замысел остгота и срочно выслал ему навстречу посла, уведомившего германца о том, что бунт подавлен и помощь уже не нужна. Тогда-то варвар решил открыть свои истинные мысли и заявил, что его солдаты вынесли большой поход и поиздержались в дороге. Посол Зенона Пелагий сумел деньгами и уговорами повернуть остготов обратно, что смело можно отнести к разряду чуда. Дела у римлян обстояли настолько плохо, что в то время, когда Пелагий вел переговоры, исавры в столице приготовили специальные средства для поджога зданий, если вдруг враг подойдет к городу.

Опасаясь продолжения волнений, царь потребовал от Теодориха Косого выдачи ему государственных преступников, укрывшихся у готов, но тот ответил, что никогда германцы не выдавали людей, просивших у них защиты. Разгневанный император вновь лишил варвара столь привлекательного для него титула магистра армии и объявил врагом. А этот высокий пост передал в качестве награды исавру Трокунду, не раз спасавшему его в трудную минуту. Естественно, остгот ответил новыми нападениями на имперские земли. В это тяжелое для Империи время Зенон вновь решил прибегнуть к испытанному способу: натравить одних варваров на других. Он тайно нанял гуннов, живших за Дунаем, для набега на готов, но Теодорих вновь блеснул высоким воинским искусством и разгромил врага. Какое-то время было выиграно, но в целом столица опять оставалась почти беззащитной.

Казалось, в этих условиях Константинополь уже не удержать, но согласованные и высокопрофессиональные действия полководца Илла и римского флота не позволили Теодориху Косому захватить столицу византийцев. Все же опасность была велика, но в этот момент Господь чудесным образом спас Империю. В 481 г. Остготский вождь, собравший до 30 тысяч воинов для очередного похода на римлян, внезапно погиб, наткнувшись на собственное копье, когда садился на коня[1071]. А его сын Рекитах, не обладавший столь многими талантами, удовлетворился Фракией, где имелись хорошие места для стоянок. Теперь эта часть остготского племени на время была выведена из политических игр.

Однако и теперь многие провинции Римской империи не избегли вторжения остготов под руководством их второго вождя. Единственный человек, которого обоснованно опасался Теодорих Великий, – полководец Сабиниан, был предательски убит в 482 г. Не имея впереди достойного противника, остгот в том же году разграбил Фессалию. Затем варвар двинулся в Македонию и захватил город Лариссу. Преемники храброго Сабиниана – Иоанн-скиф и некто Мосхиан, не имели успеха в борьбе с готами и оставались безучастными свидетелями его побед.

Все же ценой невероятных дипломатических усилий Зенон в 483 г. вновь вошел с Теодорихом Великим в соглашение, восстановил его в сане магистра армии, назначил консулом на 484 г. и предоставил остготам для проживания часть имперской территории – Побережную Дакию и Нижнюю Мезию. Сам Теодорих, как новоиспеченный консул, безбоязненно прожил этот год в Константинополе, пожиная плоды своей славы[1072]. Это было, конечно, свидетельством полного унижения и военного бессилия Римской империи и самого Зенона.

Одна беда надвигалась на место другой. Несмотря на мирный договор с Константинополем, вандалы устроили в Африке настоящий геноцид православных, закрывая церкви и предавая христиан жестоким экзекуциям. У современников было такое ощущение, что вернулись древние времена гонений на Церковь, и множество исповедников приняли мученический венец от рук варваров. Посольство императора, пытавшееся хоть как-то умиротворить вандалов, ничего не достигло. А царь, окруженный заговорщиками, пытавшийся разрешить церковный конфликт между Западом и Востоком, был бессилен что-либо сделать.

В том же 484 г. произошло восстание самарян в Палестине, в городе Неаполе, разразившееся в день Пятидесятницы. Самаряне напали на христиан во время церковной службы и многих убили, а епископу Теребинфию отрубили пальцы на руке. Затем они объявили своего предводителя Юстаса императором и надели ему на голову диадему. Овладев Кесарией, тот перебил христиан и сжег храм Св. Прокопия. Только благодаря решительным действиям дукса Палестины Асклепиада и полководца Региса бунт был подавлен. Но в ответ на выступление самарян противоположные волнения христиан против евреев начались в Антиохии, где их также проживало великое множество. Спровоцированные ими христиане напали на них и многих перебили. Лишь с большим трудом удалось погасить и данное волнение.

Но это страшное время дарило и свои чудеса. Так, на острове Кипр была обнаружена могила апостола Варнавы, на груди которого лежало Евангелие от Матфея, переписанное им собственноручно. Священная реликвия была с большими почестями препровождена в Константинополь и помещена в храм Св. Стефана. А Кипрская церковь, до сих пор зависевшая от Антиохийского патриархата, окончательно, используя данное событие, закрепила свою автокефалию[1073].

Глава 2. Заговоры и заговорщики, потеря Италии

Не удивительно, глядя на эти события, что царствование Зенона нарушалось целой серией заговоров, едва не приведших к очередной смене монарха. Пока император воевал с остготами, в столице назревал заговор, во главе которого стояли представители национальной партии. Их вождем стал видный и именитый аристократ Маркиан, сын покойного Западного императора Анфимия. Он проживал в Константинополе и пользовался большим почетом, как отпрыск знаменитой семьи императора св. Маркиана и муж дочери императора св. Льва Великого Леонтии. Он был обеспеченным человеком благодаря богатству, накопленному ранее его семьей, неоднократно занимал высокие публичные должности, в 469 г. стал консулом Империи от Италии, а в 471 г. – от Константинополя. Ближайшими помощниками Маркиана являлись его братья Ромул и Прокопий, а также командиры двух полков, расквартированных в столице, – Бусальб и Никита. Заговор организовывался в глубокой тайне, и в конце 479 г. заговорщики внезапно захватили один из царских дворцов, носящих название Кесарий. Здесь расположился их главный штаб, из которого они стали действовать в различных направлениях: Маркиан против большого императорского дворца, а Прокопий – против войск Илла.

Очень быстро выяснилось, что население столицы всецело находится на стороне заговорщиков. Ненавидя исавров, горожане пополняли ряды восставших, стреляли по императорским войскам с крыш домов, истребляя их, где только было возможно. Вместе с константинопольцами солдаты Маркиана ворвались в большой дворец, где находился сам Зенон, и захватили здание. Гвардейцы-экскувиты, телохранители царя, были перебиты, и сам он едва не попал в плен, лишь благодаря счастливой случайности успев убежать от заговорщиков[1074]. Всю ночь в Константинополе царила страшная паника; восставшие полностью уверовали в свою победу и начали ее праздновать – как выяснилось утром, излишне преждевременно и легкомысленно.

Ночью исавры, боевые и испытанные воины, перегруппировали свои силы и переправили в Константинополь подкрепления на лодках из Халкидона, где стояли некоторые воинские части. Первым организатором обороны стал помощник Илла, некто Пампрепий, уверенно подбадривавший своих соотечественников словами: «Божий Промысел с нами!» Не успело встать солнце, как все высшие сановники, участвующие в заговоре, включая Маркиана и его братьев, были арестованы, и исавры разгромили восставших. В виде моральной компенсации те успели сжечь дом Илла, но большего им достигнуть не удалось.

Главу заговора сослали в Кесарию Каппадокийскую, где он был посвящен патриархом Акакием в духовный сан, его жена Леонтия была заключена в монастырь акимитов («неусыпных»). Но по дороге Маркиану удалось бежать (возможно, подкупив стражу) [1075]. Удивительно, но император поступил чрезвычайно милосердно, не казнив никого из заговорщиков и даже не предав пыткам и урезанию членов – обычная практика борьбы с узурпаторами. Другие участники, включая Бусальба, бежали к Теодориху Великому, который, впрочем, едва ли имел касательство к этим событиям.

Но дело этим еще не завершилось. Маркиан, набрав шайку разбойников, попытался овладеть городом Анкирой в Галатии. Однако небезызвестный нам Трокунд, назначенный на пост магистра армии вместо Теодориха Великого, взял его в плен и сослал в Исаврию, в одну из тамошних крепостей. Маркиан опять отделался легким наказанием. Зенону невероятно повезло, и вновь рука Провидения спасла его, однако у этой победы была и обратная сторона. Почувствовав себя «спасителями отечества», исавры окончательно распоясались и в то время, как остготы донимали Империю, захватили и ограбили два города – Корик и Севастию, что в Киликии[1076].

Едва успели погасить заговор Маркиана, как в 480 г. вспыхнул новый. И на этот раз его возглавили сановники римской партии – магистр оффиций Дионисий, Эпиник и высокий воинский начальник Фравстил. Заговор вовремя пресекли, однако, поняв, что в таких случаях милосердие – смерти подобно, Зенон казнил вождей бунта.

Впрочем, как выяснилось очень скоро, исавры также не были вполне довольны императором: в уме они постоянно взвешивали цену их помощи Зенону при повторном воцарении и его ответной благодарности за собственное спасение. Полководец Илл, на которого дважды совершались неудачные покушения, вряд ли очень доверял своему царю и уже строил свои далекоидущие планы. Ссылаясь на необходимость поправить здоровье после раны, нанесенной ему кинжалом, он выпросил у императора отпуск на родину и покинул столицу. Выехал исавр в сопровождении великолепной свиты, куда входили сенаторы, два бывших консула, префект претория и несколько патрициев, среди которых находился и патриций Леонтий, магистр армии во Фракии[1077]. Столь пышное окружение мотивировалось тем, что исавр обещал привезти св. Ариадне из ссылки ее мать Верину, которой необходимо было обеспечить должный почет. Но истинные планы Илла станут очевидными чуть позднее.

Весной 484 г. Илл, проведший зиму в Никее, открыто объявил о свержении Зенона, освободил Верину из монастыря и заставил служить собственным целям. Брат Зенона Лонгин, которого 10 лет Илл удерживал фактически в своем плену, невзирая на многочисленные просьбы императора вернуть его, тоже был насильственно «пристегнут» к заговору. Исавр освободил также Маркиана, направив того в Италию к Одоакру за помощью, и обратился с аналогичными предложениями к армянским и персидским магнатам. К чести германца, он категорически отказался изменять своему монарху, но армяне и персы охотно откликнулись на зов Илла[1078].

Понимая, что Римское государство уже пресыщено властью исавров и его кандидатура не найдет ничьего сочувствия, Илл задумал верный план. Он решил сохранить свое влияние могущественнейшего человека в Империи, прикрывшись кандидатурой Леонтия, которого предусмотрительно взял с собой в свиту. Первый враг Илла – Верина также оказалась удивительно кстати[1079].

Все объяснялось предельно просто: Илл и его друзья прекрасно понимали необходимость обеспечить легитимный приход к власти нового императора. Вновь произошла чудесная метаморфоза: вчерашние враги стали друзьями, и 19 июля 494 г. была проведена коронация Леонтия, которую благословила царица Верина. По дороге она рассылала от себя послания следующего содержания: «Верина, царица, нашим правителям и христолюбивым народам. Вы знаете, что царство принадлежит нам и что по кончине мужа моего, Льва, мы избрали царем Зенона, в надежде, что он устроит благоденствие подданных. Но, видя беспорядки, подрывающие государство, нашли необходимым венчать вам царя-христианина, украшенного благочестием и правосудием. Мы венчали на царство благочестивейшего Леонтия, который покажет себя достойным вас своим попечением о благе вашем».

Эта сакра впервые была прочитана в Антиохии, и, надо сказать, многие римляне радостно приветствовали нового императора, благословляя Леонтия[1080].

Многие, но далеко не все. Сирийский город Халкида не принял его власти, и префект претория Элиан начал против него военные действия. Илл направил отряд всадников в Месопотамию, но жители Эдессы не приняли посланцев и закрыли ворота. Выяснилось, что расчет Илла и Верины на повсеместное неудовольствие императором оказался ошибочным. Наверное, Зенона действительно не очень любили, но не находили никаких достоинств и у его «преемника». По-видимому, этот критерий (его безвестность на Востоке) оказал решающее влияние, поскольку с точки зрения римской политической практики, следы которой обнаружатся при следующем царствовании, Верина имела правовые основания передать Леонтию верховную власть, как бывшая царица. Если понимать под «правовыми основаниями» негласный правовой обычай и специфику римского правосознания.

Ответные меры императора Зенона были на удивление своевременными и точными. В первую очередь царь выгнал из города всех сторонников Илла, то есть исавров, конфисковал их имущество и продал на аукционе. Вырученные деньги он направил в Исаврию, объявив их ежегодным денежным пособием от Константинополя своей стране, то есть фактически перекупив ее верность. Против Илла он направил полководца Иоанна-скифа, снарядил сильный флот и договорился с Теодорихом Великим о том, что германская армия пойдет против узурпатора. Вдруг выяснилось, что против заговорщиков действует сильное и хорошо оснащенное войско, с которым трудно тягаться.

Первыми почувствовали это на себе Папим, начальник конницы Илла, и его оруженосец Артемидор, которых наголову разбил Иоанн-скиф. Деньги, поступившие в Исаврию от Зенона, довершили дело: недавние соратники Илла стали предавать его один за другим; через короткое время у того оставалось не более 2 тысяч воинов – сила смехотворная для того, чтобы бороться за власть с Зеноном.

Бросив все, Илл укрылся в крепости Херрис, в Исаврии, куда немедленно вызвал из Антиохии узурпатора Леонтия и Верину. Наверное, исавр еще верил в свою счастливую звезду и надеялся на успешный исход кампании, почему и сохранил при себе «царей». Поняв, что наступил перелом в войне и гибель Илла – вопрос времени, осторожный Зенон тут же отослал Теодориха Великого обратно, сославшись на то, что победа уже достигнута имперскими войсками. На должности разжалованных заговорщиков он опять назначил в армию своих соплеменников, несмотря на то, что только что едва не стал жертвой их алчности и продажности. Но, очевидно, других союзников у Зенона не было. Магистром оффиций стал некий Лонгин, а магистром армии – Коттомен. В 485 г. императора ждала, наконец, радость от встречи с родным братом Лонгином, каким-то образом умудрившимся вырваться из плена Илла и добравшимся до Константинополя[1081].

Между тем осада крепости, где укрывался Илл, затянулась надолго и завершилась только в 488 г. Исавру нечего было опасаться штурма, поскольку крепость, расположенная в горах, была практически неприступна. Но уныние постепенно овладевало оставленными всеми заговорщиками. Очень скоро после начала осады умерла Верина, и ее тело было погребено в свинцовом гробу. Впоследствии св. Ариадна перевезла его в Константинополь и, следуя традиции, погребла в храме Святых Апостолов.

В 486 г., почувствовав безнадежность своего положения, Илл попытался связаться с императором через старого товарища Иоанна-скифа, ныне осаждавшего крепость исавра. Но напрасно заговорщик напоминал Зенону свои прежние заслуги и молил о пощаде – царь был непреклонным. Затем умерла дочь Илла Анфуса, которую тот очень любил. В конце концов, как это обычно бывает, нашелся предатель, открывший ворота римлянам. Когда Илл и Леонтий проснулись, враги уже топтали своими башмаками улицы крепости. Узурпатор хотел лишить себя жизни, но Илл уговорил его не делать этого, все еще надеясь на помилование со стороны царя. Когда их подвели к Иоанну-скифу, Илл попросил отослать прах его дочери Анфусы в город Тарс, где находилась его семейная усыпальница, пощадить жену и вторую дочь, Феклу.

Надо сказать, Иоанн выполнил все просьбы исавра, а затем передал его и Леонтия правителю провинции, имевшему резиденцию в Селевкии, и тот немедленно казнил обоих. Головы казненных отправили в столицу, где их выставили на шестах. Из остальных заговорщиков большинство отделалось довольно незначительными наказаниями: были казнены лишь три военачальника, а солдатам отрубили руки[1082]. Пострадали и армянские вельможи: если ранее все пять областей Армении управлялись суверенными правителями, то теперь такое право было сохранено только за одним из них, а остальные назначались и снимались императором как его чиновники. Так счастливо закончился для Зенона и этот заговор.

Из последующих политических событий, позволяющих раскрыть содержательную часть царствования императора Зенона, можно отметить его отношения с Одоакром и завоевание остготами Италии. Подозрительный сверх всякой меры (или, что правильнее, адекватно разыгравшимся заговорам), Зенон не доверял даже близкому окружению, тем более варварам. Заподозрив Одоакра в «двойной игре» во время заговора Илла, он тайно снесся с племенем ругов, жившим за Дунаем, и предложил им напасть на германца.

Но Одоакр не случайно слыл одним из лучших полководцев того времени – стремительным броском он отразил нашествие врагов, перешел в наступление и 18 декабря 487 г. нанес ругам страшное поражение. Взятого в плен царя ругов Феву и его жену он отвез в Италию и там казнил. Точно исполняя свои обязанности перед Восточным императором, не догадываясь об интригах Зенона, он, как верноподданный царя, прислал ему часть военной добычи. Может показаться удивительным, но Одоакр честно оберегал покой западных провинций, которые, несмотря на его победу, по-прежнему оставались в беспомощном (перед варварами) положении. Тогда, не имея возможности защищать северные границы, германец переселил всех жителей этих территорий в Италию. Но император готовил ему нового, более грозного соперника, от руки которого Одоакру суждено будет принять смерть.

Пока Зенон боролся с заговором, Теодорих Великий продолжал укреплять свою единоличную власть среди остготов. Он не стал дожидаться, пока сын его врага-союзника Рекитах наберет силу, и устранил конкурента, проживавшего в Константинополе. Однажды, в 484 г., Теодорих встретил Рекитаха, направлявшегося на обед в императорский дворец, и убил того мечом прямо на улице. Это убийство прошло для него безнаказанно, более того, возле большого дворца была сооружена его конная статуя – событие, породившее ошибочные слухи о том, будто убийство спланировал сам Зенон. На самом деле царю было гораздо выгоднее стравливать между собой двух готов, чем становиться единственным объектом объединенного нападения варваров. Но знаки внимания не смягчили сердце остгота. Покинув Константинополь, варвар уже в 486 г. выступил из своей резиденции в городе Нова и разграбил Фракию.

В следующем, 487 г. Теодорих повторил свой поход, но в гораздо более опасной редакции: варвар подошел непосредственно к Константинополю, заняв одно из его предместий, и только хитрость Зенона спасла столицу от германцев. Император направил к Теодориху его сестру Амалафреду, будущую жену Вандальского короля Тразамунда (496—523), жившую в ту пору в императорском дворце в качестве заложницы. Она и сумела отговорить брата от нападения на Константинополь, передав ему также богатые подарки от царя.

Через короткое время для Зенона открылась возможность окончательно, как ему казалось, решить для себя готский вопрос. Сын убитого Ругского короля Фридрих возобновил военные действия против Одоакра, вновь удача улыбнулась скирам, и неудачливый полководец, принадлежащий к одной из ветвей рода Амалов и, следовательно, родственник великого остгота, нашел спасение у Теодориха. Долгими ночами он рассказывал ему о прелестях Италии и окончательно утвердил германца в мысли о том, что данная территория должна принадлежать ему.

Как не раз замечали, германцам вообще был свойственен такой недостаток, как слабое национальное чувство. Не считая отдельных коалиций, они нередко сражались друг с другом, боролись с узурпаторами или против них, но всегда и неизменно под знаменами Римской империи. Ее обаяние, величие, блеск, кружили головы варварам, всегда готовым ограбить властелина Вселенной, но не способным создать ему замену[1083].

Однако было одно исключение – Теодорих Великий. Его политическое сознание к тому времени уже созрело до мысли образовать независимое Остготское королевство, как некогда сделали вандалы, и серое прозябание на разоренных фракийских землях меркло перед открывающимися перспективами на Западе. Понимая, что без согласия Зенона такой поход невозможен (тот при возможности мог объединить усилия с Одоакром и ударить в спину), Теодорих вступил с ним в переговоры. В результате император практически предал своего германского союзника, пообещав в случае удачи предоставить готу такое же положение, какое в настоящий момент занимал в Италии германский король. Хотя, с другой стороны, а что ему оставалось делать?! Не забылось, конечно, и то, что Одоакр, нарушив условия своего патрицианства, без разрешения царя подчинил себе Далмацию. Да и в целом исподволь активно поддерживал своих единоплеменников в Константинополе, чем немало тревожил императора.

Осенью 488 г. Теодорих Великий выступил из Болгарии в поход на Италию, ведя под своими знаменами готов-добровольцев, ругов вместе с их царем Фридрихом, а также множество других искателей приключений различных племен и народов. Он собрал около 100 тысяч человек, из которых, правда, только около 20 тысяч были способны носить оружие[1084]. Особенность его операции заключалась в том, что он действовал не только как царь готов, но и как магистр римской армии – фактически это означало открытое объявление войны Одоакру – римскому патрицию и федерату!

Остготы и их союзники медленно продвигались к намеченной цели, и только 28 августа 489 г. состоялась первая битва с войсками Одоакра, закончившаяся удачно для Теодориха Великого. Вообще, этот год станет счастливым для него: у стен Вероны он вновь одолеет своего могучего врага. В следующем, 490 г. состоялась третья битва, уже на берегах Адды (11 августа), стоившая Теодориху многих жертв, но также победоносная для остгота. После стольких поражений Одоакр потерял последних сторонников, но держал оборону Вероны, в которой его осадил Теодорих, вплоть до 25 февраля 493 г. В этот день при содействии Равеннского архиепископа Иоанна между ним и остготом был заключен мирный договор. Но уже через 10 дней коварный гот убил Одоакра мечом. Последними словами покойного были: «Где Бог?», на что Теодорих заметил: «Вот тебе за то, что ты сделал с моим». Что хотел сказать этим Теодорих, осталось неясным. Возможно, таким способом он хотел показать, что, как арианин, не может простить Одоакру гибели своих единоверцев. Впрочем, это лишь предположение.

Откровенно говоря, это убийство неприятно поразило современников: при всей легкости нравов и слов считалось неприличным столь цинично и прямолинейно устранять сдавшегося врага. Но эта выходка имела для Теодориха очевидную выгоду. Римский сенат немедленно вступил в отношения с победителем и направил посольство в Константинополь, чтобы урегулировать оставшиеся нюансы[1085].

В этот же день солдаты Теодориха умертвили подавляющую часть воинов Одоакра – очевидно, акция была заранее организована и хорошо подготовлена. Мертвому Одоакру было отказано даже в христианском погребении, его супругу Сунигульду уморили голодом, брат Хунульф попытался найти убежище в храме, но стал мишенью для лучников. Больше всего повезло пленным римским аристократам из окружения покойного Одоакра – их пощадили. Хотя Теодорих и обещал урезать их имущественные права и даже конфисковать часть имущества, но вскоре отказался от своих угроз[1086].

Есть мнение, что первоначально, выступая в поход, Теодорих Великий, которому не исполнилось еще и сорока лет, весьма смутно представлял свой политический статус, если война окончится победой. Провозглашенный в 493 г. королем Остготского королевства, он, конечно, не собирался подчиняться власти Римского императора, желая самостоятельно решать все вопросы. Но, с другой стороны, великий остгот был человеком своего времени, для которого Римская империя также являлась зримым образом мирового правопорядка, а ее глава, император, чем-то неприкосновенным и священным. Покушаться на его власть означало покушаться на замысел Провидения, что нормальное религиозное сознание принять никак не могло.

Самый простой способ адаптации заключался в том, чтобы войти в политическую структуру Римской государственности. Но Теодорих пошел несколько дальше: он сохранил римские политические институты, однако подчинил их своей власти, оставил римскую аристократию и даже защищал оружием своих солдат, заставив одновременно с этим ее служить себе. Более того, понимая глубоко в душе, что его соплеменники обречены на романизацию, великий остгот заявил, что пришел защищать древние права и ценности римского народа. В одном из посланий к населению страны Теодорих писал: «Вам следует без сопротивления подчиняться римским обычаям, к которым вы вновь возвращаетесь после длительного перерыва, ибо должно быть благословенно восстановление того, что, как известно, служило процветанию ваших предков. Обретя по Божественному соизволению древнюю свободу, вы опять облачаетесь в одеяния римских нравов»[1087].

Да, римские сенаторы потеряли почти третью часть своих земель, которые отошли завоевателям. Но само отчуждение происходило в полном соответствии с римскими законами о расквартировании войск – hospitalis. И оставшиеся земельные наделы были защищены самым надежным способом. Население по-прежнему платило налоги, устраивало празднества, избирало магистратуры (те, которые остались после прежних административных реформ). Впрочем, в Галлии следы прежней римской цивилизации в силу объективных причин сохранились в ослабленном виде. В целом в лоне римской культуры создалось два общества – завоевателей и завоеванных[1088].

Обозначившийся политический и правовой дуализм проявлял себя и в том, что ни один гот не имел права войти в состав римских публичных учреждений, и ни один варвар никогда не представал и перед римским судом – их судил только готский военный трибунал. Готы всегда дистанцировались от римлян по национальному признаку, и законом им было запрещено жениться на римлянках[1089].

Потеря Италии сказалась самым благоприятным образом на состоянии дел на Востоке. Следует констатировать, что таким способом Восток полностью освободился от засилья германского элемента, в то время как Запад окончательно был завоеван ими[1090].

Хотя Зенон и не признал Теодориха законным правителем Италии, тот нисколько не беспокоился этим фактом. В большей степени его волновал вопрос укрепления личной власти и адаптация римских учреждений под остготские порядки. Не разрушая римской администрации, он тем не менее установил свои королевские суды, королевские комитеты и королевскую стражу. Король начал чеканить собственную монету, где наряду с изображением императора присутствовала и его монограмма. Если Теодорих считал, что римские учреждения функционируют плохо, он решительно вмешивался в их работу и поправлял. Иными словами, действовал как полновластный правитель Италии, круг полномочий которого едва ли кто-то смог бы ограничить[1091].

Как политический гений своего времени, он не удовлетворился привычными желаниями ограбить захваченную территорию и затем бросить ее. Теодорих внимательно следил за тем, чтобы римская культура не ассимилировала его германцев. Объективно при продолжении господства остготов в Италии через некоторое время это грозило либо вызвать серьезный политический и культурный конфликт между римлянами и остготами (что, кстати, вскоре и произойдет), либо требовало германизировать все институты Древнего Рима. Сохранилось одно из посланий Теодориха правителю провинции, некоему Севериану, в котором остгот, нисколько не сомневаясь в своих полномочиях, отдает поручения римским чиновникам и сборщикам податей, обрамляя свои приказы общими рассуждениями о справедливости. «Разумная справедливость, – пишет он, – требует, чтобы сильнейшие были обуздываемы, и чтобы через то прелесть мира и тишины распространялись одинаково на всех… Мы часто получаем жалобы наших подданных из провинции…», и далее по тексту[1092].

Особенно обращает на себя внимание словосочетание «наши подданные». Конечно, вопрос легитимности власти в глазах итальянцев серьезно волновал Теодориха. Титул «rex» звучал очень сомнительно для римского уха, и оскорблял патриотические чувства итальянцев, как понятие, напрямую связанное с тиранической властью германцев. Поэтому Теодорих настойчиво проводил ту мысль, что его поход в Италию санкционирован императором Зеноном, а сам он, принадлежащий к ветви королевской династии Амалов, обладает высшим римским титулом magister militum[1093].

Остготы по-прежнему благоговели перед властью Римского императора, но при помощи сановников Теодорих пытался обосновать ту мысль, что василевс не является единственным сувереном и источником политической власти всех остальных правителей. Он являет собой лишь образ, которому должны следовать остальные правители, но сама королевская власть отнюдь не делегирована императором, а представляет собой самостоятельное целое[1094].

Так заканчивала свое существование Западная Римская империя, отныне ставшая территорией Остготского королевства. Что стало причиной этой трагедии? Бесталанность прежних Западных императоров, слабость римских политических институтов, слабость общественных связей? Но, как мы видели, Теодорих вовсе не считал римскую администрацию отжившей и вполне удачно использовал в своих целях. Слабости императоров также едва ли могут быть положены в основу падения Западной империи – многие самодержцы, лично нелицеприятно характеризуемые современниками и Церковью, являлись умелыми государями, глубоко чувствующими свои задачи и ответственность за судьбу родины. Может быть, варварские нашествия оказались более разорительными на Западе, чем на Востоке? Но и это утверждение будет весьма и весьма условным, так как восточные границы отнюдь не менее регулярно испытывали на себе удары остготов, славян и арабов. Кроме того, нельзя забывать, что у Константинополя был один сильнейший враг, от которого, по счастью, был свободен Рим – Сасанидская Персия, самая могущественная после Римской империи держава современности. И почему же Восток выстоял и окреп в этой борьбе за существование, а Рим – не смог? Дело заключается в том, что сила политических и гражданских институтов Восточной империи – плоть от плоти римских, которые удержались и своевременно модифицировались благодаря силе императорской власти, ее стабильности и крепости.

К сожалению, после прекращения династии Валентиниана Запад находился во власти пусть иногда и сильных, но все же временщиков, не способных сплотить римское общество вокруг себя. А с разрушением самодержавной основы рассыпались и изолировались остальные политические институты, и Рим оказался беззащитным и принял власть варвара как благоденствие.

Но вернемся к нашему императору. Тактически Зенон, конечно, победил, поскольку масса остготов хлынула в Италию и утратила интерес к восточным провинциям. Те немногие роды и колена остготского племени, которые остались на территории Империи, удовольствовались привычным статусом федератов, сулившим им многие блага. Однако это временное спокойствие было куплено ценой утраты римлянами политической власти над Италией, а также передачей в руки остготам-арианам исконно православных территорий Запада: проблема, которую пришлось разрешать уже через полстолетия другим императорам. Кроме того, хитроумная политика Зенона скорее обернулась против самой Империи: уход остготов в Италию оставил беззащитными Балканы, куда вскоре хлынули славяне и болгары[1095].

Если до последнего времени Италия и другие западные земли в сознании римлян являлись неотъемлемыми частями единой и Вселенской Священной Римской империи, то теперь они почти добровольно (в отличие от Африки, завоеванной вандалами) передали политическую власть над ними Теодориху. Создание Остготского королевства означало, что Империя самоограничилась рамками тех провинций, которые находились под властью Восточного императора. На Востоке римское культурное влияние с этих пор начало постепенно уступать греческому. И носители греческой культуры, численно преобладавшие в столице и присутствовавшие повсеместно в других провинциях, придали свой колорит и специфику тому политическому союзу, который образовался на остатках былого Римского государства. Вполне обоснованно, помимо уже употребляемых наименований, мы будем называть остатки Римской империи Византией, а ее граждан – византийцами, или греками, что в политическом отношении тождественно ранее употреблявшемуся термину «римляне».

Параллельно процессу создания Остготского государства западная римская аристократия также разделилась на различные партии, война между которыми в конце концов привела к резкому изменению политического сознания Италии. Одна партия по-прежнему считала своим императором того, который сидел в Константинополе, и не принимала остготов. Вторая партия полагала выгодным подчинение Теодориху Великому, защищавшему их от других варваров и не претендующему на коренную ломку римских политических традиций. Наконец, третьи, националисты, постепенно пришли к выводу о необходимости порвать как с остготами, так и с восточными греками, которые все более и более казались им чужими[1096]. Рушилась римская идея Всемирной империи, начиналась пора национальных суверенитетов.

Знал ли достоверно Зенон о подобных перспективах или мог ли он предполагать их? Возможно, что царь полагал, будто, захватив Италию у Одоакра, сильный и грозный Теодорих Великий удовлетворится статусом федерата и не рискнет обособляться от Империи политически. Но это была наивная слепота, поскольку все предыдущие действия гота, а также примеры появления на карте Римской империи самостоятельных государств варваров в Африке и Испании, не должны были оставлять сомнений в том, что Теодорих пойдет дальше, чем ему разрешал император.

Мог ли Зенон иным образом отвлечь остготскую угрозу от Империи? Наверное, нет: его власть была непопулярна и держалась за счет исавров. Религиозный кризис, о котором дальше пойдет речь, не прибавлял ему авторитета, но лишь больше разделил Восток на отдельные группы противоборствующих партий. В любом случае, как известно, история не знает сослагательного наклонения, и далеко не всегда тайны Промысла открыты нам. Поэтому успех остготов в Италии нужно принять как данность. Сама история неумолимо диктовала Зенону свои законы и рисовала новые политические картины на теле Европы. Единственно, скажем, что, к чести императора, он не принял посольство Рима и Теодориха и до самой смерти не признавал за ним права владеть Италией, но это был лишь вопрос времени[1097].

Глава 3. «Энотикон» императора Зенона и «Акакиева схизма»

Вернувшись к власти на волне халкидонской партии, отвергнувшей монофизитскую политику Василиска, император Зенон вскоре был вынужден вернуться к проблеме восстановления единства Кафолической Церкви. Как в первые годы после Халкидона, так и теперь христианский Восток пребывал в броуновском движении. Орос IV Вселенского Собора допускал три различных богословских толкования: папы св. Льва, св. Кирилла Александрийского и Феодорита Киррского. Особенно тяжелая ситуация сложилась в Египте, патриарх которого Тимофей Элур до старости занимал свой престол, несмотря на горячее желание Зенона убрать его, как сторонника Василиска. Но и его смерть, наступившая 4 сентября 477 г., не разрешила проблем: монофизиты избрали его преемником не менее упорного противника Халкидона Петра Монга (477, 482—489) – («косноязычного»). Император пригрозил виновным в его избрании смертной казнью, но эта угроза не возымела действия. Тогда Зенон предписал, чтобы экс-патриарх Тимофей Салофакиол снова занял престол архипастыря Александрии, но его возвращение вызвало большие волнения в городе. Александрийцы любили этого архиерея, но не признавали в сущем чине и не вступали с ним в общение[1098]. А Петр Монг, которого император велел казнить за подбивание к бунту, скрывался в самой Александрии и широко агитировал против патриарха-халкидонита, чем вызвал неоднократные просьбы от Тимофея (даже его терпение лопнуло) в адрес Римского папы и царя сослать мятежника[1099].

Наконец, чувствуя приближение смерти и желая найти себе достойного православного преемника, патриарх Александрии направил посольство к царю, надеясь, что тот укажет нужную кандидатуру. В состав посольства входил его родственник, епископ Гермополя Геннадий, и эконом одной из церквей Иоанн Талайя. Неизвестно, действительно ли Талайя, втайне мечтавший занять патриарший престол в Египте, не верил, что император остановит свой взор на нем, или в силу каких-то иных причин, но он затеял собственную интригу. Оценив могущество Илла, Иоанн Талайя отдался его покровительству, а исавр, уже задумавший мятеж против императора, решил использовать ловкого эконома как тайного агента в переговорах с августалом Египта Феоктистом, которого надеялся переманить на свою сторону. Возможно, и до царя доносились глухие сплетни, поскольку он потребовал от Талайи дать при нем клятву не претендовать на патриаршество[1100]. Но затем, уже в Александрии, используя возможности Илла и Феоктиста, неверный клирик обеспечил в июле 482 г., после смерти Тимофея, свое избрание патриархом, к безмерному удивлению императора[1101].

Однако это было не последнее удивление, которое вызвал новый патриарх Египта Иоанн Талайя (482) у своих современников. Новый архипастырь Александрии и ранее пренебрегал Константинопольским патриархом Акакием, теперь же его не очень сообразительный посол, отправленный с синодальной грамотой об избрании Талайи архиереем Александрии, вместо столицы отбыл в Антиохию, где пребывал мятежный Илл.

Объяснение этого маневра на самом деле простое: поскольку, как гласили тайные инструкции, данные Талайей послу, тому следовало руководствоваться указаниями Илла, он и последовал за ним в Антиохию, когда узнал, что полководец покинул столицу. Глупость посла была чрезмерной – гонец даже не догадался хоть как-то закамуфлировать свою поездку или перед отправлением в Антиохию нанести визит Константинопольскому патриарху и вручить тому злосчастный синодик. Теперь же связь Талайи с Иллом стала общим достоянием, и александрийский посол грубо нарушил церковный этикет, чем Константинопольскому патриарху было нанесено жестокое оскорбление[1102].

Нужно ли говорить, что Акакий воспротивился такому выбору Египта, и с ним солидаризовался император? А недавняя клятва будущего архипастыря Египта – никогда не занимать престола – давала царю формальный повод не признавать его избрания. В результате Талайя был низложен. Правда, оставался существенный вопрос: а кого можно предпочесть неверному Иоанну? И здесь патриарх Акакий допустил, по-видимому, серьезную ошибку.

Желая поставить Талайю на место, будучи много наслышан про Петра Монга и зная его популярность в народе, он предложил императору восстановить того в патриаршестве, убедив Зенона в том, что Петр сможет успокоить Александрию и в благодарность сохранит верность царю. Помимо иных обстоятельств, Акакий руководствовался тем соображением, что население Египта было целиком и полностью на стороне Петра Монга, и верховной власти нужно было еще многое сделать, чтобы отторгнуть египтян от Илла, который через своего ставленника Феогноста контролировал эту чрезвычайно богатую провинцию. Акакий прекрасно знал о любви местного населения к Петру Монгу и рассчитывал через того привлечь к Церкви монофизитов. Таков был это прекрасный на первый взгляд план, принесший, однако, вскоре горькие разочарования его создателю[1103].

Император был в принципе не против этого, но и он, и сам Акакий понимали, что монофизит Монг никогда не согласится признать Халкидонский орос. Поэтому Акакий решил найти такой компромиссный вариант исповедания веры, который бы удовлетворял и IV Вселенскому Собору, и, с другой стороны, снимал акцент с тех аспектов, наиболее неприемлемых для монофизитов. Неизвестно как, но Акакий сумел снестись с находившимся в тайном месте Петром Монгом, и они заранее обо всем договорились[1104]. Согласительную формулу облекли в императорский указ, который получил название «Энотикон» («примирительное исповедание»), и Зенон, убежденный Акакием в его действенности и православии, подписал документ.

Августал Феоктист, как пособник изменника Илла, был отставлен, а его преемник Пергамий провел выборы Петра Монга (482—489) на кафедру, куда он вступил уже во второй раз[1105]. Вновь назначенный патриарх торжественно въехал в Александрию, огласил текст «Энотикона» и разъяснил его, к вящему удовольствию присутствующих монофизитов.

В принципе ничего страшного «Энотикон» не содержал. И едва ли его можно назвать антихалкидонским, поскольку в документе прямо говорится о том, что Господь, единосущный Богу, единосущен нам по человечеству. По мысли его разработчика, патриарха Акакия, «Энотикон» должен был явиться вестником объединения всех восточных церквей, о чем и было сказано в первых же строках документа.

«Зная, что и начало, и скрепляющее основание, и сила, и оружие непобедимое нашего царствования – единственная правая и истинная вера… мы ночью и днем в каждой молитве и с усердием и через законы сильно желали, чтобы благодаря ей (вере) умножилась повсеместно святая от Бога Кафолическая и Апостольская Церковь, неуничтожимая и бессмертная мать наших скипетров, и чтобы также благочестивые паствы продолжали оставаться в мире и единомыслии, относительно Бога, возносили молитвы…»

Затем по тексту «Энотикона» признаются три первых Вселенских Собора, анафематствуются Несторий и Евтихий и несколько обходится вопрос о статусе Халкидона. Помимо прочего, «Энотикон» устранил некоторые терминологические двусмысленности, присутствующие в Соборном оросе[1106].

Только в вопросе о двух природах Христа «Энотикон» не сказал ни одного слова, как будто такого вопроса вообще не существовало. Это давало возможность каждой из противоборствующих сторон толковать документ по-своему. Легким реверансом в сторону монофизитов было и то, что «Энотикон» анафематствовал всех, кто неправославно мыслил в Халкидоне или на каком ином Соборе. Это теоретически предполагало, что и среди присутствующих на Халкидонском Соборе лиц кто-то мог мыслить не вполне православно. И действительно, ведь на нем присутствовало множество сторонников Нестория и Евтихия – формально против такого положения возразить было трудно[1107].

Как представляется, император подписал этот документ «зряче». Действительно, волнения в Церкви не утихали. Василиск своей «Энцикликой» внес сумятицу в епархиях, а его «Антиэнциклика» ровным счетом ничего не давала, поскольку только приводила ситуацию в первоначальное положение. Созвание нового Вселенского Собора в таком положении, когда единомыслия в Церкви не было, а власть императора держалась на волоске, могло стоить царю трона, а Кафолической Церкви – целостности. Кроме того, военное положение государства было крайне тяжелым. Поэтому царь считал наиболее разумным попытаться найти некую примиряющую формулу, вычленить те православные догматы, которые уже реципировала Церковь и которые являлись общепризнанными, и обойти стороной дискуссионные аспекты.

Такая позиция, основанная на принципе икономии («домостроительства»), не была чуждой для Кафолической Церкви и, особенно, для Востока. И если не воспринимать «Энотикон» как догматический документ, а принять его только как примиряющее исповедание, то по большому счету нужно признать, что критика его нередко чрезмерно строга.

Впрочем, что именно не признается, оставалось только гадать, поскольку, следуя логике, анафематствуя Евтихия, «Энотикон» неизбежно принимал и тот Вселенский Собор, который осудил этого ересиарха. То есть тот самый Халкидон, который напрямую в нем нигде не обозначается в качестве Вселенского Собора. Действительно, как много раз отмечали, у «Энотикона» была масса противников с обеих сторон, но и множество сторонников, и если результат этой идеи был не так красив, как хотелось ее творцам, то разве в этом всегда их вина? Главная же цель, поставленная ими во главу угла, обеспечить единство Церкви, едва ли может быть подвергнута критике[1108]. Для этого Зенон и Акакий, вольно выражаясь, и «разменяли» Халкидонский орос и «Томос» папы св. Льва Великого на «12 анафематизмов» св. Кирилла Александрийского[1109].

Но древняя столица и предстоятель ее великой кафедры реагировали совсем иначе. Выводы Римского папы строились исключительно на правилах формальной логики: если «Энотикон» не признает Халкидон Вселенским Собором, то тем самым он отрицает его, а отрицание Халкидона приводит к подрыву авторитета Апостольской кафедры. Рим понимал этот документ с присущей ему прямолинейностью и категоризмом, помноженными на высокую самооценку своего престола. Как только снятый с места Талайя приехал в Рим и апеллировал к папе Симплицию, тот немедленно заявил протест по делу и потребовал снять Петра Монга с Александрийского патриаршего престола. В этом отношении объективно он был прав: еще недавно патриарх Константинополя Акакий в переписке с ним сам называл Монга еретиком, когда нуждался в поддержке понтифика против императора Василиска. А теперь он уже принял его в общение; где же логика?

Апостолик настойчиво спрашивал Зенона и Акакия: по какой причине в «Энотиконе» умолчали о Халкидонском Соборе как о Вселенском? Те отвечали, что если изложенная в «Энотиконе» формула хороша, зачем спрашивать о Соборе? Правильно ли учение? – вот основной вопрос. Однако папа Симплиций не поддался на эту уловку: «Определение Вселенского Собора есть голос всей Церкви, – отписал он своим корреспондентам. – А личное мнение, чье бы оно ни было и как бы хорошо ни было высказано, не имеет обязательственной силы ни для кого. Не признавать Халкидонский Собор, а его решения выдавать за свои собственные означает лишить его всякой силы»[1110].

Хотя 10 марта 483 г. Симплиций скончался, новый апостолик, Феликс II (483—492), продолжил его линию. Царствование Одоакра в Италии много усилило независимость понтифика от Восточного царя, и папа вновь заявил о Римской кафедре как первенствующей во Вселенной. Он потребовал патриарха Акакия на свой суд (!) и снарядил посольство в Константинополь к императору Зенону. Для обоснования своих обвинений Рим соорудил совершенно надуманную схему: если даже считать, говорили в папском окружении, что из трех патриархов Востока только Петр Кнафей является монофизитом, то Петр Монг, имевший с ним общение, не мог не усвоить его язвы; следовательно, Акакий, общающийся с Монгом, также монофизит. Невероятный по своей эквилибристике софизм!

Возможно, и даже почти наверняка, ответная реакция Константинополя на протесты папы была бы не столь категоричной, если бы речь шла только о богословской стороне вопроса. Но на деле это была неприкрытая и очевидная попытка Римского папы единолично судить Константинопольского патриарха[1111]. Искусственность его построений не может не обращать на себя внимания. Папа требовал признания Халкидона Вселенским Собором, но отрицал его 28‑й канон. Он отмечал, что только соборное мнение может быть названо голосом Кафолической Церкви, а имел в виду «Томос» св. Льва Великого – хрестоматийный образец личного мнения, положенного в основу православного догмата. Папа выступал за хранение православных традиций и обычаев, а в нарушение всех устоявшихся практик пытался судить равного себе архиерея, прекрасно отдавая себе отчет, какое положение тот занимал в Восточной церкви.

Царь не мог не обратить внимания, на каких условиях понтифик согласен признать его власть главы христианского мира. В самом начале схизмы папа Феликс в письме от 1 августа 484 г. пишет императору: «Я верю, что твоя набожность продиктована велением Неба, и хотел бы услышать, что именно ей доверена власть над людскими делами, что в ней нет ни капли сомнений в том, что есть Бог, Который вразумляет всех поставленных Им на службу людей. Я верю, что в любом случае ты сможешь извлечь наибольшую выгоду, если возьмешь Православную Церковь под свое покровительство и не позволишь никому покушаться на ее свободу. Православная Церковь должна жить по своим законам, тогда она вернет тебе власть над миром. Ибо известно, что все твои дела исполнятся благом, если в том, что касается Божиих дел, ты предпочтешь подчинить свою императорскую волю промыслам епископов Христа (выделено мной. – А. В.). Тебе не следует также пытаться давать свои распоряжения тому, кому по воле Бога должна подчиняться твоя кротость в набожном смирении»[1112].

В этом, конечно, была известная непоследовательность, разрешить которую можно было только за счет той интеллектуальной комбинации, позднее породившей известный на Западе принцип, пока еще гласно не заявленный и неизвестный на Востоке, что сам по себе Вселенский Собор еще не устанавливает истинное вероисповедание, важен факт его признания (рецепции) папой.

Написал новый папа письмо и патриарху Акакию. В нем он выражал тревогу положением дел в Александрии и на всем Востоке и молчанием об этом самого Акакия. «Где твое, брат Акакий, усердие, которое ты проявлял во времена “еретического тирана” (Василиска. – А. В.)? Если ты считаешь себя выше того, чтобы оказать подобающую честь викарию блаженного апостола Петра, чему мы не верим, то ты должен был выполнить, не молчать, а извещать нас, и из сознания своего епископского долга блюсти неприкосновенность Кафолической веры и изречений Отцов, охранять Халкидонские определения, которые связаны с Никейским символом». Как справедливо отмечают это уже не тон писем Симплиция, а тон посланий св. Льва Великого[1113].

В дальнейшем развернулись уже в буквальном смысле слова драматические события. Не дожидаясь протеста Римского папы, константинопольские монахи акимиты («неусыпаемые») во главе со своим архимандритом Кириллом выступили против «Энотикона». Надо сказать, что акимиты относились к тем лицам, для которых борьба с Константинопольскими патриархами являлась смыслом самого существования обители. Впрочем, в буквальном смысле слова это и не был монастырь, а братство наподобие тех, которые существовали в Александрии. Находясь на берегу Босфора, монастырь формально подчинялся Халкидонскому митрополиту, был чрезвычайно богат, славился прекрасной библиотекой и собранием рукописей документарного характера. Разумеется, патриарх не мог равнодушно смотреть на располагавшуюся рядом со столицей богатую обитель, а акимиты любой ценой оберегали свою независимость от него. Разумеется, они неизменно являлись верными союзниками Римких епископов и чинили всяческие волнения столичному архиерею. Конечно же, папа всячески опекал их.

Узнав об этом движении акимитов, папа немедленно послал вдогонку своим легатам, направленным к императору, порученца с приказанием вступить в общение с акимитами и использовать их в качестве союзников. Но правительство Зенона каким-то образом узнало об этом поручении, легаты были задержаны в Абидосе и препровождены под почетный домашний арест. С ними активно занимался патриарх Акакий и убедил-таки их принять «Энотикон». Они вместе совершили Божественную литургию, причастились Святых Тайн и включили Петра Монга в диптихи. Однако и Акакия ждало разочарование: его посланец, монах Симеон, выехавший вместе с легатами обратно в Рим, дабы смягчить ситуацию, поведал понтифику, что произошло на самом деле, и обвинил своего патриарха в ереси[1114].

28 июля 484 г. Римский папа созвал Собор из 77 западных епископов, низложил своих легатов, отлучил их от Церкви и попутно анафематствовал патриарха Акакия. «Ты лишен священства, – писал папа в своем послании, – отлучен от кафолического общения и от числа верных. Ты не имеешь больше права ни на имя иерарха, ни на священные действия. Таково осуждение, которое налагается на тебя судом Святого Духа и властью апостольской, носителями которой мы являемся»[1115].

Получил послание папы и император. Нет сомнений, что тональность и содержание письма шокировали его: оно содержало массу упреков в адрес Зенона, который якобы дурно обошелся с папскими легатами. И указание на то, что Апостольский престол никогда не принимал в общение Петра Монга и теперь царю надлежит выбрать, с кем состоять в церковном общениии – с ним, еретиком, или главой престола апостола Петра. Уведомлялся император и о низложении Акакия, а далее содержалось жесткое увещевание, что Зенону ничего не позволительно делать в делах веры, кроме как подчинения своей воли решениям епископов. Содержались и конкретные угрозы: «Та рука, которая, изменив ход событий, возвратила тебя из изгнания для того, чтобы ты водворил мир Церкви, – может опять дать другой оборот делу, если ты, вместо мира, будешь производить смуты». Как говорят, это послание подготовил секретарь папы Геласий, вскоре сам ставший очередным Римским епископом[1116].

Едва ли, впрочем, на императора и Константинопольского патриарха это могло произвести большое впечатление, и они пришли к обоснованному выводу о том, что дело на самом деле заключается не в «Энотиконе», а в папских амбициях. То, что папа в значительной степени использовал многие поводы для того, чтобы на практике (впервые после Халкидона) ниспровергнуть его 28‑й канон, было для всех совершенно очевидно.

Поскольку Феликс желал, чтобы на Востоке поскорее узнали о низложении Акакия, апостолик опять направил своего посланца в Константинополь, который умудрился незаметно проникнуть в столицу и передать послание папы в монастырь Дия. В ближайшее же воскресенье монахи этой обители вручили Акакию отлучительную грамоту понтифика, за что были тут же задержаны и вскоре казнены. Остальные монахи подверглись тюремному заключению. В ответ Римскому папе Акакий, ощущавший свою власть не менее понтифика, вычеркнул его имя из диптихов – в результате возник церковный раскол, названный на Западе «Акакиевой схизмой», намного переживший своих создателей[1117]. Заметим, что едва ли такое наименование можно отнести к образцам точных выражений. В этом расколе без труда можно найти и другую виновную сторону – сам Рим.

Все заинтересованные лица без труда заметили, что папа анафематствует не только патриарха Акакия, но и весь Восток, поскольку все нежелающие публично отделяться от патриарха, автоматически отсечены им от церковного общения с Римом. Поэтому уже вскоре практически все восточные епископы оказались отлученными апостоликом и, в глазах Рима, еретиками. Такая сверхкатегоричная позиция казалась тем более удивительной, что в Риме осудили Акакия вовсе не за ересь, а за то, что он общался с мнимыми еретиками. И хотя часть монашества и епископата на выбор папы: либо вы со мной, либо прокляты, – выбрали первое, основная часть искренне не желала идти на поводу у понтифика[1118].

Примечательно, что при всех перипетиях жесткая, непримиримая позиция Римского папы не касалась личности императора, с которым он поддерживал переписку, хотя и позволял себе временами жесткую, непозволительную тональность. Например, в одном из писем апостолик угрожал императору Божьим гневом, прямо отмечая, что Спаситель, поставивший того на трон, непременно отберет власть у Зенона за пособничество еретикам.

Итак, «Энотикон» привел к церковному расколу с Западом в тот момент, когда политическая власть Зенона над Италией стала фикцией – в это время Теодорих Великий как раз завершал ее завоевание. Однако надежды патриарха Акакия и императора Зенона на то, что «Энотикон» немедленно принесет церковный мир на Востоке, также оказались призрачными. Хотя Петр Монг и давал клятву, что никогда не анафематствует Халкидонский Собор, но под давлением александрийских монофизитов нарушил свое обещание[1119].

Конечно, за этим последовал разрыв с ним церковного общения со стороны Антиохийской церкви, где довлели сторонники Халкидона, и нарекания от Акакия. Желая соблюсти договоренности, Монг убеждал Акакия в письмах, что факт анафематствования выдуман его врагами. Но затем, под сильнейшим давлением монофизитов, был вынужден вновь повторить свое отлучение, а затем еще раз[1120]. Как апостол Петр, он трижды отрекся от Христа. Попытки императора восстановить мир в Александрии не привели ни к чему – египетские монофизиты, желавшие убрать Монга и поставить ригориста из своей среды, не получившие удовлетворения у царя, откололись от Вселенской Церкви; они, как утратившие своего епископа, получили прозвище «акефалов» («безголовых»)[1121].

Изучая критику «Энотикона», невольно задаешься вопросом: а возможно ли было в то время принципиально победить монофизитов на церковном поприще? Как не раз отмечали, главная причина церковных нестроений заключалась именно в том, что как несторианство, так и монофизитство стало национальной религией сирийцев и коптов. Но императорский двор, впервые столкнувшийся с такой ситуацией, – в отличие от этих ересей, арианство никогда не становилось вероисповеданием какого-то определенного этноса, – не ощутил этой опасной новизны. И сколько бы правительство Зенона ни пыталось найти примиряющую формулу вероисповедания, дела не улучшались, поскольку эти попытки никак не затрагивали этнический и политический аспекты. И эти ереси существовали до тех пор, пока были живы их носители[1122].

Однако уже и из Антиохии пришли дурные вести. Как указывалось выше, еще во времена правления императора св. Льва Великого Зенон пытался обеспечить патриаршее место на Сирийской кафедре Петру Белильщику, но царь и патриарх Константинополя воспрепятствовали этому. Но во времена краткого правления Василиска Кнафей сполна реализовал выпавший на его долю шанс и стал патриархом. Откуда ему было знать, что царство его покровителя окажется столь коротким? И когда Зенон вернулся на престол, он немедленно низложил Кнафея, как пособника узурпатора, и направил в ссылку в провинцию Еленопонт.

Взамен изменника Собор Антиохийской церкви выбрал патриархом Иоанна (475, 495—497), некогда посвященного Петром Кнафеем в епископы. Полагая того сторонником свергнутого Кнафея, патриарх Акакий воспротивился этому решению, и спустя всего 3 месяца вновь испеченный архипастырь был также низложен. Как видим, и Константинопольский патриарх без стеснения проявлял свою власть: и в Александрии, и в Антиохии патриархи ставились и снимались с кафедр по его воле. На освободившуюся кафедру был избран Стефан (477), которого враги вскоре обвинили в несторианстве. И хотя сам император и специально созванный для этого Поместный собор опровергли обвинения и очистили его имя, через несколько месяцев патриарх Стефан был убит собственными клириками, когда совершал Литургию. Толпа безумцев бросила его труп в реку.

Когда об этом узнал император Зенон, он немедленно лишил Антиохийскую церковь права поставлять себе патриарха из среды своего клира (!), тем самым многократно расширив полномочия патриарха столицы. Об этой новации был извещен и папа Симплиций, который в своем письме от 23 июня 479 г. одобрил такое решение (!). Новое назначение состоялось уже по инициативе патриарха Акакия, самолично поставившего архиереем в Антиохию Иоанна Каландиона (481—484), твердого халкидонита. Правда, папа пытался в своем послании отговориться, будто такой прецедент никак не должен служить примером на будущее время, но «ящик Пандоры» уже был открыт. И спустя короткое время папа Феликс II, прекрасно отдавая себе отчет в том, что его восточный собрат-соперник уже не удовлетворяется равенством «чести», но чувствует себя вполне «Вселенским патриархом», гневно писал Акакию: «Я не знаю, каким образом, почему, ты возымел притязания быть главой всей Церкви»[1123].

На свою беду, Каландион вступил в тесные отношения со всемогущим Иллом, не раз выручавшим его из беды, когда монофизиты пытались лишить Иоанна кафедры. Естественно, когда затеянный Иллом государственный переворот завершился катастрофой для его вождей и исавр был казнен, царь, не мешкая, лишил патриаршей кафедры и Иоанна Каландиона, как его приспешника. И по многочисленным настояниям антиохийцев, у которых Петр Кнафей пользовался непререкаемым авторитетом, Зенон вернул того на патриаршую кафедру[1124].

Это событие еще более охладило отношения между Римом и Константинополем: папа был искренне возмущен тем, что лицо, дважды с его ведома отставленное от патриаршей кафедры в Антиохии, вновь было назначено на эту должность. Попытки императора Зенона в очередной раз объяснить понтифику, что низложение Каландиона и восстановление в правах Кнафея вызваны отнюдь не вероисповедальной позицией обоих патриархов, а политическими мотивами, но папа был непреклонен. Стороны зашли уже так далеко, что трудно было найти какой-то компромисс, который позволил бы уладить дело миром[1125].

Дальнейшие события напоминают настоящий детектив и позволяют без труда установить тот факт, что вовсе не «Энотикон» являлся причиной данного конфликта между Константинополем и Римом, а пресловутый 28-й канон Халкидона, иными словами, – борьба за власть в Церкви. Если Акакий был так неприятен Риму, то, следуя здравому смыслу, его смерть должна была угасить (хотя бы на немного) огонь вражды между двумя первыми кафедрами. Но – ничуть не бывало. И когда преемник Акакия патриарх Фравита (489) попытался наладить отношения с понтификом, ничего не получилось. Папа Феликс хоть и поздравил своего собрата с избранием на патриаршество, но категорически отказался вступать с ним в общение до тех пор, пока из диптихов не будут изъяты имена Акакия и Петра Монга. В том же духе было отписано послание и императору. Примечательно, что Феликс отказался вступать в общение даже со своими давними сторонниками – акимитами, возглавившими делегацию в Рим от лица Фравиты. Отсюда всем стало ясно, что чистота веры и Халкидон мало волнуют апостолика, для которого важнее было публично унизить давнего соперника.

Впрочем, Фравита через 4 месяца скончался, а его преемник Евфимий (489—495), хотя и являлся строгим халкидонитом, не отличался широтой кругозора покойного Акакия. Первым шагом он решительно порвал общение с Петром Монгом и даже хотел созвать Собор для его низложения, от чего его с трудом уговорил весьма авторитетный в церковных кругах Востока митрополит Кесарии Каппадокийской Архелай. Смерть Монга 29 октября 489 г. ничего не изменила, и Евфимий по-прежнему не желал иметь общения с новым предстоятелем Александрийской кафедры Афанасием II Келитисом (489—496), который придерживался линии «Энотикона». Были разорваны отношения и с Антиохией, и с Иерусалимом, патриарх которого Саллюстий (486—494) также стоял на позициях «Энотикона». Таким образом, всего за несколько месяцев все дело императора Зенона по консолидации Востока и мягкой локализации монофизитства рухнуло. Как и раньше, Восток оказался расколотым. Пребывающий в эйфории Евфимий с радостью направил в Рим послание к папе, надеясь, что после удовлетворения всех его требований понтифик наконец-то примет его в свои объятия. Но ничуть не бывало!

1 мая 490 г. Апостолик вручил патриаршим послам письмо, в котором строго-настрого запретил всем православным христианам вступать в общение с Константинопольским патриархом до тех пор, пока сам Римский папа не примет по Евфимию окончательного решения. Понтифика не остановил даже тот факт, что Евфимий был готов с радостью исключить имена Акакия и Монга из диптихов, а также православнейшего Фравиту, к которому вообще не могло быть никаких претензий! Всем стало очевидным, что в очередной раз папой двигали не ревность по вере, а неуемное желание твердо закрепить за собой позицию первейшей кафедры Кафолической Церкви и ниспровергнуть 28-й канон. Хуже еще было то, что опять же для знающих людей не являлось секретом то довольно унизительное для Римских епископов обстоятельство, что за спиной принципиального (на первый взгляд) Феликса незримо стоял Одоакр, который никак не желал восстановления отношений между Римом и Константинополем, что стало бы первым шагом восстановления Священной Римской империи в прежних границах. И папа, столь жесткий в отношениях с Зеноном и Константинопольским клиром, становился послушлив и скромен вблизи германского вождя[1126].

Последние годы императора Зенона были далеко не самыми счастливыми в его жизни. Чувствуя приближение смерти, он надеялся обеспечить преемство власти своему брату Лонгину, которому дважды (в 486 и 490 гг.) предоставлял консульство и которого назначил магистром армии. Однако брат не снискал любви у константинопольцев, и шансы его были ничтожными. Будучи суеверным, император попросил своего оруженосца (некоторые утверждали, что тот был даже знатным вельможей) Мариана, о котором ходили слухи, будто он умеет предсказывать судьбу, назвать имя будущего царя. Тот ответил, что им станет некий селенциарий (чиновник, отвечающий за порядок во дворце), чем вызвал подозрение Зенона на счет уважаемого и верного ему Пелагия, занимавшего этот пост. По приказу Зенона, решившего поспорить с судьбой, того тотчас арестовали и задушили[1127].

Умер император 9 апреля 491 г. в возрасте 60 или 66 лет душевно и физически разбитым человеком, пораженный смертью во время очередного приступа эпилепсии[1128].

Приложение. «Римская армия в эпоху первых императоров»

Поскольку значительная часть нашего повествования будет касаться военных событий (а Византия практически ежегодно вела войны, то отбиваясь от врага, то переходя в контрнаступление), следует хотя бы кратко, не претендуя на профессиональное освещение вопроса, коснуться римской армии. Для Римской империи всегда оставалась актуальной задача формирования и поддержания в боеготовности своих вооруженных сил. «Армия, – говорил один император, – для государства то же, что голова для тела. Если не заботиться о ней, само существование Империи может быть поставлено под угрозу». И действительно, состояние легионов определяло очень многое во внешней политике Римского государства, хотя присутствовала и обратная связь: состояние армии, особенности ее организации и формирования являлись производными величинами от правовой системы и стабильности его политических институтов.

Сам по себе переход от республиканской формы правления к единоличной монархии мало затронул римскую армию. Каждый из легионов, число которых ко времени императора Августа Октавиана (27—14 гг. до н.э.) возросло до 28, имел свое постоянное место стоянки, castra stativa, и служить в них имели право исключительно римские граждане. Продолжительность службы была установлена в 20 лет, по окончании ее солдаты получали земельный надел, нередко заменяемый единовременной и довольно крупной денежной выплатой.

Но продолжающаяся римская экспансия во все стороны света требовала все большей и большей по численности армии. Как справедливо заметил один специалист, низкие мобилизационные возможности – беда любой крупной империи, способной надолго объединить разнородные территории. Особенно если титульная нация представляет собой явное меньшинство. Это замечание в полной мере относится к Римской империи и армии. Перед правительством из года в год перманентно вставали один за другим весьма актуальные вопросы. Например, как обеспечить восполнение естественной во время войны убыли солдат, защищать пограничные территории, где довлело иноземное население, за счет каких людских ресурсов увеличить армию, и, наконец, что делать с варварами, захваченными в плен, но не ставшими рабами?

В эпоху формирования Римской имперской государственности при общей численности населения в 60 млн человек армия включала в свой состав до 300—400 тысяч легионеров, из которых половина служила во вспомогательных войсках. Ежегодная потребность в рекрутах не превышала 5 % лиц, достигших призывного возраста, что в целом выражалось в цифрах 20—30 тысяч молодых солдат. Для Римского государства это были совершенно необременительные наборы, и потому принцип добровольности при поступлении на воинскую службу все еще соблюдался.

В течение некоторого времени эта система более или менее справлялась с поставленными задачами. В немалой степени положительный результат стал возможным за счет задействования возможностей союзников, не являющихся полноценными гражданами. Римский сенат здраво рассудил, что сила железных легионов заключается не только в твердой дисциплине, профессиональном корпусе младших офицеров, лучшей тактике и т.п., но и в глубокой мотивации солдат. Да, они получали по окончании службы земельный надел или денежную компенсацию, но, главное, являлись патриотами и высоко ценили статус римского гражданина.

Союзники такого статуса не имели, хотя использование их в войнах (не только оборонительных, но и наступательных) становилось обычным явлением. Поэтому уже в эпоху республики союзники начали поставлять в римскую армию вспомогательные отряды – «ауксилии» (auxilia). Основной интерес для входивших во вспомогательные отряды солдат имело получение ими по окончании службы римского гражданства. Ауксии поступали под командование римских офицеров. Чтобы получить командование над соотечественниками, варварский вождь сам должен был стать римским гражданином и вступить во всадническое сословие.

Однако уже в III веке вследствие нескольких тяжелых поражений, нанесенных варварами римской армии, престиж военной службы резко упал. Кроме того, солдатское жалованье было невелико, а добыча – не таких размеров, чтобы рассчитывать на счастливую старость по выслуге лет. Как следствие, была введена система принудительной военной службы, поголовной воинской повинности[1129]. И уже вскоре провинции получили постоянные легионы, квартировавшие исключительно на их территориях. При, разумеется, введении обязательного набора солдат-рекрутов, которые необходимо было поставлять в них; города и села застонали от этой повинности[1130].

Легионы, квартировавшие в Испании и Африке, пополнялись за счет местных рекрутов и галлов из Нарбонской Галлии. Британские, германские и иллирийские легионы включали в свой состав солдат из своих провинций, а также из Македонии и Египта. На Востоке основную массу легионеров давали Сирия и Анатолия. Но постепенно они начали свои путешествия в географии, перекочевывая с места на место в зависимости от внешних угроз. Первый Армянский легион, например, первоначально входил в состав вооруженных сил Малой Армении. Но в 363 г. он был перемещен в Константинополь, а в 382 г. уже дислоцировался в Исаврии, дабы препятствовать набегам этих варваров на римские земли[1131].

Эта мера позволила не только восполнить недостачу солдат, но и увеличить число легионов. Более того, постепенно союзники стали численно довлеть в вооруженных силах Римской империи. И уже вскоре природные латиняне, италики, начали нести службу главным образом в преторианской гвардии, а в легионы стали поступать молодые люди из романизированных провинций.

При Марке Аврелии (161—180) и Септимии Севере (193—211) легинов стало 30 и 33 соответственно – ведь охрана границ требовала новых воинских подразделений. Как известно, при первых императорах римский легион насчитывал 5500 легионеров (вместо 4800 солдат, как ранее) и 120 всадников. При Галлиене (253—268) численность легиона была доведена до 6100 пехотинцев и 720 всадников. Но постепенно численность стала уменьшаться: теперь легионы насчитывали не более 1000 легионеров, зато эти соединения стали мобильнее.

Повышение мобильности не в последнюю очередь было обусловлено появлением в римской армии новых соединений, скопированных с боевых порядков германцев – смешанных отрядов из пехотинцев и конников. Такие вспомогательные смешанные когорты (cohortes equitatae) насчитывали, как правило, 1040 солдат – 800 пехотинцев и 240 кавалеристов и были чрезвычайно эффективны при патрулировании границ, устройства засад, охраны обозов и т.п.

Помимо этого, в римской армии насчитывалось множество подразделений, сформированных из наемников (cohortes mercennariae): балеарнские пращники, критские лучники, нумидийские метатели дротиков и др. Обычно во время сражений они прикрывали фланги армии, и потому кавалерийские вспомогательные части из варваров носили именование ала (от слова ala – «фланг»). Пехота ауксилий обычно ставилась перед фронтом и принимала на себя первый удар противника[1132].

По мере развития римского права и сближения civis Romanus и jus latinum ауксилии все больше романизировались и приблизились по своей структуре к легионам. Эти вспомогательные войска придавали римской армии новые качества: гибкость, маневренность и т.п. Помимо этого, на ауксилиев возлагались полицейские функции. И хотя эти войска отличались высокой боеспособностью, римлянам приходилось сохранять осторожность, поскольку было известно много случаев, когда ауксилии поднимали масштабные бунты[1133].

Таким образом, был сделан решительный шаг к денационализации римской армии. И если при императоре Калигуле (37—41) 61 % армии составляли природные латиняне, при Клавдии (41—54) и Нероне (54—63) их насчитывалось не более 48 %, при Веспасиане (69—79) и Траяне (98—117) – 21 %, а при Адриане (117—138) их уже не более 1 %.

Помимо этого, важным источником пополнения римской армии стали дети ветеранов – вышедших на пенсию солдат. С 319 г. эдиктом св. Константина Великого все они стали военнообязанными и по достижении призывного возраста должны были явиться к чиновникам, отвечающим за набор рекрутов. Это стало первым опытом формирования особого воинского сословия, представители которого являлись костяком римской армии.

Но поскольку желающих служить в легионах с каждым годом становилось все меньше и меньше, за неполный век правительство издало 32 закона, все более ужесточающих наказания для детей ветеранов в случае уклонения их от несения воинской службы. А при императорах Валентиниане I (364—375) и Валенте (364—378) в 370 г. был принят закон, категорически запрещающий им присылать вместо себя для прохождения службы иных лиц. Поэтому в самые лучшие годы численность профессиональных военных из числа ветеранских детей не превышала 1/5 римской армии[1134].

Помимо наступательных войн, в скором времени Риму пришлось прилагать титанические усилия для защиты пограничных рубежей от миллионных орд варваров. Само собой, охрана пограничных районов также требовала нахождения там постоянных воинских частей, в связи с чем римская армия начала делиться на пограничные войска и регулярную армию.

При императоре Александре Севере (222—235) стало нормой превращать пограничные войска в военных поселенцев (акритов), которым выделялся земельный надел на границе с возложением наследственной обязанности по несению военной службы. Это были специальные войска limitanei для защиты областей, примыкающих к границе. Они сохранились и в дальнейшем. Акриты также пользовались преимуществами системы военных наделов, в частности, земли, которые жаловались этим войскам, были полностью освобождены от обложения земельным налогом. Акриты, как правило, превосходно выполняли свои задачи[1135]. Помимо них, формировались части comitatus, основанные на свободном наборе крестьян, главным образом из фракийцев, иллирийцев, исавров, хотя эти подразделения возглавлялись римскими командирами[1136].

Третьим источником пополнения армии по-прежнему являлись отряды союзных варваров, издавна привлекавшиеся римлянами на время войны. Под давлением объективных причин император Марк Аврелий был вынужден прибегнуть к найму варваров на воинскую службу. Они держались обособленно и сохраняли собственную структуру. Постепенно из них возник новый род войск – нумеры, набиравшихся по этническому признаку[1137].

Первоначально варвары привлекались в качестве наемников в периоды междоусобиц и гражданских войн, когда по вполне объяснимым причинам императоры не могли доверять своим не очень верным легионам. Но особенно приток варваров стал заметен после страшного поражения, которое персы нанесли римлянам при императоре Валериане (253—260). Император Постум (260—269), провозгласивший Галлию суверенной империей, независимой от Рима, набрал столько чужеземцев, что современники называли его «предводителем варваров».

Римский мир постепенно становится варварским – перерождение совершалось медленно, но постоянно. Варвары охватывали ее границы, переступали их и, наконец, внедрились внутрь Империи или по праву завоевания, или по обязанности вынужденного гостеприимства. После 212 г. все подданные Римской империи получили права римского гражданства, и даже jus gentium для варваров перестало существенно отличаться от jus civitas для этнических римлян. И в последние столетия существования Западной Римской империи в ее легионах, особенно пограничных, варваров стало больше, чем римлян. Соотношение роковое, особенно если учесть, что под «римлянами» к этому времени понимали всех подданных императора, а не только италиков[1138].

Вообще, следует заметить, что с течением времени стратегия Римской империи по отношению к варварам начала существенно меняться. Если ранее варвары, бросая жадные взгляды на богатые римские земли, знали, что в случае нападения их ждет неминуемая расплата, граничащая с жестокими карательными мерами, то теперь римляне стремились не столько разгромить врага, сколько сдержать его. Мотив этот прост и ясен: сберечь варварскую военную силу, поскольку вчерашний враг мог завтра стать союзником[1139].

В дальнейшем роль варварского элемента в армии еще более возросла. Как правило, после сдачи в плен при благоприятных обстоятельствах варвары заключали с императором особый союзнический договор (foedus iniquus), согласно которому принимали на себя обязательства участвовать в войнах и поставлять Риму своих сыновей. Хотя стороны в договоре обладали неравными правами (разумеется, бо́льшие обязательства брали на себя перед Империей варвары), с течением времени Римское государство начало предоставлять им право селиться на свободных землях. Эти земельные участки по-прежнему считались собственностью Рима, а варвары обязывались содержать их и защищать.

Первоначально, как указывалось выше, по своему правовому статусу такие варвары относились к перегринам, peregrine, и подлежали охране со стороны jus gentium, «права народов», jus civitas было для них недоступно. Однако, как некогда произошло сближение правового статуса римлян и латинян, так теперь различие между cives latini и peregrine начало постепенно сглаживаться. Естественный ход вещей привел к тому, что римский народ во многом утратил свои национальные черты, смешавшись с представителями различных народностей и наций. Кроме того, многие народы, столкнувшиеся с римской цивилизацией, прониклись ее началами, окультурились. Наконец, для самих императоров не имело более никакого смысла выделять из общей массы своих подданных какую-то отдельную группу населения. Теперь все народонаселение Римской империи разделилось на две группы: граждан и рабов. Peregrini еще сохранились на какое-то время, но их уже было очень немного[1140].

В последующие века эти три источника формирования римской армии продолжают сосуществовать, хотя роль их существенно меняется. Национальный рекрутский набор сохранился и все еще имел большое значение. Пусть и в интерпретированном виде, но римский закон сохранил всеобщую воинскую обязанность для граждан, от которых требовалось до 40 лет иметь на вооружении лук со стрелами[1141]. В этих солдатах Империя желала видеть наследников древних римских легионов.

Как и в старое время, командиры предпочитали их в первую очередь. Так, в военном руководстве Вегеция (конец IV – начало V в.) рекомендуются исключительно солдаты, набранные из римских подданных. Призывники должны были иметь рост около 180 см, быть определенного возраста (как правило, 17 лет), физически крепкими и подтянутыми. Рекомендовалось обучать новобранцев строевому шагу, дисциплине, проводить упражнения с деревянным оружием и тренировать в затяжных марш-бросках с полным вооружением[1142].

Солдатам выплачивалось жалованье, которое могло увеличиваться за счет доплат. Как правило, оно выдавалось в зимнее время. В целом государство принимало на себя обязанности обеспечения армии вооружением, продовольствием, медикаментами. А легионеры обязаны были обеспечить себя вьючным животным или лошадью, а также легким вооружением.

Состав офицерского корпуса, как и ранее, включал в себя только представителей аристократических семей, простой гражданин мог вырасти не далее чем до центуриона. Правда, со временем нередки стали случаи, когда военная должность утратила свое целевое назначение и стала восприниматься римлянами как обычный путь по властной лестнице. В летописях обычным делом стало упоминать имена военачальников, прослуживших в армии много лет на самых высоких должностях, но не участвовавших в битвах.

Не удивительно, что в условиях непрекращавшихся войн, когда требовались не люди со званиями, а военные профессионалы, германцы и другие варвары все чаще и легче стали проникать на командные должности и постепенно начали довлеть в составе высшего армейского руководства. Современники часто упрекали сенаторов в нежелании испытать себя на полях сражений. И эта тенденция привела к тому, что одновременно с варваризацией армии сам сенат утратил влияние на армию, перестав быть высшим органом государственного управления. Отныне и на долгое время даже цари были вынуждены подстраиваться под своих военачальников, сплошь варваров[1143].

Серьезную военную реформу провел император Диоклетиан. Императорский двор получил значение военной ставки верховного главнокомандующего, а высшие военные чины ставки получили наименование comit. Вся Римская империя была поделена на военные округа – дукаты, которые возглавлялись дуксами. Штатная численность легионов окончательно свелась к 1000 или даже 500 солдатам. Зато увеличилось количество соединений – до 72, что позволило сохранить высокую маневренность военных действий[1144].

Не менее серьезной была военная реформа св. Константина Великого. Одним из наиболее важных преобразований стало создание мобильной, полевой армии, находившейся под непосредственным командованием самого императора. Она получила наименование комитана (comitatus), а образовавшие ее формирования – комитатенсов (comitatenses). Как отмечают специалисты, по своей сути комитан являл собой стратегический армейский резерв, в задачи которого входило как уничтожение неприятеля, вторгнувшегося в пределы Римской империи, так и совершение походов уже непосредственно на территории врага. Помимо комитатов, существовали приграничные подразделения (лимитаны) и береговые отряды рипенсов. Второй важной особенностью реформы св. Константина стало создание новой гвардии – дворцовых схол, на которые возложили функцию охраны императора[1145].

Другая часть римской армии состояла из наемников. Рим по-прежнему охотно вербовал солдат из варваров. Император был правителем, который хорошо платил. Командиры имперской армии получали чрезвычайно высокое жалованье, и это стало соблазном для армянской и кавказской знати, разжигало аппетиты германских, скандинавских или славянских искателей приключений. Довольно высокое жалованье получали и рядовые воины[1146]. Поэтому для варваров военная служба являлась едва ли не единственным способом увидеть цивилизованную жизнь и обеспечить свое существование. А, если повезет, то и сделать головокружительную карьеру в римской армии – таких примеров было множество. Магненций охотно пополнял свою армию отрядами франков и саксонскими наемниками. А император Констанций – готами. Готские отряды служили и в армии императора Юлиана Отступника. А законом императора св. Гонория в 409 г. защита африканских границ вообще была возложена на местные варварские племена[1147].

Помимо прочих достоинств, куда можно отнести и высокую скорость мобилизации в случае войны, «варварский» способ комплектования имел то преимущество, что он был экономически выгоднее классического римского: вырастить и содержать хорошего солдата всегда является дорогим удовольствием. Существовал и иной мотив. В периоды внутренней политической нестабильности императоры имели к этим иноземным воинам, не заинтересованным во внутренних делах Империи, больше доверия, чем к своим собственным подданным. Поэтому они охотно предоставляли им командные должности и высокие военные звания, предпочитая их в интересах личной безопасности[1148].

Нельзя также забывать, что для императоров варвары были такими же их подданными (реальными или гипотетическими), как и природные латиняне. И не случайно в его армии мы видим сражающихся в одном строю вандалов и готов, лангобардов и славян, герулов, гепидов и африканских мавров, гуннов, арабов, армян, хазар, германцев, итальянцев, каталонцев, англов и саксов, франков. Это были отважные воины, смотревшие на свою солдатскую жизнь как на полное радостей, хотя бы и короткое, бытие. Но их верность находилась в прямой зависимости от регулярности выплаты жалованья. И, к сожалению, нередки были случаи, когда наемники переходили на сторону врага, найдя свое положение там более привлекательным – яркие примеры дала война с вандалами в Африке и готами в Италии[1149].

Разумеется, как и каждая ситуация, эта имела свои плюсы и минусы. Опасность варваризации римской армии остро ощущали многие современники тех событий. В своем послании императору Аркадию епископ Птолемаиды Синесий убежденно отмечал: «Война для защиты государства не может с успехом вестись иностранными войсками. Берите защитников отечества с собственных полей и из подвластных городов, ибо в них вы найдете настоящую охрану того государственного порядка и тех законов, в которых они сами родились и воспитались. Разве не усматривается крайней опасности в том, что те чуждые нам военные люди, которым вверена защита нашей страны, могут захотеть наложить свою власть на безоружное население? Постарайтесь же умножить собственные полки, вместе с этим поднимется и народный дух, который с успехом выдержит борьбу с варварским вторжением»[1150].

Как следствие, в какой-то момент времени, как, например, при императоре св. Феодосии I, римская армия почти совершенно утратила национальные черты и с полным правом могла быть названа германской. При довольно высокой численности это были не те железные легионы, патриотичные, мотивированные, дисциплинированные и прекрасно обученные военному делу, какие все привыкли видеть раньше. Да, во времена св. Феодосия Великого численность римской армии составляла в Восточной империи 140 тысяч человек пехоты и 15 тысяч всадников, в Западной – 75 тысяч пехотинцев и 9 тысяч кавалеристов. Еще почти 50 тысяч легионеров составляли пограничные войска. Но почти все они являлись варварами[1151].

Хотя некоторые традиции старой римской армии еще сохранились, в целом, благодаря инородной военной верхушке, армейская дисциплина стала давать серьезные трещины. Римские полководцы были вынуждены принимать очень суровые меры к нарушителям воинской дисциплины, но это далеко не всегда помогало[1152].

Для командования комитатом св. Константин учредил два высших воинских звания: магистр пехоты (magister peditum) и магистр конницы (magister equitum), подчинявшихся непосредственно императору. Однако впоследствии количество магистров и их иерархия увеличилось, так что практически все региональные командующие стали именоваться магистрами. Еще при Диоклетиане были созданы специальные военные округа – дукаты, во главе которых стояли дуксы. При св. Константине эта система была доведена до своего совершенства, причем в руках дуксов была сосредоточена вся полнота военной власти в своем округе – результат четкого разделения власти в провинциях на военную и гражданскую[1153].

Как бы ни были напористы и опасны варвары и персы, как ни ослаблялась римская армия, но на фоне окружавших врагов она все равно выглядела достойно. Дело заключалось в том, что все же за плечами Империи стояла древняя римская традиция и военная выучка: солдаты обучались владеть всеми видами оружия, двигаться строем, а офицеры – стратегии и тактике. Но хотя хваленая римская дициплина начала давать серьезные трещины, многие сегменты военной жизни продолжали свято сохраняться.

Каждый день новобранцы должны были иметь по две тренировки с оружием, а ветераны – по одной. Помимо этого, особое внимание уделялось физической форме солдат и умению совершать марши и длительные переходы. Как правило, за 5 часов марша солдаты должны были пройти не менее 30 км, но в случае необходимости это расстояние без труда увеличивалось до 45 км[1154].

И, как прежде, успехи на поле брани обуславливались, скорее, не столько личной индивидуальной подготовкой солдат, сколько скоординированными, дружными действиями военных подразделений, где каждый солдат умел действовать в полном согласии со своими товарищами. Ответственность за тренировки была возложена на младший офицерский и унтер-офицерский состав, хотя помимо этого существовали специальные офицеры-инструкторы – кампидокторы (campidoctor), контролировавшие обучение легионеров.

При наличии довольно многочисленных источников пополнения армии никакое поражение не являлось смертельным для Византии, и она, нередко сжимаясь до границ Константинополя, неоднократно повергаемая врагами, каждый раз вставала с колен[1155].

После падения Западной Римской империи способы комплектации армии мало изменились. По-прежнему большую часть солдат составляли варвары. Но теперь все солдатские должности разделяли на 3 класса, и по мере выслуги лет воины переходили из более низкого класса в более высокий. Пограничные войска перешли в полное подчинение дуксам, действовавшим от имени императора. Дуксы самостоятельно набирали своих воинов, содержали их и пользовались почти неограниченной властью над солдатами. По сути, эти подразделения стали их личными дружинами[1156].

Но, как ни странно, создание личных дружин военачальников, содержащихся за их счет, создало новую основу для структурирования римской армии и постепенной ассимиляции (романизации) варваров. Именно эти подразделения составляли ядро любой римской армии, и благодаря им происходит определенный ренессанс старого армейского духа и традиций. Правда, при этом численность армии постоянно снижается, редко превышая уже 20—25 тысяч воинов[1157].

Меняется и привычный с незапамятных времен облик римского воина. Вместо тяжеловооруженного легионера – основы основ прежней римской армии, преобладающую роль начинает играть кавалерия, набираемая из варварских народов, и легкая пехота. Римская пехота все более и более уходила на вторые роли. На первое место вышла кавалерия, особенно легковооруженная. Тяжелое вооружение более практически не встречается – во-первых, по причине его дороговизны, во-вторых, по необходимости постоянно тренировать такого воина и держать войско в строгой дисциплине, что было практически невыполнимо. Вследствие ослабления пограничных войск появляется настоятельная потребность заменить отсутствующие там легионы пограничными крепостями, начинающими играть важную роль в деле обороны Римской империи[1158].

Очевидно, в трансформации военной стратегии сказался новый характер отношений между варварами и Империей. Стратеги видели своей главной задачей не тотальное уничтожение неприятеля, а вытеснение его со своих территорий. При каждой возможности армии Византии уходили от лобовых атак, несущих множество жертв, и полагались на маневры, к которым вследствие естественных причин более подходящей оказывалась конница. Нельзя не отметить и определенную моду на гуннов – императоры пытались скопировать гуннский конный строй, блестяще продемонстрировавший себя на полях сражений[1159].

Поскольку, как указывалось выше, к очевидным плюсам новой военной доктрины прилагался и громадный минус – резкое ослабление воинской дисциплины, в военных рекомендациях того времени все более и более обращается внимание именно на эту проблему.

«Не следует вооружать союзников прежде, чем не станут явными все их тайные намерения»[1160].

«Если возможно, союзников надо составлять из различных народов: по этой причине им будет труднее объединиться в злодеянии»[1161].

«Не следует смешивать боевые силы союзников с нашим войском, но нужно и их лагерные стоянки, и их передвижения осуществлять обособленно и всегда скрывать от них наш боевой порядок и нашу стратегию, чтобы они, зная эти приемы, в период вражды не использовали их против нас»[1162].

«Во время войны следует создавать видимость, что проступки стратиотов не принимаются во внимание, но по прошествии времени зачинщики бунтов должны получить по заслугам»[1163].

В «Воинском законе» как о чем-то само собой разумеющемся говорится о наказании, которому должен быть подвергнут стратиот, если вздумает перебежать к варварам[1164].

Поразительно при этом, насколько Промысел Божий очевидно чувствовался в этой сумятице – ведь система комплектования армии стала своего рода способом цивилизации диких варваров и их христианизации.

В целом же, даже в тех случаях, когда само существование Римской империи оказывалось под угрозой, словно чудо, Византия пока еще могла продемонстрировать всю крепость своих боевых традиций и высокую силу воинского духа, наглядно доказывая старый принцип: «Рим может терпеть поражения, но никогда не проигрывает войн».

XIV. Император Анастасий I (491—518)

Глава 1. Избранник жены

Вечером 9 апреля 491 г. в портике перед большой обеденной залой дворца собрались высшие чиновники, патриарх и члены сената. Одновременно с ними на ипподром потянулся народ и, привычно разбившись на партии, занял свои места. Их окружили войска, гвардейские части, также желавшие принять участие в выборе нового императора. Раздались крики, требующие назвать имя будущего царя. По совету чиновников вдовствующая императрица св. Ариадна, облаченная в порфирную одежду, вышла в сопровождении патриарха Евфимия, двух препозитов, магистра оффиций и других высших персон.

Ее появление было встречено криками: «Ариадна августа, твоя победа!», «Православного царя для Вселенной!». Царица обратилась к присутствующим с речью, в которой объявила, что уже отдала необходимые распоряжения синклиту и представителям войска. Им приказано подыскать императором христианина, прирожденного римлянина, доблестного и благочестивого мужа.

Затем, когда шум стих, глашатай подтвердил, что императрица желала бы, чтобы личные счеты и выгоды оказались позабыты, а все участники озаботились исключительно благом государства. В заключение св. Ариадна просила не торопиться с выбором, дабы выдалась возможность достойно и благочестиво совершить погребение покойного царя. Из толпы вновь раздались возгласы: «Славная Пасха миру!», «Порядок и благочиние городу!», «Многие лета царице!», «Храни, Боже, ее жизнь!», «Все блага да будут тебе, римлянка, если ничто чужое не умножит род римлян!», «Царство твое, Ариадна, твоя победа!».

Выход завершился, царица вернулась в свои покои, но оставшиеся одни чиновники и патриарх так и не смогли прийти к единому выводу о кандидатуре. Тогда препозит Урбикий предложил самый простой выход – предоставить выбор самой царице. Недолго думая (видимо, предварительные размышления уже имели место) св. Ариадна назвала имя селенциария Анастасия, которого немедленно привели во дворец и поместили в зале консистория.

На следующий день состоялись похороны Зенона, погребенного в храме Святых Апостолов, а вечером того же дня были отданы последние распоряжения относительно завтрашних церемоний. Через 2 дня после смерти Зенона, в Страстную пятницу 11 апреля 491 г., все сановники и патриарх Евфимий собрались в белых одеждах, и к ним, приветствуя присутствующих, вышел Анастасий. Сановники и члены сената просили его дать клятву, что он будет править по чести и не сохранит зла против кого-либо, и тот ее дал. Анастасий, облаченный в императорские одежды и пурпурные сапоги – неизменный знак царской власти, последовал дальше и с открытой головой прошел на кафизму.

Войска, стоявшие рядом, опустили копья и знамена. Анастасий встал на щит, и кампидуктор возложил на его голову золотую цепь, после чего солдаты подняли щит, а затем царь вернулся в триклиний. Там патриарх Евфимий совершил молитву, облек его в порфиру и возложил на чело Анастасия украшенную драгоценными камнями императорскую корону.

Появившись опять в кафизме, Анастасий передал глашатаю свою речь, которая выглядела следующим образом: «Ясно, что человеческая власть зависит от мановения свыше. Всемилостивейшая августа Ариадна по собственному решению, выбор блистательных сановников и сената, согласие победоносных войск и “святого” народа принудили меня, против воли и вопреки отказам, принять на себя заботу о Римском царстве, вручая себя милосердию Святой Троицы. Какое бремя за общее благо легло на меня, это я знаю. Молю Вседержителя Бога, чтобы мне оказаться в моей деятельности таким, каким в вашем единодушном избрании надеялись вы меня видеть. Да будет с вами Бог»[1165].

Избранный св. Ариадной, которой было немного более 40 лет, Анастасий считался уже давно немолодым человеком – ему исполнилось 60 лет. Он родился в Диррахии (нынешняя Албания) от малоизвестных родителей и своим трудом поднялся по карьерной лестнице. Впрочем, о его деятельности известно также очень мало, из чего следует, что Анастасий был, в сущности, рядовым чиновником[1166].

Сразу по восшествии его на престол угодливые придворные поспешили вывести родословную императора от самого Гнея Помпея (106—48 до Р.Х.), что было явной фальсификацией, на которую царь, чуждый внешнего лоска, не пошел. Он был римлянином латинского языка, но длительная служба при дворе дала ему хорошее знание жизни и широкие связи и круг знакомств. Император по своему характеру был терпеливым и снисходительным человеком, искусным дипломатом и хорошим стратегом. Особенно замечательно в годы правления проявились его таланты финансиста[1167].

До своего возвышения он имел очень хорошую репутацию и слыл безупречно благочестивым человеком, так что при венчании его приветствовали криками: «Царствуй так же, как ты жил!»[1168] Он был высокого роста, волосы с густой проседью, статен, очень красив лицом и имел одну оригинальную особенность, за которую получил прозвище «Дикор», – один его глаз был черный, а второй – голубой. Царь слыл глубоко верующим человеком, богословски образованным, и в последние годы правления Зенона, будучи еще только чиновником средней руки, даже принимал активное и непосредственное участие в богословских спорах, устроив специально для себя небольшую кафедру в храме Св. Софии и проповедуя оттуда. Правда, такая инициатива пришлась не по душе патриарху Евфимию, который приказал убрать эту кафедру и в грубой форме запретил Анастасию богословствовать. Разумеется, эта история запомнилась обоим, и впоследствии сыграла свою негативную роль.

Святая Ариадна и сенат не случайно обмолвились, что хотели бы видеть на царском престоле римлянина: здесь подразумевались и родословная нового государя, который должен быть не из варваров, и его вероисповедание. Раскол, возникший в патриаршество Акакия, продолжал волновать умы константинопольцев, и Евфимий, не принявший «Энотикон», надеялся восстановить общение с Римским папой, не анафематствуя своего предшественника, – непременное условие, выдвинутое латинянами для преодоления раскола. Но патриарх Евфимий несколько настороженно относился к Анастасию: он полагал, будто среди родственников царя встречались манихеи и ариане. Архиерей дал согласие на императорство Анастасия при непременном условии, что тот собственноручно напишет письменное исповедание веры с признанием Халкидонского Собора – беспрецедентный до сих пор поступок, но император, не желавший начинать царствие с конфликта, уступил[1169].

Через 40 дней после восшествия на престол Анастасия совершилось его бракосочетание со св. Ариадной – благоразумная и необходимая мера для легализации прав нового императора при наличии других претендентов на трон. Вслед за этим появился манифест, в котором царь простил все недоимки в бюджет за минувшие годы и резко ограничил власть доносчиков, от которых страдало население[1170].

Как можно без труда понять, выбор Анастасия являлся делом рук национальной партии, стремившейся избавить государство от власти исавров и германцев. Конечно, это неизбежно вело к вооруженному столкновению с братом покойного императора Зенона Лонгином, считавшим свои права на престол не менее обоснованными, чем Анастасий или св. Ариадна. Естественно, за ним стояли исавры, не сомневающиеся насчет того, какое будущее ждет их при новом царствии. Во главе с Лонгином они затеяли государственный переворот, но своевременные меры Анастасия и префекта Константинополя Секундина, мужа сестры царя Кесарии, предотвратили эту угрозу. Во время уличных боев погибло очень много людей, и даже был сожжен ипподром. Всем без исключения исаврам было отдано распоряжение немедленно покинуть столицу, самого Лонгина удалили в Фиваиду и насильно постригли в духовных чин; он умер через 7 лет. Родственники Лонгина, включая его жену, из милости царя проживали на загородной вилле императора на азиатском берегу Босфора[1171].

Однако другой защитник интересов исавров – Лингинин, правитель Исаврии, стал настоящим вождем восставших, среди которых оказался даже епископ города Аламеи Конон, оставивший свою кафедру, чтобы стать воином. С ними в строю оказалось около 100 тысяч исавров и варваров, желавших поживиться грабежом во время войны.

В качестве ответной меры Анастасий тут же издал закон о конфискации всего имущества исавров в столице, включая личное имущество Зенона, и отозвал ежегодное денежное содержание Исаврии, установленное при его предшественнике в размере 1500 фунтов золота. На вырученные средства была снаряжена армия под руководством Иоанна – скифа и магистра армии Иоанна Кирта («Горбатого»). Гунны прислали конные ополчения, остготы предоставили отряд своих воинов, но главной силой имперской армии стали старые регулярные полки, расквартированные в Силимврии[1172].

В конце 492 г. оба войска встретились на равнине близ города Коттиеи, где исавры потерпели сокрушительное поражение. Погиб их вождь, встретил смерть епископ Конон, но война продолжалась еще несколько лет в горах Исаврии. Лишь в 498 г. комит Приск взял в плен последнего вождя исавров Лонгина Селинунтского, которого в цепях привезли в Константинополь. Исавры навсегда потеряли ранее данные им привилегии и с тех пор стали рядовыми подданными императора, поставляя ему храбрых солдат, неоднократно прославившихся на полях сражений[1173].

В 493 г. состоялось нападение болгар – первая волна грядущего ужаса римлян, которым противостояли 15 тысяч римских воинов во главе с магистром армии Аристом. В данной битве на реке Цутре римляне потерпели страшное поражение, пало более 4 тысяч солдат и множество командиров, так что, как говорили современники, с тех пор «слава армии Иллирика погибла навсегда». Поскольку современники документально зафиксировали вторжение болгар и в 504 г., можно с уверенностью сказать, что это были далеко не единичные набеги[1174].

Во время войны произошло одно событие, немало повлиявшее на последующую церковную политику императора Анастасия. Как уже говорилось, патриарх Евфимий изначально относился с подозрением к вере императора и едва ли искренне одобрял его выбор со стороны св. Ариадны. Однако и император не скрывал своих подозрений насчет Евфимия, полагая, будто тот тайно помогает исаврам. Рассказывают, что однажды, получив известие о победе своих войск над мятежниками, он с сарказмом произнес в лицо патриарху: «Твои молитвы не помогли твоим друзьям!»[1175]

На третий год войны с исаврами царь, желавший поскорее закончить военные действия и сохранить провинции от разорения, попросил патриарха воздействовать на епископов исаврийских областей и некоторых главарей сопротивления, чтобы те сдались на милость Анастасия. Каково же было его удивление, когда он узнал, что Евфимий выдал его план зятю Афинодора, непримиримому вождю исавров[1176]. Патриарха тотчас обвинили в измене, и Анастасий потребовал вернуть ему назад письменное вероисповедание, которое ранее он передал в руки Евфимия.

Далее, как свидетельствуют летописи, на патриарха было организовано покушение, но по счастливой случайности убийца не смог нанести смертельный удар Константинопольскому архиерею и сам был казнен на месте преступления. Впрочем, вряд ли можно отнести это покушение на счет императора – у того имелось достаточно средств, чтобы справиться с неугодным архипастырем. Да и характер нового царя не предполагал, что он рискнет на такую непопулярную меру, как убийство патриарха: Константинополь жил сплетнями, и достаточно было одного намека, чтобы репутация императора резко пошатнулась.

Так история и не оставила нам имен истинных организаторов неудавшегося убийства. В любом случае, созванный по воле императора в 496 г. Собор низверг Евфимия и, обвинив в несторианстве, сослал в город Евхаиты, на восточную границу[1177].

Приход к власти крепкого национального правительства и восстановление порядка в Римской империи произошло очень кстати. В 498 г. восточные провинции Византии (начнем употреблять понемногу этот термин) подверглись нападению арабов под командованием филарха Наамана, признававшего над собой власть Персидского царя. Без сомнения, эта акция была спланирована персами для проверки прочности римских границ, поскольку в это же время другое арабское племя вторглось в пределы Палестины. Но войска дукса провинции Евфратезии Евгения разгромили кочевников возле города Бифрапсы, а римские отряды под командованием полководца Романа не только отбили арабскую атаку, но и сами перешли в наступление, отвоевав у них остров Иотабу, некогда отданный императором св. Львом Великим филарху Аморкесу[1178].

Три года спустя, в 502 г., арабы под руководством другого вождя, Бадихарима, вновь напали на Сирию и Финикию, и это наступление произошло столь стремительно, что римские войска не сумели догнать варваров. Впрочем, императору Анастасию удалось заключить мирный договор с их главой Аретой, отцом Бадихарима.

Едва закончилась эта война, как в 502 г. персы объявили о прекращении действия соглашения, заключенного еще в 442 г. В течение мирного полувека персы вели затяжную войну с эфталитами, что сопровождалось у них частой сменой представителей правящей династии, и это сильно отвлекало их от западных границ. Надо сказать, что и византийцы уже давно с подозрением относились к политике персов в Армении, где периодически возникали препятствия для христианской Церкви и происходили гонения на православных. Армяне неоднократно просили Римских императоров принять их под свою защиту, и просьбы не оставались неуслышанными[1179]. И нет ничего удивительного, что, воспользовавшись нестроениями у персов, византийцы прекратили выплату им ежегодной дани – одно из обязательных условий договора 442 г.

Наконец, Персидский царь Кавад I (449—531) сумел уладить отношения с эфталитами, которым обязался платить деньги за охрану кавказских переходов. Остро нуждаясь в средствах, Кавад потребовал от римлян уплаты неустойки и долга по ранее заключенному договору, но император соглашался лишь выдать кредит под письменные обязательства персов, что, конечно, не удовлетворило Сасанида[1180].

С огромным войском, в котором было много гуннов, Кавад перешел границу и подступил к Феодосиополю (Эрзеруму), командир гарнизона которого Константин, член сената (или, как говорили сами византийцы, синклита), питал вражду к императору Анастасию и потому сдал город. Другой военачальник, Феодор, передал без сопротивления персам город Мартирополь, где хранилась казна провинции с крупной суммой денег. В итоге уже 5 октября 502 г. Кавад захватил многие области Армении и осадил город Амиду (Диарбекир) – сильную пограничную крепость римлян. Посол Анастасия Руфин вместо встречи с Персидским царем был захвачен в плен и брошен в темницу.

Подоспевшие римские войска под командованием дукса Алипия первоначально действовали вполне успешно, но, к сожалению, 19 ноября 502 г. около крепости Марды были застигнуты персами ночью врасплох и разбиты; множество легионеров попало в плен. К концу ноября арабы Наамана дошли до Эдессы, жители которой принялись восстанавливать крепостные сооружения и выжгли окрестности города, чтобы увеличить радиус обстрела метательных орудий. В итоге персы не взяли Эдессы, но все равно им досталась громадная добыча – рассказывают, только пленными они захватили около 20 тысяч византийцев. Зато дукс Евгений вернулся после поражения в свой город, сумел отобрать у персов Феодосиополь и восстановил власть Римского императора в этой области[1181].

Между тем Кавад продолжал осаду Амиды, которая пока не приносила ему успеха. Под осенними дождями персы сильно страдали и уже готовы были снять осаду, когда 10 января 503 г. благодаря беспечности одного монаха из осажденного города, случайно открывшего персам тайный ход, они ворвались в город. Бойня была ужасной – по свидетельству очевидцев, за 3 дня от персидских мечей погибло около 80 тысяч римлян[1182].

После взятия Амида стала форпостом персов, откуда они удачно предпринимали новые нападения. Избалованный столькими успехами, Кавад уверовал в свою счастливую звезду и направил в апреле 503 г. Руфина, выпущенного из тюрьмы, к императору Анастасию с двумя предложениями на выбор последнего: 1) прекратить войну и уплатить деньги; 2) продолжить войну. Каково же было его удивление, когда император Анастасий выбрал войну.

Собрав новые легионы, василевс сформировал армию под руководством трех военачальников – Ареобинда, назначенного магистром армии Востока, Патрикия, консула 500 г., и своего племянника от брака его сестры Кесарии и Секундина Ипатия. К ним присоединились союзнические остготские отряды. На беду, у византийцев отсутствовало единое командование, что негативно сказалось на их действиях и результатах[1183]. До августа 503 г. стороны действовали с переменным успехом, но затем в сражении под городом Ападной Кавад разгромил римские войска[1184].

После произошел один эпизод, позволяющий лучше понять характер военных действий на Востоке и условия, в которых были вынуждены сражаться римляне. Когда затем персы направились к крепости Телле, находившиеся в ней иудеи устроили подкоп и попытались сдать город захватчикам. Но находившийся в персидском плену римский командир Петр увидел знаки, которыми иудеи привлекали внимание персов. Под предлогом получения одежды от осажденных он подошел к крепостной стене и сумел уведомить о предательстве начальника гарнизона Леонтия. Римляне немедленно перебили всех иудеев в крепости, заделали подкоп, а их епископ Бар-Хадад лично отправился к Персидскому царю и сумел вымолить у того пощаду крепости. В силу неизвестных обстоятельств (ну не могла же просьба епископа быть самодостаточной причиной?!) Кавад отказался от осады этого города и направился к Эдессе, жители которой в очередной раз принялись восстанавливать стены и выстраивать на них метательные орудия. Персы хитростью пытались захватить город и его командира Ареобинда, но их замысел потерпел неудачу, после чего они направились к Евфрату[1185].

Арабы продолжали своими набегами разорять провинции близ Евфрата, когда на театре военных действий оказался храбрый римский военачальник Патрикиол вместе с сыном Виталианом. Они отразили арабов, но в дальнейшем, не имея достаточных сил, не рискнули сразиться непосредственно с Кавадом, подтянувшим к Эдессе все свои войска. Тем временем Ареобинд довольно успешно оборонял Эдессу, и персы не сумели навязать римлянам свои условия мирного договора.

Все же встревоженный тем, как идут дела на войне, император Анастасий направил зимой 504 г. в армию свое доверенное лицо с правами верховного главнокомандующего – Келера. С его появлением действия римских войск приобрели уверенность и системность. Келер лишал персов продовольствия, захватывал фураж и лошадей, наконец, перевел свои войска к городу Амиде и весной 505 г. начал его планомерную осаду. В одной из многочисленных стычек у римлян прославился гот Эллод, получивший незадолго до того титул трибуна. Он пробрался в город с несколькими товарищами, но, замеченный персами, был вынужден уходить. Окруженный толпой врагов, он пробился к своим, унеся труп убитого друга. Вскоре осажденные в Амиде дошли до людоедства, но все равно отказывались сдаться римлянам[1186].

Оставив осаду Амида на Патрикия, Келер направил Ареобинда в персидскую Армению, и тот произвел в ней страшное опустошение, захватив богатую добычу. В частности, он привел с собой более 120 тысяч баранов, подорвав продовольственную базу персидской армии. Надо понимать, что эта война, как и многие другие, шла на тотальное истребление, и стороны не щадили никого на захваченных территориях. Сам Келер разорял земли за Тигром, избивая всех старше 12 лет. Крепость Амида держалась изо всех сил, но становилось ясно, что обе стороны уже исчерпали свои силы; к тому же на персов напали гунны – возможно, не без подсказки Константинополя. Зимой 505 г. противники разошлись на зимние квартиры, и их послы начали прорабатывать условия мирного договора. Правда, пока писались документы, арабы по привычке попытались пограбить, но их быстро настигли направленные Келером войска, разбили, двум шейхам отрубили головы, а трех распяли. После этого арабы также успокоились и уже не решались устроить набег.

Весной 506 г. Келер со своим войском отправился к Эдессе, чтобы там заключить мирный договор с персами по поручению императора. Но оказалось, что его визави умер по дороге. Пока происходила замена с персидской стороны, римские части, состоявшие из остготов, едва не взбунтовались, и уж, во всяком случае, причиняли большие неудобства местному населению. Поэтому Келер искренне благодарил Бога, когда осенью 506 г. прибыли, наконец, персидские послы и подписали мирный договор сроком на 7 лет.

В целом, как ни странно, война оказалась более удачной для римлян, чем для персов, и Константинополь обзавелся некоторыми важными крепостями на персидской границе, вызывавшими постоянное беспокойство Кавада[1187]. В очередной раз, хотя и не без большого труда, Империя справилась с самым могущественным своим врагом тех столетий и надолго отвадила персов нападать на римские земли.

По мнению многих исследователей, римские военные успехи были в значительной степени обусловлены мудрой политикой императора. В первую очередь, желая ограничить доступ варваров в высшие политические круги, царь провел закон (между 498 и 503 гг.), согласно которому старая практика предоставления варварским вождям римских военных титулов «магистр» прекращалась. Теперь снабжение и расквартирование варварских военных отрядов осуществлялись римскими чиновниками, что привело к резкому повышению контроля над ними со стороны государственной власти, уровня обучения и дисциплины армии.

Помимо прочего, эта реформа высвободила значительные денежные средства. Совокупно с другой реформой – финансовой, проведенной императором, во главе угла которой лежала идея обмена старого налога «анноны», предполагавшего прямые поставки армии натурой со стороны населения, и замена его взиманием налога в денежной форме. В большинстве случаев солдаты сами могли определять, предпочитают они получить деньги на приобретение продовольствия либо получать жалованье продуктами. Этот процесс назывался «хрисотелией югов».

При этом царь добавил систему обеспечения армии специальными, иногда принудительными закупками продовольствия. В результате прекратилось своеволие солдат по экспроприации продовольствия, и казна получила дополнительные средства. Анастасий смог перейти к формированию армии на наемной добровольной основе, причем такой набор осуществлялся индивидуально, вне зависимости от национальной принадлежности новобранца[1188]. Конечно, реформа дала только предварительные позитивы, но и этого оказалось достаточно, чтобы начать ликвидацию старой зависимости Империи от военных сил варваров, укрепления вооруженных сил и торжества национальной партии.

Еще одним облегчением, которое император сделал населению, была отмена старого налога auri lustralis collatio, тяжким бременем лежавшего на плечах городского населения. Эта мера имела своим результатом резкий рост ремесленничества и торговли. Вообще, резкая монетизация налогов свидетельствовала о росте экономики Византии, в том числе и сельского хозяйства[1189].

Глава 2. Дела на Западе и восстание Виталиана

Было бы наивным полагать, что честолюбивый Теодорих удовлетворится статусом «императорского смотрителя» в Италии. И вскоре он совершенно последовательно начал укреплять свою власть над остальными германскими племенами, расположившимися на соседних территориях, используя старые как мир средства – войну и династические браки. Посредством глобальной системы альянсов он хотел объединить под своей властью все германские народы, живущие на территории Римской империи.

Конечно, эта политика находилась в глубоком противоречии со стремлением Константинополя реставрировать Римскую империю в прежнем виде и не могла не вызвать обеспокоенности Анастасия. Отдав Тюрингскому королю Херминафриду (507—531) в жены свою племянницу Амалабергу, Теодорих пишет тому весьма недвусмысленное письмо, в котором звучат такие слова: «Вы, отпрыск королевского рода, отныне принимаете на себя часть славы блестящего рода Амалов»[1190].

Озабоченный франкской экспансией, он направил письмо их королю, легендарному Хлодвигу (481—511), наполненное лестью и словами увещевания, цель которых – сделать франков своими союзниками; на подчиненных, конечно, ролях. «Бог соединяет королей святыми узами родства для того, чтобы на их миролюбивых отношениях основать желаемое спокойствие народов, – пишет он. – Короли вступают в родство для того, чтобы нации, разделенные между собой, могли иметь одну волю (выделено мной. – А. В.), и чтобы через эти узы, как проводники согласия, объединялись мысли народов… Мы удивляемся, как вы могли вступить в жестокую борьбу с нашим сыном Аларихом (королем вестготов из Южной Галлии. – А. В.)… Я угрожаю вам по праву отца и друга»[1191]. Без труда здесь обнаруживается и понимание Теодорихом своего главенства над всеми остальными германскими королями, и его сила, которую он не скрывает.

Следует сказать несколько слов об этом великом и могучем народе-завоевателе, с представителями которого нам придется встречаться на протяжении практически всего последующего изложения. Своим происхождением франки обязаны трем группам германских племен – амсивариям, хаттуариям и хаттам, обитавших в низовьях Рейна и объединившихся в единый союз где-то на рубеже III—IV веков. Тогда-то германцы и приняли имя «франк», что означало «храбрый», «дерзкий». Многочисленные и воинственные, франки имели склонность легко приобщаться к более высокой культуре, облагораживая и собственные нравы, и историю. Едва столкнувшись с Римской цивилизацией, они позаимствовали старую легенду, будто Рим был основан потомками троянцев, и вскоре именовали себя не иначе как правнуками Энея, сына царя Трои Приама.

Но это было далеко не единственное приобретение, сделанное ими после знакомства с Римом. Франки охотно шли на римскую военную службу и, возвратившись после ее окончания на свою родину, привезли с собой и тот образ монархии, с которым столкнулись в Италии. В подражании Риму небольшие франкские племена начали структурироваться, а их короли договорились, что все они происходят из единого королевского рода. И в середине V века у них уже образовался привилегированный клан Меровингов (от легендарного предка Меровея), который и давал франкам правителей. Отличительным признаком всех франкских королей (а по иным критериям они ничем не выделялись от родичей) являлись длинные волосы, которых они никогда не постригали.

Каждый из потомков королей имел права на власть, и потому все Меровинги обладали определенным набором земель Teilreiche, границы которых тем не менее были переменчивы и условны. Единство Regnum Francorum было скорее исключением, чем правилом, но Хлодвигу удалось, методично и целенаправленно убивая всех остальных правителей, объединить все франкские земли под своей властью. Правда, после его смерти в 511 г. все вернулось на круги своя. Тем не менее в любой момент времени франки оставались столь сильными, что заставляли уважать себя всех остальных соседей[1192].

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в 493 г. Теодорих вступил во второй брак, и его женой стала сестра Франкского короля Хлодвига. Франки в это время воевали с алеманами, и, с громадным трудом победив в 496 г. врага, Хлодвиг принял таинство Святого Крещения, положив начало новой эпохе своего народа[1193]. Рассказывают, будто сам Ангел Божий излил на него святое миро во время Крещения. Как легко понять, это обстоятельство оказалось на руку Теодориху, для которого более не существовало препятствий для налаживания добрых отношений с франками. Впрочем, история отношений франков с остготами только начиналась…

Затем Остготский король выдал замуж двух своих дочерей от первого брака за Вестготского короля Алариха II (484—507) и за Бургундского кронпринца Сигизмунда. А в 500 г. Теодорих отдал в жены Вандальскому королю Тразамунду (496—523) свою сестру Амалафриду, передав в качестве приданого крепость в Сицилии и 6 тысяч остготских воинов. Политическая цель этого альянса была очевидна – обеспечить независимость южной части Италии от Константинополя при помощи вандалов, чей флот все еще господствовал на Средиземном море[1194].

Надо сказать, что его меры были весьма своевременны, поскольку и вестготы, и бургунды представляли собой уже не просто военную силу, но силу политическую, создав собственные государства. Расширяя пределы Тулузского королевства, вестготы все более распространялись на области Испании, включая территории от Тура и Арля до испанской Месеты. Их короли приняли титул princeps, Аларих II распорядился составить краткое изложение «Кодекса Феодосия», получившее наименование «Римский закон вестготов». Под действие этого закона попали римские подданные Вестготского короля, а сами вестготы судились по своему «Кодексу Эвриха», испытавшему, однако, на себе также сильнейшее влияние римского права. Подражая во всем блистательной Римской империи и ее владыкам, Аларих II, хотя сам являлся арианином, разрешил православным епископам собраться на Собор в Арпле в 506 г.

Вскоре после смерти Алариха II его владения отошли к Толедскому королевству вестготов, а корона почила на голове малолетнего Амалариха (511—531). Как и его отец, Амаларих вел политику усиления вестготского влияния в Испании и постепенного обособления своего государства от Римской империи.

Располагавшееся неподалеку, чуть восточнее, королевство бургундов являлось точной копией государств вестготов и остготов. Правда, их короли еще не решились заявить о полной самостоятельности и потому истребовали себе титул «магистр милитум», став как бы римским главнокомандующим в Галлии[1195].

Поэтому, повторимся, действия Осготского короля были весьма своевременными. В 504 г. Теодорих попутно разгромил гепидов и присоединил к своему королевству провинцию Паннонию II, чем вызвал резко негативную реакцию со стороны Константинополя. Пока Анастасий воевал с персами, Теодорих Великий решил привлечь к себе также герулов, расположившихся на Дунае. Они приняли предложение, и король герулов Родульф (?—507) был даже признан сыном Теодориха «по оружию». Считая себя наследником Западного императора, Теодорих вознамерился захватить область Иллирики, и в 505 г. его план реализовался – остготы заняли город Сирмий.

Надо сказать, великий гот действительно представлял собой редкий типаж людей, способных возвыситься над временем и обстоятельствами. При нем Италия приобрела долгожданный покой и начала благоденствовать. Теодорих проводил весьма мудрую финансовую политику и тратил появившиеся в казне средства на строительство. В Равенне был отремонтирован акведук Траяна, а сам город приобрел величественные черты, потрясавшие современников. При этом он не забывал и об обороне. Все свое войско Теодорих расселил по принципу региональной концентрации. В первую очередь готами были заселены Ломбардия и Венеция, чтобы предотварить угрозы с Востока, а также в Далмации. Все готы были обязаны нести военную службу до старости, получая за это денежное содержание, и многие из них даже приобрели земельную собственность на вполне легальных основаниях[1196].

Но в своей экспансионистской политике Теодориху пришлось вновь столкнуться с франками Хлодвига. В 496 и 500—503 гг. они регулярно громили алеманов, а в 500 г. заставили уже бургундов платить дань. В конечном счете Хлодвиг стал напрямую посягать на сферу интересов остготов и вестготов. И хотя Теодорих переселил оставшихся алеманов в Швабию и Швейцарию, франк настойчиво вступал в противоборство с готами, нисколько не опасаясь, что его войска гораздо менее многочисленны, чем вражеские. В 507 г. Хлодвигу удалось даже нанести вестготам при Пуатье страшное поражение, и почти вся Испания попала под его власть.

Вскоре стало ясно, что мысли короля франков далеко не ограничиваются долинами Галлии, и он активно стремится к тому, чтобы стать объединителем всех западных земель по примеру прежнего Римского императора; франков тянуло Средиземноморье. Его союзниками стали бургунды во главе с их королем Сигизмундом (516—524), рейнцы Клодерика и отряды кельнских воинов, которых повел в бой их король Сигебер. Успешные столкновения с готами принесли франкам в собственность побережье Аквитании и сокровища Алариха. В довершение всего Хлодвиг пришел в Париж – в ту пору маленький населенный пункт, и основал в нем свою столицу. Примечательно, что и Теодорих и Хлодвиг добросовестно копировали Римских самодержцев. Теодорих предоставил разбитым франками алеманам статус «федеративных союзников», а Хлодвиг созвал в Орлеане Собор галльских епископов, где обсуждался вопрос об искоренении арианства[1197].

Хлодвига поддержал император Анастасий, заинтересованный в том, чтобы столкнуть франков с остготами и уж в крайнем случае обеспечить добрый нейтралитет со стороны Франкского короля. Он направил посольство к Хлодвигу, которого признал консулом, и передал великолепно исполненные знаки консульской власти – одежду и венец. В храме Святого Мартина Хлодвига, одетого в пурпурную тунику и военный плащ, увенчали диадемой. В этом одеянии франк проехал по всему городу Туру и бросал в толпу монеты с изображением императора. Для него этот союз также был небезвыгоден, поскольку, хоть это было всего лишь титулярное консульство, но оно обеспечивало ему авторитет среди римского населения Галлии, где обосновались франки[1198].

Первоначально Анастасий не решился воевать на два фронта, но когда утихла война с персами, он в 508 г. направил эскадру в количестве 100 судов и 8 тысяч воинов под командованием комита доместиков Романа и комита схол Рустика к берегам Южной Италии. Те успешно пограбили прибрежные пункты и беспрепятственно вернулись в Константинополь. Удачные действия византийцев и франков на время воспрепятствовали дальнейшей экспансии остготов, и поэтому эту войну можно занести Константинополю в актив, хотя полного разгрома врага добиться не удалось; впрочем, едва ли такая цель вообще ставилась перед войском мудрым Анастасием.

В конце концов в 508 г. Теодориху удалось разбить в короткой войне франков, и на время их победоносное шествие было приостановлено. А после смерти Хлодвига, наступившей в 511 г., Теодорих принял на себя знаки императорского достоинства, и в Риме к нему начали обращаться со словами: «Наш государь, благороднейший и доблестнейший Теодорих, победитель и триумфатор, неизменный покровитель страны, рожденный для ее счастья, защитник свободы, возвеличивший Рим покоритель народов»[1199].

И это славословие имело под собой твердое основание: Теодорих Великий распространил свою власть на Италию, Сицилию, Прованс, Южную Галлию и Испанию. Северные границы его королевства протянулись по Рейну и Дунаю, восточные доходили до Хорватии, Словении, Северной Сербии. За исключением Африки, оставшейся части Галлии и Балканского полуострова, все некогда римские земли стали остготскими, германскими[1200].

К сожалению для Константинополя, Франкская держава раскололась между сыновьями Хлодвига и уже перестала представлять серьезной опасности для остготов. Нет ничего удивительного в том, что, получая неизменные подтверждения растущей мощи Теодориха, всерьез опасаясь с его стороны военных действий, император Анастасий утвердил в 498 г. соглашение, которое должен был подписать еще Зенон, и послал Теодориху пурпурную мантию, диадему и золотой столовый сервиз.

Таким образом, остгот официально был признан в Константинополе правителем Италии, что, впрочем, не исключало двоякого толкования. Как лицо, принявшее власть от Римского императора, он являлся римским чиновником, тем более что итальянская администрация практически не претерпела никаких изменений. С другой стороны, он не собирался считать себя подчиненным Константинополю лицом и вскоре принял титул Flavius Theodericus rex, в котором первое слово прозрачно намекало на то, что отсутствие в этом титуле привычного для императоров слова «Augustus» («Август») является пока еще досадным недоразумением[1201].

Судьба распорядилась таким образом, что в течение всех лет царствования Анастасию приходилось вести войны – как внешние, так и внутренние. Едва затихли волнения на Западе и на восточных границах, как Римскую империю охватило широкое восстание под руководством полугота-полугунна Виталиана, сына Патрикиола, с которым они вместе воевали с персами в войне 503—506 гг. Очевидное и очередное подтверждение тому, что церковные споры всегда непосредственно затрагивали политическую сферу Римского государства.

В 514 г. Виталиан занимал пост комита федератов и проживал в Добрудже, имея тесные связи с болгарами. Магистром армии во Фракии в ту пору был племянник императора Ипатий, который, подозревая Виталиана в изменнических намерениях, лишил того денежного содержания и резко уменьшил сумму выплаты войскам, находившимся в его подчинении. Видимо, Ипатий не вполне отдавал себе отчет в том, к каким последствиям приведут эти меры, но вскоре Виталиан казнил нескольких близких к Ипатию офицеров и объявил, будто император назначил его вместо Ипатия магистром армии во Фракии. Получив доступ к денежной казне, он организовал армию в количестве 50 тысяч воинов и объявил себя защитником Православия. Его шаги имели широкий резонанс. Очень многие из тех, кто не принял монофизитство и вынужден был уйти из столицы, примкнули к нему, да и население в массе приветствовало Виталиана. Без боев пройдя на Юг, Виталиан дошел до столицы и стал бивуаком в Евдоме[1202].

Ситуация стала критическая, и император предпринял два действия. Во-первых, он лишил Виталиана нимба защитника Церкви, выставив на городских стенах медные кресты с описанием причин бунта, а затем сделал крупные пожертвования на Церковь. Во-вторых, Анастасий направил к восставшим для переговоров магистра армии Патрикия, человека уважаемого и заслуженного (за воинские подвиги он был награжден в 500 г. консульским званием), хорошо знакомого с Виталианом.

Характерно, что в действительности Виталиан не собирался претендовать на верховную власть, удовлетворившись более скромным статусом народного героя; вероятнее всего, он на самом деле действовал, скорее, под влиянием личной обиды. Переговоры прошли успешно, а диалог императора с близкими офицерами Виталиана, состоявшийся на следующий день, еще более снял напряжение. В конечном счете стороны договорились, что царь возместит войскам то, что им недодал Ипатий, и предоставит право Римскому папе решить вопрос о вере (!). Как следствие, на восьмой день Виталиан с солдатами снялся со стоянки и удалился к местам обычного расположения своих частей[1203].

Все могло закончиться вполне мирно, но новый магистр армии во Фракии, некто Кирилл, на свой страх и риск решил захватить Виталиана, однако тот от изменника узнал о хитроумном плане сановника. Войдя ночью в город Одессу, где остановился Кирилл, он застал своего врага спящим и убил. Весть об этом дошла до Константинополя, по-видимому, в несколько искаженном виде, поскольку император тут же созвал сенат, на котором было решено объявить Виталиана врагом отечества, набрать армию в количестве 80 тысяч солдат, назначить главнокомандующим Ипатия, а его помощниками – нового магистра армии Фракии гота Алафара и комита царских щедрот (интенданта) Феодора.

Принципиально инцидент в Одессе ничего не менял в договоренностях между императором Анастасием и Виталианом и ровным счетом не требовал столь решительных действий, особенно зная нелюбовь царя вести войну, и уж тем более на своей территории. Пожалуй, единственное содержательное условие из состоявшихся договоренностей, которое могло быть неприятно и неприемлемо для царя Анастасия, – передача вопроса о вере Римскому папе. Но, зная умение византийского двора уходить от прямых ответов и тянуть время, можно ли согласиться, что только из-за этого император решился на продолжение боевых действий с собственной армией?

Но и Виталиан не сидел сложа руки. Он вызвал множество конных болгар из-за границы и усилил ими свое войско. Заманив императорское войско в глубь контролируемой им территории, усыпив бдительность его полководцев путем «отдачи» им нескольких мелких стычек, Виталиан дал большое сражение, в котором правительственные войска оказались наголову разбитыми. Говорили, что погибло до 60 тысяч войска, и сам Ипатий попал в плен к Виталиану[1204].

Теперь ситуация кардинально изменилась. Виталиан стал помышлять о собственном императорстве, и когда царь прислал к нему послов, тот попросту ограбил их, захватив все деньги, которые они везли для выкупа пленных. Тогда император решился практически на последний шаг: он направил к восставшим Иоанна, сына сестры самого Виталиана, храброго офицера и полководца, впоследствии стяжавшего славу в войнах с готами, чтобы тот выслушал условия мира от Виталиана. Объективно оценив свое положение, Виталиан потребовал единовременной выплаты ему 5 тысяч фунтов золота, титул магистра армии во Фракии и утверждения эдикта императора о правой вере. Характерно, что гарантией выполнения этих условий должны были стать клятвы императора, всего синклита, старших офицеров, дворцовых схол и представителей димов. Анастасий выполнил и это требование, после чего Виталиан с войском удалился во Фракию[1205].

Но в 515 г. гунны внезапно опустошили Армению, Каппадокию, Понт, Галатию и дошли до Ликаонии, и у двора Анастасия было много оснований предполагать, что виновником этих бедствий вновь являлся Виталиан. В виде наказания в 516 г. царь распорядился отозвать у него титул магистра армии и передать его Руфину. Это вызвало третий поход Виталиана на Константинополь. С большими силами, основную ударную мощь которых составляли болгары, он стал в предместье столицы Сики, но здесь его ждали первые разочарования: исавры, на которых он так рассчитывал, остались верны императору. Видимо, римская армия внушала собой серьезную силу, поскольку Виталиан предпочел перенести боевые действия на море, где ему противостоял будущий царь, тогда еще комит экскувитов Юстин.

По одному свидетельству, добрый совет, принесший в конце концов царю победу, дал Анастасию философ Прокл Афинский. Он рекомендовал ему использовать в битве с войском Виталиана серный порошок – некое подобие знаменитого в будущем «греческого огня». Неопытные моряки восставших не сумели противостоять римскому флоту, их корабли горели, как факелы, и они были разбиты; стоявшие в Сиках болгары бежали, бросив своих раненых и больных – победа имперских войск была полной[1206].

С торжественной процессией Анастасий в течение нескольких дней совершал благодарственные молебны в храме Архангела Михаила и предал казни попавших в плен ближайших соратников Виталиана, руки которых были обагрены кровью царских сановников. После этого Виталиан ушел куда-то в Скифию и в течение 2 лет не представлял опасности для Римской империи[1207].

Уже после ухода остготов во главе с Теодорихом северные области Римской империи оказались опустошенными, и хотя германская угроза перестала существовать, внезапно выяснилось, что охранять границы некем. Этим и воспользовался новый враг Империи – славяне, которые под именем гетов в 517 г. совершили первое вторжение. Они опустошили обе Македонии, Фессалию, дошли до Фермопил и Старого Эпира. Вскоре славяне заняли территории на левом берегу Дуная и с тех пор стали доставлять Империи большие неудобства.

Другие придунайские земли вскоре с разрешения императора заняли герулы, которые едва не были истреблены до последнего человека славянами и гепидами. Впоследствии они много помогут римскому оружию, выступая под имперскими знаменами в войнах[1208].

Глава 3. Состояние Восточной Церкви и сношения с Римом

Монофизитский раскол никоим образом не следует воспринимать только как спор церковный, в значительной степени это было явление, вызванное многочисленными политическими причинами и мировоззренческими расхождениями между Востоком и Западом. К политическим причинам следует отнести в первую очередь «германский вопрос» и проблему сохранения целостности территории Римской империи, ко второй группе – вопрос о статусе в Кафолической Церкви Римского епископа. Излишне, пожалуй, говорить, что все вопросы были глубоко взаимосвязаны.

Анастасий, будучи миролюбивым человеком, совсем не желал вводить что-либо новое, тем более в церковный порядок. Он всеми способами стремился к тому, чтобы все церкви жили в мире и без смут и чтобы подданные пользовались глубоким покоем[1209].

Образ его мыслей можно охарактеризовать не как религиозное безразличие, а, скорее, по одному точному выражению, как беспристрастность. Поставив перед собой целью обеспечить единство и мир для Церкви и Империи, царь искренне возмущался, что кто-нибудь из римлян может быть подвергнут наказанию или иным неприятностям за свой образ мыслей. Отдавая себе отчет в невозможности объединить все восточные области, он все же до конца верил в «Энотикон» Зенона, искренне полагая, будто тот способен сохранить внешнее единство Кафолической Церкви. И если он заблуждался, то следует отнестись к нему снисходительно: перед Анастасием стояла задача, выполнение которой было не по плечу не только престарелому царю, но всему епископату того времени.

Его религиозную толерантность легко комментирует тот факт, что далеко не все ближнее окружение императора солидаризовалось с ним по вопросу Халкидона. Например, двоюродный брат царя Помпей и его жена Анастасия тяготели к восстановлению отношений с понтификом и во время ссылки Константинопольского патриарха Македония (495—511) поддерживали того деньгами. Как говорят, жена Помпея была ревностной защитницей Православия, равно как и жена полководца Ареобинда Юлиана.

Небезынтересно заметить, что Юлиана принадлежала к старинному римскому сенаторскому роду, кроме того она являлась дочерью императора Западной империи Олибрия и приходилась прямой наследницей Валентиниана III и св. Феодосия II. В 478 г. император Зенон хотел выдать ее замуж за готского короля Теодориха, но потом в силу неизвестных причин изменил свое решение, так Юлиана стала женой знатного гота Ареобинда. Для Юлианы следование Халкидону было устойчивой семейной традицией. Кроме того, на западный манер она искренне считала Римского папу главой Вселенской Церкви, а потому ни при каких обстоятельствах не допускала отход в сторону от «Томоса» папы св. Льва Великого[1210].

Вместе обе женщины – Юлиана и Помпея – состояли в переписке с Римом и посещали св. Савву, когда тот останавливался в Константинополе. На стороне Халкидона был и знаменитый Келер, близкий товарищ императора, под конец его царствования занимавший пост магистра оффиций[1211]. Но при этом умершая в 515 г. и впоследствии прославленная Кафолической Церковью верная сторонница Халкидонского Собора императрица св. Ариадна была помощником своему мужу во всех его начинаниях, включая вероисповедальную политику царя[1212].

Идея единства Церкви была в то время столь же распространена, как и идея политического единства всей Вселенной. Не говоря уже о том сопротивлении, которое оказывали императору сторонники Халкидона, многие христиане искренне переживали по поводу свершившегося раскола церквей и прекращения общения с Римом. Это тем более было неприятно национальной партии, которая только-только освободила Империю от варваров и считала себя обязанной напомнить остальным, что Империя родилась не на Востоке, а в Риме, и ее сроки – вечность, а не 150 лет от даты основания новой столицы[1213].

Была ли так очевидна ущербность «Энотикона» и православность Халкидона? Едва ли. Для нас, спустя полтора тысячелетия, кажется само собой разумеющимся, что Халкидон является великим Вселенским Собором со всеми вытекающими презумпциями истинности его определений, а «Энотикон» – шагом назад. Но мы нередко забываем, что этого знания христиане тех веков не имели, и Церковь переживала тяжелую борьбу по уяснению истины, которую Господь открыл через вселенский орос. «Умеренных» монофизитов (а «крайние» уже давно отъединились в то время от Кафолической Церкви) было никак не меньше, чем твердых халкидонитов, и их мнение и постоянные просьбы о поддержке не могли оставить царя равнодушным.

Представим себе, как человек того времени, привыкший к тому, что Сирийская и Египетская церкви являются апостольскими и древнейшими в мире, что именно из Александрии св. Афанасий Великий усмирял арианство, а св. Кирилл – несторианство, вдруг сталкивается с тем неприятным фактом, что его церковь признана еретической.

Согласимся, что моментально и полностью принять такую точку зрения мог только исключительный обыватель и, по-видимому, далеко не самый порядочный человек. В подавляющем большинстве случаев для рядовых мирян, слабо разбирающихся в догматических тонкостях, такое положение дел было изначально неприемлемо: кто может отказаться от своей истории, традиции, семьи и всего иного, что человеку дорого с детства, пусть и во имя высших целей?

Естественно, что самая обычная реакция на «нововведения» со стороны Константинополя рассматривалась как «греческие штучки», имевшие под собой замысел унизить древние кафедры, подчинить их себе. В Антиохии и Александрии, где среди населения греческий элемент отнюдь не доминировал численно, любая жесткая реакция непременно должна была перерасти в национально-религиозные движения, сепаратистские по своей сути. Поэтому император поддержал «Энотикон», позволяющий хоть как-то смягчить остроту ситуации и не создавать неразрешимых проблем во внутренней политике.

Однако здесь таилась опасность с другой стороны. Примирительная позиция императора, убежденность, что, сохраняя единство Церкви, он создает необходимые условия для устраивающей всех вероисповедальной формулы, встречала устойчивое сопротивление со стороны Римских епископов. Они решительно вмешивались в дела Востока, не всегда, мягко говоря, оглядываясь на фигуру императора. Смерть Зенона вдохнула новые надежды в сердца понтификов о скором достижении поставленной ими цели. Как только произошла коронация нового царя, послы из Рима, сенаторы Фауст и Ириней, являвшиеся одновременно представителями Теодориха Великого (!), предъявили императору Анастасию требование папы и короля исключить имя патриарха Акакия из диптихов.

Когда им в этом было отказано, папа Геласий I (492—496) обратился с посланием к епископам Иллирика, в котором призывал тех не подчиняться Константинополю, то есть императору. К сожалению, Рим зашел уже слишком далеко в упрочении собственной власти, и папа Геласий безапелляционно заявлял, что в «доме греков одни еретики». Геласий – далеко не «рядовой» понтифик, и образ его мыслей много повлиял на позднейшее папство. Имея хорошие отношения с Теодорихом Великим, чувствуя мощную поддержку остготов, папа нисколько не был озабочен растущим конфликтом между папским двором и царем. Последовательно оттесняя Константинополь, он вновь пытается вывести на первый план Александрию и Антиохию.

Опровергая сам принцип, на котором основан 28‑й канон, Геласий писал: «Разве император не останавливался множество раз в Равенне, Милане, Сирмии и Треве? И разве священники этих городов приобрели что-либо дополнительно, кроме тех почестей, которые передавались им с древних времен? Если вопрос о положении городов и имеет место, то положение второго и третьего престолов (Александрии и Антиохии) выше, чем у этого города (Константинополя), который не только не числится среди (главных) престолов, но даже не входит в число городов с правами митрополии».

В другом послании он еще дальше развивает эту тему: «Разве следовало Апостольскому престолу предпочесть решение округа Гераклеи, – я имею в виду понтифика Константинопольского, – или решение каких-либо иных епископов, которых необходимо созвать к нему, либо из-за него, когда епископ Константинопольский отказывается предстать перед Апостольским престолом, являющимся первым престолом? Этот епископ, даже если бы обладал прерогативой митрополии или числился среди (главных) престолов, все равно не имел права игнорировать решение первого престола»[1214].

Затем, желая несколько «усмирить» императора и обосновать для всего мира свою позицию, папа пишет трактат, навеянный учением блаженного Августина. В своем сочинении Геласий пришел к тому выводу, что существование Церкви и Империи единственно возможно в условиях дуализма властей (!). Христос, как истинный rex et pontifex («настоящий царь и священник»), разделил власть между императором и священниками. Следовательно, и те и другие участвуют во власти Христовой, но каждый в своей области. Очевидно, в таких условиях любое вмешательство папы в духовные дела остальных Поместных церквей не просто обосновано, но необходимо. Соответственно вмешательство царя в вопросы веры – суть отступление от генерального принципа и приветствоваться не может.

Он без обиняков изложил свою теорию в письмах императору Анастасию. «Славный император, – пишет он царю, – существует два учреждения, которые в первую очередь управляют этим миром. Первое – освященный авторитет высших иерархов, а другое – царская власть. Бремя, которое несут священники, тяжкое, поскольку им приходится давать отчет перед судом Бога также и за деяния императоров, властвующих над людьми». Последовательный в своей доктрине, папа Геласий обосновал, что папская власть есть источник любого канонического права, понтифик не подсуден никакому суду, но сам может вершить оный над любой церковью и ее предстоятелем. По сути дела, при Геласии I началось оформление учения о примате папства в Кафолической Церкви[1215].

Вот с каким идейным (по многим позициям) противником пришлось столкнуться императору Анастасию. Но мирный и внешне необидчивый Анастасий, лично склонный к монофизитскому толкованию тайны Боговоплощения, сумел поставить зарвавшихся понтификов на место и, ясно понимая истинные интересы Римской империи, последовательно вел свою примиряющую политику[1216].

Когда Геласий умер, взошедший на его кафедру папа Анастасий II (496—498) склонялся к примирительной политике, но вскоре он скончался, унеся с собой в могилу некоторые надежды на церковный мир. Последовавшие за этим события достаточно иллюстрируют участие в расколе Церкви Остготского короля и его позицию.

После смерти папы Анастасия, как это нередко бывает, в Риме столкнулись две партии, каждая из которых решила выдвинуть собственного кандидата на Римский престол. Национальная римская партия во главе с сенатором Фаустом видели выживание Рима в последовательной реализации идеи о превосходстве кафедры апостола Петра и являлись созидателями самодостаточного папства. По одному удачному сравнению их можно смело назвать «младотурками» своего времени[1217]. Они намеревались поставить на его место Симмаха, в то время как оппозиционная партия, состоявшая из сторонников мирной, провизантийской политики, выдвинула кандидатом архипресвитера Лаврентия. Обе партии схватились в кровавой схватке, на улицах Рима произошли беспорядки, появились жертвы, и тогда обе стороны обратились к Теодориху.

Продолжение «Акакиевой схизмы» было далеко не безвыгодно для Теодориха. Для остгота папа являл собой олицетворение всего римского и христианского мира, был человеком, обладавшим огромной духовной и мирской властью. Но сам понтифик нуждался в защите, и остготу было приятно, что именно он в состоянии обеспечить ее. Являясь арианином и проживая в центре Православия, Теодорих волей-неволей был вынужден занять позицию религиозной толерантности и совершенно не терпел, когда кто-то подчеркнуто в угоду Остготскому царю менял свои убеждения. Печальная история диакона Гелпидия, состоявшего в Православии, но затем перешедшего в арианство и потому казненного царем, стала наглядным примером для всех остальных[1218].

В свою очередь в глазах Римского епископа и всего остального клира остгот, конечно, не заменял собой фигуру императора, но он казался очень удобным для разрешения конкретных политических ситуаций, причем как для укрепления власти апостолика в Италии, так и на Востоке. Когда оба кандидата непосредственно отправились в Равенну, где находился двор остгота, и прибегли к его помощи, как третейского судии, остгот максимально использовал ситуацию в свою пользу и остановился на кандидатуре Симмаха (498—514), яростного халкидонита.

Созванный в марте 499 г. Собор в Риме лишь констатировал выбор Теодориха личности будущего понтифика[1219]. Для Константинополя это была настоящая политическая революция: до этого времени традиционно выбор Римского епископа во многом определялся решением императора, которого здесь незаконно заменила фигура варварского короля. Произошло невероятное: при живом императоре православные епископы обратились к арианину с просьбой определить имя апостолика.

Естественно, Византийский император не оставался «слепым» в данной ситуации и не мог не заметить, сколь уверенно и настойчиво Римский епископ пробивает дорогу для признания за собой высших прерогатив, практически уже неподконтрольных царю, в ущерб целостности Римской империи. Сомнений не было – Остготский король и узурпатор преследовал собственные политические интересы, останавливая свой выбор на Симмахе, а не на ставленнике византийской партии пресвитере Лаврентии. Теодориху объективно было очень выгодно сохранить напряженные отношения Константинополя с Римом, так как в этом случае его политический авторитет в Италии только укреплялся – папы неизбежно вынуждены были обращаться к нему, чтобы он обеспечил их безопасность и саму возможность оппонировать Константинополю. Тем самым он обеспечивал свою политическую независимость от Константинополя, создавая фундамент признания за собой высших царских полномочий и своего суверенного государства.

Подтверждением тому, что Теодорихом двигали отнюдь не альтруистические соображения, является история продолжения «римского раскола». Ссылаясь на нарушения, выявленные в деятельности папы Симмаха, сторонники Лаврентия неоднократно пытались сместить первого с престола. Но неизменно наталкивались на твердую позицию Теодориха, особенно на Соборе 506 г. Тогда, чувствуя всю шаткость своего положения, Симмах отправил своего посланника к Теодориху, всерьез опасавшемуся войны с Константинополем. Он убедил короля остготов сделать своей выбор не на стороннике мирного урегулирования вопроса схизмы с Востоком – Лаврентии, а на себе, убежденном противнике монофизитского Востока. Конечно, Теодорих быстро оценил все выгоды такой стратегии: Восточный император был так же опасен для Теодориха, как восточные монофизиты для папы. И на Соборе 506 г. Симмах был сохранен в своем сане. Более того, было признано, что остальные епископы не вправе судить его (!) [1220].

Это было гораздо серьезнее опусов папы Геласия, поскольку те относились к разряду богословских сочинений, ровным счетом ни для кого не обязательных, а здесь имело место судебное решение. Поскольку каноническое право Кафолической Церкви зачастую возникало на основе конкретных прецедентов, рассмотренных на соборных заседаниях, такое решение могло стать обязательным для всех последующих Соборов на Западе. Кроме того, в условиях единой Церкви такой канон должен был стать обязательным и для Востока, поскольку касался не частностей, а, наверное, едва ли не главного вопроса – о юрисдикции органов церковной власти.

Таким образом, в глазах Восточного двора инициативы и позиция Рима выглядели самым негативным образом. Один за другим папы настаивали на признании Халкидона, традиционно «упуская» вопрос о 28‑м каноне и претендуя на то, чтобы все спорные дела в отношении епископата были отданы на их суд, как в высшую инстанцию. При этом они постоянно демонстрировали почтение в адрес остготской власти в Италии и довольно пренебрежительный тон к императору (насколько это было возможно). Папы навязывали свое мнение царю, который в глазах всего христианского мира был и оставался его единоличным главой, при унизительном испрашивании разрешения для отправки посольства в Константинополь у Теодориха – поверенного Римского императора и арианина. Все это давало серьезную пищу для размышления на Востоке.

Когда папа заявил о собственной непогрешимости и о том, что Римская кафедра – единственная, кто имеет неповрежденную веру, стало ясно, что в таком контексте никакое соглашение принципиально невозможно. В этом случае император не только отказывался от какого-либо административно-правительственного влияния на Римского епископа, как и на любого другого предстоятеля Поместной церкви, но и жестоко обижал остальных четырех Вселенских патриархов, вера которых, следовательно, оказывалась «поврежденной».

Очевидно, с практической точки зрения император Анастасий был куда более осмотрительным, чем его визави. Нет никакого сомнения, что анафематствование целого ряда восточных архиереев (Александрийского, Антиохийского и Константинопольского), как того требовал папа Симмах, неизбежно вызвало бы настоящую революцию на мятущемся Востоке, что неизбежно привело бы к неконтролируемым политическим последствиям.

Для того чтобы убедиться в этом, достаточно хотя бы бегло посмотреть, что творилось в восточных Церквах в то время. После того как Евфимий покинул патриарший престол в Константинополе, на его место был назначен Македоний, относившийся к своему предшественнику с великим почтением, но по настоянию императора принявший «Энотикон». Откровенно говоря, излишне ригоричными стараниями патриарха Евфимия Восток давно уже утратил то единство в догматической позиции (пусть и компромиссной), которую с таким трудом формировали императоры св. Лев Великий, Зенон и Анастасий. Вследствие его жесткого неприятия «Энотикона» на фоне признания этого документа новыми патриархами Антиохии Флавианом (498—512), Иерусалима Илией (494—516) и Александрии Иоанном II (496—505) – одновременно с этим твердыми халкидонитами – церковный Восток оказался расколотым в своем противостоянии с Римом. И теперь нужно было срочно исправлять положение[1221].

Надо сказать, вместе император и новый патриарх вели очень осторожную и примирительную политику. Встретив сопротивление со стороны монахов обителей св. Дия, св. Вассиана, св. Матроны и акимитов, Македоний попытался организовать соборное обсуждение халкидонских определений, и вроде бы формально восточные епископы поддержали его. Но и после этого монашеское движение не утихло, а раскол в Константинопольской церкви стал свершившимся фактом. Монахи указанных обителей не признавали Македония и отказались вступать с ним в общение. По всем вопросам они предпочитали сноситься с Римским папой[1222].

Ситуация резко изменилась в 506 г., когда многие восточные епископы пожелали открыто отвергнуть Халкидон и его орос. Им противостояли не халкидониты, не имевшие подавляющего большинства на Востоке, а партия сторонников «Энотикона», считавшая возможным за счет этого примирительного акта обеспечить церковный мир. Этой партии, которую в Антиохии возглавлял ее патриарх Флавиан (498—512), противостоял талантливый писатель и первый враг Халкидона Филоксен, ставший незадолго до этого митрополитом Иераполя в 485 г. и имевший многочисленных друзей и сторонников. Безусловно, это была талантливая фигура – достаточно сказать, что, став главой епархии, считавшейся гнездом несторианцев, он в скором времени сделал из своей паствы стойких монофизитов.

Когда в 507 г. император Анастасий оказался проездом в Кизике, Филоксен ухитрился получить доступ к нему и произвел блестящее впечатление. Как следствие, царь взял его с собой в Константинополь и просил патриарха Македония принять антиохийца в церковное общение. Тот, однако, отказал, поскольку Филоксен не утруждал себя особой скрытностью и, помимо Халкидона, открыто отрицал некоторые традиционные атрибуты храма, например иконы.

Доведенный активностью Филоксена до крайности, патриарх объявил того еретиком, и в городе начались широкие волнения; поняв свою ошибку, император тайно выслал Филоксена из города. Но его сторонники организовали покушение на Македония – безусловно, без ведома царя. По счастливой случайности покушение оказалось неудачным. Замечательно, что, демонстрируя кротость и незлопамятность, патриарх оказался настолько мягкосердечным, что вместо наказания тут же наградил деньгами своего несостоявшегося убийцу. Внешне все осталось так, как было. Но стало ясно, что этот призрачный мир рано или поздно нарушится открытой войной[1223].

Не надеясь уже на естественный ход вещей, сирийские епископы собрали в 509 г. под руководством своего патриарха Флавиана Собор в Антиохии, на котором дали новое вероопределение, анафематствовали Евтихия и Нестория, подтвердили пассажи из «Энотикона» и провозгласили первые три Вселенские Собора, вновь умолчав о Халкидоне. В принципе это событие ничего стратегически не меняло бы, если бы не злосчастный Филоксен, тут же заявивший протест на имя императора и потребовавший анафематствовать Халкидон.

Поддержать его прибыли в Константинополь более 200 восточных клириков во главе с Севером (или Севиром), бывшим правоведом, затем аскетом, а в целом рьяным сторонником монофизитства. Видимо, им удалось убедить царя в том, что весь раскол – суть следствие Халкидона, которого нигде, кроме Рима, никто полностью не принял, и император склонился на их сторону[1224].

Пожалуй, только этот шаг императора можно при желании квалифицировать как серьезную ошибку и отступление от своей политики идти «царским», срединным путем. Но и его можно понять: в течение 20 лет он, как эквилибрист, должен был обеспечивать равновесие в обществе, не делая никаких решительных шагов ни в одну из сторон. Психологически царь устал, и когда нашлись талантливые лица, убедившие его, что большинство стоит за отмену Халкидона, император дрогнул и принял их позицию.

Увидев перемену, произошедшую с царем, Македоний перешел в лагерь акимитов. Борьба между монофизитами, среди которых теперь неожиданно оказался император, и халкидонитами перешла в разряд открытого противостояния. Патриарх отказался от общения с Александрийской и Антиохийской кафедрами, где преобладали монофизиты, и потребовал созвать Вселенский Собор под главенством Римского папы. В свою очередь монах Север и Галикарнасский епископ Юлиан обвинили его в противоестественных пороках[1225]. Такое положение дел продолжалось целый год. На защиту Македония стали прибывать православные монахи из Палестины, и сам он написал книгу в защиту Халкидона, которую, правда, император велел сжечь, не читая.

Доходило до крайностей: кто-то, вероятно, Север или Филоксен, убедили царя в том, что акты Халкидонского Собора как еретические подлежат уничтожению. Формально это было верно, но только никто Халкидон еще не признал еретическим собранием. Монофизиты, закрепившиеся у трона, убеждали: достаточно уничтожить соборные акты, как исчезнет предмет прений, не будет определения, не дающего уже столько десятилетий никому покоя. И царь согласился с таким предложением, повелев доставить ему акты Собора, хранившиеся в алтаре храма Св. Софии. Патриарх Македоний отказывался выдать акты Халкидона, однако один из его клириков предал архиерея и передал их на уничтожение царю, который приказал их сжечь.

Все более и более уступая красноречию Филоксена и Севера, император Анастасий приказал в одно из воскресений при исполнении Трисвятого добавить монофизитское «Распныйся за ны…», что вызвало уже открытый бунт в Константинополе. Монахи справедливо укоряли царя, что тот исправляет текст пения, которое исполняли перед Господом сами Ангелы. Стало очевидным, что такого рода шаги не позволят умиротворить стороны в богословском споре, а лишь разжигают страсти.

Столь неприятные последствия вынудили Анастасия пойти на компромисс. Он пригласил патриарха к себе, и тот покорно прибыл на свидание, завершившееся мирным собеседованием с царем. Кстати сказать, солдаты гвардии приветствовали Македония воинскими почестями, чем наглядно показали, на чьей стороне их поддержка. Правда, эту сцену неправильно было бы возводить в разряд «идейных», поскольку религиозные пристрастия населения и солдат зачастую ориентировались не на богословские тонкости, а на внешнее благочестие и иные человеческие факторы.

При всем уважении к патриарху Македонию, император не мог мириться с его позицией. И дело заключалось не только в отвержении им монофизитских идеологов, но и в том непослушании, которое тот проявил, пойдя против царской воли. Римский епископ уже продемонстрировал свою «свободу» от императора. Теперь Анастасию казалось, что путем покушения на его высшие прерогативы, как главы Вселенской Церкви, пошел и Македоний. Конечно, это была очередная ошибка из разряда тех, которые вообще свойственны людям, долгое время вынужденным решать сверхзадачи. Заручившись поддержкой сената и солдат, легких к перемене своих убеждений, Анастасий подготовил приговор Македонию. 7 августа 511 г. произошла обширная манифестация против патриарха, а вечером министр двора Келер отдал приказ арестовать его и переправить на другой берег Босфора. Для формального обличения архипастыря при участии епископа Кизика был созван Собор в Клавдиополе, в провинции Гонориаде, который и осудил Македония[1226].

Преемник Македония патриарх Тимофей (511—518) был послушным орудием императора и относился с большой неприязнью к памяти своего предшественника. При нем широко распространились административные преследования инакомыслящих, в первую очередь монахов, так что многие из них рассеялись по Палестине или убежали в Рим.

В начале ноября 512 г. начался очередной бунт с кровавыми волнениями и жертвами. Всю ночь толпа ходила по городу, поносила императора, низвергала его статуи и требовала поставить царем мужа благочестивой Юлианы полководца Ареобинда. Но своевременно узнавший об этом Ареобинд благоразумно отказался от предложенной чести и сбежал на другой берег Босфора. Префект города, поняв, что его сил недостаточно, также скрылся[1227].

И тут Анастасий и св. Ариадна показали, что они настоящие римляне и что честь и благо государства для них важнее жизни. Первоначально престарелый император пал духом, но его ободрила верная жена, и тогда царь решился на крайнюю меру. Без диадемы и знаков императорской власти, с распущенными седыми волосами он отправился на ипподром и сел на кафизму. Заинтересовавшийся народ валом направился туда, и, когда весь город собрался там, царь в своей речи выразил готовность сложить сан, если бунт не прекратится. Его вид и голос, смирение и благочестивое поведение оказали такое воздействие на толпу, что императора подняли на руки и под восторженные крики понесли обратно во дворец. Анастасий сохранил свою власть и едва ли не впервые в жизни предпринял строгие меры по наказанию виновных – очевидно, имело место не стихийное волнение масс, а заранее подготовленная акция. Множество людей были казнены, другие отправились в тюрьмы[1228].

Но споры вокруг Халкидона и «Энотикона» бушевали повсюду. Вскоре в Антиохии велением императора был созван Поместный собор из 80 епископов под председательством епископа Кесарии Каппадокийской Сотериха, яркого монофизита. Фактически главное руководство заседаниями взяли на себя монахи Север и Филоксен, пользующиеся личным доверием императора и желавшие, чтобы Антиохийский патриарх анафематствовал Халкидонский орос и «Томос» папы св. Льва Великого.

Достоверно неизвестно, состоялось ли это событие – одни говорили, что анафематствование было, другие уверяли, что если патриарх и произнес отлучение, то «устами, а не сердцем». В любом случае, в 512 г. Флавиан оставил кафедру и был сослан, а на его место 6 ноября 512 г. назначен Севир (512—518). Население Сирии разделилось: епископы Тира и Берита в Финикии, Дамаска и Бостра в Аравии, а также монахи из провинции Сирия II горой стояли за Халкидон. Но монахи из провинции Сирии I целиком и полностью поддерживали Филоксена и Севира. И во время проведения этого Собора состоялись кровавые схватки с человеческими жертвами. В конце концов приказом царя Собор был закрыт в 512 г. и никакого решения официально принято не было. Но все же Севир завершил дело до конца: в следующем, 513 г. им был созван новый Собор, который анафематствовал Халкидон и одобрил «Энотикон». Соборное решение Севир довел до сведения Александрийского и Константинопольского патриархов, которые его поддержали.

Страсти бушевали и в Иерусалиме. После низложения Македония император потребовал, чтобы патриарх Иерусалима Илия (494—516) также вступил в общение с патриархом Константинополя Тимофеем. Тот принял его исповедание веры, но не признал каноничным низложение Македония. Илия направил в столицу посольство из 200 клириков, среди которых был повсеместно известный палестинский монах св. Савва, пользовавшийся громадным авторитетом в Палестине. Анастасий любезно принял св. Савву и, внимая его просьбе, разрешил святому остаться на всю зиму в Константинополе, а перед его отъездом в мае 512 г. передал ему в дар тысячу золотых монет на нужды монастыря. Очень последовательно и решительно св. Савва поддержал православных и самого Илию в его стоянии против монофизитов, на удивление не претерпев за это никаких неприятностей от власти.

Укрепленный его святыми молитвами и советами, Илия не принял синодальной грамоты от Севира, которую тот, став Антиохийским патриархом, по обыкновению, разослал главным архиереям Империи. Тогда Севир вторично направил патриарху Иерусалима свое послание, подкрепив его солдатами, но явившийся в Иерусалиме св. Савва с множеством монахов выгнал его послов из города и на лобном месте произнес анафему на Севира.

Получив об этом известие, император в 516 г. отдал приказание дуксу Палестины Олимпию низложить Илию и поставить на патриарший престол пресвитера Иоанна, который обещал вступить в общение с Севиром. Но когда к нему пришел св. Савва, Иоанн отозвал свое слово. В очередной раз император приказал сместить непокорного патриарха, и новый дукс Палестины Анастасий лично отправился в Иерусалим, чтобы убедиться в исполнении воли царя.

Но выяснилось, что Иоанн был сторонником Халкидона. И хотя по совету своего друга он пообещал выполнить все, что приказал царь, но в ближайшее воскресенье после Литургии объявил анафему всем, кто не признает Халкидона и вообще все четыре Вселенских Собора, как четыре Евангелия, а также проклял Нестория, Евтихия и Севира. Восторг народа и пришедших из пустыни монахов был такой, что правитель Палестины не посмел применить силу. Узнав о случившемся, император решил ввести для усмирения беспорядков войска, но вскоре к нему прибыло послание св. Саввы. В нем содержалась просьба дать мир Палестинской церкви и разрешение для обличения Севира. Конечно, царь был недоволен, и его ответ гласил, что «некоторые монахи и клирики, присвоив себе Православие, возбудили эти соблазны, силой вынуждая признать свое первенство в знании тайны и проповедования веры». Но в конце концов царь удовлетворил просьбу святого подвижника и оставил инцидент в Иерусалиме без последствий[1229].

Немалую проблему создавал Халкидон и в отношениях с Армянской церковью, активно не принявшей его орос. Конечно, армяне были крайне обижены тем, что ни на II, ни на III, ни на IV Вселенские Соборы их не приглашали, чему были свои причины. Во-первых, императоры рассылали приглашения лишь тем Церквам, которые находились в границах Римской империи, а армяне уже являлись подданными Персидского царя. А, во-вторых, они административно подчинялись Кесарии Каппадокийской, а потому их представительства на Соборе просто не требовалось при живом архиерее этой провинции, который уже был приглашен на Вселенское собрание. Тем не менее их делегация прибыла в Халкидон, дабы поставить вопрос об осуждении не только Нестория, но и его учителей – Иву Эдесского и Феодора Мопсуэтийского.

Тот факт, что этого не произошло, лишь усилило их недоверие к богословию Халкидона. И в противность Несторию армяне допустили смешение двух естеств в Христе вплоть до их полного смешения в одно среднее естество. Относясь к византийцам с трудно скрываемой антипатией, Армянская церковь не смогла и богословски понять те нюансы, которые открывались греческим языком для разрешения спорного догматического вопроса, поскольку армянский язык по своей бедности не знал различения понятий «сущность», «лицо» и «природа». Сомнения в истинности Халкидонского ороса возросли после того, как выяснилось, что и сами греки далеко не всегда едины в своих оценках этого ороса. И в 491 г. католикос Пабкен (487—492) созвал Собор армянских архиереев в Вагаршапате (здесь же присутствовал Грузинский католикос Гавриил, епископы Агвании и некоторые греческие архипастыри), на котором признал «Энотикон» Зенона, анафематствовал Халкидонский собор, Нестория и Ефтихия.

Еще более решительный шаг к отделению Армянской церкви от Вселенской Церкви будет сделан чуть позже – в 527 г. при католикосе Нерсесе II (524—533) на Соборе в Довине, на котором армяне признали лишь одну природу в Иисусе Христе и «в пику» грекам подтвердили празднование Рождества Христова и Богоявления в один день – 6 января. Там же они постановили совершать таинство Евхаристии на пресном хлебе и вине без примеси воды, а также согласились с монофизитским добавлением к «Трисвятому» слов «распныйся за ны…». Разумеется, религиозное охлаждение не могло не сказаться и на политических отношениях. В войне императора Анастасия с персами армяне были на стороне зороастрийцев, а не христиан. Они же активно помогали персам в войне с гуннами[1230].

Восстание Виталиана и смена понтификов – в 514 г. Римским папой стал Гормизд (514—523) – побудили императора вновь начать переписку с Римом. В письме папе от 28 декабря 514 г. царь выразил желание созвать новый Вселенский Собор в Гераклее на Пропонтиде и повторил это предложение в следующем послании от 12 января 515 г.; и папа принял эту идею с полным сочувствием. С разрешения Теодориха Великого (!) он направил к императору своих посланников. Инструкция, данная им, гласила, что предложение царя можно принять, если тот открыто признает Халкидон и «Томос» папы св. Льва Великого, анафематствует Нестория, Евтихия, Тимофея Элура, Петра Кнафея, Петра Монга и Акакия, а также передаст на рассмотрение папы дела всех лиц, на которых придут жалобы как на преследователей сторонников Халкидона.

До конца 515 г. шли переговоры, завершившиеся отъездом послов в Рим с посланием Анастасия к папе. В принципе оставалась надежда, что переговоры завершатся успешно, но этому мешали два обстоятельства. Так, в своем ответе император охотно соглашался признать Халкидон и «Томос», анафематствовать Нестория и Евтихия, но категорично не желал предать проклятию Вселенских архиереев, поскольку, по его словам, это может вызвать большие волнения в Церкви, и был, конечно, прав. Но папа не удовлетворился ответом царя и категорично настаивал на выполнении всех своих условий.

Кроме того, стороны не нашли общего согласия по вопросу о подчиненности Иллирии. С политической точки зрения эта провинция уже давно находилась под властью Теодориха Великого, но еще при патриархе Аттике (405—425) отошла к Константинопольскому архиерею. Долгое время попытки папы вернуть Иллирию не приносили им успеха, но в 515 г. епископ Фессалийский Дорофей по своей инициативе стал искать помощи у Римского епископа, и тот, конечно, охотно откликнулся на этот зов. Не удивительно, что такая инициатива была плохо оценена в Константинополе, где с раздражением наблюдали, как все чаще и чаще церковные вопросы решаются без ведома царя.

В довершение всего в 516 г. Гормизд издал «Правило веры», в котором утверждал как незыблемый принцип то, что Римская церковь всегда хранила неповрежденную веру и что в ней одной – «цельная и истинная твердыня христианской религии». Но, как мы знаем, у императора была своя точка зрения на этот счет. Наконец, Анастасия не могло в очередной раз не шокировать то почтение, которое в ущерб Римскому императору папа оказывал Теодориху Великому, всего лишь правителю Италии по поручению царя – так официально признавался на Востоке его статус.

В 517 г. Анастасий созвал Собор в Константинополе, куда прибыло до 200 епископов, включая римских легатов. Но, поразмыслив, царь не решился открыть его заседания, поскольку было очевидно, что по основным пунктам расхождений никакого соглашения достигнуть не удастся. В последнем письме папе Гормизду от 11 июля 517 г. император обоснованно писал о невозможности принять требования папы об анафематствовании целого ряда вселенских патриархов, а затем добавил, что он не считает возможным обращать свои просьбы к тем, кто проявляет высокомерное презрение к просящим. «Мы можем снести, – писал Анастасий, – что нас обижают и вменяют в ничто, но мы не допускаем, чтобы нам отдавали приказания (выделено мной. – А. В.)». Безусловно, император был прав.

Так закончилась еще одна попытка прекратить церковный раскол, на этот раз также неудачная. Весной 518 г. скончался Константинопольский патриарх Тимофей, и на его место выбрали Иоанна (518—520), каппадокийца по происхождению, склонного принять мирные инициативы[1231]. Назначение Анастасием Иоанна вызвало бурные волнения – толпа горожан, предводительствуемая монахами, напирала на патриарха и требовала от того анафематствовать монофизитских вождей. Возможно, по этой причине, а, может быть и нет, но вскоре Анастасию пришлось убедиться в том, что его выбор был ошибочен: у Иоанна имелась своя точка зрения на существо богословского спора[1232].

Глава 4. Результаты царствования Анастасия

Надо сказать прямо, что почти во все время своего многотрудного царствования император Анастасий оказывался на высоте положения. Войны требовали громадных средств, но многоопытный император, умевший распоряжаться финансами, оставил после себя в казне 145 тысяч килограммов золота[1233]. Эти средства позволили его преемникам провести имперскую стратегию и реформировать государственное управление и армию. Как он достиг такого результата? – остается только гадать. Начав свое царствование с налоговых послаблений, вынужденный вообще отменить налоги на некоторых территориях, прекратив продажу должностей, император, по существу, сам отказался пусть и от сомнительных, но верных источников доходов, которыми ранее не брезговало правительство.

Озабоченный делами правосудия, император начал насаждать в магистратурах юристов, не делая никаких исключений для кандидатов на эти должности. Когда его супруга св. Ариадна просила за Анфимия, приходившегося ей родственником, царственный супруг отказал ей, сославшись на то, что пост префекта могут занимать лишь люди, имеющие специальное образование[1234].

Главное – при Анастасии Римская империя окончательно стала христианским государством, а военное сословие заняло должное подчиненное положение, не претендуя более на высшую власть. При всех религиозных перипетиях ни разу за все время царствования Анастасия никто не рискнул организовать заговор с целью захвата власти. Далекий от честолюбивых воинских подвигов, он обращал основное внимание на благосостояние своих подданных. Царь восстановил правосудие в судах, облегчил податное бремя подданных и создал высокоэффективную администрацию.

Великолепно образованный (например, император владел обоими языками Империи), он всячески поощрял развитие литературы, особенно римской, которая в его годы расцвела пышным цветом. При нем прошли обучение великолепные юристы, которые позднее будут задействованы при разработке законодательства будущих императоров Рима. Сохранилось два панегирика, написанные Присцианом и Прокопием Газским, в которых прославляется имя Анастасия и св. Ариадны за то благоденствие, которые они даровали Римской империи после тяжелых лет царствования Зенона. Так, в частности, Прокопий славит многочисленные славные деяния императора: удачные войны на Востоке, благосостояние граждан, строительство Длинной стены во Фракии, маяка в Александрии, устранение кровавых зрелищ и запрет пантомимов. Он отмечает высоконравственный образ жизни царя и его подвиги и сравнивает с Александром Македонским, Киром, Агесилаем[1235].

Наиболее крупной реформой императора Анастасия, как указывалось выше, можно назвать организацию альтернативных способов взыскания с отдельных городских общин поземельного налога, являвшегося главной статьей дохода бюджета. Вообще, современники говорили, что Анастасий заботился о своих подданных, как о собственных детях. Неизменно император освобождал разоренные или подвергнувшиеся нашествию варваров провинции от налогов, посылая от себя личную помощь областям, застигнутым войной[1236]. Среди других знаменательных действий Анастасия следует выделить уничтожение кабальных записей, ведших к закабалению в рабство свободных людей[1237].

Нельзя сказать, что судьба была очень милостива к императору Анастасию. Как уже говорилось ранее, помимо длительных войн в 517 г. Римскую империю постигло страшное нашествие славян, дошедших до Фермопил. А в 518 г. жесточайшее землетрясение поглотило два города в области Дардании и почти половину остальных – значительно повредило.

Позиция императора по отношению к Халкидону навеяла много субъективизма при описании современниками (и не только ими) царствования Анастасия. Это отношение хорошо иллюстрирует следующая легенда, широко распространенная на Востоке. Однажды ночью, как гласит предание, Анастасию было видение благообразного старца с книгой в руках. Загнув в ней несколько листов, старец сказал императору: «За твое неверие я вычеркиваю 14 лет!» Тут же выяснилось, что тревожный сон в эту же ночь посетил и Амантия, препозита опочивальни, который видел в сновидении огромного кабана, свалившего сановника с ног и топтавшего его. Толкователь снов философ Прокл разъяснил дело так, что за отступления от веры Господь накажет обоих – и императора, и Амантия[1238].

Умер император в понедельник 9 июля 518 г. седовласым старцем в возрасте 88 или даже 90 лет. Смерть его была скоропостижна (от разрыва сердца) и случилась ночью во время грозы. Некоторые слухи, будто царь погиб от удара молнии, явно имеют своим источником позднюю месть православных ригористов, имевших основания быть недовольными Анастасием[1239].

Да, объективно Римские епископы были православными и стояли за Халкидон, и по-своему были правы, хотя и покупали свою победу ценой целостности Римской империи. Но по-своему был прав и Анастасий, сделавший все для ее реставрации и поддержания единства Церкви. Кто из них более прав – знает только Бог. Но, расставаясь с земной жизнью, Анастасий мог повторить слова, незадолго перед смертью сказанные им папе Гормизду: «Мир мой даю вам, мир мой оставляю вам».

С прекращением династии императора св. Льва Великого завершился первый период существования христианской Римской империи. Воцерковив Вселенную, утвердив Православие в качестве государственной и обязательной для подданных религии, мягко сведя на нет последние остатки язычества, Византия подошла к новому этапу своей жизнедеятельности, который откроет славная и великая династия императора святого Юстиниана I.

Примечания

1

Володин Э. Византийский дар. Наследие Византийской империи.

2

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточно-христианская мистика. М., 2003. С. 339, 347.

3

Суворов Н.С. Предисловие к книге Ф. Маасена «Девять глав о свободной Церкви и свободе совести» // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 29. Ярославль, 1882. С. XX, XXI.

4

Там же. С. XX.

5

Боханов А.Н. Ромейская имперская традиция и русское имперское перевоплощение в XV—XVI веках.

6

Уэр Каллист, митрополит Диоклийский. Православная церковь. М., 2012. С. 48.

7

Воробьев С.М. Несколько замечаний к вопросу об историческом значении Персидской империи Ахеменидов // Имперское возрождение. № 1 (21). 2009. С. 76—79.

8

Покровский И.А. История римского права. Петроград, 1915. С. 303.

9

Там же. С. 192, 193.

10

Там же. С. 305.

11

Кулаковский Ю.А. История Византии. В 3 т. Т. 1. СПб., 2003. С. 58—60.

12

Дилль Ш. История Византийской империи. М., 1948. С. 31, 32.

13

«Приветственное слово Отцов, собравшихся в Константинополе в императорском дворце Трулле, к благочестивейшему императору Юстиниану» // «ДВС». В 4 т. Т. 4. СПб., 1996. С. 271.

14

Дилль Ш. Основные проблемы византийской истории. М., 1947. С. 21.

15

Острогорский Г.А. История Византийской империи. М., 2011. С. 85.

16

Дилль Ш. Основные проблемы византийской истории. С. 28.

17

Брентано Л. Народное хозяйство Византии. М., 2010. С. 33, 34.

18

Дилль Ш. Юстиниан и византийская цивилизация в VI веке. СПб., 1909. С. 138, 139.

19

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточно-христианская мистика. С. 346.

20

Данте Алигьери. Монархия. Книга I, II, 3; I, VIII, 3—5; II, XI, 4. М., 2010. С. 4, 9, 37.

21

Дилль Ш. Юстиниан и византийская цивилизация в VI веке. С. 145, 146.

22

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами // Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. Война с персами. Тайная история. М., 1993. Кн. I. Гл. XXV. С. 236.

23

Дилль Ш. История Византийской империи. С. 81, 82.

24

Грибовский В.М. Народ и власть в Византийском государстве. Опыт историко-догматического исследования. СПб., 1897. С. 44, 45.

25

Дилль Ш. История Византийской империи. С. 39.

26

Рансимен С. Великая Церковь в пленении. История Греческой церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб., 2006. С. 137.

27

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М., 1983. С. 138, 139,

28

Там же. С. 139.

29

Уильямс Стивен. Диоклетиан: реставратор Римской империи. СПб. —М., 2014. С. 22, 23.

30

Russel J., Cohn R. Отношения Византии с государством Сасанидов. Б.м., б/г. С. 10, 11, 14, 15.

31

Генрих Хантингдонский. История англов. Кн. 1. С. 37. М., 2015. С. 84.

32

Алляр Поль. Гонения на христиан при Диоклетиане и торжество христианской Церкви. М., 2018. С. 54.

33

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. В 7 т. Т. 1. М., 2008. С. 588.

34

Князький И.О. Император Диоклетиан и закат античного мира. СПб., 2010. С. 39, 40.

35

Уильямс Стивен. Диоклетиан: реставратор Римской империи. С. 52-55.

36

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. М., 2004. С. 63, 64.

37

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. СПб., 2008. С. 88.

38

Спасский А.А. Обращение императора Константина Великого в христианство // Спасский А.А. Обращение императора Константина Великого в христианство. Исследования по истории древней Церкви. СПб., 2007. С. 41.

39

Там же. С. 42.

40

Алляр Поль. Гонения на христиан при Диоклетиане и торжество христианской Церкви. С. 54.

41

Там же. С. 29—33.

42

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. М., 1998. Кн. I. Гл. 13. С. 35.

43

Там же. Кн. I. Гл. 16. С. 37.

44

Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта // Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Прииск Понтийский. Сказания Прииска Понтийского. Рязань, 2005. С. 14.

45

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 92, 93.

46

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. I. Гл. 20—22. С. 39—40.

47

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 1. С. 594—596.

48

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 121—132.

49

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 1. С. 602, 603.

50

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 134—138.

51

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. I. Гл. 27. С. 43.

52

Там же. Кн. I. Гл. 31, 32. С. 44, 45.

53

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 144, 145.

54

Там же. С. 150.

55

Там же. С. 146.

56

Банников А.В. На пути к Адрианополю. СПб., 2017. С. 20, 21.

57

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 150—152.

58

Там же. С. 153.

59

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. I. Гл. 38. С. 48.

60

Аллар Поль. Христианство и Римское государство от Нерона до Феодосия. СПб., 1898. С. 137, 138.

61

Евсевий Памфил. Церковная история. М., 2001. Кн. 10. Гл. 5. С. 450, 451.

62

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 197, 198, 210, 211.

63

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. I. Гл. 40. С. 50.

64

Там же. Кн. I. Гл. 43, 45. С. 51, 52.

65

Евсевий Памфил. Церковная история. Кн. 10. Гл. 5. С. 453.

66

Там же. Кн. 10. Гл. 7. С. 458.

67

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. II. Гл. 20, 21. С. 72, 73.

68

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. Ярославль, 1908. С. 42, 43.

69

Болотов В.В. Три первых века христианства. М., 2015. С. 12, 14, 15.

70

Робертсон Дж. С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. В 2 т. Т. 1. Пг., 1916. С. 170.

71

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. II. Гл. 24—42, 56. С. 74—83.

72

Робертсон Дж.С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. Т. 1. С. 173.

73

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. Ярославль, 1908. С. 39, 40.

74

Робертсон Дж.С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. Т. 1. С. 170, 171.

75

Бриллиантов А.И. Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 г. // Бриллиантов А.И. Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 г. О месте кончины и погребения св. Максима Исповедника. СПб., 2006. С. 239, 240.

76

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. I. Гл. 44. С. 52.

77

Евсевий Памфил. Церковная история. Кн. 10. Гл. 5, 6. С. 455—457.

78

Рудоквас А.Д. О христианизации римского права в эпоху императора Константина Великого // Древнее право. № 1 (9). 2002. С. 168.

79

Там же. С. 171, 172.

80

Там же. С. 173—178.

81

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). М., 2008. С. 37.

82

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 177, 178.

83

Там же. С. 168, 169.

84

Мехамадиев Е.А. Армянские войсковые соединения в ранневизантийской армии (IV—VII вв.). СПб., 2014. С. 41.

85

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 180, 181.

86

Банников А.В. На пути к Адрианополю. С. 47, 48.

87

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 182—184.

88

Там же. С. 189—191.

89

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. I. Гл. 49. С. 54.

90

Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 21.

91

«Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих-Миней св. Дмитрия Ростовского». В 13 т. Т. 8. Кн. 11. М., 1910. С. 250—259.

92

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. II. Гл. 2. С. 62.

93

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 221—224.

94

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. II. Гл. 4, 5. С. 64, 65.

95

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 225—227.

96

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. II. Гл. 7. С. 66.

97

Там же. Кн. II. Гл. 12. С. 68.

98

Там же. Кн. II. Гл. 18. С. 71.

99

Там же. Кн. II. Гл. 19. С. 72.

100

Рансимен С. Византийская теократия // Рансимен С. Восточная схизма. Византийская теократия. М., 1998. С. 148.

101

Бриллиантов А.И. Лекции по истории древней Церкви. СПб., 2007. С. 87.

102

Там же. С. 95.

103

«Послание Александра, епископа Александрийского, к Александру, епископу Константинопольскому» // Деяния Вселенских Соборов (далее – ДВС). В 4 т. Т. 1. СПб., 1996. С. 18.

104

Карташев А.В. Вселенские Соборы. М., 2006. С. 13—16.

105

Болотов В.В. Лекции по истории древней Церкви. В 4 т. Т. 2. М., 1994. С. 332—335.

106

Бриллиантов А.И. Лекции по истории древней Церкви. С. 96, 97.

107

Там же. С. 97, 98.

108

«Окружное послание Александра, епископа Александрийского» // ДВС. Т. 1. С. 15.

109

Бриллиантов А.И. Лекции по истории древней Церкви. С. 98—105.

110

Там же. С. 107.

111

«Послание Императора Константина к епископу Александру и пресвитеру Арию» // ДВС. Т. 1. С. 30.

112

Там же.

113

Бриллиантов А.И. Лекции по истории древней Церкви. С. 109, 110.

114

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 9.

115

«Послание Императора Константина к Арию и арианам» // ДВС. Т. 1. С. 34.

116

ДВС. Т. 1. С. 37.

117

ДВС. Т. 1.С. 38.

118

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 30, 31.

119

«Послание Императора Константина к Александрийской церкви против Ария» // ДВС. Т. 1. С. 78.

120

ДВС. Т. 1. С. 78.

121

Спасский А.А. Начальная стадия арианских движений и Первый Вселенский Собор в Никее // Спасский А.А. Начальная стадия арианских движений и Первый Вселенский Собор в Никее. Исследования по истории древней Церкви. СПб., 2007. С. 35.

122

«Речь Императора Константина Святому Собору» // ДВС. Т. 1. С. 44.

123

«Послание Императора Константина к Александрийской церкви против Ария». С. 79.

124

«Послание Императора Константина из Никеи к епископам, не присутствовавшим на Соборе» // ДВС. Т. 1. С. 80.

125

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. III. Гл. 13. С. 108.

126

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 41.

127

Сократ Схоластик. Церковная история. В VI книгах. Кн. I. Гл. 10. М., 1996. С. 33.

128

Евсевий Памфил. Жизнь блаженнейшего василевса Константина. Кн. III. Гл. 21. С. 113.

129

«Послание Императора Константина ко всем епископам и народам» // ДВС. Т. 1. С. 79, 80.

130

«Послание Императора Константина из Никеи к епископам, не присутствовавшим на Соборе». С. 82.

131

«Послание Императора Константина к никодимийцам против Евсевия и Феогниса» // ДВС. Т. 1. С. 90.

132

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 59.

133

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). Киев, 1883. С. 24.

134

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 55—60.

135

Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклектиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 28, 29.

136

Власов С. Деяния Константина Великого. М., 1999. С. 182, 188—190.

137

Ведешкин М.А. Языческая оппозиция христианизации Римской империи IV—VI вв. СПб., 2018. С. 87, 92, 93.

138

Вальденберг В.Е. Государственное устройство Византии до конца VII века. СПб., 2008. С. 21—25.

139

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. I. Гл. 44; Кн. IV. Гл. 24. С. 52, 152.

140

Там же. Кн. I. Гл. 24. С. 41.

141

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 243.

142

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 1. С. 622, 623.

143

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 232.

144

Там же. С. 251—254.

145

Там же. С. 255—257.

146

Филосторгий. Церковная история. Кн. 2, 4// «Церковные историки IV – V веков». М., 2007. С. 192.

147

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 24.

148

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 261.

149

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 33.

150

Там же. С. 70, 71.

151

Князький И.О. Император Диоклетиан и закат античного мира. С. 49.

152

Чекалова А.А. У истоков византийской государственности: сенат и сенаторская аристократия Константинополя. С. 75.

153

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. С. 268—270.

154

Власов С. Деяния Константина Великого. С. 193.

155

Филосторгий. Церковная история. Кн. 2.

156

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. IV. Гл. 62, 63, 64. С. 172, 173.

157

Там же. Кн. IV. Гл. 66, 67. С. 174, 175.

158

Там же. Кн. IV. Гл. 69—71. С. 175, 176.

159

Иванов А.А. Римское право. М., 2008.

160

Тацит Корнелий. История// Соч. В 2 т. Т. 2. М., 1993. Кн. 1 (16). С. 12.

161

Ростовцев М.И. Общество и хозяйство в Римской империи. В 2 т. Т. 1. СПб., 2000. С. 123.

162

Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LXIV—LXXX. Кн. LXIX (6). С. 128.

163

Бейкер Джордж. Август, первый император Рима. М., 2010. С. 264-267

164

Князький И.О. Император Диоклетиан и закат античного мира. СПб., 2010. С. 26, 27.

165

Светоний Гай Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. Калигула. Кн. 22. М., 1988. С. 150.

166

Кравчук Александр. Галерея Римских императоров. Принципат. М., 2009. С. 205, 239.

167

Светоний Гай Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. Тиберий. Кн. 30. С. 119.

168

Покровский И.А. История римского права. СПб., 1915. С. 29, 95, 96.

169

Хвостов В.М. История римского права. М., 1908. С. 23.

170

Сокольский В. Пособие по изучению истории римского права. Ярославль, 1877. С. 45.

171

Савиньи Фридрих Карл фон. Система современного римского права. В 5 т. Т. 2. М.—Одесса, 2012. С. 113.

172

Покровский И.А. История римского права. С. 106, 107.

173

Хвостов В.М. История римского права. С. 52, 53.

174

Покровский И.А. История римского права. С. 126, 127.

175

Сокольский В. Пособие по изучению истории римского права. С. 99.

176

Ливий Тит. История Рима от основания города. В 3 т. Т. 1. М., 1989. Кн. II, 33. С. 89, 90.

177

Сокольский В. Пособие по изучению истории римского права. С. 51.

178

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. В 2 т. Т. 2. СПб., 1901. С. 296, 297.

179

Хвостов В.М. История римского права. М., 1908. С. 171, 172.

180

Там же. С. 169, 170.

181

Боголепов Н.П. Учебник истории римского права. М., 2004. С. 15, 16.

182

Вальденберг В.Е. Государственное устройство Византии до конца VII века. С. 21, 22.

183

Боголепов Н.П. Учебник истории римского права. С. 18.

184

Вальденберг В.Е. Государственное устройство Византии до конца VII века. С. 27, 28.

185

Вальденберг В.Е. История византийской политической литературы в связи с историей философских течений и законодательства. СПб., 2008. С. 130.

186

Князький И.О. Император Диоклетиан и закат античного мира. С. 29, 30.

187

Боголепов Н.П. Учебник истории римского права. С. 452.

188

Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LXIV—LXXX. СПб., 2011. Кн. LXVII (3). С. 65.

189

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. 2. С. 145.

190

Там же. Т. 2. С. 189—191.

191

Суворов Н.С. О юридических лицах по римскому праву. М., 2000. С. 194.

192

Там же. С. 192-194.

193

Покровский И.А. История римского права. С. 325.

194

Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LXIV—LXXX. Кн. LXXX (2). С. 345.

195

Вальденберг В.Е. История византийской политической литературы в связи с историей философских течений и законодательства. С. 130.

196

Там же. С. 134.

197

Сокольский В. Пособие по изучению истории римского права. С. 127.

198

Покровский И.А. История римского права. С. 198, 199.

199

Сильверстова Е.В. Lex generalis. Императорская конституция в системе источников греко-римского права V—X вв. н.э. М., 2007. С. 29.

200

Князький И.О. Тиберий: третий цезарь, второй август… СПб., 2012. С. 250.

201

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. 2. С. 94—96.

202

Уильямс Стивен. Диоклетиан: реставратор Римской империи. СПб., 2008. С. 10.

203

Князький И.О. Тиберий: третий цезарь, второй август… С. 267, 268.

204

Ростовцев М.И. Общество и хозяйство в Римской империи. Т. 1. С. 124.

205

Кравчук Александр. Императоры. М., 2011. С. 830

206

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 2. С. 270.

207

Сократ Схоластик. Церковная история. Кн. I. Гл. 39. С. 62.

208

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Кн. IV. Гл. 68 и 70. С. 175, 176.

209

Филосторгий. Церковная история. Кн. 2, 16. С. 197.

210

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. II. Гл. 3.

211

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 35.

212

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 2. С. 269.

213

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 36.

214

Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Первое обличительное слово на царя Юлиана. Гл. 21 // Творения. В 2 т. Т. 1. М., 2007. С. 67.

215

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 35, 36.

216

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. II. Гл. 1 и 2.

217

Робертсон Дж.С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. В 2 т. Т. 1. Пг., 1916. С. 183, 184.

218

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 37.

219

Успенский Ф.И. История Византийской империи. В 5 т. Т. 1. М., 2001. 105.

220

Аллар Поль. Христианство и Римское государство от Нерона до Феодосия. С. 181.

221

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 38, 39.

222

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. III. Гл. 3.

223

Аллар Поль. Христианство и Римское государство от Нерона до Феодосия. С. 184.

224

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. М., 1880. С. 56.

225

Там же. С. 57.

226

Там же. С. 58, 59.

227

Банников А.В. Римская армия в IV столетии (от Константина до Феодосия). СПб., 2011. С. 186—190.

228

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 2. С. 281, 282.

229

Там же. Т. 2. С. 284, 285.

230

Васильев А.А. История Византийской империи. В 2 т. Т. 1. СПб., 1998. С. 121, 122.

231

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. Ярославль, 1908. С. 195, 196.

232

Казаков М.М. Епископ и Империя. Амвросий Медиолнаский и Римская империя в IV в. Смоленск, 1995. С. 12.

233

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 2. С. 285, 286.

234

Там же. Т. 2. С. 280, 281.

235

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. II. Гл. 4.

236

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 105.

237

Петр Магистр. Исторические события. Отрывок 15 // Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. Рязань, 2003. С. 226, 227.

238

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 2. С. 286—289.

239

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 45.

240

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 40.

241

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 45, 46.

242

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. II. Гл. 30.

243

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 40, 41.

244

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XIV. Гл. 7, 1. М., 2005. С. 20.

245

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 2. С. 310.

246

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XIV. Гл. 10, 1—16. С. 31—33.

247

Там же. Кн. XIV. Гл.11. С. 33—38.

248

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 41, 42.

249

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XV. Гл. 4. С. 46—48.

250

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 46.

251

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 2.С. 317, 318.

252

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XV. Гл. 8. С. 60.

253

Там же. Кн. XV. Гл. 8. С. 60, 61.

254

Там же. Кн. XVI. Гл. 12. С. 98—104.

255

Там же. Кн. XVII. Гл. 8. С. 123, 124.

256

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 2. С. 321, 322.

257

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XVII. Гл. 12. С. 131, 132.

258

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 2. С. 327—329.

259

Там же. Т. 2. С. 333—340.

260

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XIX. Гл. 11. С. 185, 186.

261

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 120.

262

Там же. С. 121.

263

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XX. Гл. 7. С. 205—207.

264

«Письмо Августа Юлиана Августу Констанцию» // «Император Юлиан. Сочинения». С. 336.

265

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XX. Гл. 8—11. С. 208—213.

266

Там же. Кн. XX. Гл. 11. С. 213—218.

267

Там же. Кн. XXI. Гл. 7—11. С. 232—239.

268

Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Первое обличительное слово на царя Юлиана. Гл. 48. С. 75.

269

Успенский Ф.И. История Византийской империи. В 5 т. Т. 1. М., 2001. С. 115.

270

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXI. Гл. 15. С. 249.

271

Робертсон Дж.С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. Т. 1. С. 218.

272

Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Второе обличительное слово на царя Юлиана. Гл. 17 // Святитель Григорий Богослов. Творения. В 2 т. Т. 1. М., 2007. С. 114.

273

Спасский А.А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. Тринитарный вопрос (история учения о Св. Троице). Сергиев Посад, 1906. С. 291.

274

Там же. С. 292.

275

Там же. С. 296.

276

Там же. С. 299, 300.

277

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 218.

278

Бриллиантов А.И. Лекции по истории Церкви. С. 189.

279

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 73, 74.

280

Спасский А.А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. С. 317—319.

281

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 75—77.

282

Там же. С. 79.

283

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 229.

284

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 81.

285

Робертсон Дж.С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. Т. 1. С. 212, 213.

286

Там же. Т. 1. С. 214.

287

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 43.

288

Лебедев А.П. Вселенские Соборы IV и V веков. Обзор их догматической деятельности в связи с направлениями школ Александрийской и Антиохийской. СПб., 2004. С. 102.

289

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 230, 231.

290

Спасский А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. С. 322.

291

Там же. С. 329.

292

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 82, 83.

293

Там же. С. 83.

294

Там же. С. 84, 85.

295

Бриллиантов А.И. Лекции по истории Церкви. С. 207.

296

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 235, 236.

297

Там же. С. 236, 237.

298

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 89, 90.

299

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 249.

300

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 95, 96.

301

Там же. С. 99.

302

Захаров Г.Е. Иллирийские церкви в эпоху арианских споров (IV—начало V). М., 2012. С. 161.

303

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 99, 100.

304

Спасский А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. Тринитарный вопрос (история учения о Св. Троице). С. 420.

305

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XVII. Гл. 7. С. 121, 122.

306

Захаров Г.Е. Иллирийские церкви в эпоху арианских споров (IV – начало V). С. 172, 173.

307

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 101—104.

308

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 272, 273.

309

Там же. С. 274.

310

Захаров Г.Е. Иллирийские церкви в эпоху арианских споров (IV – начало V). С. 197.

311

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. II. Гл. 21.

312

Спасский А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. С. 408—412.

313

Там же. С. 413.

314

Там же. С. 412, 413.

315

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 277, 278.

316

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 2. С. 278, 296, 308.

317

Шафф Филип. История христианской Церкви. В 7 т. Т. 3. СПб., 2007. С. 33.

318

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 214.

319

Там же.. С. 217, 218.

320

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. II. Гл. 16.

321

Захаров Г.Е. Иллирийские церкви в эпоху арианских споров (IV – начало V). С. 162.

322

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 216, 217.

323

Там же. С. 299.

324

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 43.

325

Там же.

326

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. II. Гл. 12.

327

Там же. Кн. III. Гл. 3.

328

Святитель Афанасий Великий. К епископам Египта и Ливии – окружное послание против ариан // Святитель Афанасий Великий. Творения. В 4 т. Т. 2. М., 1994. С. 17.

329

Святитель Афанасий Великий. Защитительное слово Афанасия, архиепископа Александрийского, пред Царем Констанцием // Там же. Т. 2. С. 43, 63.

330

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXI. Гл. 16. С. 249—251.

331

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 38.

332

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 214.

333

Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Первое обличительное слово на царя Юлиана. Гл. 3. С. 61.

334

Там же. Гл. 40. С. 73.

335

Там же. Гл. 35. С. 71.

336

Там же. Гл. 36. С. 71, 72.

337

Там же. Гл. 37. С. 72.

338

Там же. Гл. 37. С. 72.

339

«Похвальное слово Царице Евсевии»// «Император Юлиан. Сочинения». СПб., 2007. С. 320, 321.

340

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 82—85.

341

Там же. С. 78—81.

342

Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Первое обличительное слово на царя Юлиана. Гл. 22 и 23. С. 67, 68.

343

Там же. Гл. 25, 26. С. 68.

344

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. III. Гл. 2.

345

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 91, 92.

346

Там же. С. 93, 94.

347

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXII. Гл. 7. С. 263, 264.

348

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 99, 100.

349

«Похвальное слово Царице Евсевии». С. 321.

350

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 104, 105.

351

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. III. Гл. 3.

352

Сидаш Т.Г. Император Юлиан // «Император Юлиан. Сочинения». С. 9.

353

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 107, 108.

354

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XVI. Гл. 10, 18. С. 89.

355

Сидаш Т.Г. Император Юлиан. С. 7, 8.

356

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXII. Гл. 1. С. 256.

357

Там же. Кн. XV. Гл. 5. С. 77, 78.

358

Эвнапий Сардиец. Продолжение истории Дексипповой // Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. Рязань, 2003. Отрывок 26. С. 97.

359

Там же. Отрывок 27. С. 98.

360

Там же. Отрывок 28. С. 99.

361

Там же. Отрывки 18, 25. С. 92, 96.

362

Там же. Отрывок 25. С. 97.

363

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. III. Гл. 3.

364

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 47.

365

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 158, 159.

366

Там же. С. 168—170.

367

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. III. Гл. 26, 27. Ср.: Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 53.

368

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXIII. Гл. 1. С. 295.

369

Алфеев Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 296, 297.

370

Аллар Поль. Христианство и Римское государство от Нерона до Феодосия. С. 219, 220.

371

Сократ Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 20. С. 155.

372

Курэ А. Палестина под властью христианских императоров. 326—636 гг. М., 2016. С. 37, 38.

373

Филосторгий. Церковная история. Кн. 7, 10. С. 226.

374

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXII. Гл. 9, 10. С. 275, 276, 278.

375

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 48.

376

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXII. Гл. 3. С. 258, 259.

377

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. III. Гл. 4.

378

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXII. Гл. 5. С. 262.

379

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 275, 276.

380

Там же. С. 285.

381

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 123.

382

Там же. С. 125.

383

Харрис Джонатан. Византия. История исчезнувшей Империи. М., 2017. С. 46, 47.

384

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 122.

385

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 307, 308.

386

Там же. С. 308, 309.

387

«Послание к жителям Эдессы» // «Сочинения императора Юлиана». С. 302.

388

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 311, 313.

389

Там же. С. 318, 319.

390

Филосторгий. Церковная история. Кн. 7, 10. С. 226.

391

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. III. Гл. 7.

392

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 330, 334.

393

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 49.

394

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 342, 343.

395

Там же. С. 353, 354.

396

Там же. С. 361, 362.

397

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXII. Гл. 11. С. 279, 280.

398

Там же. Кн. XXII. Гл. 9. С. 276.

399

Там же. Кн. XXII. Гл. 8. С. 265.

400

Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Второе обличительное слово на царя Юлиана. Гл. 8. С. 110.

401

Russel J., Cohn R. Отношения Византии с государством Сасанидов. Б.м., б/г. С. 16,17.

402

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 3. М., 2008. С. 15, 16.

403

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXII. Гл. 11. С. 279, 280.

404

Феодорит Кирский. Церковная история. Кн. III. Гл. 21.

405

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. С. 364, 365.

406

Марцеллин Аммиан. Кн. XXII. Гл. 12, 13, 14. С. 282—285.

407

Там же. Кн. XXIII. Гл. 2. С. 297, 298.

408

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 3. С. 23, 24.

409

Там же. Т. 3. С. 24, 25.

410

Там же. Т. 3. С. 32, 33.

411

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXIV. Гл. 2, 3. С. 330—333.

412

Там же. Кн. XXIV. Гл. 4. С. 336—339.

413

Там же. Кн. XXIV. Гл. 6. С. 342—345.

414

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 3 9, 40.

415

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXV. Гл. 1. С. 350, 351.

416

Там же. Кн. XXV. Гл. 3. С. 357, 358.

417

Там же. Кн. XXV. Гл. 9. С. 375, 376.

418

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXV. Гл. 5. С. 364.

419

Там же. Кн. XXV. Гл. 10. С. 378.

420

Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Второе обличительное слово на царя Юлиана. Гл. 15. С. 112.

421

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXV. Гл. 6. С. 366.

422

Там же. Кн. XXV. Гл. 8. С. 369, 370.

423

Там же. Кн. XXV. Гл. 8. С. 371—373.

424

Кравчук Александр. Императоры. С. 545.

425

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи Т. 3. С. 75, 78.

426

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. СПб., 2008. С. 121.

427

Кравчук Александр. Императоры. С. 546.

428

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXV. Гл. 10. С. 378.

429

Карсавин Л.П. История европейской культуры. Римская империя, христианство и варвары. СПб., 2017. С. 232.

430

Буданова В.П. Великое переселение народов. Лекция 2.

431

Там же.

432

Спасский А.А. Германцы, их быт и союзы // Спасский А.А. Лекции по истории западно-европейского Средневековья. СПб., 2006. С. 65.

433

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. СПб., 2008. С. 62, 63.

434

Кравчук А. Галерея Римских императоров. М., 2009. С. 31.

435

Вольфрам Хервиг. Готы. От истоков до середины VI века (опыт исторической этнографии). СПб., 2003. С. 68.

436

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. СПб., 2004. С. 33.

437

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. С. 64, 65.

438

Буданова В.П. Великое переселение народов. Лекция 3.

439

Мюссе Люсьен. Варварские нашествия на Европу: германский натиск. СПб., 2007. С. 99.

440

Банников А.В. Эволюция римской военной системы в I – III вв. (от Августа до Диоклетиана). СПб.—М., 2013. С. 72, 73.

441

Мюссе Люсьен. Варварские нашествия на Европу: германский натиск. С. 86, 87.

442

Григорий Турский. История франков. Кн. II. Гл. 9. М., 2009. С. 100, 104.

443

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. С. 74.

444

Альфан Луи. Великие империи варваров. От Великого переселения народов до тюркских завоеваний XI в. М., 2006. С. 12.

445

Банников А.В. Эволюция римской военной системы в I—III вв. (от Августа до Диоклетиана). С. 77, 78.

446

Спасский А.А. Германцы, их быт и союзы. С. 64, 65.

447

Альфан Луи. Великие империи варваров. От Великого переселения народов до тюркских завоеваний XI в. С. 13, 14.

448

Мюссе Люсьен. Варварские нашествия на Европу: германский натиск. С. 103, 104.

449

Кулаковский Ю.А. История Византии. В 3 т. Т. 1. СПб., 2003. С. 201, 202.

450

Титова А.О. Исторические модификации имперской идеи в культуре Западной Европы IX—XI веков. М., 2012. С. 49, 50.

451

Оболенский Д.Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998. С. 291.

452

Спасский А.А. Эпоха Великого переселения народов и ее ближайшие результаты // Спасский А.А. Лекции по истории западно-европейского Средневековья. С. 76, 77.

453

Вольфрам Хервиг. Готы. От истоков до середины VI века (опыт исторической этнографии). С. 75—77.

454

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. С. 77, 78.

455

Буданова В.П. Великое переселение народов. Лекция 3.

456

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 153.

457

Альфан Луи. Великие империи варваров. От Великого переселения народов до тюркских завоеваний XI в. С. 17.

458

Томпсон Э.А. Гунны. Грозные воины степей. М., 2008. С. 39, 40.

459

Аллар Поль. Христианство и Римское государство от Нерона до Феодосия. С. 233.

460

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXVI. Гл. 1. С. 383.

461

Кравчук Александр. Императоры. С. 548.

462

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XVI. Гл. 11. С. 91.

463

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 3. С. 80.

464

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXX. Гл. 8. С. 529—532.

465

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 3. С. 91.

466

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXX. Гл. 9. С. 532, 533.

467

Ведешкин М.А. Языческая оппозиция христианизации Римской империи IV—VI вв. С. 104.

468

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXVIII. Гл. 1. С. 445—454.

469

Там же. Кн. XXVI. Гл. 2. С. 385, 386.

470

Там же. Кн. XXVI. Гл. 4. С. 389.

471

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 92.

472

Там же. Т. 3. С. 93, 94.

473

Там же. Т. 3. С. 95.

474

Там же. Т. 3. С. 97—100.

475

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXVII. Гл. 6. С. 423, 424.

476

Там же. Кн. XXVI. Гл. 7, 8. С. 399—404.

477

Там же. Кн. XXVI. Гл. 9. С. 405, 406.

478

Там же. Кн. XXVI. Гл. 10. С. 408, 409.

479

Там же. Кн. XXXI. Гл. 14. С. 569, 570.

480

Там же. Кн. XXVII. Гл. 1, 2. С. 412—414.

481

Эвнапий Сардиец. Продолжение истории Дексипповой. Отрывок 38. С. 103, 104.

482

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 56.

483

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXVII. Гл. 10. С. 432—435.

484

Там же. Кн. XXVII. Гл. 12. С. 437—440.

485

Там же. Кн. XXIX. Гл. 2. С. 475—480.

486

Там же. Кн. XXX. Гл. 6. С. 525, 526.

487

Эвнапий Сардиец. Продолжение истории Дексипповой. Отрывок 43. С. 107, 108.

488

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 118.

489

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 64.

490

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXXI. Гл. 12, 13. С. 563—569.

491

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 203, 204.

492

Там же. Т. 3. С. 235, 236.

493

Там же. Т. 3. С. 236, 237.

494

Ведешкин М.А. Языческая оппозиция христианизации Римской империи IV—VI вв. С. 125, 126.

495

Казаков М.М. Епископ и Империя. Амвросий Медиоланский и Римская империя в IV в. С. 124, 125.

496

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 241.

497

Казаков М.М. Епископ и Империя. Амвросий Медиоланский и Римская империя в IV в. С. 125, 126.

498

Адамов И.И. Святитель Амвросий Медиоланский. Сергиев Посад, 2006. С. 28, 29.

499

Там же. С. 40—42.

500

Там же. С. 44.

501

Там же. С. 58—60.

502

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 258—260.

503

Там же. Т. 3. С. 261, 262.

504

Казаков М.М. Епископ и Империя. Амвросий Медиоланский и Римская империя в IV в. С. 212, 213.

505

Там же. Т. 3. С. 264, 265.

506

Там же. Т. 3. С. 266.

507

Чернявский Н.Ф. Император Феодосий Великий и его царствование в церковно-историческом отношении. Сергиев Посад, 1913. С. 73, 74.

508

Филосторгий. Церковная история. Кн. 10, 9. С. 242.

509

Сократ Схоластик. Церковная история. Кн.. VI. Гл. 18. С. 222.

510

«Святого отца нашего Амвросия Медиоланского слово утешительное на смерть императора Валентиниана Младшего» // Христианские императоры Рима. С. 180, 184, 185.

511

Адамов И.И. Святитель Амвросий Медиоланский. С. 70.

512

«Святого отца нашего Амвросия Медиоланского слово утешительное на смерть императора Валентиниана Младшего». С. 176.

513

Там же. С. 186.

514

Спасский А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. Тринитарный вопрос (история учения о Св. Троице). С. 415—417.

515

Лебедев А.П. Вселенские Соборы IV и V веков. С. 106, 107.

516

Там же. С. 107.

517

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. М., 2007. С. 121, 122.

518

Спасский А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. Тринитарный вопрос (история учения о Св. Троице). С. 434—440, 450.

519

Там же. С. 452.

520

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 331, 332.

521

Спасский А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. Тринитарный вопрос (история учения о Св. Троице). С. 457, 458.

522

Там же. С. 460—462.

523

Робертсон Дж.С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. Т. 1. С. 236.

524

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 335.

525

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 113.

526

Там же. С. 117.

527

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 65, 66.

528

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 471—473.

529

Казаков М.М. Епископ и Империя. Амвросий Медиоланский и Римская империя в IV в. С. 161, 162.

530

Адамов И.И. Святитель Амвросий Медиоланский. С. 51, 52.

531

Там же. С. 71.

532

«Святого отца нашего Амвросия Медиоланского слово утешительное на смерть императора Валентиниана Младшего». С. 180, 181.

533

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 207.

534

«Святого отца нашего Амвросия Медиоланского слово на смерть Феодосия Великого» // Христианские императоры Рима. С. 197, 201.

535

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. М., 1884. С. 55, 56.

536

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 3. С. 265, 266.

537

Генрих Хантингдонский. История англов. Кн. 1, 3. С. 89.

538

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви // Христианские императоры Рима. С. 40.

539

Марцеллин Аммиан. Римская история. Кн. XXVII. Гл. 8. С. 428, 429.

540

Там же. Кн. XXVIII. Гл. 3. С. 456, 457.

541

Там же. Кн. XXVIII. Гл. 5. С. 466, 467.

542

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви. С. 41.

543

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 205, 206.

544

Там же. Т. 3. С. 209, 210.

545

Кулаковский Ю.А. История Византии. В 3 т. Т. 1. СПб., 2003. С. 162, 163.

546

Эвнапий Сардиец. Продолжение истории Дексипповой. Отрывок 50. С. 114, 115.

547

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 211, 212.

548

Эвнапий Сардиец. Продолжение истории Дексипповой. Отрывок 61. С. 122, 123.

549

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви. С. 43, 44.

550

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 164.

551

Там же. Т. 1. С. 167, 168.

552

Там же. Т. 1. С. 165.

553

Там же. Т. 1. С. 166.

554

Святитель Иоанн Златоуст. Беседа двадцать первая // Святитель Иоанн Златоуст. Полное собрание творений. В 6 т. Т. II. Кн. 1. М., 2006. С. 303.

555

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви. С. 47, 48.

556

Казаков М.М. Епископ и Империя. Амвросий Медиоланский и Римская империя в IV в. С. 231, 232.

557

Васильев А.А. История Византийской Империи. В 2 т. Т. 1. СПб., 1998. С. 137, 138.

558

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви. С. 48.

559

«Святого Отца нашего Амвросия Медиоланского на смерть Феодосия Великого». С. 202.

560

Эккехард из Ауры. Всеобщая хроника. М., 2108. С. 254.

561

«Святого Отца нашего Амвросия Медиоланского на смерть Феодосия Великого». С. 202.

562

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 3. С. 351, 352.

563

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. С. 51, 52.

564

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 31.

565

Ведешкин М.А. Языческая оппозиция христианизации Римской империи IV—VI вв. С. 140, 141.

566

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 277, 278.

567

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 71.

568

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви. С. 50, 51.

569

«Святого отца нашего Амвросия Медиоланского слово утешительное на смерть императора Валентиниана Младшего». С. 202.

570

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 56, 57.

571

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви. С. 52.

572

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 281, 282.

573

Чернявский Н.Ф. Император Феодосий Великий и его царствование в церковно-историческим отношении. Сергиев Посад, 1913. С. 181.

574

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 66.

575

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 475.

576

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 66.

577

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 141.

578

Бриллиантов А.И. Лекции по истории Церкви. С. 227.

579

Там же. С. 228.

580

Там же. С. 254—257.

581

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. С. 143.

582

Там же. С. 144, 145.

583

«Слово св. Григория Назианзина, произнесенное в присутствии ста пятидесяти епископов Собора» // ДВС. Т. 1. С. 113, 114.

584

Асмус Валентин, протоиерей. II Вселенский Константинопольский Собор 381 г.

585

«Послание Римской церкви от епископов, собиравшихся в Константинополе» // ДВС. Т. 1. С. 126.

586

Асмус Валентин, протоиерей. II Вселенский Константинопольский Собор 381 г.

587

Бриллиантов А.И. Лекции по истории Церкви. С. 321—323.

588

ДВС. Т. 1. С. 100.

589

«Послание Святого Собора к благочестивейшему императору Феодосию Великому с приложением поставленных Отцами правил» // ДВС. Т. 1. С. 116.

590

Асмус Валентин, протоиерей. II Вселенский Константинопольский Собор 381 г.

591

Спасский А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. Тринитарный вопрос (история учения о Св. Троице). С. 633, 634.

592

ДВС. Т. 1. С. 100.

593

Спасский А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. Тринитарный вопрос (история учения о Св. Троице). С. 635, 636.

594

Там же. С. 645, 646.

595

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви. С. 55, 56.

596

Там же. С. 58.

597

Там же. С. 58, 59.

598

Там же. С. 63, 64.

599

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 148, 149.

600

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 32.

601

Адамов И.И. Святитель Амвросий Медиоланский. С. 73, 74.

602

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви. С. 84.

603

Эвнапий Сардиец. Продолжение истории Дексипповой. Отрывок 74. С. 129.

604

Острогорский Г.А. История Византийской империи. С. 98.

605

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 337.

606

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 170.

607

Острогорский Г.А. История Византийской империи. С. 95.

608

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. С. 15.

609

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 171.

610

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 560.

611

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 340, 341.

612

Эвнапий Сардиец. Продолжение истории Дексипповой. Отрывок 64. С. 125.

613

Успенский Ф.И. История Византийской Империи. Т. 1. С. 161, 162.

614

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 171, 172.

615

Успенский Ф.И. История Византийской Империи. Т. 1. С. 172.

616

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 175, 176.

617

Мехамадиев Е.А. Армянские войсковые соединения в ранневизантийской армии (IV—VII вв.). С. 136, 137.

618

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 176, 177.

619

Там же. Т. 1. С. 179, 180.

620

Там же. Т. 1. С. 180, 181.

621

Там же. Т. 1. С. 182.

622

Сократ Схоластик. Церковная история. Кн. VI. Гл. 6. С. 245, 246.

623

Томпсон Э.А. Гунны. Грозные воины степей. С. 50, 51.

624

Эвнапий Сардиец. Продолжение истории Дексипповой. Отрывок 82. С. 134.

625

Асмус Валентин, протоиерей. Святитель Епифаний Кипрский // Журнал Московской Патриархии. 2003. № 5. С. 70.

626

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. С. 96.

627

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 563, 564.

628

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 186—189.

629

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. С. 49—51.

630

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 570—573.

631

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. С. 75.

632

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 190, 191.

633

Сократ Схоластик. Церковная история. Кн.. VI. Гл. 11. С. 253.

634

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 77

635

Святитель Иоанн Златоуст. Слово на начало Святой Четыредесятницы, об изгнании из Рая Адама и о дурных женах // Святитель Иоанн Златоуст. Полное собрание творений. В 6 т. Т. 6. Кн. 2. М., 2006. С. 484.

636

Сократ Схоластик. Церковная история. Кн. VI. Гл. 10. С. 252.

637

Лебедев А.П. «Собор при Дубе» (403 г.), или Тяжкое испытание в жизни святого Иоанна Златоуста // Лебедев А.П. Церковно-исторические повествования из давних времен христианской Церкви. СПб., 2004. С. 138—143.

638

Там же. С. 147—150.

639

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. С. 166.

640

Лебедев А.П. «Собор при Дубе» (403 г.), или Тяжкое испытание в жизни святого Иоанна Златоуста. С. 154, 155.

641

Святитель Иоанн Златоуст. Письмо Иннокентию, епископу Римскому // Святитель Иоанн Златоуст. Полное собрание творений. Т. 3. Кн. 2. М., 2006. С. 195, 196.

642

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 192—194.

643

Святитель Иоанн Златоуст. Письмо Иннокентию, епископу Римскому. С. 197.

644

Святитель Иоанн Златоуст. Беседа по возвращении из первой ссылки // Святитель Иоанн Златоуст. Полное собрание творений. Т. 3. Кн. 2. С. 75, 76.

645

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. С. 190.

646

Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Первое обличительное слово на царя Юлиана. Гл. 80. С. 85.

647

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 77.

648

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. С. 201.

649

Там же. С. 215, 216, 220.

650

Там же. С. 225, 226, 227.

651

Там же. С. 245.

652

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 196, 197.

653

«Сакра Гонория Августа, посланная к Государю Востока Аркадию» // Святитель Иоанн Златоуст. Полное собрание творений. Т. 3. Кн. 2. С. 208.

654

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 199, 200.

655

Асмус Валентин, протоиерей. Святитель Епифаний Кипрский. С. 74.

656

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 78, 79.

657

Там же. С. 78.

658

Хьюджес Йен. Стилихон. Вандал, который спас Рим. М., 2016. С. 44.

659

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 345, 346.

660

Хьюджес Йен. Стилихон. Вандал, который спас Рим. С. 63, 64.

661

Там же. С. 182—187.

662

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 376—379.

663

Там же. Т. 3. С. 388—390.

664

Хьюджес Йен. Стилихон. Вандал, который спас Рим. С. 249.

665

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 46—48.

666

Хьюджес Йен. Стилихон. Вандал, который спас Рим. С. 302.

667

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 3. С. 392—395.

668

Олимпиодор Фивянин. Выписки из исторических книг // Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. С. 150, 151.

669

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. С. 141.

670

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. СПб., 2004. С. 44, 45.

671

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. С. 143.

672

Олимпиодор Фивянин. Выписки из исторических книг. С. 151.

673

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. С. 144—146.

674

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 46, 47.

675

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 219.

676

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 75.

677

Олимпиодор Фивянин. Выписки из исторических книг. С. 153.

678

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 476—478.

679

Олимпиодор Фивянин. Выписки из исторических книг. С. 157.

680

Вольфрам Хервиг. Готы. От истоков до середины VI века (опыт исторической этнографии). С. 236, 237.

681

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 480, 481.

682

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. С. 147.

683

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 484, 485.

684

Олимпиодор Фивянин. Выписки из исторических книг. С. 162.

685

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 245.

686

Там же. Т. 1. С. 248, 249.

687

«Послание папы Целестина к Феодосию Младшему, августу» // ДВС. Т. 1. С. 521.

688

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 139, 140.

689

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 222, 223.

690

Там же. Т. 1. С. 224.

691

Там же. Т. 1. С. 225, 226.

692

Там же. Т. 1. С. 226.

693

Там же. Т. 1. С. 227, 228.

694

Там же. Т. 1. С. 228.

695

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 596.

696

Сократ Схоластик. Церковная история. Кн. VI. Гл. 22. С. 287.

697

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 228, 229.

698

Там же. Т. 1. С. 232.

699

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 80, 81.

700

Там же. С. 84.

701

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 253, 254.

702

Там же. Т. 1. С. 233.

703

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами // Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М., 1993. Кн. 1. Гл. III, 6, 7. С. 182.

704

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 83.

705

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами Кн. 1. Гл. III, 9. С. 182, 183.

706

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 3. С. 565, 566.

707

Там же. Т. 3. С. 567.

708

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 234.

709

«Жития святых святителя Дмитрия Ростовского». Кн. 12. М., 1911. С. 52, 57, 58, 60, 65.

710

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 234, 235.

711

Там же. Т. 1. С. 236.

712

Загурский Л.Н. Элементарный учебник римского права. Общая часть. Выпуск I. Харьков, 1897. С. 2, 3.

713

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 238.

714

Пухта Г.Ф. История римского права. М., 1864. С. 519—521.

715

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 293.

716

Иоанн Никиусский. Хроника // Евагрий Схоластик. Церковная история. СПб., 2006. Глава LXXXVII. С. 541.

717

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 193.

718

Александрова Т.Л. Византийская императрица Афинаида-Евдокия. Жизнь и творчество в контексте эпохи правления императора Феодосия II (401—450). СПб., 2018. С. 130—132.

719

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 240.

720

Иоанн Никиусский. Хроника. Глава LXXXVII. С. 542.

721

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 240.

722

Иоанн Никиусский. Хроника. Глава LXXXVII. С. 540, 541.

723

Александрова Т.Л. Византийская императрица Афинаида-Евдокия. Жизнь и творчество в контексте эпохи правления императора Феодосия II (401—450). С. 143—151.

724

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 241, 242.

725

Там же. Т. 1. С. 241.

726

Там же. Т. 1. С. 243.

727

Там же. Т. 1. С. 244.

728

Там же. Т. 1. С. 252.

729

Там же. Т. 1. С. 258, 259.

730

Там же. Т. 1. С. 255.

731

Там же. Т. 1. С. 261, 262.

732

Там же. Т. 1. С. 262.

733

Приск Панийский. Сказания // Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Сказания Прииска Панийского. Отрывок 6. С. 464.

734

Люттвак Эдвард. Стратегия Византийской империи. М., 2010. С. 86—88.

735

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 90.

736

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Нестория и Евтихий. С. 199, 200.

737

Манасерян Р.Л. Гунны в отношениях с Ближним Востоком и Римским Западом. СПб., 2019. С. 59—62.

738

Малала Иоанн. Хронография // Евагрий Схоластик. Церковная история. СПб., 2006. С. 484.

739

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 292.

740

Там же. Т. 1. С. 293—295.

741

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. Минск, 2006. С. 380.

742

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 93.

743

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. Кн. 1. Гл. III, 10—12. С. 183.

744

Олимпиодор Фивянин. Выписки из исторических книг. С. 165.

745

Бухарин П.А. Аэций, последний великий полководец Древнего Рима. СПб., 2018.С. 30, 33, 34, 39.

746

Там же. С. 69.

747

Там же. С. 72, 75, 76.

748

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. Кн. 1. Гл. III, 14—26. С. 183, 184.

749

Бухарин П.А. Аэций, последний великий полководец Древнего Рима. С. 87—91.

750

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 3. С. 576, 577.

751

Бухарин П.А. Аэций, последний великий полководец Древнего Рима. С. 96, 97.

752

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 4. М., 2008. С. 19.

753

Там же. Т. 4. С. 20.

754

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 237.

755

Прииск Панийский. Сказания. Отрывок 12. С. 511.

756

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 268.

757

Прииск Панийский. Сказания. Отрывок 13. С. 511.

758

Гиббон Э. История упадка и разрушения великой Римской империи. Т. 4. С. 25.

759

Томпсон Э.А. Гунны. Грозные воины степей. С. 162, 163.

760

Бухарин П.А. Аэций, последний великий полководец Древнего Рима. С. 189.

761

Томпсон Э.А. Гунны. Грозные воины степей. С. 170, 171.

762

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века. С. 72.

763

Бухарин П.А. Аэций, последний великий полководец Древнего Рима. С. 220, 221.

764

Люттвак Эдвард. Стратегия Византийской империи. С. 75, 76.

765

Томпсон Э.А. Гунны. Грозные воины степей. С. 174.

766

Там же. С. 178, 179.

767

Бухарин П.А. Аэций, последний великий полководец Древнего Рима. С. 226, 227.

768

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. Кн. 1. Гл. IV, 28. С. 188.

769

Там же. Кн. 1. Гл. IV, 16—23. С. 187.

770

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века. С. 74, 75.

771

Там же. С. 78, 80.

772

Малала Иоанн. Хронография С. 483.

773

Крачук Александр. Императоры. С. 675—694.

774

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века. С. 90.

775

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 13—15.

776

Александрова Т.Л. Византийская императрица Афинаида-Евдокия. Жизнь и творчество в констексте эпохи правления императора Феодосия II (401—450). СПб., 2018. С. 97, 98.

777

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 30.

778

Соколов Василий, священник. Леонтий Византийский: его жизнь и литературные труды // «Леонтий Византийский. Сборник исследований»: сб. исследований под ред. А.Р. Фокина. М., 2006. С. 192.

779

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 18, 19, 22.

780

«Беседа Прокла, епископа Кизического, говоренная в присутствии Нестория в великой Константинопольской церкви, о вочеловечении Господа Нашего Иисуса Христа, о том, что Святая Дева Мария есть Богородица и что родившийся от нее не есть Бог только и не есть человек только, но Эммануил, который есть вместе Бог и человек, неслитно и непреложно» // ДВС. Т. 1. С. 138.

781

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 23, 25.

782

«Прошение диакона Василия и прочих монахов» // ДВС. Т. 1. С. 205.

783

Сократ Схоластик. Церковная история. Кн. VI. Гл. 7.

784

«Послание Кирилла, епископа Александрийского, к Несторию, когда узнал о неправильном образе его мыслей» // ДВС. Т. 1. С. 143.

785

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 38, 39.

786

«Послание Кирилла, епископа Александрийского, к Целестину, епископу Римскому» // ДВС. Т. 1. С. 157.

787

«Послание Целестина Кириллу» // ДВС. Т. 1. С. 162.

788

«Послание Целестина к клиру и народу Константинопольскому» // ДВС. Т. 1. С. 179.

789

Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. Нижний Новгород, 2008. С. 881.

790

«Грамота императоров Феодосия и Валентиниана к епископу Александрийскому Кириллу» // ДВС. Т. 1. С. 208, 209.

791

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. С. 239, 240.

792

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 44, 45.

793

Там же. С. 56—58.

794

Там же. С. 59—62.

795

«Высокая грамота, посланная в Александрию к епископу Кириллу и к епископам областных митрополий» // ДВС. Т. 1. С. 210, 211.

796

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 64, 65.

797

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. С. 251.

798

«Высочайшая грамота, посланная святому собору чрез придворного сановника Кандидиана, которому поручено и наблюдение благочиния на соборе» // ДВС. Т. 1. С. 213.

799

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 79, 80.

800

Там же. С. 81—83.

801

«Послание Иоанна Антиохийского к Кириллу» // ДВС. Т. 1. С. 214.

802

«Записка о деяниях восточных епископов, в которых они низлагают святейших Кирилла и Мемнона и отлучают от общения всех, присутствовавших на святом соборе» // ДВС. Т. 1. С. 282.

803

ДВС. Т. 1. С. 218—222.

804

«Донесение св. Собора благочестивейшим государям о низложении Нестория» // ДВС. Т. 1. С. 270—273.

805

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 95—98.

806

Записка о деяниях восточных епископов, в которых они низлагают святейших Кирилла и Мемнона и отлучают от общения всех, присутствовавших на святом соборе» // ДВС. Т. 1. С. 286.

807

ДВС. Т. 1. С. 308, 309.

808

ДВС. Т. 1.С. 400.

809

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 273—275.

810

«Послание собора к императорам об освобождении Кирилла и Мемнона» // ДВС. Т. 1. С. 384, 385.

811

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 277, 278.

812

Там же. С. 279.

813

«Список с императорского послания к Иоанну, епископу Антиохийскому, о мире и единении святых церквей, посланного через Аристолая, трибуна и нотария» // ДВС. Т. 1. С. 530.

814

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 280—282.

815

«Послание Кирилла, архиепископа Александрийского, к Иоанну, епископу Антиохийскому, отправленное с Павлом, епископом Эмесским» // ДВС. Т. 1. С. 540.

816

ДВС. Т. 1. С. 512, 513.

817

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 287, 289.

818

Там же. С. 317, 318.

819

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 202, 203.

820

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 94, 95.

821

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 206, 207.

822

ДВС. Т. 2. С. 92—95.

823

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 112—130, 159, 160.

824

Там же. С. 232—234.

825

Там же. С. 234, 235.

826

«Послание блаженной памяти самодержца Феодосия к почтеннейшему Диоскору, епископу Александрийскому» // ДВС. Т. 2. С. 68; «Послание самодержца к Диоскору Александрийскому» // Там же. С. 73.

827

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 243.

828

«Записка Феодора, диакона Александрийского, поданная против Диоскора (папе Льву и Собору Халкидонскому)» // ДВС. Т. 2. С. 254—256; «Записка Афанасия, пресвитера Александрийского, поданная святому Собору против Диоскора» // ДВС. Т. 2. С. 259—261.

829

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. 1. Гл. 10. С. 79.

830

«Высочайшая грамота, писанная Диоскору, почтеннейшему епископу Александрийскому» // ДВС. Т. 2. С. 70, 71.

831

ДВС. Т. 2. С. 78, 79.

832

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 256—258.

833

ДВС. Т. 2. С. 207.

834

ДВС. Т. 2. С. 207, 208.

835

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 263, 264.

836

ДВС. Т. 3. СПб., 1996. С. 28, 29.

837

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 265.

838

Там же. С. 267, 268.

839

«Ответное послание Феодосия к Валентиниану» // ДВС. Т. 2. С. 45.

840

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 278.

841

«Послание Льва, епископа города Рима, к императору Феодосию, которым просит его, чтобы особенный собор был назначен в Италии и более ни в каком ином месте; потому что собор Эфесский составлен был вопреки канонам (и деяния его считаются незаконными и неправильно совершенными)» // ДВС. Т. 2. С. 34.

842

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 98.

843

Гийу Андре. Византийская цивилизация. Екатеринбург, 2005. С. 183, 184.

844

Барсов Т. Константинопольский патриарх и его власть над Русской Церковью. СПб., 1878. С. 4, 5.

845

Лебедев А.П. Духовенство древней Церкви. СПб., 2003. С. 208, 209.

846

Барсов Т.В. О каноническом элементе в церковном управлении. М.,1882. С. 155, 156.

847

Св. Ириней Лионский. Против ересей. Кн. III. Гл. 3, 1. СПб., 2008. С. 222.

848

Там же. Кн. III. Гл. 3, 4. С. 224.

849

Дворник Ф. Идея апостольства в Византии и легенда об апостоле Андрее. СПб., 2008. С. 58—63.

850

Памфил Евсевий. Церковная история. Кн. 7. Гл. 30. С. 346.

851

Бриллиантов А.И. Лекции по истории Церкви. С. 189.

852

«ДВС». Т. 2. С. 66, 67.

853

Рожков Владимир, протоиерей. Очерки по истории Римо-католической церкви. М., 1998. С. 33.

854

Суворов Н.С. Римское папство до разделения церквей // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 29. Ярославль, 1882. С. 12.

855

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 74.

856

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 303, 304.

857

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Первенство Римской кафедры в каноническом предании Церкви до Халкидонского Собора включительно//Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Церковь в истории. М., 2018. С. 24.

858

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 305.

859

Там же. С. 210.

860

Там же. С. 212.

861

Там же. С. 199—201.

862

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Первенство Римской кафедры в каноническом предании Церкви до Халкидонского Собора включительно. С. 29—31.

863

Спасский А.А. Вопрос о подлинности правил Сардикийского собора (343 г.) // Спасский А.А. Начальная стадия арианских движений и Первый Вселенский Собор в Никее. Исследования по истории древней Церкви. СПб., 2007. С. 71, 72

864

Дворник Ф. Идея апостольства в Византии и легенда об апостоле Андрее. С. 63, 64.

865

ДВС. Т. 1. С. 293.

866

ДВС. Т. 1. С. 301.

867

«Высочайшие послания, отправленные от государя нашего Валентиниана и блаженной памяти Плакиды и достопочтимой императрицы Евдокии к священной памяти Феодосию, чтобы он повелел созвать собор в странах Италии» // ДВС. Т. 2. С. 42.

868

«Послание Галлы Плакиды к Пульхерии Августе, в котором осуждается второй Эфесский собор» // ДВС. Т. 2. С. 44.

869

«Послание императрицы Галлы Плакиды к императору Феодосию, сыну» // ДВС. Т. 2. С. 43.

870

Владимир (Гетте), архимандрит. Римское папство как основа раскола Церквей, или Рим в своих сношениях с Восточной церковью. М., 2007. С. 58, 59, 73.

871

Соловьев В.С. Россия и Вселенская Церковь//Соловьев В.С. Собрание соч. В 12 т. Т. 12. Брюссель, 1969. С. 261.

872

«Послание Римского архиепископа Льва к Константинопольскому архиепископу Флавиану» // ДВС. Т. 2. С. 14.

873

«Послание папы Льва ко второму собору Эфесскому» // ДВС. Т. 2. С. 27, 28.

874

«Послание Льва, епископа города Рима, к императору Феодосию, которым просит его, чтобы особенный собор был назначен в Италии и более ни в каком ином месте; потому что собор Эфесский составлен был вопреки канонам (и деяния его считаются незаконными и неправильно совершенными)» // ДВС. Т. 2. С. 33.

875

«Высочайшие послания, отправленные от государя нашего Валентиниана и блаженной памяти Плакиды и досточтимой императрицы Евдоксии, к священной памяти Феодосию, чтобы он повелел созвать собор в странах Италии» // ДВС. Т. 2. С. 42.

876

Дворник Ф. Идея апостольства в Византии и легенда об апостоле Андрее. С. 87, 88.

877

Рансимен С. Восточная схизма // Рансимен С. Восточная схизма. Византийская теократия. М., 1998. С. 22, 23.

878

Терновский С. Очерки из церковно-исторической географии. Области восточных патриархов Православной Церкви до IX века. Казань, 1899. С. 114, 115, 118.

879

Покровский А.И. Соборы Древней Церкви в эпоху первых трех веков. Сергиев Посад, 1914. С. 314—318.

880

Евсевий Памфил. Церковная история. Кн. VII. Гл. 7. М., 2001. С. 310.

881

Барсов Т.В. О каноническом элементе в церковном управлении. М., 1882. С. 56, 57.

882

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Первенство Римской кафедры в каноническом предании Церкви до Халкидонского Собора включительно. С. 23.

883

Люилье Петр, архиепископ. Правила первых четырех Вселенских Соборов. М., 2005. С. 99.

884

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 368, 369.

885

Там же. С. 376, 377.

886

ДВС. В 4 т. Т. 3. СПб., 1996. С. 24, 25.

887

Никодим (Милаш), епископ Далматинско-Истринский. Правила Православной Церкви. В 2 т. Т. 1. М., 2001. С. 256—258.

888

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 241.

889

Асмус Валентин, протоиерей. Святитель Епифаний Кипрский. С. 71.

890

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 243.

891

Терновский С. Очерки из церковно-исторической географии. С. 149, 150.

892

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 379, 381.

893

Люилье Петр, архиепископ. Правила первых четырех Вселенских Соборов. С. 198.

894

Муравьев А.В. Христианский Восток накануне арабского завоевания. Сирийский мир и цивилизационные процессы в V—VI вв. н.э. М., 2020. С. 111, 112.

895

Шабанов Д. «Примат Петра» в Антиохийском патриархате и Селевкийском католикосе V века».

896

Муравьев А.В. Христианский Восток накануне арабского завоевания. Срийский мир и цивилизационные процессы в V—VI вв. н.э. С. 113.

897

Епифанович С.Л. Преподобный Максим Исповедник и византийское богословие. М., 2003. С. 17, 18.

898

Там же. С. 268—270.

899

Мышцын В.Н. Устройство христианской Церкви в первые два века. М., 2020. С. 47-53.

900

Суворов Н.С. Учебник церковного права. М., 1902. С. 23.

901

Скарлакидис Харрис К. Святой Свет. Чудо в Святую субботу на Гробе Христа. Афины, 2011. С. 18—27.

902

Терновский С. Очерки из церковно-исторической географии. С. 8.

903

Люилье Петр, архиепископ. Правила первых четырех Вселенских Соборов. С. 116, 117.

904

Там же. С. 203, 204.

905

Дворник Ф. Идея апостольства в Византии и легенда об апостоле Андрее. С. 67, 68.

906

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 33, 34.

907

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. С. 239, 240.

908

Дворник Ф. Идея апостольства в Византии и легенда об апостоле Андрее. С. 70.

909

Терновский С. Очерки из церковно-исторической географии. С. 240.

910

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 75.

911

Барсов Т. Константинопольский патриарх и его власть над Русской Церковью. С. 43, 44.

912

Там же. С. 48, 49.

913

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. II. Гл. 1. С. 104—106.

914

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. Кн. 1. Гл. IV, 1—10. С. 185, 186.

915

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 100.

916

Там же. С. 101.

917

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. II. Гл. 1. С. 107.

918

Бухарин П.А. Аэций, последний великий полководец Древнего Рима. С. 170, 171.

919

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 273.

920

Терновский С. Очерки из церковно-исторической географии. С. 237.

921

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 298, 299.

922

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковно-правительственной власти. Историко-юридическое исследование. С. 706, 707.

923

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 308.

924

Приск Панийский. Сказания. Отрывок 15. С. 513.

925

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 310.

926

Анненский Александр. История Армянской церви (до XIX века). Кишинев, 1900. С. 46—50.

927

Айвазян Армен. Армяно-персидская война 449-451 гг. Кампании и сражения. СПб., 2017. С. 75—80.

928

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 314.

929

«Послание императора Маркиана к римскому епископу Льву» // ДВС. Т. 2. С. 48, 49.

930

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 281, 282.

931

«Список с третьего императорского послания, отправленного к святому собору в Никее в ту пору, когда благочестивейший император задерживался еще во Фракии, о том, чтобы этот собор без замедления перешел в Халкидон» // ДВС. Т. 2. С. 54.

932

ДВС. Т. 2. С. 66.

933

ДВС. Т. 2. С. 66.

934

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. С. 334.

935

«Послание Халкидонского собора к императорам Валентиниану и Маркиану» // ДВС. Т. 2. С. 297.

936

ДВС. Т. 2. С. 243, 244.

937

ДВС. Т. 3. СПб., 1996. С. 22, 23.

938

ДВС. Т. 3. С. 43.

939

ДВС. Т. 3. С. 43, 44.

940

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 335.

941

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 342.

942

ДВС. Т. 3. С. 54.

943

ДВС. Т. 3. С. 56.

944

ДВС. Т. 3. С. 68, 69.

945

ДВС. Т. 3. С. 71, 72.

946

«Деяние о Домне Антиохийском» // ДВС. Т. 3. С. 103.

947

«Благочестивейшим и христолюбивым, и достойно возвеличенным от Бога всяческих, августам, Валентиниану и Маркиану, прошение и моление от епископа Савиниана» // ДВС. Т. 3. С. 121.

948

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 342, 343.

949

ДВС. Т. 3. С. 157.

950

ДВС. Т. 3. С. 158, 159.

951

Дворник Ф. Идея апостольства в Византии и легенда об апостоле Андрее. С. 101.

952

Терновский С. Очерки из церковно-исторической географии. С. 247, 248.

953

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 179.

954

«Речь святого Вселенского Халкидонского Собора к благочестивейшему и христолюбивому императору Маркиану» // ДВС. Т. 3. С. 160, 163.

955

«Послание, отправленное от святого Собора к святейшему папе Римской церкви Льву (о всех вообще деяниях)» // ДВС. Т. 3. С. 168.

956

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518). Минск, 2017. С. 112, 113.

957

«Послание папы Льва к епископам, которые собирались на святом Халкидонском Соборе» // ДВС. Т. 3. С. 186.

958

«Его же послание к Максиму, епископу Антиохийскому» // ДВС. Т. 3. С. 187.

959

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. С. 366.

960

Дворник Ф. Идея апостольства в Византии и легенда об апостоле Андрее. С. 131.

961

«Указ императоров Валентиниана и Маркиана, в котором запрещаются рассуждения о предметах христианской веры перед народом» // ДВС. Т. 3. С. 169.

962

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 365.

963

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518). С. 102.

964

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. II. Гл. 5. С. 123, 124.

965

«Список с высочайшей грамоты, посланной священнейшим и благочестивейшим государем нашим Маркианом, постоянным августом, к архимандритам и прочим монахам, обитающим в Элии и около нее» // ДВС. Т. 3. С. 177.

966

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Нестория и Евтихий. С. 373.

967

Терновский С. Очерки из церковно-исторической географии. С. 120.

968

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. II. Гл. 5. С. 120—122.

969

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Нестория и Евтихий. С. 364, 365.

970

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 366.

971

Терновский С. Очерки из церковно-исторической географии. С. 152, 153.

972

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 312.

973

Приск Панийский. Сказания. Отрывок 17. С. 514, 515.

974

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 102.

975

Терновский С. Очерки из церковно-исторической географии. С. 237.

976

Приск Панийский. Сказания. Отрывок 19, 20. С. 517, 518.

977

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 314.

978

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 236.

979

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 316.

980

Дилль Ш. Основные проблемы византийской истории. М., 1947. С. 61.

981

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 316—318.

982

Там же. Т. 1. С. 319, 320.

983

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 238.

984

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. II. Гл. 8. С. 128—130.

985

Захария Ритор. Церковная история // Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. IV. Гл. 6. С. 448—451.

986

«Послание некоторых епископов Египетского округа в пользу Тимофея, незаконного архиепископа Александрийской церкви, к императору Льву августу» // ДВС. Т. 3. С. 205.

987

«Послание египетских епископов и клира епископского ко Льву августу» // ДВС. Т. 3. С. 194, 195.

988

«Послание епископов Египетского округа к Анатолию, архиепископу Константинопольскому» // ДВС. Т. 3. С. 200.

989

«Список с послания императора Льва I к Анатолию, архиепископу Константинопольскому» // ДВС. Т. 3. С. 193, 194.

990

«Послание папы Льва к императору Льву» // ДВС. Т. 3. С. 207.

991

Там же. С. 206, 208.

992

См., напр.: «Послание епископов Европы к императору Льву» // ДВС. Т. 3. С. 210.

993

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 107.

994

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518 гг.). С. 170

995

Захария Ритор. Церковная история. Кн. 4. Гл. 9. С. 453.

996

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. II. Гл. 12, 13, 14. С. 137—141.

997

Приск Панийский. Сказания. Отрывок 25. С. 522, 523.

998

Там же. Отрывок 27. С. 524, 525.

999

Там же. Отрывок 31. С. 528.

1000

Там же. Отрывок 33. С. 530.

1001

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 324, 325.

1002

Виктор Витенский. История гонений в Африканских провинциях. Кн. 1, 12// «Церковные историки IV—V веков». С. 109

1003

Приск Панийский. Сказания. Отрывок 23. С. 519—521.

1004

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 326, 327.

1005

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. Кн. 1. Гл. VI, 1—4. С. 191.

1006

Там же. Кн. 1. Гл. VI, 17—24. С. 193.

1007

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 111.

1008

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 330.

1009

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. II. Гл. 16. С. 142, 143.

1010

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 113.

1011

Приск Панийский. Сказания. Отрывок 29. С. 526.

1012

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 104.

1013

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 324.

1014

Там же. Т. 1. С. 330.

1015

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 108.

1016

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 331.

1017

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 111.

1018

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 331.

1019

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 111—112.

1020

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 238.

1021

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 332.

1022

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 112. Ср.: Иоанн Малала. Хронография // Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. XIV. P. 371. С. 485.

1023

Малх Филадельфиец. Византийская история в семи Кн.х // «Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец». Отрывок 2. С. 176.

1024

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 333, 334, 340—342.

1025

Там же. Т. 1. С. 349.

1026

Малх Филадельфиец. Византийская история в семи книгах. Отрывок 1. С. 174, 175.

1027

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518 гг.). С. 176.

1028

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 239, 240.

1029

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 345.

1030

Там же. Т. 1. С. 348.

1031

Малх Филадельфиец. Византийская история в семи книгах. Отрывок 3. С. 177, 178.

1032

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 1. С. 175.

1033

Малх Филадельфиец. Византийская история в семи книгах. Отрывки 4, 5. С. 178, 179.

1034

Там же. Отрывок 11. С. 183.

1035

Там же. Отрывок 7. С. 180.

1036

Там же. Отрывок 11. С. 183, 184.

1037

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 351, 352.

1038

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 106.

1039

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 352.

1040

Малх Филадельфиец. Византийская история в семи книгах. Отрывок 8. С. 181.

1041

Там же. Отрывок 9. С. 182.

1042

Там же. Отрывок 10. С. 182.

1043

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 8. С. 189.

1044

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 357.

1045

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 118.

1046

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 353.

1047

Иоанн Никиусский. Хроника // Евагрий Схоластик. Церковная история. Глава LXXXVIII. С. 546.

1048

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518 гг.). С. 190, 191.

1049

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 4. С. 180, 181.

1050

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 372.

1051

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 5. С. 184.

1052

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 115.

1053

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христиаснкий Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518 гг.). С. 172.

1054

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 116.

1055

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 354, 355.

1056

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 7. С. 188.

1057

Иоанн Никиусский. Хроника. Глава LXXXVIII. С. 547.

1058

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 390, 391.

1059

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 244.

1060

Иоанн Малала. Хронография. Кн. XV. P. 387. С. 492.

1061

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 120, 121.

1062

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 357, 358.

1063

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 118, 119.

1064

Малх Филадельфиец. Византийская история в семи книгах. Отрывок 12. С. 184, 185.

1065

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 324.

1066

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 54.

1067

Малх Филадельфиец. Византийская история в семи книгах. Отрывок 13. С. 185, 186.

1068

Там же. Отрывок 14. С. 187.

1069

Там же. Отрывок 16. С. 188.

1070

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 363—367.

1071

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 25. С. 215, 216.

1072

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 369, 370.

1073

Там же. Т. 1. С. 389, 390.

1074

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 26. С. 216.

1075

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 120.

1076

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 368, 369.

1077

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 27. С. 220, 221.

1078

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 372.

1079

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 122.

1080

Там же. С. 122, 123.

1081

Иоанн Малала. Хронография. Кн. XV. P. 389. С. 493, 374.

1082

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 125.

1083

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 53.

1084

Там же. С. 59.

1085

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 377—379.

1086

Вольфрам Хервиг. Готы. От истоков до середины VI века (опыт исторической этнографии). С. 402.

1087

Шкаренков П.П. Королевская власть в остготской Италии по «Variae» Кассиодора. Миф, образ, реальность. М., 2003. С. 23.

1088

Уильямс Стивен. Диоклетиан: реставратор Римской империи. СПб.—М., 2014. С. 306.

1089

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 70, 71.

1090

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 106.

1091

Там же. С. 82, 83.

1092

«История Средних веков. От падения Западной Римской империи до Карла Великого (476—768 гг.): Сб. ст. / Под ред. М.М. Стасюлевича. СПб.—М., 2001. С. 243.

1093

Шкаренков П.П. Королевская власть в остготской Италии по «Variae» Кассиодора. Миф, образ, реальность. С. 42—44.

1094

Там же. С. 56.

1095

Герцберг Г.Ф. История Византии. М., 1896. С. 5.

1096

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 73.

1097

Там же. С. 80.

1098

Захарий Ритор. Церковная история. Кн. V. Гл. 5. С. 461.

1099

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 119.

1100

Захарий Ритор. Церковная история. Кн. V. Гл. 6. С. 462.

1101

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 12. С. 196.

1102

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. С. 388.

1103

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518 гг.). С. 208, 209.

1104

Захарий Ритор. Церковная история. Кн. V. Гл. 7. С. 464.

1105

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 380, 381.

1106

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 14. С. 198—200.

1107

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518 гг.). С. 211.

1108

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 247.

1109

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 378.

1110

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 249.

1111

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. С. 390, 391.

1112

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 93, 94.

1113

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518 гг.). С. 218, 219.

1114

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 21. С. 208, 209.

1115

Карташев А.В. Вселенские Соборы. С. 381.

1116

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518 гг.). С. 225.

1117

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 125.

1118

Робертсон Дж. С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. Т. 1. С. 476.

1119

Захарий Ритор. Церковная история. Кн. VI. Гл. 1. С. 471.

1120

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 17. С. 204, 205.

1121

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 386.

1122

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). С. 248.

1123

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518 гг.). С. 207, 208.

1124

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 126.

1125

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 384, 385.

1126

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518). С. 229—233.

1127

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 127.

1128

Там же. С. 128.

1129

Банников А.В. Римская армия в IV столетии (от Константина до Феодосия). СПб., 2011. С. 7, 8.

1130

Банников А.В. Эволюция римской военной системы в I—III вв. (от Августа до Диоклетиана). СПб.—М., 2013. С. 33—36.

1131

Мехамадиев Е.А. Армянские войсковые соединения в ранневизантийской армии (IV—VII вв.). СПб., 2014. С. 24.

1132

Савин Н.А. Германо-ретинский лименес и Рейнская армия Рима. СПб., 2017. С. 105—107.

1133

Махлаюк А., Негин А. Римские легионы в бою. М., 2009. С. 25.

1134

Банников А.В. Римская армия в IV столетии (от Константина до Феодосия). С. 11.

1135

Дилль Ш. Основные проблемы византийской истории. С. 81, 82.

1136

Гийу Андре. Византийская цивилизация. С. 171, 172.

1137

Шувалов П.В. Секрет армии Юстиниана. Восточно-римская армия в 491—641 гг. С. 50—52.

1138

Пузыревский А. История военного искусства в Средние века (V—XVI столетия). В 2 частях. Ч. 1. СПб., 1884. С. 1, 2.

1139

Люттвак Эдвард. Стратегия Византийской империи. М., 2010. С. 11, 14.

1140

Боголепов Н.П. Учебник истории римского права. М., 2004. С. 463.

1141

Осарес Ф. Византийская армия по «Стратегикону» императора Маврикия. СПб., 2007. С. 22.

1142

Кучма В.В. Военная организация Византийской империи. СПб., 2001. С. 122, 123.

1143

Банников А.В. Эволюция римской военной системы в I—III вв. (от Августа до Диоклетиана). С. 96.

1144

Князький И.О. Император Диоклетиан и закат античного мира. СПб., 2010. С. 81, 82.

1145

Банников А.В. На пути к Адрианополю. С. 60, 61.

1146

Дилль Ш. Основные проблемы византийской истории. С. 80.

1147

Банников А.В. Римская армия в IV столетии (от Константина до Феодосия). С. 16, 18, 19.

1148

Дилль Ш. Основные проблемы византийской истории. С. 80, 81.

1149

Брентано Л. Народное хозяйство Византии. М., 2010. С. 44.

1150

Успенский Ф.И. История Византийской Империи. В 5 т. Т. 2. М., 2001. С. 7, 8.

1151

Пузыревский А. История военного искусства в Средние века (V—XVI столетия). Ч. 1. С. 5.

1152

Хэлдон Джон. История византийских войн. С. 276.

1153

Банников А.В. На пути к Адрианополю. С. 62—64.

1154

Там же. С. 82.85.

1155

Люттвак Эдвард. Стратегия Византийской империи. С. 22, 23.

1156

Пузыревский А. История военного искусства в Средние века (V—XVI столетия). Ч. 1. С. 11.

1157

Там же. Ч. 1. С. 11, 12.

1158

Там же. Ч. 1. С. 20, 21.

1159

Люттвак Эдвард. Стратегия Византийской империи. С. 92, 93.

1160

«Стратегикон Маврикия». СПб., 2004. Кн. VIII. 31. С. 149.

1161

Там же. Кн. VIII. 17. С. 151.

1162

Там же. Кн. VIII. 80. С. 156.

1163

Там же. Кн. VIII. 15. С. 147.

1164

Кучма В.В. Военная организация Византийской империи. С. 249.

1165

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 393, 394, 395.

1166

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 330.

1167

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 456.

1168

Робертсон Дж.С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. Т. 1. С. 477.

1169

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 32. С. 232, 233.

1170

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 397.

1171

Там же. Т. 1. С. 398.

1172

Там же. Т. 1. С. 399.

1173

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 35. С. 241, 242.

1174

Успенский Ф.И. История Византийской Империи. Т. 1. С. 333.

1175

Там же. Т. 1. С. 344.

1176

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 131.

1177

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 422, 423.

1178

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 132, 133.

1179

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 337, 338.

1180

Прокопий Кесарийский. Война с персами // Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. Кн. I. Гл. 7. С. 21, 22.

1181

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 406.

1182

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Кн. I. Гл. 7. С. 23, 24.

1183

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 339, 340.

1184

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Кн. I. Гл. 8. С. 26.

1185

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 409, 410.

1186

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Кн. I. Гл. 9. С. 29.

1187

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 342, 343.

1188

Шувалов П.В. Секрет армии Юстиниана. Восточноримская армия в 491—641 гг. СПб., 2006. С. 94, 95.

1189

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 108.

1190

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 106.

1191

История Средних веков. От падения Западной Римской империи до Карла Великого (476—768 гг.). С. 245.

1192

Дюземиль Брюно. Королева Брунгильда. СПб., 2012. С. 73—78.

1193

Григорий Турский. История франков. Кн. II. Гл. 30, 31. С. 119, 120.

1194

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 108.

1195

Дюземиль Брюно. Королева Брунгильда. С. 41, 42, 63.

1196

Вольфрам Хервиг. Готы. От истоков до середины VI века (опыт исторической этнографии). С. 408, 409, 426, 427.

1197

Лебек Стефан. Происхождение франков. М., 1993. С. 57, 58.

1198

Григорий Турский. История франков. Кн. II. Гл. 38. С. 129, 130.

1199

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 111—113.

1200

Там же. С. 112.

1201

Там же. С. 80, 81.

1202

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 43. С. 266, 267.

1203

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 433.

1204

Иоанн Малала. Хронография. Кн. XVI. P. 402. С. 496, 497.

1205

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 434, 435.

1206

Иоанн Малала. Хронография. Кн. XVI. P. 402—405. С. 497—498.

1207

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 43. С. 267, 268.

1208

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 421.

1209

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 30. С. 225, 226.

1210

Грацианский М.В. Император Юстиниан Великий и наследие Халкидонского Собора. М., 2016. С. 98.

1211

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 452.

1212

Там же. Т. 1. С. 450.

1213

Там же. Т. 1. С. 456, 457.

1214

Дворник Ф. Идея апостольства в Византии и легенда об апостоле Андрее. С. 131.

1215

Гергей Е. История папства. М., 1996. С. 49.

1216

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 456.

1217

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточно-христианская мистика. М., 2003. С. 153.

1218

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. С. 90, 91.

1219

Там же. С. 96.

1220

Там же. С. 99—101.

1221

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518). С. 249.

1222

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 424.

1223

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 140.

1224

Иоанн Никиусский. Хроника. Глава LXXXIX. С. 557, 558.

1225

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 141, 142.

1226

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 32. С. 233, 234.

1227

Иоанн Малала. Хронография. Кн. XVI. P. 407. С. 500.

1228

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 44. С. 270, 271.

1229

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 430, 431, 432.

1230

Анненский Александр. История Армянской церви (до XIX века). С. 60—71.

1231

Кулаковский Ю.А. История Византии.Т. 1. С. 438—440.

1232

Там же. Т. 1. С. 451.

1233

Харрис Джонатан. Византия. История исчезнувшей Империи. С. 75.

1234

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 442, 443.

1235

Там же. Т. 1. С. 457, 458.

1236

Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. III. Гл. 39. С. 246—248.

1237

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 450.

1238

Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 152.

1239

Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 453, 454.

Content

Алексей Величко
Новый Рим на Босфоре

Предисловие

Введение. «Священная Римская (Византийская) империя»

Династия Константина

I. Святой равноапостольный Константин Великий (306—337)

Глава 1. На пути к единоличной власти

Глава 2. I Вселенский Собор

Глава 3. Переезд в Константинополь, конец жизни

Приложение. «Становление императорской власти в Риме»

II. Константин II (337—340), Констант I (337—350), Констанций (337—361)

Глава 1. Соимператорство трех братьев и единоличное правление Констанция

Глава 2. Тринитарные Соборы и церковная политика Констанция

Глава 3. Личность Констанция

III. Юлиан-Отступник (361—363)

Глава 1. На пути к царству

Глава 2. Царствование и преследования христиан

Глава 3. Персидский поход

Внединастический император

IV. Иовиан (363—364), краткое царствование христианского императора

Приложение «Варвары и Империя»

Династия Валентиниана

V. Валентиниан I (364—375), Валент (364—378), Грациан (367—383) и Валентиниан II (375—392)

Глава 1. Эпоха четырех императоров

Глава 2. Гибель династии Западных царей

Глава 3. Церковные дела и религиозная политика императоров

Династия Феодосия

VI. Святой Феодосий I Великий (379—395)

Глава 1. Святой император

Глава 2. II Вселенский Собор. Участие императора в делах Церкви

VII. Императоры Аркадий (394—408) и св. Гонорий (395—423)

Глава 1. Аркадий, император Востока

Глава 2. Император западных провинций

VIII. Святой Феодосий II Младший (408—450) и Валентиниан III (425—455)

Глава 1. Святая семья

Глава 2. Последние Римские императоры Запада

Глава 3. III Вселенский Собор 431 г.

Глава 4. «Разбойный собор» 449 г.

Приложение. Административно-территориальное устройство Церкви и отношения между кафедрами в III—V вв.

IX. Св. Маркиан (450—457) и св. Пульхерия (450—453)

Глава 1. «Солдатский» царь, избранник Божий, и IV Вселенский (Халкидонский) Собор

Глава 2. 28‑й канон и последние годы великой династии

Династия Льва

X. Император святой Лев I Великий (457—474)

Глава 1. Готский ставленник

Глава 2. Война с вандалами

Глава 3. Восстановление самодержавия, самовластное правление

XI. Лев II Младший (473—474) и Зенон (474—475)

XII. Василиск (475—476)

Глава 1. Вождь национальной партии

Глава 2. Монофизит на троне

XIII. Зенон (476—491), повторное правление

Глава 1. Исавр у власти. Война с остготами

Глава 2. Заговоры и заговорщики, потеря Италии

Глава 3. «Энотикон» императора Зенона и «Акакиева схизма»

Приложение. «Римская армия в эпоху первых императоров»

XIV. Император Анастасий I (491—518)

Глава 1. Избранник жены

Глава 2. Дела на Западе и восстание Виталиана

Глава 3. Состояние Восточной Церкви и сношения с Римом

Глава 4. Результаты царствования Анастасия

Примечания