Леонид Нисман

Лу Саломе

© Нисман Л., 2020

* * *

Лу Саломе

(Лу Андреас-Саломе)

Lou Andreas-Salomé

12 февраля 1861 — 5 февраля 1937

Российско-германская писательница, философ, психоаналитик. Родилась в России, в Санкт-Петербурге.

«ГЕНИАЛЬНАЯ РУССКАЯ», вскружившая голову половине Европы.

В неё были влюблены Фридрих Ницше, Пауль Рэ, Райнер Рильке, Фридрих Андреас, Зигмунд Фрейд и не только…

Ни одна женщина за последние сто пятьдесят лет не имела более сильного влияния на страны, говорящие на немецком языке, чем Лу Саломе из Петербурга.

Об авторе

Автор книги «Лу Саломе» Леонид Нисман — человек разносторонний. С одной стороны он — видный ученый, инженер, доктор технических наук, профессор. С другой стороны — автор стихов, прозы, реприз, брошюр, книг. Кто же он на самом деле? Как это всё начиналось и откуда это всё пошло?

Граф Пётр Петрович Шереметев, председатель президиума Международного совета российских соотечественников, написал о нём следующее: «Леонид Нисман — один из „детей Арбата“, литератор в душе, выросший в театральной атмосфере и сохранивший обширнейшие дружеские связи в артистической среде, „технарь“ (доктор технических наук) и преподаватель высшей школы, вечно ищущий и находящий — друзей, великие и малые цели, точки приложения своих многогранных способностей — он своим творчеством, всем жизненным путём, а то и одной-двумя фразами, точным образом или наблюдением даёт нам яркую картину жизни одного из нас».

Если говорить строго, то Леонид Нисман принадлежит не к «детям Арбата», а к замечательной когорте «детей улицы Вахтангова». Он жил на этой улице в детстве и юности.

Чудесная улица! Тогда она располагалась между Арбатом и Собачьей площадкой. Самым знаменитым домом на этой улице тогда была, да и сейчас продолжает быть, «Щука» — ныне Театральный институт имени Бориса Щукина. Кстати, в этом же доме, только в другом его крыле, жило много артистов, в основном, из Театра Вахтангова. А напротив «Щуки» стоял (и стоит до сих пор) двухэтажный дом, в котором в своё время жил Фёдор Иванович Шаляпин. Он, естественно, занимал весь дом. Потом, после Шаляпина, дом разбили на «общие» квартиры, в одной из которых жил со своей семьёй Леонид Нисман. Теперь в этом доме — режиссёрский факультет «Щуки», который я окончил когда-то.

Леонид был мальчиком общительным и очень быстро подружился со своими сверстниками, детьми живших рядом артистов. Со школьных лет его друзьями стали Миша Державин, Шура Ширвиндт, Слава Шалевич, Митя Дорлиак, Наташа Журавлёва. А в одной квартире с ним жила красавица Валя Малявина. Со временем все они стали очень известными артистами.

Учился он в одной из арбатских школ и окончил её с золотой медалью. Сначала хотел поступать в «Щуку», но жизнь внесла свои коррективы, и он, не без труда, поступил в один из технических вузов Москвы и окончил его, получив диплом с отличием. Учась в институте, активно участвовал в художественной самодеятельности, сочинял тексты для капустников и КВН.

По окончании института работал конструктором, исследователем, много изобретал, одним из первых в стране внедрил систему автоматического проектирования (САПР).

Успешно защитился, параллельно с основной работой преподавал в различных вузах Москвы. Написал и опубликовал более 70 научных трудов — авторские свидетельства, статьи, брошюры, книги (в том числе несколько учебных пособий). Всё это — техническая литература.

Но, начиная ещё со школы, Леонида Нисмана тянула к себе художественная литература. И не только как читателя. Он писал и пишет до сих пор стихи и прозу, участвует в создании различных представлений, пишет песни и репризы, делает переводы с немецкого и английского языков.

После переезда в Германию, он не прерывает связи с Россией, участвует в разработке и реализации ряда успешных совместных российско-германских проектов. Получил степень доктора технических наук и звание профессора. Активно включился в работу Международного совета российских соотечественников (МСРС), был избран членом его Президиума.

Круг его знакомых и друзей широк и разнообразен. Среди них знаменитые российские соотечественники граф: Петр Петрович Шереметев и князь Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский, известный исследователь Арктики и Антарктики, крупный российский учёный-океанолог Артур Чилингаров, один из сильнейших шахматистов мира Левон Аронян, знаменитые деятели культуры — Зураб Церетели, Аркадий Инин, Леонид и Александр Каневские, Надежда Бабкина, Вероника Боровик-Хильчевская, Роксана Бабаян. С институтских времен дружит с Юрием Михайловичем Лужковым.

Жизнь подарила ему счастье знакомства и общения с ушедшими от нас выдающимися представителями отечественной культуры — великим поэтом и переводчиком Самуилом Маршаком, королём танго Оскаром Строком, знаменитым кинорежиссёром Григорием Чухраем, замечательными актёрами Владимиром Зельдиным и Семёном Фарадой, легендарным журналистом Артёмом Боровиком, мэтром российской эстрады Иосифом Кобзоном, популярнейшими певцами Эдуардом Хилем и Валентиной Толкуновай, писателем, поэтом, переводчиком, журналистом, издателем, коллекционером неофициального русского искусства, одним из организаторов «Бульдозерной выставки» в Москве (1974) Александром Глезером.

В 2009 году вышла в свет его книга «Мои друзья — моё богатство». Потом им были написаны и изданы ещё несколько его книг.

В 2018 году вышла книга Леонида Нисмана «Русский язык. Трудности, тайны, тонкости и не только…», написанная сочным, красочным языком, весёлая, лёгкая и, одновременно, познавательная и образовательная. Через всю книгу проходит мысль, что «великий, могучий, правдивый и свободный» язык для русского человека — не только «поддержка и опора во дни сомнений и тягостных раздумий», но и бездонный источник наслаждения в повседневности.

В 2019 году издана его книга «Знаменитые бастарды в русской культуре».

Ну а почему у него возникла идея написать книгу о Лу Саломе? Точно на этот вопрос может ответить только сам автор. Хотя некоторые мысли на этот счёт напрашиваются.

Как это ни кажется странным, но в судьбах автора и его героини есть много похожего. Оба родились в России, а потом переехали в Германию. У обоих основной профессией является не литература, но они любят её и относятся к ней профессионально. Оба добились значительных успехов как в своей основной профессии, так и в литературе. У обоих — широкий и разнообразный круг друзей и знакомых, каждый из которых является весьма авторитетным и значимым человеком в своей области деятельности.

Для написания книги автору небходимо было «перелопатить» огромное количество самых разнообразных источников на разных языках. Он сделал это!

Но главное — это то, что Леонид Нисман «вернул» Лу Саломе в Россию. До последнего времени она была широко известна во всей западной Европе, но практически неизвестна в России, на своей родине. Книга Леонида Нисмана поможет исправить эту несправедливость.

Спасибо ему за это!

Борис Львович (это фамилия!) режиссёр, актёр, литератор, коллекционер актёрских баек, Заслуженный артист России.

Über den Autor

Der Autor des Buches «Lou Salomé» Leonid Niessmann ist ein vielseitiger Mensch. Einerseits ist er Wissenschaftler, Professor (h.c), Doktor, Diplom-Ingenieur der technischen Wissenschaften. Andererseits — Autor von Gedichten, Prosa, und Sachbüchern. Wer ist er wirklich? Wie fing alles an und woher kommt seine Vielfältigkeit?

Graf Pjotr Petrowitsch Scheremetew, der Vorsitzender des Präsidiums des Internationalen Rates der Russischen Landsleute, hat Folgendes geschrieben: «Leonid Niessmann — eines „der Kinder vom Arbat“ (eine Straße im historischen Zentrum von Moskau), Literat in der Seele, großgeworden in der Theateratmosphäre, wo er umfangreiche freundschaftliche Beziehungen im künstlerischen Milieu bis heute pflegt, und Naturwissenschaftler (Doktor der technischen Wissenschaften) und Dozent an einer Hochschule, ein ewig Suchender. Dabei findet er Freunde und immer wieder für ihn offene Punkte, die für ihn eine Herausforderung seiner vielfältigen Fähigkeiten darstellen. Dabei gibt er uns mit seinem kreativen Lebenswerk, manchmal mit nur ein bis zwei Sätzen, mit seiner Gabe der genauer Beobachtung, tiefe Einblicke in die unterschiedlichsten Bereiche des Lebens von jedem von uns».

Um wirklich genau zu sein, gehört Leonid Niessmann nicht zu «den Kindern von Arbat», sondern zur bemerkenswerten Kohorte der «Kinder der Wachtangow Straße» (so hieß sie von 1934–1994, heute — Bol'shoy Nikolopeskovskiy Pereulok), da lebte er in seinen Kinder- und Jugendjahren.

Eine wunderbare Straße! Sie befand sich zwischen der Arbat-Straße und einem damals sehr bekannten Platz in Moskau, der «Hundeplatz» hieß. Damals wie heute ist das berühmteste Haus in dieser Straße eine Theaterschule, benannt nach Boris Wassiljewitsch Schtschukin, im Volksmund «Schtschuka» (übersetzt «Hecht»). In diesem Haus, nur in einem anderen Flügel, lebten viele Künstler und Schauspieler, die hauptsächlich am Wachtangow Theater tätig waren. Gegenüber von «Schtschuka» stand und steht bis heute ein zweigeschossiges Haus, in dem Fjodor Iwanowitsch Schaljapin mit seiner Familie lebte. Später wurde dieses Haus in Wohngemeinschaften (eine Wohnform in Russland, wo mehrere Familien eine Wohnung teilen mussten) geteilt. In einer dieser Wohngemeinschaften lebte die Familie von Leonid Niessmann. Heutzutage befindet sich in diesem Haus die Regiefakultät von «Schtschuka», an der ich selbst einst studiert habe.

Leonid war ein geselliger Junge und freundete sich sehr schnell mit seinen Altersgenossen, Kindern der nebenan lebenden Künstler, an. Seit der Schulzeit gehörten zu seinen Freunden Mischa Derschawin, Schura Schirwindt, Slawa Schalewitsch, Mitja Dorliak, Natascha Schurawljowa. Und in seiner Wohngemeinschaft lebte die schöne Walia Maljawina. Mit der Zeit sind sie alle sehr bekannte Schauspieler geworden.

Er ging zur Schule in der Arbat-Straße und absolvierte sie mit einer goldenen Medaille. Gleich danach wollte er an der Theaterschule «Schtschuka» studieren, aber das war aufgrund der damaligen Lebensbedingungen nicht möglich, und er hat an einer der technischen Hochschulen Moskaus studierte. Das Studium absolvierte er mit einem Diplom mit Auszeichnung.

Noch während seines Studiums nahm er an Amateurkunst-Arbeitsgemeinschaften aktiv teil, verfasste humorvolle Texte für den «Club der fröhlichen und erfinderischen Menschen» (russ. «КВН»).

Nach seinem Hochschulabschluss arbeitete er als Konstrukteur und Forscher, er hat einiges erfunden und war einer der Ersten im Lande, der ein Computer-Aided-Design-System (САD) in seinem Unternehmen einführte.

Er promovierte und lehrte als Dozent parallel zu seiner Haupttätigkeit an verschiedenen Hochschulen Moskaus. Für seine Erfindungen bekam er einige Urheberrechtsbescheinigungen. Er veröffentlichte auf seinem Gebiet mehr als 70 wissenschaftlicher Arbeiten, darunter auch mehrere Lernbücher.

Aber schon zu Schulzeiten fühlte sich Leonid Niessmann zur schöngeistigen Literatur hingezogen. Nicht nur als ein Leser. Er schrieb und schreibt bis heute Gedichte, nimmt teil an der kreativen Gestaltung von verschiedenen Vorstellungen wie kleinen Theaterstücken etc., verfasst Lieder-Texte. Dabei übersetzt er so manches aus dem Deutschen und Englischen in seine russische Muttersprache.

Nach seinem Umzug nach Deutschland hat er die Verbindung mit Russland nicht abgebrochen, er nimmt an der Entwicklung und der Realisierung einer Reihe von erfolgreichen russisch-deutschen Projekten teil. Für diese Arbeit wurde er mit einem Professor Titel geehrt. Er ist aktiv beteiligt an der Arbeit des Internationalen Rates der russischen Landsleute (russ. «МСРС») und ist gewähltes Mitglied seines Präsidiums.

Der Kreis seiner Bekannten und Freunde ist breit und vielfältig. Unter ihnen befinden sich sehr berühmte russische Landsleute wie Graf Pjotr Petrowitsch Scheremetew und Fürst Nikita Dmitrijewitsch Lobanow-Rostowski, ein bekannter Arktis und Antarktis Forscher, der Ozeanforscher Arthur Tschilingarow, einer der besten Schachspielern der Welt Lewon Aronjan, berühmte kulturelle Persönlichkeiten wie der Bildhauer Surab Zereteli, Schriftsteller Arkadij Inin, Schauspieler Leonid und Schriftsteller Alexander Kanewski, Sängerin, Schauspielerin und vieles mehr — Nadezhda Babkina, Journalistin Weronika Borowik-Chiltschewskaya und Sängerin Roksana Babajan. Schon seit Studentenzeiten ist Leonid Niessmann mit Jurij Michajlowitsch Luschkow befreundet.

Er hatte das Glück, bekannt zu sein und Gespräche mit hervorragenden, leider schon von uns gegangenen Vertretern einheimischer Kultur, führen zu können: mit dem großen Dichter und Übersetzer Samuil Marschak, dem «König des Tangos» Oskar Strok, dem berühmten Filmregisseur Grigorij Tschuchraj, den bemerkenswerten Schauspielern Wladimir Seldin und Semjon Farada, dem sagenhaften Journalisten Artjom Borowik, dem Maitre der russischen Bühne Joseph Kobson, dem populärsten Sänger Eduard Chil und der Sängerin Walentina Tolkunowa, dem Schriftsteller, Dichter, Übersetzer, Journalist, Herausgeber, Sammler verbotener russischer Kunst, einer der Organisatoren «Planierraupenausstellung» in Moskau (1974) Alexander Gleser.

2009 wurde sein Buch «Meine Freunde — mein Reichtum» veröffentlicht. Weitere Bücher folgten.

2018 wurde sein Buch «Die Russische Sprache. Die Schwierigkeiten, das Geheimnis, die Feinheit und nicht nur…» veröffentlicht. Das Buch ist in einer kräftigen, farbenfrohen Sprache, lustig und leicht geschrieben und vermittelt dennoch umfangreiches Wissen. Durch das ganze Buch zieht als roter Faden der Gedanke, dass eine «große, mächtige, wahre und freie» Sprache für den russischen Menschen nicht nur «die Unterstützung und die Stütze in den Tagen der Zweifel und des lästigen Nachdenkens», sondern auch die unerschöpfliche Quelle des Genusses im alltäglichen Leben ist.

2019 erschien sein Buch «Berühmte Bastarde in der russischen Kultur».

Nun stellt sich die Frage, warum bei ihm die Idee entstand, ein Buch über Lou Salomé zu schreiben? Genau kann diese Frage nur der Autor beantworten, obwohl sich einige Gedanken anbieten.

Es mag seltsam scheinen, aber die Schicksale des Autors und seiner Heldin haben einige Gemeinsamkeiten. Beide wurden in Russland geboren und sind später nach Deutschland gezogen. Beide sind in ihrem Hauptberuf keine Literaten, aber sie mögen Literatur und beschäftigen sich professionell mit ihr. Beide haben bedeutende Erfolge sowohl im Hauptberuf, als auch in der Literatur erreicht. Beide hatten / haben breite und vielfältige Freundes- und Bekanntenkreise, von denen jeder einzelne in seinem Tätigkeitsbereich ein sehr maßgeblicher und bedeutsamer Mensch war.

Für das Schreiben des Buches war ein enormes Studium der vielfältigsten Quellen in verschiedenen Sprachen notwendig. Er hat es gemacht!

Aber die Hauptsache ist, dass Leonid Niessmann mit diesem Buch Lou Salomé dem russischen Leser «zurückgegeben hat». Sie war im ganzen westlichen Europa bekannt, aber in Russland, ihrer Heimat, tatsächlich unbekannt. Das Buch Leonid Niessmanns wird helfen, dieses Unrecht zu beheben.

Dafür gebührt ihm Dank!

Boris Lwowitsch (Es ist der Familienname)

Der Regisseur, der Schauspieler, der Literat, Der Sammler der schauspielerischen witzigen Geschichten, Der Verdiente Künstler Russlands.

Перевод Елены Михневич

About the Author

The author of the book «Lou Salome» Leonid Niessmann is a man of varied attainments. On the one hand he is a prominent scholar, engineer, Doctor of Technical Science, Professor. On the other hand, he is the author of poems, prose, patters, brochures and books. What is he in fact? How did it all start and where did it all come from?

Count Pyotr Petrovich Sheremetyev, Chairman of the Presidium of International Council of Russian Сompatriots, wrote about him the following: «Leonid Niessmann is one of the „children of the Arbat“, a man of letters in his heart, who grew up in a theatrical atmosphere and has retained wide friendly connections in the artistic environment. Leonid is a „digithead“ (Doctor of Technical Science) and a high school teacher, always hunting for and finding everything for himself — friends, great and small goals, points of application for his many-sided abilities. He gives us a vivid picture of life of one of us either through his creativity, his life journey, his experience or just in one or two phrases, by means of an accurate image or observation».

Strictly speaking, Leonid Niessmann does not belong to the «children of the Arbat», but to the wonderful cohort of «children of the Vakhtangov street». He lived in this street in his childhood and youth.

What a wonderful street! At that point in time it was located between the Arbat and the Dog Playground. Back then the most famous house in this street was, and still is, «Shchuka» — Theater School named after Boris Vasilyevich Shchukin. Besides, in the same house, but in its other wing, there lived a lot of actors, mainly from the Vakhtangov theater. Opposite «Shchuka» there was (and still is) a two-storey house, in which once lived Fyodor Shalyapin. Of course, he occupied the whole house. Then, after Shalyapin, when the house was divided into «common» apartments, Leonid Niessmann’s family used to live in one of them. Today Stage Directing Faculty of Shchukin Art School is located in this house — the one, which back in the old days I graduated from.

Leonid was a sociable boy and very quickly became friends with his peers, children of the actors who lived nearby. In his school years his friends were Misha Derzhavin, Shura Shirvindt, Slava Shalevitch, Mitya Dorliak, Natasha Zhuravleva. He shared the same apartment with the real beauty Valya Malyavina. In the course of time, they all became very famous actors.

Leonid studied in one of the Arbat schools and graduated with the gold medal. At first he wanted to go to «Shchuka», but life made some adjustments, and he, not without difficulty, entered one of the technical Universities of Moscow and graduated with honors. While studying at the University he actively participated in amateur performances, wrote lyrics for the student parties and «wits and humour» competitions.

After graduation, he worked as a designer, researcher, invented a lot, became one of the firsts in the country to introduce the automatic design system (CAD).

He defended his thesis successfully, combined the main work with teaching at various Universities in Moscow. Since then he has written and published more than 70 scientific works — author's certificates, articles, brochures, books (including several textbooks). All these are technical literature items.

But since school years Leonid Niessmann has aspired after fiction. And not only as a reader. Ever since he has been writing poetry and prose, participating in the creation of various performances, composing songs and patters, making translations from German and English.

Having moved to Germany, Leonid does not break ties with Russia, participates in the development and implementation of a number of successful joint

Russian-German projects. He has received the degree of Doctor of Technical Science and the title of Professor. He is actively involved in the work of the International Council of Russian Compatriots, being elected a member of its Presidium.

The circle of his friends and acquaintances is wide and diverse. Among them there are famous Russian compatriots — count Pyotr Sheremetyev, Prince Nikita Lobanov-Rostovsky, a well-known researcher of the Arctic and Antarctic, an outstanding Russian scientist-oceanographer Artur Chilingarov, one of the top-rank chess-players in the world Levon Aronian, distinguished cultural figures — Zurab Tsereteli, Arkady Inin and Leonid and Alexander Kanevsky, Nadezhda Babkina, Veronica Borovik-Khilchevsky, Roxana Babayan. Since Institute times Leonid has been friends with Yuri Luzhkov.

Life gave him the happiness of being acquainted and keeping company with now deceased outstanding representatives of national culture — a great poet and translator Samuil Marshak, the king of tango Oscar Strok, a famous film Director Grigory Chukhrai, wonderful actors Vladimir Zeldin and Semyon Farada, the legendary journalist Artyom Borovik, the master of the Russian art of singing Josiph Kobzon, the popular singers Eduard Khil and Valentina Tolkunova and also Alexander Glezer — a writer, poet, translator, journalist, publisher, collector of unofficial Russian art, one of the organizers of the «Bulldozer exhibition» in Moscow (1974).

In 2009, his book «My Friends Are My Wealth» came out. Later he wrote and published several more of his books.

In 2018 Leonid Niessmann's book «Russian Language. Difficulties, Secrets, Subtleties and Not Only…» was published. Written in vibrant, colorful language, it is cheerful, easy and at the same time informative and educational. The keynote of the whole book is the thought that «great, powerful, truthful and free» language for the Russian people is not only «support and comfort in the days of doubt and painful thoughts», but also an ever-living source of enjoyment in everyday life.

In 2019 his book «Famous Bastards in Russian Culture» was published.

Why did the idea to write a book about Lou Salome cross his mind? Only the author himself can give a perfect answer, although some thoughts on this matter do arise.

Strange as it may seem, the fates of the author and his heroine have much in common. Both were born in Russia and then moved to Germany. The main profession of both is not literature, but they love it and take it professionally. Both achieved significant success in their main profession and in literature as well. Both have a wide and varied circle of friends and acquaintances, each of whom is a very influential and important person in their field of activity.

To write the book, the author had to sift through a huge number of different sources in different languages. He did it!

But what’s the most important is that Leonid Niessmann has «brought back» Lou Salome to Russia. Until recently, she was widely known throughout Western Europe, but was virtually unknown in Russia, her homeland. Leonid Niessmann's book will help to repair this injustice.

Thank him for that!

Boris Lwowitsch (This is the surname!)

Director, actor, writer, collector of actors‘ witty tales, Honoured Artist of Russia.

Перевод Ирины Пластуновой

О ней

Über Sie

About Her

Лу Саломе

Лу фон Саломе, Лу Андреас-Саломе, Lou Andreas-Salome

12.02.1861 Петербург, Россия — 5.02.1937 Геттинген, Германия.

Известная деятельница культурной жизни Европы конца XIX и начала XX века — философ, писатель, эссеист, психоаналитик, врач-психотерапевт — родилась в самом сердце России — в Санкт-Петербурге, в здании генерального штаба на Дворцовой площади. Ей была суждена слава в большом мире и практически полное забвение на родине.

Она родилась в России, в самом сердце её в Санкт-Петербурге. В доме, окна которого выходили на Дворцовую площадь. Жила там до 19 лет. Отец — русский генерал, тайный советник. В юности был близок с Лермонтовым.

Она была шестым ребёнком в семье. У неё было пять старших братьев. С детства говорила на русском, немецком, французском и английском языках. В возрасте 18 лет выучила плюс к этому ещё и голландский язык.

В 19 лет уехала с матерью в Цюрих и поступила там в университет, так как в то время в России женщин в университеты не принимали. В Цюрихе изучала теологию, философию, историю.

Через два года переезжает в Рим и продолжает своё образование там. Жизнь её, как творческая, так и личная, была насыщенной и интересной. Она была знакома, дружила и успешно сотрудничала с выдающимися, всемирно известными интеллектуалами своего времени — философами, писателями, учёными.

Круг её интересов чрезвычайно широк, а её работоспособность просто феноменальна. Она является автором двадцати художественных книг и более ста научных и критических статей по философии, религии, искусству, психоанализу, написанных как по-немецки, так и по-русски, и по-французски.

В основном, писала она по-немецки. Тем не менее в её творчестве есть то, что делает эту немецкую писательницу интересной и близкой российскому читателю, её привязанность к России. Она не просто любила Россию и тосковала по ней. Она ощущала свою причастность ко всему, что происходило в далёкой северной стране, где оставались родные и близкие ей люди. Обретаясь в городах Западной Европы, она была как бы посланником русской культуры. Россия присутствует — прямо или опосредованно — почти во всех её книгах.

Живя в Европе, в основном, в Германии, она почти ежегодно приезжала в Россию, чтобы навестить мать и братьев. Встречалась и беседовала с Иваном Тургеневым, со Львом Толстым, Ильёй Репиным, Леонидом Пастернаком, Александром Бенуа.

В конце жизни ей пришлось пережить приход к власти Гитлера. Умерла она в Германии незадолго до начала Второй мировой войны. Она не пожелала ни торжественно-лицемерных речей над своей могилой, ни подобающего памятника.

На плите, под которой покоится её прах, нет ни имени, ни дат. Казалось, она стремилась стереть своё имя из памяти истории, не придавая значения тому, кем она была для других.

Следует признать, однако, что как писательницу её при жизни явно недооценили. Да это и понятно: её спорадически появлявшиеся книги вряд ли могли конкурировать в Германии и Австрии с тем, что поставляли на книжный рынок Генрих и Томас Манны, Герхард Гауптман, Бернхард Келлерман, Герман Гессе и другие известнейшие писатели.

В своих книгах она касалась проблем, казавшихся тогда несвоевременными. Интерес к ним возник значительно позднее. Можно с уверенностью сказать, что она оставила яркий, запоминающийся след в европейской культуре не только своего времени, но и всего XX века.

Её имя в России до последнего времени широкому читателю было практически неизвестно. Только сейчас начинают появляться первые материалы о ней.

С гордостью за неё, нашу российскую соотечественницу, читается оценка, данная известным немецким писателем и издателем: «Ни одна женщина за последние сто пятьдесят лет не имела более сильного влияния на страны, говорящие на немецком языке, чем эта женщина из Петербурга».

Родители. Детство

Eltern. Kindheit

Parents. Childhood

Густав фон Саломе

Gustav von Salome

1806–1879

Заслуженный русский генерал немецкого происхождения, образование получил в России, статский советник, инспектор русской армии.

Луиза фон Саломе

(Урождённая Вильм), Louise von Salome (Louise Wilm)

1823 (Россия) — 1913

Из датских немцев, дочь сахарозаводчика.

Лу Саломе родилась в семье заслуженного русского генерала немецкого происхождения Густава фон Саломе.

Его немецкие предки жили во Франции, в Авиньоне, и были гугенотами. В 16-м столетии они были изгнаны из Франции. Стремление избавиться от преследований католической церкви (вспомним Варфоломеевскую ночь, массовую резню гугентов, устроенную католиками в канун дня святого Варфоломея в ночь на 24 августа 1572 года, когда погибло около 30 тысяч человек) естественным образом объясняло их последовательное перемещение на северо-восточную протестантскую часть Европы, в нынешнюю Прибалтику, и далее — в Петербург, на самый отдалённый, самый враждебный «латинянам» православный её край.

Густав Саломе с семьёй оказался в Петербурге в 1810 году. Образование он получил в России. На волне патриотических чувств после разгрома наполеоновской армии он поступил на военную службу.

Его более чем успешная карьера началась при императоре Николае Первом. За успешное подавление польского восстания 1830 года Николай Первый присвоил ему русский потомственный дворянский титул вдобавок к французскому. Уже в двадцать пять лет он был самым молодым полковником русской армии. В скором времени ему было присвоено звание генерала. Плюс к этому Густав Саломе был принят в генштаб русской армии и назначен статским советником.

Он твёрдо придерживался реформистской веры и добился высочайшего разрешения на основание в Петербурге реформистской протестантской церкви.

Карьера его неуклонно шла в гору. При императоре Александре Втором он уже исполнял обязанности инспектора русской армии.

Мать Лу, Луиза фон Саломе, урождённая Луиза Вильм (1823 1913), родилась в состоятельной северо-германско-датской семье. Её отец был сахарозаводчиком. Она происходила из датских немцев, но родилась в России. В 1844 году 21-летняя Луиза сочеталась браком с 38-летним генералом Густавом фон Саломе.

С детских лет Луиза Вильм была готова к роли хозяйки большого дома с прислугой. Впрочем, позднее, когда в руки Лу попал её дневник с молитвами и афоризмами, она обнаружила, что матери была присуща и романтическая жилка.

Семья Саломе жила в большой великолепно оснащённой квартире в здании Генерального штаба на Дворцовой Площади в Санкт-Петербурге и, кроме того, имела дачу в Петергофе недалеко от летней резиденции царя.

Лу была шестым ребёнком и единственной дочкой в семье. Густаву фон Саломе было уже пятьдесят пять лет, когда его жена после пяти сыновей родила в феврале 1861 года долгожданную девочку. Дочку назвали, как и мать, Луизой.

Маленькую Луизу Саломе дома звали на русский манер — Лёлей. Чувство некоторой исключительности принадлежало ей уже по праву рождения — маленькая Лёля сразу стала любимицей, ведь пятидесятипятилетний отец давно мечтал о девочке. И хотя мать большого семейства Луиза (урождённая Вильм), по собственному признанию, предпочла бы иметь ещё одного сына, всё же быстро присоединилась ко всеобщему культу.

Генетически в ней ничего русского не было, хотя в России она провела всё свое детство и раннюю юность. Неоспоримое воздействие на становление этой крайне своеобычной натуры оказали факт рождения, русский образ жизни, точнее, образ жизни столичных дворянских кругов, русская природа, климат, русские обычаи и нравы. Россия до последнего дня оставалась для неё родиной.

Густав и Лу.

Видимо, эта благоприобретённая русскость вместе с передавшейся от матери немецкой основательностью и унаследованной от отца гугенотской въедливостью в вопросах морали и веры породили этот характер, отмеченный недюжинным умом, неукротимым и своевольным нравом и неистребимым вольнолюбием.

Не отдаваясь до конца ничему и никому, Лу Саломе берегла как высшее достояние свою внутреннюю свободу. Да и внешней, как видно из воспоминаний о прожитом и пережитом, не поступалась никогда.

В семье говорили, в основном, по-немецки, но у Лёли была русская няня и гувернантка-француженка. Училась же Лёля в частной английской школе. Таким образом, она говорила сразу на нескольких языках. Дома родители переходили с немецкого на французский, а в присутствии няни говорили на русском языке. Слугами в доме были татары, швабы, эстонцы.

Маленькая Лу.

Сам генерал считался большим русским патриотом и старался привить дочке любовь к русской культуре и литературе. «Мы чувствовали себя не только на русской службе, но и русскими, — писала Лу в воспоминаниях, — отец был близок с Лермонтовым и, хотя не разделял его взглядов, пытался ему помогать». Маленькая Лу жила в отдельном крыле генеральского дома вблизи Эрмитажа, Адмиралтейства, посольств и клубов. Петербург для неё соединял обаяние Парижа и Стокгольма.

Лу и мама.

Лу — девушка.

Она росла в атмосфере, насыщенной интеллектуально и политически. В год её рождения было отменено крепостное право, а во времена юности были написаны главные романы Толстого и Достоевского. На глазах Лёли передовые женщины круга их семьи вступали в революционные кружки, боролись за эмансипацию.

«Братская сплочённость мужчин в нашем семейном кругу, — вспоминала она, — для меня, как самой младшей и единственной сестрёнки, столь убедительным образом запечатлелась в памяти, что с тех давних пор она переносилась в моём сознании на всех мужчин мира. Когда я раньше или позже их где бы то ни было встречала, мне всегда казалось, что в каждом из них скрыт один из моих братьев».

Общепризнанная любимица в семье, она, казалось бы, должна была иметь классическое счастливое детство, но на самом деле росла странной девочкой, даже дичком. «Моё детство прошло в совершенно фантастическом одиночестве, и в дальнейшем все мои мысли и устремления развивались вопреки всем семейным традициям и приводили к неприятностям».

По большому счёту, Лу жила островитянкой-отшельницей-робинзоном на элитном острове, не принимала участия в семейных приёмах, не искала контакта со сверстниками, и её внутренняя жизнь занимала её несравненно больше, чем любые внешние события. Лу часами гуляла в садах Петергофа, где она проводила каждое лето, и рассказывала петергофским цветам придуманные ею истории.

В полном соответствии с классикой Эдипова комплекса Лу тянулась к отцу, который являлся для неё непререкаемым авторитетом, и с детства была отчуждена от матери.

Из воспоминаний Лу: «Ещё в очень раннем детстве моего отца и меня связывала некая неуловимая тайная нежность, о которой я лишь смутно припоминаю, что она исчезала при появлении Мушки (так в семье называли мать), которая не одобряла выражения чувств.

В старых письмах моего отца к матери, в то время как она с младшими детьми находилась в заграничном путешествии, я прочитала после его смерти приписку: „Поцелуй за меня нашу маленькую девочку. Думает ли она ещё иногда о своем старом папе?“

Горячие воспоминания нахлынули на меня… Мне припомнились наши прогулки в ясные зимние дни вдвоём: повиснув на его руке, я полулетела огромными парящими в воздухе шагами рядом с его длинным спокойным шагом».

«Я выросла между двумя офицерскими униформами в полном смысле. Мой отец был генералом; на гражданском поприще он стал называться государственным советником, тайным советником, затем действительным тайным советником, но по службе оставался в здании генералитета также и в преклонном возрасте».

И ещё: «Не менее памятна мне изготовленная по распоряжению царя для моей матери нарядная игла, имитирующая золотую почётную саблю, с которой свисали все ордена моего отца — в крошечном, но точном воспроизведении».

Впрочем, впоследствии Лу признавала, что в её отношениях с обоими родителями отсутствовала, по сравнению с огромным большинством детей, пылкость в проявлении чувств, будь то утешение или любовь. Всегда оставалось пространство некоторой дистанции… или свободы.

Более душевными и, во всяком случае, специфически русскими были её воспоминания о кормилице и няне. Кормилица в семье была только у Лёли.

«Моя кормилица, мягкая красивая женщина, была очень привязана ко мне. Позже, после того как она совершила паломничество в Иерусалим, она даже достигла „Малого Святого Причастия“, над чем мои братья громко хохотали и что меня сделало невероятно гордой за мою кормилицу.

Русские няньки справедливо славились своими удивительными материнскими чувствами (хотя, конечно же, гораздо меньшим искусством воспитания), и не всякая родная мать могла бы в этом с ними тягаться. Среди них нередко ещё встречались отпрыски крепостных крестьян.

Вообще же русские слуги в нашей семье были изрядно разбавлены „нерусскими элементами“: татарами-кучерами, которым отдавалось предпочтение из-за их воздержания от спиртного, и эстонцами.

В нашем доме смешались веры евангелическая, греко-католическая и магометанская, старый и новый календарный стили в отношении постов и выдачи жалования. Ещё более пёстрым всё это было в результате того, что нашим загородным домом в Петергофе управляли швабские колонисты, которые в одежде и в языке строго придерживались своих образцов, действующих на давно покинутой швабской родине».

Девочка росла самостоятельной, погружённой в себя и мечтательной. Она никогда не играла в куклы, она играла в выдуманные истории — разговаривала с цветами, растущими в саду в Петергофе, где проводила каждое утро, сочиняла сказки о людях, которых видела на улице.

«Я часто была непослушной девочкой, и из-за этого меня ужасно наказывали берёзовой веточкой, на которую я никогда не упускала случая пожаловаться Доброму Богу. И он был полностью на моей стороне и даже иногда разгневан…»

Конечно, строптивости и упрямства Лу было не занимать, но главная причина её разногласий с миром взрослых крылась в ином.

«Живость моего воображения постепенно подводила меня к расширению рамок каждодневной жизни видениями, которые я накладывала на реальные события и которые чаще всего вызывали улыбку.

Однажды летним днём, когда я возвращалась с прогулки с одной родственницей чуть старше меня, нас спросили: „Ну хорошо, что вы видели на прогулке?“ Со множеством подробностей я рассказала целую драму. Моя маленькая спутница, по-детски честная и простодушная, посмотрела на меня с расстроенным видом и оборвала меня, крича ужасным голосом: „Но ты же лжёшь!“ Мне кажется, что именно с того дня я старалась выражаться точно, пытаясь ничего не добавлять, даже самую малость, хотя эта ограниченность, которую мне навязывали, меня страшно расстраивала».

Дело было в том, что близкие Лу люди подчас не проводили различия между мифом и ложью. После этого случая Лу поняла, что ей нужно изменить слушателя своих историй на бесконечно щедрого и доверчивого. Свои сказки о подлинной жизни она начала рассказывать по вечерам в темноте Доброму Богу.

«Я ему изливала легко, без понукания, целые истории. Эти истории были особенными. Они возникали, мне кажется, из желания обладать властью, чтобы присоединить к Доброму Богу внешний мир, такой будничный рядом со скрытым миром. И совсем не случайно, если я заимствовала материал для своих историй в реальных событиях, во встречах с людьми, животными или предметами: иметь Бога в качестве слушателя было достаточным основанием, чтобы придать им сказочный характер, который мне не нужно было подчёркивать.

Напротив, речь шла только о том, чтобы убедиться в существовании реального мира. Конечно, я не могла рассказать ничего такого, чего Бог в своем вечном всеведении и могуществе уже бы не знал. Но это как раз и гарантировало в моих глазах несомненную реальность моих историй. Поэтому, не без удовлетворения, я начинала всегда с этих слов: „Как Тебе известно…“»

Луиза росла любимицей в семье, и ей прощалось буквально всё. Она вспоминала, что её не наказали даже тогда, когда она позволила себе швырнуть на пол семейную икону, заявив, что не будет ходить в церковь, потому что Бога нет иначе как он мог допустить смерть её любимой кошки?

Она наотрез отказалась от первого причастия, и родители не стали её принуждать. Точно так же они пошли навстречу дочери, когда Луиза потребовала, чтобы ей разрешили учиться дома и заниматься только теми предметами, которые она сама считала полезными: философией, литературой, историей.

Она мечтала стать то философом, то поэтессой, то террористкой, как Вера Засулич, портрет которой она хранила у себя. В ту пору женщины даже активнее мужчин участвовали в революционных движениях, и Луиза была убеждена, что именно слабый пол является носителем силы, а вовсе не мужчины.

Отношения Лу со школьными товарищами из частной английской школы (состав учеников был очень разношёрстным в национальном отношении) у неё не складывались в силу её глубокой интровертности (как известно, интроверты держат все свои чувства в себе), а также из-за её полного безразличия к модной тогда политической проблематике.

Отец её, строгий генерал, проявив неслыханный для себя либерализм, разрешил Лу не посещать школу, сказав: «Школьное принуждение тебе ни к чему». Лу об этом никогда не пожалела. Позднее в своих воспоминаниях («Опыт России») она утверждала, что ни в маленькой частной английской школе, которую она посещала сначала, ни в последующей большой она «ровным счётом ничему не научилась».

«Тогда повсюду, вплоть до школьных заведений, бродил дух восстания. Едва ли можно было быть молодым и оживлённым, не будучи захваченным этими настроениями. К тому же дух родительского дома, несмотря на лояльное отношение семьи к бывшему царю Николаю I, был проникнут атмосферой озабоченности и настороженности по отношению к существующей политической системе, в частности, после реакционных преобразований царя-освободителя Александра II».

Генерал махнул рукой на формальности образования, и Лу росла в полном смысле слова самоучкой. Отцовская терпимость дала великолепные плоды: трудно найти более страстно одержимого идеей постоянной учёбы человека, чем Лу, притом на протяжении всей её жизни.

Пренебрегавшая в школе русским языком, уже позже тридцатисемилетняя Лу вместе с Райнером Рильке будет жадно навёрстывать упущенное, одержимо штудируя русскую историю и литературу. Она будет много переводить с русского на немецкий и напишет серию эссе о русской культуре. И, наконец, рассказывая в воспоминаниях о том периоде своей жизни (Лу было уже за пятьдесят), когда её захватил психоанализ, она именно так и назвала это повествование — «В школе Фрейда».

Воистину отсутствие в детстве образовательной муштры обернулось для Лу тем, что учение стало её способом жизни.

Культурная гибкость, которая позволила Лу так органично влиться в европейский контекст, была во многом предзадана её образованием и особенностями повседневного быта. Но в Лу надолго остался открытым вопрос её подлинной культурной принадлежности. Годами она возвращалась к истокам, «врастала», как она выразилась, в свою «русскость».

Сам Санкт-Петербург, это притягательное соединение Парижа и Стокгольма, с его царским великолепием, с катаниями на санях и железными зданиями в иллюминации на Неве, с его поздними вёснами и горячими летами, производил на Лу впечатление чисто интернационального города.

Образ города детства стал первой ниточкой того волшебного клубка, который приведёт Лу к позднему открытию России. И потом всегда, всякий раз заново дымка белых петербургских ночей, голос кондуктора в вагоне, называющий её матушкой или голубушкой, тройной звонок — сигнал к отъезду — пробуждали в ней «незабываемое счастье родины».

Знаменательно, что Лу, жизнь которой была посвящена философским исканиям, родилась в 1861 году — переломном для России, когда крестьянская реформа положила начало небывалой разобщённости идейных взглядов, пугающе огромному количеству политических течений (социал-демократы, либералы, народники), каждое из которых имело ещё несколько ответвлений.

С детства она была ограждена от общественной борьбы, и, даже став взрослой, Лу долго не проявляла интерес к политике, но что-то от этой эпохи всё же было в характере «гениальной русской» (как называл её Ницше) — стремление к свободе, постоянная динамика мысли, внутреннее беспокойство и…утрата Бога.

В детстве она верила в Бога. В юности она перестала в него верить. В какой-то момент Бог для неё исчез, но осталось, как она сама пишет, «смутно пробудившееся чувство, которое уже никогда не исчезало — чувство беспредельного товарищества… со всем, что существует». Наверное, уже тогда судьба предопределила ей встречу с человеком, который на весь мир заявил, что Бог умер.

Как и когда это случилось? Пытливый ум ребёнка стали мучить «вечные вопросы», и Лу решила задать их Доброму Богу. Но ответа от него она не получила. С тех пор в своих мемуарах она будет говорить о богооставленности, которая навсегда связала её с действительностью и породила «ощущение безмерной, судьбоносной сопричастности всему, что существует».

Другими словами, Лу Саломе пришла своим собственным путём к так называемому пантеизму — философскому, религиозному и просто мировоззренческому направлению, обожествляющему, то есть отождествляющему с Богом всё сущее, весь мир, некий «всеобщий знаменатель». Пантеизм утверждает, что Бог и мир суть одно.

Кем же была Лу Саломе — музой или роковой женщиной? И чувствовала ли она себя счастливой, имея странное предназначение — обогащать мир гениями?

Те из них, которые, обуреваемые противоречиями, в своём духовном развитии достигали вершины (Фридрих Ницше, Пауль Рэ), часто не выносили собственного знания и срывались в пропасть под названием Смерть.

Эта женщина была призвана созидать, но созидать через разрушение. Казалось бы, парадокс, но в этом вся Лу Саломе. У неё был удивительный дар пробуждать творческие силы в других людях.

Она была привязана к России всю свою жизнь. Она не просто любила Россию и тосковала по ней. Она ощущала свою причастность ко всему, что происходило в далёкой северной стране, где оставались родные и близкие ей люди. Обретаясь в городах западной Европы, она была как бы посланником русской культуры.

Россия присутствует прямо или опосредованно почти во всех её книгах: в повестях «Руфь» (1895) и «Феничка» (1898), в сборниках рассказов «Дети человеческие» (1899), «Переходный возраст» (1902) и «Час без Бога» (1921), в романе «Ма» (1901), в письмах и воспоминаниях.

Главная тема её художественных произведений — детство и юность, раннее взросление, подростковый период, превращение девочки в девушку и женщину. Её героини проходят мучительный путь формирования личности. Упорно прислушиваясь к внутреннему голосу, подчиняясь своей «самости», они повергают в смятение родных и близких, учителей и воспитателей.

Поскольку почти все произведения Лу Саломе строятся на автобиографической основе, поскольку они отражают опыт детства и юности писательницы, в них так или иначе возникает тема России, всякий раз сопряжённая с темой богоборчества и богоискательства.

Не случайно книгу её воспоминаний открывает глава «Переживание Бога». И так же не случайно свой первый роман она назвала «В борьбе за Бога» (вышел в 1885 году под псевдонимом Генри Лу). Волновавшие её проблемы веры и безверия она всякий раз соотносила с впечатлениями и переживаниями детства и юности.

По словам одной хорошо знавшей её женщины, Гертруды Боймер, в Лу было нечто недостижимое и непостижимое, она как бы воплощала в себе частичку природы — живой, таинственной и самодостаточной. К тому же от природы она была наделена поразительным жизнелюбием.

В восемнадцать лет она весьма энергично убедила мать дать ей образование в лучших университетах Швейцарии.

А затем была «школа Ницше», по интенсивности подобная взрыву, с ночными бдениями и дискуссиями, сутками напролёт.

Но за год до этого произошла встреча, которая оказала влияние на всю её оставшуюся жизнь. Встреча с пастором Хендриком Гийо.

Юность. Пастор

Jugeng. Pastor

Youth. Pastor

Хендрик Гийо

Hendrik Gillot

(1836–1916)

Голландский священник. С 1873 года — пастор голландского дипломатического представительства в Санкт-Петербурге. Домашний учитель детей Александра II. Проповедовал по-немецки и по-голландски в небольшой церкви в аристократическом квартале города. Блестящий либеральный протестантский неортодоксальный оратор.

Отец и мать Лу, не будучи изначально глубоко верующими людьми, со временем совершили, по словам Лу, «настоящее путешествие в религиозный мир благодаря влиянию балтийского пастора Икена, который внёс в несколько сухое морализирование петербургских евангелических церквей пиетический благочестивый дух».

В своё время отец Лу, генерал Густав фон Саломе, запросил у императоа разрешение на основание в городе Санкт-Петербурге евангелическо-реформатской церкви. И это разрешение он получил.

В шестнадцать лет Лу стала посещать занятия для конфирмантов при евангелическо-реформатской церкви. Ей претил суровый догматизм этого вероучения, воплощением которого был её консервативный пастор Дальтон, и на занятия она ходила только из любви и уважения к больному отцу.

Пастор Дальтон хотел бы подражать Икену, но ему не хватало вдохновения. Икен действовал как визионер. Дальтон же был по-прусски суров и педантичен, его называли «прокураторским» проповедником. Все боялись Дальтона, только Лу оказывала ему явное сопротивление. Такое поведение можно было списать на возраст, но Дальтон считал, что в этом ребёнке скрывается непонятная преждевременная зрелость духа.

Лу запомнилось, как во время одной из первых конфирмационных лекций у этого нетолерантного пастора она, услышав, что «нет такого места, где бы не присутствовал Бог», прервала его словами: «Есть такое место — Ад». С этого момента начинается её война с Дальтоном.

О существовании Сатаны Лу знала от матери, но удивлялась, как он может существовать возле Бога. Задавать Дальтону вопрос о реальности Дьявола и его искушений Лу не стала. Ей пришло в голову, что пастор не преминет обратить вопрос против неё и по существу она всё равно ничего не услышит.

Когда Лу сообщила ему, что собирается выйти из церкви, он ответил сухо, что в такой ситуации должен поговорить с господином генералом.

Лу было 17 лет, её отец был в это время уже смертельно болен, и из любви к нему она согласилась на следующий год повторить ненавистный курс у пастора Германа Дальтона, чтобы получить освящение, как и её братья, в религиозной общине отца. Однако к этому времени она находилась уже в религиозном кризисе и поэтому в постоянном споре с пастором Дальтоном.

По рекомендации родственницы она вместе с ней посетила в начале мая 1878 года проповедь пастора Хендрика Гийо, которого она до тех пор не знала. Сделала она это втайне от семьи.

Голландский пастор Хендрик Гийо, домашний учитель детей Александра II, был властителем дум русской интеллигенции того времени. Проповеди этого довольно светского человека и рационалиста были известны всему Петербургу. Дальтон был его ярым противником.

Лу сразу поняла, что Гийо — личность поистине блестящая, широко эрудированная и фундаментально образованная. Пастор сразу покорил её своим обаянием. После его проповедей она возвращалась домой, переполненная восхищением и уверенностью в том, что «этот настоящий человек», «квинтэссенция действительности», должен стать для неё «Господом и орудием Господа».

Гийо был на двадцать пять лет старше Лу и имел двух дочерей её возраста. В мае 1878 года она решилась отправить ему письмо:

«…Вам пишет, господин пастор, семнадцатилетняя девушка, которая одинока в своей семье и среди своего окружения, — одинока в том смысле, что никто не разделяет её взглядов, не говоря уже о тяге к серьёзным глубоким познаниям. Вероятно, весь строй моих мыслей ставит преграду между мной и моими сверстницами, всем кругом общения. Вряд ли может быть что-то более печальное для девушки, чем несходство её характера и взглядов, её симпатий и антипатий с характерами и взглядами, с симпатиями и антипатиями окружающих. Но так горько запирать всё в себе, потому что иначе сделаешь что-нибудь против приличий, и так горько чувствовать себя совсем одинокой, потому что тебе недостаёт приятных манер, которыми так легко завоевать расположение и любовь. Буду ли я конфирмоваться в будущем году у пастора Дальтона и признаю ли его кредо, я, право, не знаю, но знаю только, что никогда, никогда не буду разделять тщеславных представлений о выверенной по линейке праведности, против которой восстаёт всё существо моё. Вы сумеете, господин пастор, вообразить себе ту отчаянную энергию, с какой человек устремляется к малейшему проблеску света, и всю настоятельность моей просьбы, изложенной в начале письма…»

Письмо Лу, очевидно, произвело на пастора впечатление, и они встретились. Должно быть, между строками оно таило нечто большее, чем просто просьба впечатлительной девушки о встрече, ибо ждал он её с нетерпением и, как только она вошла в комнату, обнял как давнюю знакомую.

Эта встреча была первой в череде тех судьбоносных сюжетов, которые круто изменяли жизнь Лу.

Лу Саломе.

Начинаются лекции, следы которых находим в записных книжках Лу, лекции, к которым Гийо готовился абсолютно серьёзно. Лу не протестует против «перебора» информации, а работает так, как будто впереди у неё выпускной экзамен. В сфере их интересов христианство в сравнении с буддизмом и исламом (Флейдерер «Философия религии на исторической основе»), примитивные религии, логика, метафизика, теория познания, французская литература и театр. Из философов Шиллер, Кант, Кьеркегор, Лейбниц, Вольтер, Фихте, Шопенгауэр. «За несколько месяцев я вобрала в себя немалую часть наследия западной культуры». Темп погружения в таинства наук, избранный ею, был настолько интенсивен, что не обошлось без хлопот со здоровьем — во время лекций Лу неоднократно падала в обморок.

В тот период Гийо работал в голландском посольстве: моряков необходимо было приводить к присяге, посему потребовалось создать пост священника. Он проповедовал в капелле на Невском как на немецком, так и на голландском языках.

«Я не пропускала ни одной проповеди в силу любопытства видеть, испытывают ли присутствующие надлежащий подъём и достаточно ли они пленены (он был блестящим оратором)».

Пастор целиком вовлек Лу в работу, она росла стремительно. Это была увлекательнейшая учёба и творческая деятельность до изнеможения. Лу часто писала для Гийо проповеди.

«Закончилось это в тот день, когда в творческом пылу я не воспротивилась искушению выбрать тему „Имя как звук и дым“ вместо библейской цитаты. Это стоило ему выговора папского посла, о котором он мне сообщил с явно расстроенным видом».

В те времена, вспоминала Лу, в Гийо ей виделся Бог, и она поклонялась ему, как Богу. Драма назревала с неизбежностью. Чтобы предсказать её, не требовалось особой проницательности. Экзальтированная девичья идеализация должна была натолкнуться на живого человека.

«Гийо был мужчиной, которого я обожествляла и которого, вне этого усилия мифотворчества, я не могла ясно воспринимать. Между тем это обожествление было мне выгодно, так как… оказывалось необходимым для моей полноценной самореализации. Впрочем, амбивалентная установка, которая всегда лежала в основе моей личности, по отношению к нему проявилась в том странном факте, что я никогда не была с ним „на ты“, даже когда он обращался ко мне именно так, и это невзирая на то, что мы вели себя как любовники, на деле ими не являясь. Моя жизнь протекала в интимных нюансах, — и „ты“ не могло их передать…

Таким образом, мой учитель, вопреки суровости, неизбежно становился достаточно расточительным, каким был когда-то „Божественный дед“ моей детской религии, который всегда внимал зову моих желаний: господин и средство сразу, проводник и соблазнитель, он, казалось, служил всем моим незамутнённым намерениям. Но, насколько он вынужден был остаться для меня в некотором роде замещением, двойником, возвращением к утраченному Доброму Богу, настолько он был не способен дать мне подлинно человеческую развязку нашей истории любви».

Они неуклонно сближались, и это было мучительно для обоих. Однажды Лу потеряла сознание, сидя на коленях у пастора. Атмосфера лекций была тайной, не раз он просил слуг о молчании, вынашивая далёкие от диктуемого материала планы… Дух конспирации, нежные рукопожатия, отеческие поцелуи Гийо и определённый уровень интимного напряжения, царящий в этой нестандартной ситуации, должны были мало-помалу пробудить её женственность.

«Бывает, что для всей жизни наступает момент, когда стремишься к новому дебюту, разновидности возрождения, и формулировка, определяющая чувственную зрелость как второе рождение, верна. Но именно из-за медлительности моего созревания неполный опыт любви хранил для меня несравнимое, уникальное очарование, сопряжённое с ощущением неопровержимой подлинности, так что всё это не нуждалось ни в каких проверках».

Лу разрывалась между состоянием глубокого духовного комфорта, который несла близость с пастором, и всевозрастающей тревожностью, беспокойством, в коих она не решалась ему сознаться, боясь нарушить хрупкое равновесие их связи. Гийо же втайне думал о разводе: он был убеждён, что она, которая с такой готовностью и усердием принимала все его знания и замечания, когда пробудится к полной жизни, без труда примет и этот план.

Гийо ещё предстояло узнать, что эта женщина никогда никому не будет полностью покорна, неизменно сохраняя исключительное право на независимые решения.

Развязку ускорила смерть отца Лу. Он умер 23 февраля 1879 года. Гийо настоял, чтобы она рассказала матери об их уроках. Смирившись с этим требованием, Лу сделала это на свой манер — с полной непосредственностью она вечером заявила матери: «Возвращаюсь от Гийо». И ничего не пожелала добавить. Не помогли ни истерические спазмы, ни допросы матери. Всё свелось, как и спланировал Гийо, к необходимости встречи родительницы и учителя.

Лу, прислушивавшаяся за дверью к разговору, запомнила только две фразы:

«Вы виноваты перед моей дочерью!» — кричала мать.

«Хочу быть виновным перед этим ребёнком», — отвечал Гийо.

Услышав это, Лу не почувствовала никакого женского триумфа, а лишь удовлетворение, что мать, похоже, осажена и, возможно, не станет противиться дальнейшим урокам.

Разговор закончился тем, что Гийо попросил у г-жи Саломе руки её дочери. Такой поворот событий поверг Лу в шок… Она пережила это как вторую богоутрату.

«Конечно, меня многое оправдывало: и разница в годах, и полярность последней страсти и первого пробуждения любви, к чему прибавлялся ещё и тот факт, что мой друг был женат и имел двоих детей приблизительно моих лет (последнее обстоятельство меня не смущало по той простой причине, что оно характеризовало Бога как существо, связанное со всеми существами и принадлежащее всем, хотя и без упразднения исключительности его индивидуальной связи со мной). Но, кроме того, я была еще ребёнком — тело юной девочки с Севера развивалось медленно. Следовательно тело, со своей стороны, должно было высвободить эротический импульс, который оно получило, но без того, чтобы психика взяла на себя или компенсировала это освобождение. Когда подошёл решающий и непредвиденный момент, в который он предложил мне осуществить на земле высшее наслаждение жизни, я почувствовала себя совершенно неготовой. То, что я обожествляла, вдруг одним ударом покинуло моё сердце, мою душу и стало мне чуждым. Чувствовать нечто, что имело чистые притязания, и не довольствоваться самореализацией в малости и вдруг натолкнуться на то, что, наоборот, этой реализации угрожало и пыталось даже отклонить правый путь усилий, которые я тратила, чтобы найти себя (гарантом чего и был до сих пор Гийо); обрести себя — и лишь для того, чтобы отдать себя в рабство Другого, — всё это при свете дня привело к упразднению Другого для меня».

Был ли это глубинный страх подлинной близости? Горечь от утраты сакральной дистанции? Уже тогда возникшее предчувствие иного, совершенно особого пути? Во всяком случае сексуальная близость для будущего автора «Эротики» была вещью принципиально отклоняемой ещё много лет.

И хотя нестандартность её образа жизни была чревата славой о «распущенности», на деле она отменила своё табу только после тридцати лет. Мотивы, стоящие как за первым, так и за вторым решением, остаются для исследователей весьма загадочными.

И это интригует тем сильнее, что ко времени своего тридцатилетия Лу уже давно, с июля 1887 года, была замужем за Фридрихом Карлом Андреасом. Однако их брачный договор включал непреклонное условие Лу — отказ от интимной близости.

В своих воспоминаниях она сама затрудняется дать объяснение многим своим поступкам. Достоверно известно, впрочем, что к пятидесяти годам, эпохе её наивысшего женского расцвета, Лу радикально изменила свои убеждения — свидетельством чему стала её нашумевшая «Эротика».

Тем временем упрямый отказ Лу конфирмоваться у Дальтона выглядел как вызов не только религиозным устоям, но и национальным традициям. Лу вспоминает:

«Дело в том, что евангелическо-реформатские церкви — французская, немецкая и голландская — являлись для неединородных, то есть неправославных семей, наряду с лютеранскими, чем-то вроде оплота веры и национальной культуры. Даже тогда, когда иные иностранцы полностью уходили в русскую веру. Поэтому мой уход из церкви был неизбежно сопряжён с общественной опалой, от чего, в частности, сильно страдала моя мать.

О моем отце, который умер незадолго перед этим, я знала определённо, что он, несмотря на ещё более глубокую скорбь из-за неверия своей дочери, всё же одобрил бы этот шаг… Он не имел привычки говорить о религиозных мнениях, и только тогда, когда я после его смерти получила в подарок Библию, которую он держал преимущественно в личном употреблении, передо мной по тонко подчёркнутым местам предстал его истинный портрет верующего. Благоговение, молчаливое смирение и детская доверчивость этого мужественного, деятельного, авторитетного человека так глубоко взволновали меня, что я, в свои шестнадцать лет, оказалась буквально в плену у страстного желания узнавать о нём всё больше и больше».

Напоследок пастор принял участие ещё в одном судьбоносном для своей ученицы эпизоде её жизни: Гийо помог ей получить паспорт для отъезда за границу — для человека без вероисповедания это было нелегко.

Мысль оставить Россию принадлежала Лу. Она желала ехать в Европу, считая себя полностью готовой к обучению там. Такой радикальный выход изобрела она для себя в этой ситуации.

Сообщив о своих планах и Гийо, и матери, она, естественно, поначалу встретила сопротивление: мать ничего не хотела слышать, Гийо воспринял её решение с болью. Но, желая сохранить себя в её памяти, понимая бесповоротность её намерений, а может быть в душе ещё надеясь на возвращение, он дал Лу своё благословение.

Когда русские власти ответили категорическим отказом выдать документы, Гийо решил сам конфирмовать девушку. Он предложил добыть сертификат о конфирмации с помощью одного из своих друзей, имевшего соответствующие полномочия в маленькой голландской деревушке Сантпорт.

«Мы оба были растроганы этой странной церемонией, на которой присутствовали окрестные крестьяне и которая происходила в одно из воскресений, в прекраснейшем из месяцев — мае. Нам нужно было сразу же после неё расстаться — то, чего я боялась как смерти. Моя мать, которая нас сопровождала туда, к счастью, не понимала ни слов священной церемонии, происходившей на голландском языке, ни слов конфирмации, произнесённых в конце, — почти слов о браке: „Не бойся ничего, ибо я тебя выбрал, я тебя назвал твоим именем, ты есть во мне“. (Это действительно он первый дал мне имя Лу, потому что он никак не мог произнести его русский вариант — Лёля)».

И над склонённой головой конфирмантки торжественно прозвучали библейские стихи, обретая в устах пастора пронзительный двойной смысл:

Когда пойдёшь через воды, я буду с тобой.

И когда через реки, они не затопят тебя.

И когда пойдёшь сквозь огонь, он не поглотит тебя.

Лу всю жизнь будет мысленно возвращаться к этой истории своей юности, стремясь переварить этот опыт и понять себя, ведь именно в этой точке пути закладывались зёрна всей её будущности.

«Эта история позволяет мне понять любовные процессы вообще, в той мере, в какой Другой в любви — даже если он не представляет Бога, как здесь, — преувеличен почти мистическим образом, чтобы стать символом всего чудесного. Любить в полном смысле слова — быть в состоянии предельного требования по отношению к Другому. Существо, которое имело власть делать нас верящими и любящими, остаётся в самой глубине нас нашим Господином, даже если чуть позже станет противником… Любовь похожа на упражнения в плавании с мячом: мы действуем так, как если бы Другой сам по себе был морем, которое нас несёт, и непотопляемым шаром, который держит нас на плаву. Поэтому он становится для нас одновременно и настолько же драгоценным и незыблемым, как наша исконная родина, и настолько же волнующим и смущающим, как бесконечность».

Гийо останется её доверенным корреспондентом, к советам которого она будет прибегать в наиболее решающие моменты своей новой жизни за границей. К нему она обратится вновь в 1886 году с просьбой обвенчать её с Фридрихом Карлом Андреасом.

Смысл истории с Гийо долго не будет давать ей покоя. Лу посвятит ей главу «Опыт любви» в знаменитой книге воспоминаний «Моя жизнь».

Она же послужит прообразом фабулы её романа «Рут», который потом больше всего будет любить Рильке. Этот роман, появившийся в печати в 1895 году как четвёртая книга Лу Саломе, — современная история Элоизы и Абеляра — Рут Делорм и Эрика, — которая не оканчивается так трагично. Популярность его была велика. Лу получала письма от многочисленных читателей, и даже спустя годы поклонники романа приходили к ней лично, чтобы выразить восхищение. Как сказал один из критиков, «такие повести обречены на успех». Во всяком случае, можно констатировать, что из романа можно узнать о таинстве её отношений и её переживаний больше, чем из непосредственных воспоминаний.

Однако первую художественную дань этой истории Лу отдала ещё до отъезда из Петербурга. Она посвятила пастору «Молитву к смерти»:

В день, когда я буду на ложе смерти —

Всего лишь угасшая искра, —

Ласка твоих столь любимых рук

Ещё раз коснётся моих волос.

Перед тем как положат в землю

То, что должно в неё возвратиться,

Оставь на моих тобою любимых губах

Ещё один поцелуй.

Но не забудь: в этом столь чуждом гробу

Я лишь на вид отдыхаю,

Так как отныне в тебе моя жизнь воцарилась,

И вся я всецело в тебе.

Спустя годы Лу метафизически прокомментирует последние строки стихотворения:

«Это удвоенное единство, которое возникает лишь за счёт земного исчезновения, недвусмысленно свидетельствует об аномальной трансформации, которую пережила эта любовь. Следует, между тем, отличать аномальное восприятие мною всего, что ведёт к буржуазному браку со всеми его последствиями (для которого я тогда не созрела), и аномалию, связанную с полотном религиозного опыта моего детства. Именно этот опыт изначально не допускал ориентации моего поведения влюблённой на привычный исход. Моё чувство, простираясь за пределы бесконечно любимой персоны, предназначалось почти религиозному символу, который этот человек представлял».

И хотя Лу воспевала смерть, факт её отъезда в Европу привел к необъяснимому её выздоровлению: раздвинувшийся жизненный горизонт удивительным образом излечил Лу от обмороков.

Становясь «тем, что она есть», Лу предоставляла право своему близкому окружению либо уйти с её пути, либо соответствовать её жизненному эксперименту.

Гийо был первым из длинной череды мужчин, заворожённых её даром творить из ничего целый мир интенсивной духовной близости. Но он же был первым, кто столкнулся с не женской твёрдостью, с которой она требовала соблюдения в «этом мире» установленных ею законов. Лишь на таких условиях можно было сохранить туда доступ.

Впрочем, у неё было врождённое чувство справедливости, и она ожидала от ближних только тех ограничений и жертв, которые сама уже принесла. Не научившись ставить точку в своём потакании «слишком человеческому», разве посмела бы она требовать этого от других?

Итак, в сентябре 1880 года Лу с матерью обосновываются в Цюрихе. Благодаря помощи хороших знакомых из Петербурга, живущих в недалёком Рейхенбахе, они быстро находят здесь квартиру. Мать не скрывает своего желания быть с дочерью как можно дольше, и не только из-за беспокойства о её легких, но куда больше из страха оставить Лу в одиночестве, следствием чего, по её мнению, может стать новый Гийо.

В феврале 1882 года фрау Саломе привезла дочь в Рим, не столько следуя программе её интеллектуальных исканий, сколько для поправки её здоровья. У Лу были слабые лёгкие, и любое нервное потрясение вызывало у неё лёгочное кровотечение. Последним таким потрясением, всерьёз напугавшим близких, была, естественно, история с пастором Гийо, сопровождавшаяся ссорой с матерью и отказом от конфирмации.

Наиболее приемлем для неё вариант замужества дочери, но об этом Лу не хочет и слышать — она исполнена жажды абсолютной свободы и познаний.

Лу Саломе.

В Риме 20-летняя Лу познакомилась с 65-летней Мальвидой фон Мейсенбуг. Это была женщина редкой доброты, гений филантропии, неустанный поборник освобождения женщин и близкий друг Александра Герцена. Она была его многолетним корреспондентом, воспитывала его дочерей и подолгу жила в его доме в Лондоне. Герцену она казалась «необыкновенно умной, очень образованной и… пребезобразной собой».

Мальвида начинает опекать Лу и приглашает её в свой интеллектуальный салон.

В 1901 году Мальвида фон Мейсенбуг была номинирована на первую Нобелевскую премию по литературе. Кроме неё среди двадцати двух номинантов были также Эмиль Золя и Фредерик Мистраль.

Первым Нобелевским лауреатом по литературе стал француз Рене Франсуа Арман Прюдомм с формулировкой: «За выдающиеся литературные добродетели, особенно же за высокий идеализм, художественное совершенство, а также за необыкновенное объединение душевности и таланта, о чём свидетельствуют его книги».

В 1890-е годы поэт был довольно популярен в России.

С лёгкой руки Мальвиды фон Мейсенбуг Лу познакомится с Паулем Рэ и Фридрихом Ницше.

Начало полёта

Anfang des Fluges

Flight Initiation

Мальвида фон Мейсенбуг

Malwida von Meysenbug

28.10.1816, Кассель — 23.04.1903, Рим

Немецкий писатель, номинант первой Нобелевской премии по литературе 1901 года.

В конце XIX века Цюрих не менее Парижа и Вены претендовал на роль европейской столицы наук и искусств. Наряду с этим он был отмечен особым привкусом свободомыслия. Французские атеисты, итальянские анархисты, русские нигилисты и социалисты чувствовали здесь себя вольготно и создавали группировки, беспокоя своими акциями консервативное население. Постепенно они изменили интеллектуальный климат города. Хотя их присутствие и деятельность не вызывали всеобщей симпатии, они привели к тому, что границы толерантности расширились и город приобрёл репутацию либерального.

Уже вскоре после прибытия в Цюрих дочь и мать Саломе стали свидетелями большой студенческой демонстрации, проводимой в поддержку убийства царя Александра II. Мать не позволила дочери принять в ней участие, хотя сама была не на шутку заворожена происходящим.

«Вероятно, нечто революционное могло быть не совсем чуждо моей матери. Она была не только по-настоящему мужественной, ей в принципе нравилось скорее доводить ссоры до конца, чем улаживать их. Потом, во время предреволюционного периода 1905 года, она, невзирая на свой возраст, с трудом удерживала себя от того, чтобы не выходить на взволнованные улицы, где постоянно слышалась стрельба, от которой обе её домашние прислуги — робкие девочки — отмахивались обеими руками…»

Лу была отнюдь не робкого десятка, но, к удивлению матери, никак не опротестовала её запрет на участие в демонстрации. Она, молившая жизнь о «бурях», вдруг обнаружила, что бури политические не задевают её за живое. Между мотивами, подтолкнувшими её к учёбе за границей, и причинами, подвигшими на это её соотечественниц, лежала целая пропасть.

«Во время моей учёбы в Цюрихе, в начале которой убийство Александра II нигилистами праздновалось русскими студентами факельными шествиями и с буйной экзальтацией, я едва ли могла вовлечь моих сокурсниц в обсуждение чего-либо иного. Скоро я поняла, что свою учёбу они использовали преимущественно как политическое прикрытие их пребывания за границей. Не для конкуренции с мужчиной и его правами, а также не из научного честолюбия, не ради собственного профессионального развития они учились, а только лишь для одной цели: чтобы получить возможность идти в русский народ, страдающий, угнетённый и неграмотный, которому эти знания должны помочь. Потоки врачей, акушерок, учительниц, попечительниц любого вида непрерывно устремлялись из аудиторий и академий в самые дальние, глухие сельские местности, в оставляемые деревни. Женщины, которые по политическим мотивам в течение всей жизни находились под угрозой арестов, ссылок, смерти, полностью отдавались тому, что просто соответствовало их самому сильному и самому дорогому порыву».

Почти сразу же после переезда в Рим, в феврале 1882 года 20-летняя Лу знакомится с 65-летней Мальвидой фон Мейсенбуг Это была женщина редкой доброты, гений филантропии, неустанный поборник освобождения женщин и близкий друг Александра Герцена. Она была его многолетним корреспондентом, воспитывала его дочерей и подолгу жила в его доме в Лондоне.

Лу была представлена ей посредством рекомендательного письма цюрихского профессора Готфрида Кинкеля, историка и археолога, фрондёрская репутация которого роднила его с Мальвидой, известной в своё время активисткой социалистических сообществ в Гамбурге.

Кинкель полагал необходимым устроить для Лу «римские каникулы». Он несколько преувеличивал опасность её болезни, но драматизм его формулировки обеспечил Лу кратчайший путь к сердцу Мальвиды. Можно ли было остаться равнодушной к судьбе «девушки, которая так любит жизнь, будучи столь близка к смерти»?

Любопытно, что первым впечатлением Ницше о Лу тоже было опасение в «недолговечности этого ребёнка». Быть может, сочетание её возвышенности с её же хрупкостью порождало обманчивый образ почти библейского «немощнейшего сосуда, наполненного благодатью»?

Мальвида фон Мейсенбуг родилась в немецком городе Кассель. Её отец Карл Ривальер фон Мейсенбуг происходил из семьи французских гугенотов и получил титул барона от германского монарха Вильгельма Первого.

Девятая из десяти детей, она прекратила общение с семьёй из-за своих политических убеждений. Двое её братьев сделали блестящую карьеру: один стал министром в Австрии, другой — министром в Карлсруэ.

Мальвида присоединилась к социалистическому сообществу в Гамбурге, а затем в 1852 году эмигрировала в Англию. Там она встретилась с республиканцами и политическими беженцами, в том числе с Готфридом Кинкелем.

Для своей знатной семьи Мальвида была настоящим позором, и её вынужденный отъезд в Англию окончательно укрепил родственников в их мнении.

В Лондоне Мальвида зарабатывала на жизнь частными уроками, «вращалась» в хорошем обществе, общалась с эмигрантами демократического и революционного направления, была в дружеских отношениях с итальянцем Гарибальди, венгром Кошутом и другими, более широко известными в узких кругах деятелями.

Познакомившись с Герценом, который после смерти жены переехал в Лондон, Мальвида пришла в восторг от его «острого, блестящего ума» и «изумительно блестящих глаз, в которых отражалось малейшее движение души». Вскоре Герцен пригласил Мальвиду помочь ему в воспитании двух младших девочек, а также давать уроки старшей из них. Мальвида с радостью согласилась, а увидев двухлетнюю Ольгу — «замечательно миловидное, миниатюрное существо», — полюбила её как своего ребенка со своей силой непроявившегося до тех пор материнского инстинкта.

Воспитание шло отлично, девочки росли, Мальвида занималась с ними и учила русский язык, причём вполне успешно, так как позже она делала переводы: кроме «Былого и дум» Герцена, она перевела «Детство» Толстого и кое-что из Тургенева. Вечерами же «освежала свой ум беседами с замечательным Герценом».

Вот, например, очень характерный отрывок из её воспоминаний:

«Часы, в которые этот выдающийся человек открывал мне неведомый мир своей огромной, далёкой, окутанной туманами родины, были настоящими оазисами в скудном однообразии моей жизни. Скоро этот дом с прелестными детьми стал для меня местом отдыха и подкрепления сил, благодаря чему жизнь опять начала приобретать для меня умиротворяющую отрадную прелесть, и работа не казалась мне только скучной поденщиной, а давала вместе с мирным удовлетворением и счастливые успехи».

Герцен с детьми: слева — старший Саша, на коленях — младшая Ольга, справа — умница Тата.

Тучкова, Огарёв и Герцен.

Мальвида прожила три года в доме Герцена в качестве воспитательницы его дочери, фактически — в качестве близкого друга и руководительницы всего дома.

Покинув дом Герцена и переехав в Италию в 1862 году, после приезда в Лондон Огаревой-Тучковой, она осталась самым близким человеком к семье Герцена. Он отдал ей на воспитание свою младшую дочь Ольгу, посылал жить к ней старшую, Наталью, и в связи с этим неизменно, до самой смерти, поддерживал с Мейсенбуг оживлённую переписку.

В 1869 году Мальвида фон Мейсенбуг анонимно публикует первый том своей книги «Воспоминания идеалистки». Второй и третий том выходят в свет в 1875 и 1876 годах. Книга переводится на русский язык. Она сыграла большую роль в становлении величайших гуманистов и художников того времени.

Убеждённая идеалистка Мальвида фон Мейсенбуг принимала неустанное участие в жизни выдающегося немецкого мыслителя Фридриха Ницше. Так же деятельно она любила его лучшего друга той поры философа Пауля Рэ.

К моменту приезда её в Рим возраст этой дружбы перевалил уже за восьмилетний рубеж, и такой отшельник, как Ницше, сознавался, что «изнемогает от досады», когда не может «десять раз на дню обсуждать с Рэ судьбы человечества».

Друзья совместно вынашивали идею «светского монастыря» — некоего духовного центра, который собрал бы и сблизил лучшие европейские умы. Среди романтической природы Сорренто Ницше и Рэ облюбовали уголки и гроты, где учителя и их воспитанники могли бы, по примеру перипатетиков, вести свои учёные беседы. Перипатетики (от древне-греческого περιπατέω прогуливаться, прохаживаться) — ученики и последователи Аристотеля, его философская школа. Название школы возникло из-за привычки Аристотеля прогуливаться с учениками во время чтения лекций.

Мальвида была воодушевлена этим планом не меньше друзей и предложила рассматривать свой салон как временный филиал монастыря.

«Эта идея нашла самый горячий отклик среди собеседников, — писала Мальвида в своих „Воспоминаниях идеалистки“, — Ницше и Рэ готовы были тотчас принять участие в качестве лекторов. Я была убеждена, что можно привлечь многих учениц, которым я хотела посвятить свои особые заботы, чтобы сделать из них благороднейших защитниц эмансипации женщин».

Очевидно, одну из таких будущих учениц в своём салоне она и увидела в Лу.

«Я хочу основать просветительский союз. В этом союзе и мужчины и женщины будут свободно заниматься своей духовной жизнью, честно делиться своими проблемами и решать их на месте. Это будет союз людей, одухотворенных новой культурой», — говорила она Лу.

Лу понимала, что это идеализм, но ей нравилось беседовать с Мальвидой, нравился её независимый ум, манера держаться. К тому же она знакомила девушку со многими интересными людьми.

Но одно знакомство, которое Мальвида устроила специально для неё, была встреча Лу с философом, книгами которого она зачитвалась день и ночь. Философа звали Фридрих Ницше.

Впервые она увидела его в 1882 году в салоне Мальвиды беседующим с его близким другом Паулем Рэ, с которым Лу к тому времени уже была знакома. Мальвида подвела девушку к мужчинам и представила её. Рэ вежливо улыбнулся и стал смотреть куда-то в сторону, а взгляд Ницше, пронзительный и, как показалось девушке, слегка безумный, неотрывно следил за ней. Он смотрел ей в глаза, и Лу не хотелось отводить взгляд от этих бездонных зрачков.

Наконец неловкие минуты, вызванные молчанием Ницше и его неотрывным взглядом, были прерваны Мальвидой. Оказывается, она давно уже что-то говорила, только Лу её не слышала. Но когда Мальвида заметила это, она слегка коснулась рукой плеча Лу и, обратившись непосредственно к ней, продолжила: «Эта моя идея нашла самый горячий отклик среди нашего общества. И Фридрих, и Поль сказали, что готовы прочесть лекции. Я убеждена, что можно будет привлечь многих учениц, которые захотят пойти по благородному пути эмансипации женщин».

Лу вежливо кивнула Мальвиде. Она совершенно равнодушно относилась к идеям женской эмансипации, как и к другим социальным идеям. Её интересовал только внутренний мир человека. Поэтому философ, стоявший перед ней, вызывал у нее гораздо больший интерес, чем все идеи Мальвиды вместе взятые.

Лу заметила, что и она была интересна Ницше. Поняла она также и то, что он чужд всяких светских приличий, что не будет говорить о чём попало только потому, что так положено, что надо поддерживать беседу. Ему нравилось смотреть Лу в глаза и думать о чём-то своем, и Лу этот взгляд нисколько не смущал, она чувствовала себя в обществе этого человека легко и естественно. Этот мужчина был одним из немногих, с кем можно молчать и не испытывать чувство неловкости.

А вот Пауль Рэ явно старался угодить знакомой, заводя с ней разговор то о поэзии, то о философии, то о театре. Лу легко поддерживала беседу, но чисто механически, не выказывая при этом особого интереса к предмету разговора. Рэ в конце концов понял это и, сославшись на то, что встретил кого-то из знакомых, с кем давно собирался поговорить, отошёл в сторону.

Когда они остались втроём — Лу, Мальвида и Ницше, — философ неожиданно сообщил, что уходит, потому что ему вдруг в голову пришли мысли, которые он должен обязательно записать.

Мальвида понимающе улыбнулась, хотя было видно, что она недовольна таким поворотом событий. А Лу это заявление Ницше очень понравилось, оно было таким непосредственным и в то же время выдавало сильного человека, для которого не существовало никаких условностей на пути к собственной цели. Она улыбнулась Ницше и, извинившись перед Мальвидой, сказала, что ей тоже пора.

Больше делать в салоне было нечего. На сегодняшний день было вполне достаточно. Такой встречи хватило бы ей и на год. Она хотела по обыкновению побыть одной и подумать о том, что произошло.

Она чувствовала, что это знакомство будет иметь в её жизни очень большое значение, и ей хотелось, чтобы никто сегодня больше не мешал ей беседовать с собой.

Настоящий друг

Wahrer Freund

True Friend

Пауль Рэ

Paul Ludwig Carl Heinrich Ree

21.11.1849, Германия — 28.10.1901, Швейцария

Немецкий писатель, философ, врач.

Пауль Людвиг Карл Генрих Рэ родился в Бартельшагене, в провинции Померания. Он был вторым сыном в еврейской семье Фердинанда Филиппа Рэ, богатого землевладельца и предпринимателя из Гамбурга, и Йенны Юлии Филиппины Рэ, урождённой Йенны Эмилии Юлии Георгины Йонас.

В 1868 году он закончил лицей Иоахима Фаллера в Берлине. По настоянию отца изучал право в Лейпцигском университете. Во время Франко-прусской войны он ушёл добровольцем на фронт, но 18 августа 1870 года в битве под Сен-Прива был ранен и демобилизован из армии.

После демобилизации продолжил образование, но вместо права стал изучать философию. Ежемесячное пособие, которое он получал от родителей, позволяло ему вести собственные исследования. Он изучал сочинения Дарвина, Шопенгауэра, Ларошфуко.

В 1875 году Рэ получил докторскую степень по философии в университете в Галле, защитив диссертацию на тему «О концепции красоты в моральной философии Аристотеля». В том же году он издал своё первое сочинение — «Психологические наблюдения».

Ещё в мае 1873 года в Базеле он познакомился с Ницше. Между ними завязалась переписка, а спустя три года они стали друзьями. В 1877 году по приглашению Мальвиды фон Мейсенбуг Рэ и Ницше приехали в Сорренто. Здесь осенью 1877 года Рэ написал своё главное сочинение — «Происхождение нравственных чувств».

В марте 1882 года Рэ познакомился с Лу фон Саломе. Знакомство это состоялось в Риме, в просветительском салоне Мальвиды.

Экстраординарные обстоятельства их знакомства Лу воспроизвела в юмористических тонах. Пауль, запыхавшийся и смущённый, влетел в салон Мальвиды с мольбой о спасении: он вновь проигрался до последнего су.

В своё время именно Лу найдёт способ обуздать в нём азарт игрока. Сейчас же, наблюдая за хлопотами безотказной Мальвиды, она поймала себя на том, что сразу почувствовала в незнакомце родственную душу.

Происходящее в салоне Мальвиды пробудило в Лу мощный эмоциональный всплеск. Она подробно описывает свою стремительно вспыхнувшую дружбу с Рэ дарвинистом и позитивистом (позитивисты объединяют логический и эмпирический методы в единый научный метод). В своих книгах Рэ доказывал сводимость этических принципов к практической пользе и рациональности. В жизни же он был добрейшим, страстным и совершенно непрактичным человеком.

Каждый раз после посещения салона Пауль провожал Лу до пансионата, где она жила вместе с матерью. Их беседы затягивались до глубокой ночи. Собеседники по очереди изобретали уловки продлить наслаждение разговором. Известие об этих эпизодах привело Мальвиду в священный ужас: ночные прогулки, сокрушалась она, неизбежно закончатся дуэлью Рэ с каким-нибудь задирой. Лу, смеясь, возражала, что философские принципы Рэ не позволят ему драться на дуэли. Впрочем, любые аргументы уже, разумеется, не могли отменить быстро ставших традицией философских бдений под звёздным небом Рима.

Лу чувствовала, что очень нравилась ему, и видела приближение повторения истории с Гийо. Но теперь она относилась к этому спокойно. Она повзрослела и понимала, что ей не удастся избежать мужчин с их неизбежным стремлением обладать ею во что бы то ни стало. При этом она не хотела совсем лишаться общества мужчин, тем более таких, как Рэ, который ей по-своему нравился. В нём была какая-то трогательность, но ни о каком интимном сближении с ним не могло быть и речи. Однако как друга она его потерять не хотела.

Час икс, которого Лу спокойно ждала, настал. Рэ сделал ей предложение. Она спокойно и дружелюбно объяснила Паулю, что пока не собирается замуж и что не хотела бы сейчас вступать в интимные отношения даже с ним — человеком, которому она очень симпатизирует. Просто в её жизни сейчас такой период, когда какое-то время она должна думать о другом. Так подсказывает ей её интуиция, а она всегда остаётся верна своему внутреннему голосу.

Но она ни в коем случае не хочет потерять друга, как это часто бывает, когда мужчина нарывается на интимный отказ. Пусть Пауль не рассматривает отказ Лу стать его женой так, что она против того, чтобы любить его. Нет, она готова даже… жить с ним вместе, как живут близкие друзья, но только без интимных отношений. Если он согласен принять такую дружбу, то крепче её не будет. Общественное мнение её не волновало.

Что ему оставалось делать? Совсем потерять возлюбленную Пауль был не способен. Нарушив принципы своей моральной философии, Рэ принял это предложение.

Таким образом, девушка не обидела своего поклонника, слегка погасив его пыл. Он остался так же предан ей, а отношения их стали ещё крепче, потому что теперь они были лишены со стороны Рэ непременного желания во что бы то ни стало обладать ей. Он стал с ней более откровенным, она с ним тоже, их отношения теперь напоминали отношения брата и сестры, которые доверяют друг другу свои секреты.

В результате Рэ получал возможность не только общаться с ней, но даже жить вместе. Излишне говорить о том, какую реакцию вызвало это у окружающих.

А чуть позже к Лу и Паулю присоединился Фридрих Ницше. Сделав Лу два предложения и получив от неё два отказа, он согласился на создание так называемого «тройственного союза».

Как же рассчитывали эти трое превратить столь эксцентричную духовную конструкцию в повседневную действительность? Вполне ли отдавали себе отчёт в том, сколько провокаций для игры чувствами таит в себе подобный замысел? С упрямым романтизмом они уповали на то, что все житейские недоразумения задыхаются «на высоте шесть тысяч футов над уровнем человека», где они собирались существовать.

Даже Мальвида, смело экспериментировавшая в своём салоне над созданием новых «благородных» отношений между полами, считала проект Лу чересчур эпатирующим. Она писала Лу:

«…И в конце концов это триединство! Несмотря на то что я вполне убеждена в Вашей нейтральности, опыт моей долгой жизни, равно как и знание человеческой натуры позволяют мне утверждать, что так это не может длиться долго, что в самом лучшем случае серьёзно пострадает сердце, а в худшем дружеский союз будет разрушен… — естество не даёт себя одурачить, а связи существуют только в той мере, в которой мы их осознаём. Однако если Вы, вопреки всему, это сделаете, я не усомнюсь в Вас, я лишь хотела бы уберечь Вас от той почти неизбежной боли, которую Вы уже раз испытали».

Что принесла всем троим попытка осуществить свою мечту, одновременно такую невозможную и такую богатую всеми возможностями? Ставки были высоки: на кону стояли самые значимые для каждого из них вещи — Дружба и Истина. После того как надежды на любовь и матримониальные планы по воле Лу были выброшены за борт их трёхмачтового судна, над ним был поднят новый священный флаг — знамя Идеальной Дружбы. Они должны были доказать самим себе, друг другу и миру, что таковая существует.

Но чреватость этого плана катастрофой была очевидна. И когда дружба Фридриха Ницше и Лу Саломе прекратится, тройственный союз прекратит своё существование.

После расставания с Ницше Лу и Пауль поселились вместе в Берлине. Все её биографы утверждают, что, живя пять лет под одной крышей с этим человеком, путешествуя с ним, она сохраняла полную самостоятельность и неприкосновенность как женщина.

Сторонние мнения её не интересовали. Пауль же терпеливо мирился со своей ролью даже тогда, когда узнал, что в берлинском кругу молодых интеллектуалов Лу полушутя называли Её Превосходительством, а его — только Дамой двора. Лу считала это удачной шуткой. И он, в конце концов, тоже признал, что это достаточно остроумно.

Мальвида фон Мейсенбуг.

Общение с Лу сильно изменило характер и привычки Пауля. Этот меланхолик и пессимист с суицидальными наклонностями стал весёлым жизнелюбом, поборовшим свою страсть к рулетке. Лу шутя обучала Пауля искусству «жить экономно» и весьма в этом преуспела, судя по тем дифирамбам, которые ей пел брат Пауля Георг, ведавший их общим наследством и с облегчением обнаруживший, что Пауль перестал докучать ему своими долгами.

Лу Саломе, Пауль Рэ, Фридрих Ницше.

Вообще, Рэ был из тех редких людей, совместная жизнь с которыми всегда легка, насыщенна и комфортна. Его редкий дар человечности Лу до конца оценила только с годами:

«…С Паулем нас свела не взаимная потребность в недолгой встрече, а то, что связывает навсегда. И если это действительно было так, то только потому, что он обладал абсолютно уникальным среди тысяч людей даром товарищества. То, что мне в силу детской наивности казалось естественным и само собой разумеющимся, было на самом деле чем-то исключительным…»

А тем временем Пауль скрытно страдал, наблюдая слишком очевидное сближение Лу с двумя молодыми людьми из их берлинского окружения, общение с которыми, казалось, интриговало её сильнее, чем старая дружба.

Одним из них был творец новой немецкой социологии Фердинанд Теннис, старше её на шесть лет. В 1897 году он выпустит книгу о культе Ницше, в которой оценит исследование Саломе об авторе «Заратустры» как «пионерское в правильном понимании этого особенного явления». Соперником его был Герман Эббингаус, берлинский приват-доцент, знаток экспериментальной психологии, на одиннадцать лет старше Лу.

И всё же никакие новые увлечения, по словам Лу, не в силах были затронуть глубинную ось их близости с Рэ. В главных вопросах вопросах её «карьеры в невозможном» она доверяла ему безоговорочно.

Помимо всего прочего, в обязанности Пауля входило ограждать нестандартность их отношений от досужих домыслов (впрочем, без превратных истолкований всё равно не обходилось).

Поэтому, вопреки своему прозвищу, именно он был стратегом их союза и ему принадлежал выбор их круга общения, который должен был быть, по его замыслу, равноудалённым как от светских салонов, так и от богемных сборищ.

Лу и Пауль жили вместе до 1885 года в Берлине, однако любовниками они не стали, таким было её условие. В Берлине они собрали вокруг себя группу друзей-учёных, в которую входили литераторы, историки, философы, психологи, педагоги, геологи, путешественники.

Пауль нашёл радикальное средство нейтрализовать интеллектуальных соперников, предложив Лу уехать в санаторий Грис-Меран в Австрии, чтобы в тиши поработать там над своими книгами. Она — над «Борьбой за Бога», он над «Восстанием совести».

Лу позднее всегда лукаво недоумевала, почему её первая книга была столь доброжелательно встречена критикой. По её словам, она писалась с весьма утилитарной целью — оттянуть, под предлогом серьёзной писательской работы, вновь было нависшую угрозу возвращения в Петербург. Родные Лу опять смирились, но потребовали не впутывать в «авантюру» фамилию семьи. И книга вышла под мужским псевдонимом Генри Лу. Тем не менее эта первая беллетристическая проба пера была встречена с энтузиазмом и оценена позитивно.

Даже Ницше из своего уединения ознакомился с обеими книгами и выразил своё мнение:

«Вчера видел книгу Рэ о совести. Какая пустая, нудная и фальшивая! Стоит говорить только о тех вещах, которые знаешь из собственного опыта.

Совершенно иначе я воспринял полуповесть Саломе. Форма мягкая, девичья, и её можно даже признать почти комичной, но само дело требует уважения, и если тут нет Вечной Женственности, которой обладает эта девушка, то, наверное, присутствует вечная мужественность».

Возможно, Ницше был польщён откровенной попыткой Лу переосмыслить опыт их отношений в истории близости героев повествования Куно и Маргариты.

Паулю действительно повезло значительно меньше: не только Ницше негативно оценил его книгу. Он пытался защитить свой текст в качестве диссертации и получил единогласный отказ.

Утраченные надежды привели к тому, что он решил расстаться с философией и в 1885 году начал изучать медицину. В 1886 году Лу и Пауль начали жить раздельно, поскольку, занявшись лечебной практикой, Пауль был вынужден каждое утро анатомировать и с этой целью снял себе маленькую комнатку возле университета. Возможно, для ликвидации совместного жилища были и другие причины, но об этом ни один из двоих сведений не оставил.

После успешного завершения своего обучения в Мюнхене Пауль поселился в Штиббе, в Западной Пруссии, в имении своего брата. Здесь он служил врачом, следя за здоровьем работников, трудившихся на ферме в поместье.

Став врачом, он вёл себя как последовательный поборник идеи равенства людей: помогал бедным, слабым, тем, кто не мог платить за лечение. Пауль лечил бедных со всей округи, часто за собственные деньги отправлял их в госпиталь в Берлин или Бреслау.

В конце жизни он поселился в деревне Селерина в Швейцарии, в том самом доме, в котором пятнадцать лет назад жил вместе с Лу. В глазах бедняков, которых он лечил бесплатно, он был почти святым. Некоторые считали его священником, избравшим особую форму богослужения — творить добро среди бедных. Таков был парадоксальный вираж судьбы человека, писавшего книги, наполненные вольтерьянским духом и повествующие о земных корнях всяческих религий.

Он жил на мизерную лепту благодарности своих больных и, казалось, в большем не нуждался.

Любил горные прогулки и во время одной из них, 28 сентября 1901 года, поскользнулся на скале и насмерть разбился, упав в реку Инн.

Была ли это трагическая случайность? Исследователи не исключают версии о самоубийстве. Это страшное подозрение не давало покоя и Лу. Получив известие о смерти Рэ, она написала своей подруге Фриде фон Бюлов:

«Узнала, что он упал со скалы в Селерине, где мы провели когда-то лето. Погрузилась в старые письма, и многое прояснилось, всё, что было, ожило. Моё главное впечатление: много, очень много имела! В Пауле слишком много добра и богатства в расчёте на одну человеческую судьбу. Отсюда эта покорность…»

Похороны «святого врача» в Селерине походили скорее на некое траурное религиозное паломничество. Пришедшие проститься воздавали ему поистине королевские почести.

Ницшеведы недоумевают, почему самым значимым человеком в своей жизни Лу Саломе всегда называла Пауля Рэ. Именно его утрату она считала самой болезненной в своей жизни, а пять прожитых с ним лет самым полным воплощением своей мечты.

Забавный предрассудок: ставить качество человеческих отношений в прямую зависимость от исторического масштаба личности…

Тем не менее разве не сам Ницше предупреждал её: «В любом случае Рэ — лучший друг, чем я есть и смогу быть. Ппрошу Вас обратить внимание на эту разницу!»

Великий и несчастный

Groß und Unglücklich

Great and Unfortunate

Фридрих Вильгельм Ницше

Friedrich Wilhelm Nietzsche

15.10.1844, Рёккен — 25.08.1900, Веймар

Немецкий мыслитель, классический филолог, композитор, создатель самобытного философского учения. Фундаментальная концепция Ницше включает в себя особые критерии оценки действительности, поставившие под сомнение базисные принципы действующих форм морали, религии, культуры и общественно-политических отношений и впоследствии отразившиеся в философии жизни. Будучи изложенными в афористической манере, большинство сочинений Ницше не поддаются однозначной интерпретации и вызывают много споров.

Фридрих Ницше родился в Рёккене, недалеко от Лейпцига, в семье лютеранского пастора Карла Людвига Ницше (1813–1849). В 1846 году у него появилась сестра Элизабет, затем брат Людвиг Йозеф, умерший в 1849 году спустя полгода после смерти их отца.

Воспитывался матерью, пока в 1858 году не уехал учиться в знаменитую гимназию «Пфорта». Там он увлёкся изучением античных текстов, осуществил первые пробы писательства, пережил сильное желание стать музыкантом, живо интересовался философскими и этическими проблемами, с удовольствием читал Шиллера и Байрона, а также впервые познакомился с музыкой Вагнера.

Молодой Фридрих Ницше.

Особенно увлекал его выдающийся немецкий поэт Иоганн Христиан Фридрих Гёльдерлин (1770–1843). Интересно, что цитата из Гёльдерлина: «Что всегда превращало государство в ад на земле, так это попытки человека сделать его земным раем» — является эпиграфом к главе «Великая утопия» книги «Дорога к рабству» лауреата нобелевской премии по экономике Фридриха Августа фон Хайека.

В октябре 1862 года Ницше отправился в Боннский университет, где начал изучать теологию и филологию. Быстро разочаровался в студенческом быте и, попытавшись повлиять на своих товарищей, оказался ими непонятым и отвергнутым. Это стало одной из причин его скорого переезда в Лейпцигский университет вслед за своим наставником профессором Фридрихом Ричлем.

Однако и на новом месте обучение филологии не принесло Ницше удовлетворения, даже несмотря на его блестящий успех в этом деле. В возрасте 24 лет, будучи ещё студентом, он был приглашён на должность профессора классической филологии в Базельский университет — беспрецедентный случай в истории университетов Европы.

Ницше не принимал участия во Франко-прусской войне 1870 года. В начале профессорской карьеры он демонстративно отказался от прусского гражданства, а власти нейтральной Швейцарии запретили ему непосредственное участие в боях, разрешив лишь службу санитаром. Сопровождая вагон с ранеными, он заразился дизентерией и дифтеритом.

Он никогда не обладал крепким здоровьем. Уже с 18 лет начал испытывать сильные головные боли, а к 30 годам испытал резкое ухудшение здоровья. Он почти ослеп, у него были невыносимые головные боли, которые он лечил опиатами, а также проблемы с желудком.

2 мая 1879 года Ницше оставил преподавание в университете, получив пенсию с годовым содержанием 3000 франков. Его дальнейшая жизнь стала борьбой с болезнью, вопреки которой он писал свои произведения.

В начале 80-х годов Мальвида фон Мейсенбуг была уже знакома с Лу Саломе и принимала в ней большое участие. Она давала ей читать книги Ницше, которые Лу прочитывала и относилась к ним с большим пониманием. Мальвида много говорила ей об этом необыкновенном человеке.

«Это очень суровый философ, говорила она, но это самый нежный, самый преданный друг, и для всякого, кто его знает, мысль о его одиночестве вызывает самую острую тоску».

Лу с большим воодушевлением слушала всё это и заявила, что хотела бы с ним познакомиться. Пауль Рэ, который знал Фридриха дольше, чем Мальвида фон Мейсенбуг, одобрил это решение и, с его согласия, Мальвида написала Ницше письмо.

Фридрих Ницше с мамой.

Ницше приехал в Рим и выслушал целый панегирик в адрес Лу. Ему говорили, что у неё тонкий ум, богато одарённая натура, отважный характер, что она непримирима в своих исканиях и убеждениях, что с детства в ней уже видна героиня и что её ждёт блестящее будущее.

Ницше согласился познакомиться с нею, она была ему представлена и сразу покорила его. За долгие месяцы уединённого размышления Ницше совсем отвык от удовольствия говорить и быть выслушанным.

«Молодая русская», как он называл её в своих письмах, умела изумительно слушать. Она мало говорила, но её спокойный взгляд, мягкие уверенные движения, малейшее произнесённое ею слово не оставляли сомнений относительно восприимчивости её ума и глубины её души. Очень быстро, почти с первого же мгновения, Ницше влюбился в неё.

«Da ist eine Seele, — говорил он Мальвиде, — welche sich mit einem Hauch ein Korperchen geschaffen hat» («Вот душа, которая одним дуновением создала это хрупкое тело»).

Лу чувствовала его превосходство, вела с ним продолжительные разговоры, и пылкость его мысли глубоко потрясла её. Она даже потеряла сон. Романтическое приключение, завершившееся драмой, завязалось очень быстро.

Через несколько дней после их первой встречи Лу с матерью уехали из Рима, а два философа, Фридрих Ницше и Пауль Рэ, поехали вместе с ними, оба влюблённые в молодую девушку.

Пауль.

Лу.

Фридрих.

Ницше говорил Рэ:

— Это изумительная женщина, женитесь на ней…

— Нет, отвечал Рэ, я пессимист, мне ненавистна идея продолжения человеческого рода. Женитесь на ней сами, она будет как раз нужной для вас женой.

Ницше отвергал подобный выход и, как когда-то своей сестре, говорил своему другу: «Жениться? — Никогда! Потому что мне неизбежно придётся начать лгать».

Мама Лу внимательно наблюдала за этими двумя влюблёнными в её дочь философами. Фридрих Ницше беспокоил её своим характером, она предпочитала ему Пауля Рэ.

Некоторое время Ницше ещё не признавался Лу в своей любви, хотя он уже сознавал всю её силу и не сопротивлялся более, но у него не хватало достаточно мужества для признания. Поэтому он попросил Пауля Рэ поговорить с ней от его имени, а сам уехал.

Вскоре Ницше получил ответ от неё. Она писала, что не хочет выходить замуж и что в её сердце, на которое жизнь уже наложила свою печать, не было больше силы и восторга для новой любви. Она отказывалась от замужества, но, чтобы смягчить свой отказ, предлагала Ницше свою дружбу, свою моральную поддержку.

Ницше тотчас же приехал к ней и умолял её согласиться, но Лу повторила ему свой отказ и своё предложение.

В июле она должна была ехать на Байрейтские торжества, а так как Ницше не соглашался сопровождать её туда, то она обещала, вернувшись, выслушать его последние мысли.

В результате Ницше принял все поставленные молодой девушкой условия и границы их дружбы. Так появился их тройственный союз — Лу Саломе, Пауль Рэ, Фридрих Ницше. Они живут под одной крышей и обсуждают передовые идеи философов.

Почему же при всем своём культе Дружбы они не сумели стать друг для друга «совершенными друзьями»? Ведь работа у троицы спорилась: они действительно много читали, обсуждали, писали. Под руководством Ницше Лу делает очерк о метафизике женского начала, пробует писать афоризмы. Многие её идеи он, не колеблясь, называет гениальными.

Ницше читал Лу и Паулю только что законченную «Весёлую науку» — самую жизнерадостную свою книгу, предвещающую приближение Сверхчеловека. Человек со всей его «слишком человечной человечиной» больше не способен удовлетворить Ницше. «Иной идеал влечёт нас к себе — чудесный, искушающий, губительный, чреватый опасностями идеал…» — читал Ницше, внезапно переводя внимательный взгляд на Лу.

Осуществляла ли она ницшевский миф на практике? Во всяком случае, встреча именно с таким воплощением своего мифа заставила Ницше мобилизовать весь потенциал своего стиля. Так родился безупречнейший стилист среди философов, первым поставивший проблему поиска «Большого стиля» как жизненной стратегии мудреца.

Воодушевлённая им, Лу и сама начинает делать пробы в обретении стиля. В знак духовной симпатии она посвящает Ницше поэму «К скорби».

Прочтя эти стихи, Петер Гаст подумал, что их написал Ницше. Эта ошибка очень обрадовала Фридриха.

«Нет, — написал Ницше сврему другу, — эти стихи принадлежат не мне. Они производят на меня прямо подавляющее впечатление, и я не могу читать их без слёз. В них слышатся звуки голоса, который звучит в моих ушах давно, давно, с самого раннего детства. Стихи эти написала Лу, мой новый друг, о котором Вы ещё ничего не слыхали. Она дочь русского генерала, ей сейчас двадцать лет, её острый ум напоминает зрение орла, её душа смела, как лев, а между тем это чрезвычайно женственное дитя, которое, может быть, недолго проживёт…»

«Я никогда не забуду тех часов, когда он открывал мне свои мысли, — писала Лу Саломе, — он поверял мне их, как если бы это была тайна, в которой невыразимо трудно сознаться, он говорил вполголоса с выражением глубокого ужаса на лице. И в самом деле, жизнь для него была сплошным страданием, а убеждение в ужасной достоверности „вечного возвращения“ доставляло ему неизъяснимые мучения».

Она написала и посвятила Ницше небольшой гимн:

Я люблю тебя, увлекательная жизнь, как только друг может любить друга.

Я люблю тебя, когда ты даёшь мне радость или горе,

Когда я смеюсь или плачу, наслаждаюсь или страдаю.

Покидая тебя, я буду страдать и уеду от тебя с тем чувством горя,

Какое испытывает друг, вырываясь из объятий друга.

Если у тебя даже не останется для меня больше радости, пусть!

Мне останется твоё страдание.

Ницше пришёл в восхищение от этого подарка и хотел отплатить за него тем же. В продолжении восьми лет он намеренно избегал всякого музыкального творчества, музыка нервировала его и приводила в изнеможение.

Теперь, после продолжительного перерыва, он снова принялся за неё и решил написать на стихи Лу Саломе что-то в духе скорбного дифирамба. Но работа эта слишком взволновала его и вызвала новые физические страдания: появились невралгические боли, резко изменилось настроение, начались припадки сомнения. На смену радостному подъёму явилось состояние безразличия и пресыщенности.

Он должен был слечь в постель и из своей комнаты писал Лу записки следующего содержания: «Я в постели. Ужасный припадок. Я презираю жизнь».

И всё-таки «Гимн жизни», который он отдал на суд своим друзьям-музыкантам, имел большой успех. Один дирижёр оркестра взялся исполнить это произведение. Ницше радостно делится этой новостью с Лу: «По этому пути мы можем придти вместе к потомству, — другие же пути оставить открытыми».

Хотя оба друга — Ницше и Рэ постановили делить между собой эту девушку духовно, в их отношениях не было недостатка в истинно мужских претензиях и соперничестве. Когда Лу проводила часы, дни и целые ночи в обществе одного из них, у другого начинали появляться навязчивые фантазии, которые в конце концов окончательно расстроили их дружбу.

Ницше переживал значительно больше. При этом он забывал, что у Рэ имеется не меньше оснований для подозрений. К примеру, затянувшаяся прогулка Лу и Ницше на вершину Монте Сакро. Они объясняли своё чересчур долгое путешествие тем, что хотели увидеть заход солнца в Санта Роса, откуда, как утверждают пытливые исследователи, солнца вообще не видать.

Позднее Ницше, подразумевая прогулку на Монте Сакро, благодарил Лу «за самый пленительный сон моей жизни». Эта фраза побудила назойливых репортёров допытываться у Лу (уже в её преклонном возрасте), о чём они беседовали и целовались ли… Лу со свойственной ей иронией отвечала, что мало что помнит по этому поводу.

Постепенно дружба Ницше и Лу подходила к концу. И этому, пожалуй, можно найти объяснение. Лу приехала к нему в Лейпциг, как и обещала, но в сопровождении Пауля Рэ. Должно быть, она хотела, чтобы Ницше понял, какова была её дружба с ним, в которой она ему никогда не отказывала. Но при этом она сохраняла полную свободу и не хотела подчиняться его воле. Отношение её к нему можно было скорее назвать симпатией и уважением, чем полной духовной преданностью.

Хорошо ли она взвесила все трудности подобного предприятия и всю опасность такого опыта? Она знала, что оба друга были влюблены в неё. Каково было её положение между ними? Была ли она уверена, что, желая обоих удержать около себя, она не уступит инстинкту, своему, может быть, бессознательному любопытству измерить свои женские силы, своё очарование? Никто не может этого знать, и никто не ответит на эти вопросы.

Ницше стал грустен и подозрителен. Однажды ему показалось, что, разговаривая вполголоса, его друзья смеялись над ним. Кроме того, до него дошла сплетня, которая взволновала его.

Это была очень наивная история. Рэ, Ницше и Лу Саломе захотели вместе сфотографироваться.

Лу и Пауль сказали Ницше: «Сядьте в эту детскую колясочку, а мы будем держать её ручки, это будет символическая картина нашего союза».

Ницше ответил: «Нет, в колясочку сядет Лу, а Пауль и я будем держаться за ручки…»

Так и было сделано. Говорят, что Лу разослала эту фотографию многочисленным своим друзьям как символ своей «верховной власти».

Ницше мучила ещё более тяжёлая мысль: «Лу и Пауль в заговоре против меня, и этот заговор говорит против них, — они любят друг друга и обманывают меня», — думал он.

Все стало ему казаться вокруг вероломным и бесцветным. Возникла жалкая борьба вместо того духовного счастья, о котором он мечтал. Он терял свою странную очаровательную ученицу, своего лучшего, самого умного друга, которого знал в продолжение восьми лет.

Наконец, уступая тяжёлым обстоятельствам, изменяя, может быть, своим принципам дружбы, он старался развенчать Пауля в глазах Лу.

«Он очень умён, — говорил он ей, — но это слабый человек, без определённой цели. В этом виновато его воспитание, каждый должен получить такое воспитание, как если бы он готовился в солдаты, женщина же должна готовиться быть женою солдата».

У Ницше не было ни достаточной опытности, ни решимости для того, чтобы выйти из этого бесконечно тяжёлого состояния.

Последний удар, положивший конец отношениям Лу и Ницше, нанесла его сестра Элизабет, которая ненавидела Лу Саломе, разделяла и поддерживала подозрения и озлобление брата. Она по-своему разрешила эту проблему. Без согласия Ницше она написала Лу грубое письмо, которое ускорило развязку.

Лу всерьёз рассердилась. Подробности ссоры малоизвестны. Сохранился черновик письма, адресованного ей Ницше, но оно мало освещает подробности их ссоры.

Сохранились также черновики ницшевских писем к Лу. В его письмах презрительные вердикты соседствуют с неизжитым восхищением, проклятия — с раскаянием.

«Но, Лу, что это за письмо! Так пишут маленькие пансионерки. Что же мне делать? Поймите меня: я хочу, чтобы Вы возвысились в моих глазах, я не хочу, чтобы Вы упали для меня ещё ниже. Я упрекаю Вас только в одном: Вы должны были раньше отдать себе отчёт в том, чего я ожидал от Вас.

Я думаю, что никто так хорошо и так дурно, как я, не думает о Вас. Не защищайтесь, я уже защищал Вас перед самим собой и перед другими лучше, чем Вы сами могли бы сделать это. Такие создания, как Вы, выносимы для окружающих только тогда, когда у них есть возвышенная цель.

Как в Вас мало уважения, благодарности, жалости, вежливости, восхищения, деликатности, — я говорю здесь, конечно, о самых возвышенных вещах.

Что Вы ответите мне, если бы я Вас спросил: „Достаточно ли Вы храбры? Способны ли Вы на измену? Не чувствуете ли Вы, что когда к Вам приближается такой человек, как я, то Вы во многом должны сдерживать себя?“

Вы имеете дело с одним из наиболее терпеливых, наиболее добрых людей, мой аргумент против мелкого эгоизма и маленьких слабостей, помните это твёрдо, — только отвращение. А никто так быстро не способен получить чувство отвращения, как я. Но я ещё не вполне разочаровался в Вас, несмотря ни на что. Я заметил в Вас присутствие того священного эгоизма, который заставляет нас служить самому высокому в нашей натуре. Я не знаю, с помощью какого колдовства Вы, взамен того, что дал Вам я, наделили себя эгоизмом кошки, которая хочет только одного — жить.

Фридрих Ницше и Лу Саломе.

Прощайте, дорогая Лу, я больше не увижу Вас. Берегите свою душу от подобных поступков и впредь имейте ещё больший успех у других, чем Вы когда-либо имели у меня.

Написав мне, Вы непоправимо порвали со мной. Я не прочёл Вашего письма до конца, но того, что я прочёл, достаточно».

И его довольно-таки беспощадный приговор:

«Если я бросаю тебя, то исключительно из-за твоего ужасного характера. Не я создал мир, не я создал Лу. Если бы я создавал тебя, то дал бы тебе больше здоровья и ещё то, что гораздо важнее здоровья, может быть, немного любви ко мне».

Сам Ницше после мучительного разрыва с Лу говорил, что она — это «воплощение совершенного зла». Кто знает? Ведь в некоторых головах уже мелькала мысль, что наиболее тонким воплощением идеи Люцифера могла бы стать абсолютно духовная женщина, полностью освободившаяся от всяких проявлений женской душевности…

Однако он же писал, что «вряд ли когда-либо между людьми существовала большая философская открытость», чем между ним и Лу.

В полном отчаянии он ищет в самом себе и вне себя спасительный идеал, противоположный своему внутреннему существу. Ещё в августе 1882 года Ницше однажды прочитал Лу некоторые фрагменты собственных заметок, предназначенных им специально для её ушей, среди которых есть такое признание:

«Самая слабая женщина преображает каждого мужчину в Бога и одновременно из каждой заповеди старой религии творит нечто святое, неприкосновенное, окончательное. И поэтому видно, что для установления религии слабый пол важнее, чем сильный».

Вот какого партнёра по невозможному угадал и потерял Ницше в Лу. Она обладала властью превратить его в пророка. «Она воплощённая философия Ницше», говорили о ней современники.

«Как искусно она использует максимы Фрица, чтобы связать ему руки! Надо отдать ей должное — она действительно ходячая философия моего брата», — с досадой признавала ненавидевшая её Элизабет Фёрстер-Ницше.

Порвав с Лу Саломе, Ницше уехал из Лейпцига. Его поспешный отъезд походил на бегство. Проезжая мимо Базеля, Ницше остановился у друзей и жаловался им на своё горе. Рушились все его мечты, все изменили ему, Лу и Пауль оказались слабыми и вероломными друзьями, сестра поступила так грубо. О какой измене говорит он, о каком поступке? Он ничего не объясняет и продолжает горько жаловаться. Уезжая от них, он сказал: «Сегодня для меня начинается полное одиночество».

Первая остановка была в Генуе.

«Холодно, я болен. Я страдаю», — лаконически пишет он Петеру Гасту.

Он покидает этот город, где его, вероятно, мучают воспоминания более счастливых дней, и едет южнее по берегу моря.

В очень простых словах рассказывает он о своём времяпрепровождении:

«Я провёл зиму 1882–1883 года на красивой бухте Рапалло, где нашёл приют со всех точек зрения очень мало удовлетворительный. Кроме того — и в этом хороший пример моей максимы, всё решительное бывает наперекор, — именно в продолжение этой зимы и в этой малокомфортабельной обстановке родился мой Заратустра.

По утрам я взбирался по южной красивой гористой дороге. Здесь мне пришло в голову всё начало Заратустры, даже больше того — Заратустра сам, как тип, явился мне…»

Исследователи предполагают, что именно Лу была прообразом Заратустры. Если это так, то не значит ли это, что именно двадцатилетняя Лу оказалась тем идеалом «совершенного друга», о котором всю жизнь мечтал Ницше, того, кто исполнен бесстрашия всегда быть собой и стремления стать «тем, что он есть».

Как бы то ни было, после разрыва, на вершине отчаяния, в 1883 году Ницше создаёт первую часть своей «ключевой» книги «Так говорил Заратустра», рождённую, по словам его давнего друга Петера Гаста, «из его иллюзий о Лу». В апреле 1884 года одновременно выходят в свет вторая и третья части книги, а в 1885 году Ницше издаёт на собственные деньги четвёртую и последнюю в количестве всего 40 экземпляров и раздаёт часть из них в кругу близких друзей.

«Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого» (Also sprach Zarathustra. Ein Buch fr Alle und Keinen) — философский роман Фридриха Ницше, начавший издаваться в 1883 году. Изначально книга состояла из трёх отдельных частей, написанных в течение года. Ницше намеревался написать ещё три части, но закончил только одну — четвёртую. После смерти Ницше все четыре части были опубликованы в одном томе.

В книге повествуется о судьбе и учении бродячего философа, взявшего себе имя Заратустра в честь древнеперсидского пророка Зороастра (Заратуштры). Одной из центральных идей романа является мысль о том, что человек — промежуточная ступень в превращении обезьяны в сверхчеловека (Übermensch).

«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».

Книга представляет собой отчасти поэтический, отчасти философский трактат, раскрывающий позицию самого Ницше относительно того, какое место человек занимает среди окружающего его общества, как он понимает свою жизнь, как путешествует, как познает себя и окружающий мир. В книге уделяется внимание общению человека с природой, с самим собой и с окружающими людьми. Воспевается идея необходимости идти своим путём.

Подобно Библии, книга Ницше балансирует на грани между философией, прозой и поэзией. И кто мог предположить в то время, что этой книге уготована участь первого философского бестселлера?

Горечь и неудовлетворённая и неизжитая любовь к Лу вызвала в страдающем Ницше тот накал чувств, которым до сих пор обжигает его книга:

«Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он — это море, где может потонуть ваше великое презрение. Ведь только море может принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым. Человек же — это мост над бездной, канат, протянутый от зверя к сверхчеловеку. Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором».

Фридрих Ницше во время болезни.

Когда Лу, прообраз и камертон этих сверхчеловеческих устремлений, напишет свою книгу о философии и душе Ницше, которая сделает её знаменитой, она так скажет там об этом: «Когда Ницше уже не насилует своей души, когда он свободно выражает свои влечения, становится ясно, среди каких мук он жил, слышится крик об избавлении от самого себя…» Через шесть лет Ницше сойдёт с ума.

Заключительный этап творчества Ницше это одновременно этап написания произведений, проводящих черту под его философией, и непонимания, как со стороны широкой публики, так и близких друзей. Популярность пришла к нему лишь в конце 1880-х годов.

Ницше накануне смерти, 1899 год.

Творческая деятельность Ницше оборвалась в начале 1889 года в связи с помутнением рассудка. Оно произошло после припадка, когда на глазах Ницше хозяин избил лошадь. Существует несколько версий, объясняющих причину его болезни. Среди них — плохая наследственность (душевной болезнью в конце жизни страдал отец Ницше), а также возможное заболевание нейросифилисом, спровоцировавшим безумие. Вскоре философ был помещён в базельскую психиатрическую больницу своим другом, профессором теологии, Франсом Овербэком, где оставался до марта 1890 года, когда мать Ницше забрала его к себе домой, в Наумбург.

После смерти матери Фридрих не может ни двигаться, ни говорить, его поражает апоплексический удар. Болезнь не отступала от философа ни на шаг до самой смерти, до 25 августа 1900 года.

Он похоронен в старинной реккенской церкви, датируемой первой половиной XII века. Рядом с ним покоятся его родные.

К сожалению, надо признать, что ницшеанская идеология была особенно востребована Третьим рейхом. Идеологи Третьего рейха доказывали, что Ницше был протофашистом, антисемитом и воинствующим немецким националистом.

Памятник Ницше.

Огромную роль в искажении реального образа Ницше, в чудовищной фальсификации его творчества, в превращении его в «отца фашизма» сыграла его родная сестра Элизабет.

Тереза Элизабет Александра Ницше родилась 10 июля 1846 года в Рёккене, Пруссия. Она была вторым ребёнком в семье, будучи на два года младше своего брата Фридриха. В детстве она посещала народную школу и позже школу для молодых дам.

В 1885 году Элизабет вышла замуж за бывшего школьного учителя Бернарда Фёрстера, ставшего активным антисемитским пропагандистом и по этой причине отстранённого от преподавания.

Он мечтал вывести регенерацию чистой арийской расы и называл евреев «паразитами на теле немецкого общества». Вместе с ним она эмигрировала в 1886 в Парагвай (Южная Америка).

Фёрстер-Ницше организовала вдвоём с мужем немецкую колонию под названием «Новая Германия». Супруги убедили 14 семей присоединиться к ним. Тем не менее колония не процветала: немецкий способ ведения сельского хозяйства не подходил для американской земли. Из-за затруднённой доставки лекарств и сложности оказания медицинской помощи многие члены умирали от болезней. Бернард покончил с собой 3 июня 1889 в возрасте 46 лет из-за финансовых проблем. Фёрстер-Ницше вернулась через 4 года в Германию.

Некоторое время Фридрих Ницше был в напряжённых отношениях с сестрой, но к концу жизни нужда в заботе о себе заставила Ницше восстановить отношения с ней.

В 1894 году Фёрстер-Ницше основала архив Ницше. После смерти брата в 1900 году она стала его литературным душеприказчиком. Фёрстер-Ницше издавала книги брата в собственной редакции, а для многих материалов не давала разрешение на публикацию.

Так, «Воля к власти» была в плане работ Ницше, но он не дописал эту работу. Элизабет издала эту книгу на основании отредактированных ею черновиков брата. Она также изъяла все ремарки брата касательно отвращения к сестре.

Архив стал популярным местом, в его гостевой книге значились такие имена, как Томас Манн, Герхарт Гауптман, Рихард Демель и другие.

Подготовленное Элизабет двадцатитомное собрание сочинений Ницше являлось эталоном для переизданий до середины XX века. Только в 1967 году итальянские учёные Колли и Монтинари опубликовали без искажений ранее недоступные работы.

В 1930 году Элизабет стала сторонницей нацистов. К 1934 году она добилась того, что Гитлер трижды посетил созданный ею музей-архив Ницше, сфотографировался почтительно смотрящим на бюст Ницше и объявил музей-архив центром национал-социалистической идеологии.

Экземпляр книги «Так говорил Заратустра» вместе с «Майн Кампф» и «Мифом двадцатого века» Розенберга были торжественно положены вместе в склеп Гинденбурга.

Гитлер назначил Элизабет пожизненную пенсию за заслуги перед отечеством.

До самой своей смерти Элизабет Фёрстер не забывала Лу. Она натравливала на неё нацистов, обвиняя в извращении идей Ницще. Кроме того, она объявила, что Лу — «финская еврейка».

Умерла Элизабет Фёрстер 8 ноября 1935 года в Веймаре.

На самом деле творчество Ницше не имеет к национал-социализму никакого отношения. Идеология Третьего рейха прямо противоположна учению, изложенному в «Так говорил Заратустра», учению, в котором человек стремится к самодостаточности.

Исследователь творчества Фридриха Ницше Кристиан Нимейер, написавший книгу «Энциклопедия Ницше», утверждает, что он пришёл к выводу, что философ стал жертвой фальсификации, что «отцом фашизма» мыслителя сделала его родная сестра Элизабет. После смерти брата она «редактировала» его труды, руководствуясь собственными антисемитскими взглядами.

Элизабет придерживалась ультраправых взглядов. После смерти Ницше она фальсифицировала некоторые документы таким образом, чтобы создалось впечатление, будто Ницше был ярым антисемитом. Фёрстер-Ницше делала всё, что могла: рассказывала выдуманные истории о своем брате, писала от его имени несуществующие письма и правила его рукописи с тем, чтобы приписать ему националистические воззрения, говорит Нимейер. Именно она стала автором мифа о том, что Ницше был отцом фашизма.

Отношения между братом и сестрой были довольно напряжёнными. Элизабет не одобряла взглядов Ницше и его образа жизни, настраивала философа против его друзей. Однако в конце жизни, когда Ницше поразила психическая болезнь, Элизабет Фёрстер-Ницше стала его сиделкой, а после его смерти — стала распорядительницей его литературного наследия.

Нимейер тщательно исследовал архивы Ницше и обнаружил чудовищное количество подлогов и фальсификаций. Из 505 писем, которые в 1909 году опубликовала его сестра, лишь 60 были сохранены без изменений, говорит он, а 32 письма вообще были полностью выдуманы Элизабет.

Она вымарала из дневников брата все нелицеприятные отзывы о собственной персоне, а также вычеркнула из рукописей куски, содержавшие критику антисемитизма.

Фёрстер-Ницше до неузнаваемости изменила многие высказывания брата.

«Элизабет использовала множество грязных приёмов, чтобы представить Фридриха Ницше отцом-основателем фашизма», — заключает Нимейер. Усилия её увенчались успехом. В 1934 году, как говорилось ранее, она добилась того, что Гитлер трижды посетил созданный ею музей-архив Ницше и даже сфотографировался на фоне его бюста. Описанный философом идеал сверхчеловека (Uebermensch), ставящего себя выше любых табу, был превратно истолкован и взят на воружение идеологами Третьего рейха.

Цель Кристиана Нимейера — реабилитировать Ницше. Дружба Ницше с Рихардом Вагнером, пишет Нимейер, сошла на нет именно потому, что философ не разделял националистических взглядов композитора. Фридрих Ницше был бунтарём, который презирал любые предрассудки, включая национализм, резюмирует Нимейер.

До сих пор в ходе некоторых дискуссий можно услышать мнение, что Ницше был протофашистом, антисемитом и воинствующим немецким националистом. Однако ни одно из этих обвинений не соответствует действительности.

Они являются результатом высокой оценки Ницше в нацистской Германии. Безусловно верно, что в нацистской Германии на Ницше молились, что его работы использовались и цитировались многими ведущими нацистскими интеллектуалами и что Гитлер посещал архив Ницше в Веймаре, беседовал с сестрой Ницше Элизабет Фёрстер-Ницше и присутствовал на её похоронах в ноябре 1935 г.

Тем не менее нельзя забывать, что другие гиганты культуры, такие как Гёте и Шиллер, также были использованы нацистами в своих целях и что ведущие нацистские философы должны были прибегнуть к весьма искусственным толкованиям, чтобы поддержать образ Ницше как протофашиста.

Нужно принять во внимание также частые и многочисленные проеврейские комментарии Ницше и его очевидное презрение к антисемитизму. Считать Ницше идеологом фашизма можно только по недоразумению. Надо помнить, что на знамёнах инквизиторов и крестоносцев стояло имя Иисуса Христа.

Конечно, вырванные из контекста отдельные высказывания можно использовать в различных целях, но в целом творчество Ницше направлено против фашизма, в основе которого лежали пангерманизм, антисемитизм и славянофобия.

Но послушаем самого Ницше.

Ещё при жизни Ницше некоторые немецкие философы обвиняли его в сознательном предательстве. И неизвестно, что бы ждало Ницше, доживи он до Третьего рейха. Следует ли считать, однако, Ницше врагом немецкого народа? Конечно, нет! Хотя некоторые его высказывания о немцах являютя для них не очень приятными:

* * *

«Немцев называли некогда народом мыслителей. Мыслят ли они вообще?»

* * *

«Этот народ самовольно одурял себя почти в течение тысячи лет».

* * *

«Я страдаю от того, что мне приходится писать по-немецки, хотя я, пожалуй, пишу лучше, чем когда-либо вообще писал какой-нибудь немец».

* * *

«Происхождение немецкого духа — из расстроенного кишечника…»

Он часто выступал против антисемитизма, о чём говорят такие его строки:

* * *

«Евреи, бем сомнения, самая сильная, самая цепкая, самая чистая раса теперь в Европе».

* * *

«Мыслитель, на совести которого лежит будущее Европы, при всех планах, которые составляет себе относительно будущего, будет считаться с евреями и русскими как с наиболее надёжными и вероятными факторами в великой игре и борьбе сил».

* * *

«Было бы полезно и справедливо удалить из страны антисемитских крикунов».

И даже в последних письмах, когда Ницше был глубоко болен, он писал о необходимости «ликвидации Вильгельма, Бисмарка и антисемитов».

Не было у Ницше и малейших признаков славянофобии. Он то и дело подчёркивал преимущества свого польского происхождения. Следующие его фразы явно не понравились бы приверженцам фашизма:

* * *

«Одарённость славян кажется мне более высокой, чем одарённость немцев. Я даже думаю, что немцы вошли в ряд одарённых мыслителей лишь благодаря сильной примеси славянской крови».

Между прочим, он предвидел, что ХХ век будет веком «восходящего нигилизма», «эпохой чудовищных войн, крушений, взрывов»:

* * *

«Начинается эпоха варварства. Науки будут поставлены ей на службу».

* * *

«Наступает время борьбы за господство над земным шаром — она будет вестись во имя основных философских течений».

А будущее мира он видел в сращении немецкой расы со славянской.

Нестандартный муж

Der nicht standartmässige Mann

Non-Standard Husband

Фридрих Карл Андреас

Friedrich Carl Andreas

14.04.1846, Джакарта — 3.10.1930, Геттинген

Выдающийся немецкий лингвист, востоковед, иранист. Представитель древнего армянского рода Багратуни.

В июне 1886 года в жизни Лу Саломе произошло событие, которое так и не могут толком объяснить её биографы, а сама она не сочла нужным его комментировать. Лу вышла замуж за профессора кафедры иранистики Берлинского университета, сорокалетнего Фридриха Карла Андреаса.

Фридриху Андреасу предстояло стать одним из самых выдающихся мужей в истории: за 43 года их совместной жизни с Лу, до самой своей смерти, он ни разу не пережил физической близости с собственной женой! Именно это было железным условием, поставленным перед свадьбой этой невероятной женщиной. Счастливый жених, правда, легкомысленно принял это условие за «девичьи выдумки», всё ждал, когда же они пройдут, но безрезультатно…

Фридрих Карл Андреас человек весьма экзотического происхождения. Он родился 14 апреля 1846 года на Яве. В нем причудливо слилась кровь старинного персидско-армянского рода князей Багратуни с малайской.

Его дед по материнской линии, военный врач в Ост-Индии, женился на красивой малайской девушке. Мать его вышла замуж за Андреаса Багратуни, происходившего из рода персидских князей. Вследствие династических споров имя его стало его фамилией.

В 1852 году, когда Фридриху было шесть лет, семья переехала в Гамбург. Там он учился в приватной школе.

Затем он продолжил занятия в гимназии в Женеве. Он был очень способен к изучению языков и уже в юности овладел немецким, английским, голландским, французским и греческим языками, а также латынью.

После экзамена на аттестат зрелости он изучал востоковедение и особенно иранистику в университетах Галле, Эрлангена, Геттингена и Лейпцига.

В 1868 году в Эрлангене он получил ученую степень доктора наук за диссертацию, связанную с изучением персидского языка. Он становится выдающимся ориенталистом, знатоком множества восточных языков персидского, афганского, грузинского, армянского (родного языка отца) и других.

На некоторое время он уезжает в Копенгаген и изучает там северные языки.

С 1870 по 1871 год он принимает участие в немецко-французской войне в качестве добровольца.

В 1874 году он как археологический и языковой эксперт сопровождает прусскую экспедицию в Персию. После окончания государственного финансирования экспедиции он остаётся в Персии и в течение шести лет знакомится со страной, изучает местную культуру, древние языки, участвует в археологических раскопках.

Он занимался поэзией переводил Хафиза Ширази и Омара Хайяма. Занимался также и мистикой, как едва ли не всякий, кто соприкасается с Востоком.

Благодаря своим знаниям и эрудиции был принят иранским королевским двором. В Германию Андреас возвратился только в 1882 году, когда он сопровождал персидского принца.

Возвратившись в Германию, начал преподавать на кафедре востоковедения Берлинского университета.

К этому времени у него началось сильное заболевание глаз, которое принудило его к окончанию отношений с персидским королевским двором и к временному прекращению исследовательской работы.

В связи с этим Андреас вынужден снова зарабатывать себе на жизнь уроками иностранных языков.

В 1896 году Фридрих Андреас знакомится с Лу Саломе. Первое впечатление от него у неё было позитивное. Немного ниже её ростом, с проникновенным взглядом тёмно-бронзовых глаз, взлохмачивающий в задумчивости свою густую бороду, он казался ей пришельцем из другого мира, о чём свидетельствовала и его биография. На Лу повеяло реальностью той жизни, о которой она до сих пор знала лишь из книг.

Тем не менее после того, как он сделал ей предложение, она ответила ему отказом. Тогда он, будучи у неё в гостях, совершает попытку самоубийства, ударяя ножом себя в грудь. Лу вызывает врача, рана оказалась несерьёзной, Андреас выжил, и на следующий день они обручились.

20 июня 1887 года Фридрих Карл Андреас и Лу Саломе были благославлены на брак священником Гендриком Гийо, старым знакомым и почитателем Лу.

Брачный договор Лу и Фридриха исключал, согласно её требованию, всякую возможность сексуальной близости. Сохранились свидетельства яростных вспышек неутолённой страсти Андреаса и того беспощадного сопротивления, с которым их встречала Саломе.

Из первых месяцев супружества Лу запомнился один случай. Она заснула на топчане. Андреас лёг рядом. Возможно, он хотел ею так овладеть. Лу вспоминает, что разбудил её звук далёкий, как будто с другой звезды. Когда она открыла глаза, то увидела, что руки её выброшены вперёд и душат его шею. Звук этот был хрипением. Она навсегда запомнила его лицо в тот момент. И уже никогда больше не будет он пытаться овладеть ею, хотя поводов будет много. Он будет её охраной, и их «счастливый» брак станет защитой от других мужчин.

Что побудило Лу на двадцать шестом году жизни выйти замуж, остаётся, пожалуй, наиболее головоломным вопросом в её и без того немало запутанной биографии. По некоторым версиям, её отказ мог бы повлечь за собой самоубийство Андреаса. Думается, однако, едва ли Лу была чувствительна к подобному шантажу. Таинственные обстоятельства смерти Пауля Рэ она решительно отказывалась воспринимать как повод для укоров совести.

Лу Саломе.

Фридрих Андреас в молодости.

В 1887 году Андреас становится профессором персидского и турецкого языков в только что основанном семинаре восточных языков в Берлине. Однако уже вскоре у него возникают разногласия с ответственными органами в Берлине, которые упрекают его тем, что он слишком сильно концентрируется на своей исследовательской работе в ущерб преподавательской деятельности.

После тяжбы с прусским министерством образования и религии весной 1891 года Андреас был уволен и лишён звания профессора.

В течение следующих лет он живёт в Берлине как приватный учёный и находится, практически, на иждивении жены.

Андреас в старости.

Лу зарабатывает своим писательским трудом — опубликовывает романы, рассказы, стихотворения.

Некоторое время они жили раздельно. Андреас снимал квартиру в Шмаргендорфе, пригороде Берлина: ему было трудно выносить любовные похождения жены. Тем не менее о разводе не было и речи, так как Андреас был зависим от Лу в финансовом отношении.

Ситуация изменилась лишь в 1903 году, когда Андреас получил приглашение на работу на кафедру западноазиатских языков в Геттингенском университете. Туда он переехал вместе с Лу и работал там до конца своих дней.

Умер Фридрих Карл Андреас в 1930 году от ракового заболевания в возрасте 84 лет.

Огромное научное наследие Фридриха Андреаса находится в Нижнесаксонской государственной библиотеке и в библиотеке Геттингенского университета.

Почему же ради вступления в брак с Андреасом Лу решила разрушить свой столь же бесполый союз с Паулем Рэ, человеком, чьей дружбой она, по собственному признанию, дорожила больше всего на свете и потерю которого считала невосполнимой?

Похоже, что в Андреасе её властно притягивала некая странная экзотическая харизма. С удивительным для неё послушанием она переняла все его жизненные привычки — вегетарианство, хождение босиком по земле, близость к природе и любовь к животным. Его глубоко интересовала тайна связи человека с миром животных. Он умел подражать голосам птиц и, как вспоминает Лу, часто утром в саду именно так начинал день.

Быть может, фигура Андреаса воплощала для неё гипнотическое наваждение Востока? Во всяком случае, невзирая на фиктивность их союза, супруги бережно хранили этот брак до старости, до тех пор, пока Лу не стала вдовой Андреаса, унаследовав поместье в Геттингене, и завещала, в свою очередь, всё свое состояние Марии, внебрачной дочери Андреаса и их экономки, которая ухаживала за Лу до конца её дней.

Более того, Лу наотрез отказывалась развестись с Андреасом всякий раз, когда кто-либо из её возлюбленных начинал требовать узаконить их узы, и всегда тщательно следила, чтобы ни один из её романов не скомпрометировал ненароком имя и реноме мужа. Оговорив с Андреасом свою взаимную свободу в смысле чувств, они условились рассказывать друг другу обо всём, не скрывая ни одного факта, могущего унизить достоинство партнёра. И как бы там ни было, их брак просуществовал сорок три года.

Итак, следует, вероятно, согласиться с тем, что мотивы замужества Лу были для неё самой не менее внутренне таинственными, чем для окружающих. Уже оснащённая фрейдовским методом, она вновь попыталась вернуться в эту точку своего пути и проникнуть в собственную тайну. В 1915 году в психоаналитическом журнале «Имаго» в одном из своих эссе она писала о роли сублимации (вытеснения) влечений:

«Нет дороги от сублимации к сублимации, как нет пути от вершины к вершине, без погружения в лежащую между ними пропасть. Наиболее „подкожные“ движущие силы активизируются при духовном творчестве, а наиболее высокие сублимации являются следствиями извержений из наиболее глубоких пропастей. Везде, где идеализируются объекты и сублимируются влечения, есть что-то спрятанное, приглушённое. Однако всегда есть больше причин, чем только эти…»

Неизвестно, что с самого начала было «приглушено» в их отношениях, кое-кто считает, что Лу увидела в Андреасе некоторые черты своего отца, Густава фон Саломе. И если отношения с Рэ она всегда ощущала как союз брата и сестры, то Андреаса она хотела уважать как понимающего и заботливого отца. Действительно, они часто шутя называли друг друга «старичок» и «доченька». И в таком контексте начинает проступать различие для Лу между этими двумя бесполыми союзами. Жизнь, впрочем, показала, что в брате она нуждалась не менее остро, чем в отце. Она откровенно пишет о разрыве с Рэ как об одном из примеров, когда она не выбрала то, что сама чувствовала как естественное и правильное.

Рэ исчез после её помолвки с Андреасом, оставив лишь краткую записку: «Сжалься, не ищи». И Лу объясняет его отъезд неспособностью Пауля поверить в то, как он был важен для неё, его хроническим сомнением в возможности любви к нему. В свою очередь, она не сумела убедительно объяснить Андреасу суть собственных отношений с Рэ или назвать границы этих отношений. И хотя свобода продолжать встречаться с Паулем была частью брачного контракта, Андреас не позволил бы ей объяснить ему всё это.

И Рэ даже не подозревал, что Лу нуждалась в нем больше, чем когда-либо, что её преследовали мучительные сны о нём, от которых она просыпалась в тягостном и угнетённом состоянии духа. Она особенно нуждалась в нём, вступив в отношения с Андреасом, «потому что то мистическое принуждение, под влиянием которого я предприняла этот безвозвратный шаг, отделило меня не только от Рэ, но и от меня самой». Не следует, впрочем, заблуждаться насчёт того смысла, который Лу вложила в слово «принуждение»: это не было каким-либо насилием со стороны Андреаса. Скорее, это было наваждением некоего чувства неизбежности и судьбинной необходимости быть вместе, которое безраздельно владело Андреасом и которым он загипнотизировал и Лу: «В конечном счёте он, должно быть, был прав в своей уверенности, что мы принадлежали друг другу».

Сохранилось описание Лу вечера перед помолвкой, когда Андреас схватил нож, лежавший у неё на столе, и вонзил его в грудь — это был аффективный способ убедить её в том, что они должны пожениться. Саломе вспоминает, что доктор, которого вызвали ухаживать за Андреасом, явно подозревал её: едва ли он мог понять, что это был знак выражения их взаимного отчаяния и замешательства перед законом неизбежной принадлежности друг другу, которому она всё ещё пыталась воспротивиться.

Интересны слова Лу о значении в её жизни «непроизвольных выборов», когда мотивы её поведения вырастали из подсознательного знания в большей мере, чем из тщательно продуманной сознательной позиции. Она приводит два примера непроизвольных выборов в своей жизни.

Первым был отказ конфирмоваться в родительской церкви, после того как ей приснился сон, в котором она услышала себя говорящей «нет». Она пыталась бороться со своим порывом, но это знание о будущем поступке было абсолютным и необратимым, потому что исходило из глубины её самой. Она пишет, что невозможно когда-либо однозначно объяснить наши непроизвольные решения или оценки, но всё же мы пытаемся «пришпилить» их, а они продолжают от нас ускользать. «И вдруг застываешь перед свершённостью факта, полностью изменяющего наши жизни навсегда».

Во второй раз она совершила непроизвольный выбор, приняв решение быть женой Андреаса в тот момент, когда они оба, потрясённые неизбежностью, «стояли перед смертью». Впрочем, столь же твёрдо она решила никогда не доводить эту роль «до конца»: откровением этого инстинктивного отказа тоже стал сон — тот самый, когда она чуть не задушила мужа. Тем не менее готовность всерьёз изменить жизнь была налицо. Лу намеревалась вслед за Андреасом покинуть Европу, когда предполагалось, что он обоснуется в Армении или в Персии.

Друзья Лу отзывались о Карле Фридрихе Андреасе как об исключительно вдохновенном учителе и редком знатоке Востока, имевшем множество учеников и почитателей. Для человека Востока, каким Лу считала мужа, свойственны другие, нежели для европейца, взаимоотношения между жизнью и интеллектом: в его преподавательской практике тип мироотношения и эрудиция, парадоксально сочетаясь, порождали в студенте новое, «благоговейное» восприятие бытия. Но такой тип мыследеятельности имел свою изнанку: он затруднял для Андреаса письменное изложение. Лу попыталась выяснить для себя причины этой проблемы, тем более что некоторые биографы возлагали вину за его «молчание» на неё. Она пишет, что в Андреасе раскол между примитивным и сознательным, который уже заложен в нас с рождения, был особенно силён и сказывался как на его таланте, так и на его ограничениях. Он был, по её словам, зажат между собственной интуицией, визуальным восприятием вещей и приверженностью методу тщательного аналитического поиска. Следствием этого, по словам Саломе, как правило и становилась неспособность Андреаса доводить свои проекты до конца.

Как писателя его упрекали в пессимизме, беспокойстве, крайней степени разочарованности в культуре. Саломе называла эту его особенность «отсутствием Воскресений». Он вообще был человеком крайностей и в своём гневе, и в своей нежности. «Диким и ласковым» назвал его Гауптман. Вообще, друзья Лу окрестили Андреаса «Луманом» — человеком Лу. Так они приняли перемену в судьбе Саломе, поняв в конце концов, что, с одной стороны, она считает её незыблемой, с другой же, вопреки их первоначальным ожиданиям, не собирается изменять никаким своим жизненным кредо и остаётся верной своему поиску «карьеры в невозможном».

Тем не менее замужество Лу заметным образом сказалось на её отношениях с матерью. Мать приехала в Шмаргендорф и с удовольствием оставалась тут долгое время. Это были самые гармоничные их дни. Мать была уверена, что Андреас, как она выражалась, «освободил Лу от Сатаны». Лу же не разочаровывала её, ей не хотелось портить вдруг возникшую близость.

Лу Саломе и Фридрих Карл Андреас.

Хотя Лу каждый год проведывала мать в Петербурге, в их отношениях только один раз прорвалось глубинное чувство подлинного родства. Было это в 1911 году, за два года до смерти девяностолетней матери. Описание сцены прощания с матерью сохранилось в воспоминаниях Лу, в нём дышит почти не свойственная для неё пронзительная и горькая теплота.

Рано утром Лу собиралась на поезд, и мать, ещё толком не пробудившаяся ото сна, вышла её провожать «босиком, в длинном ночном одеянии, белые как снег волосы… Она выглядела так, будто была вызвана из сна, да и действовала как сон. Не сказала мне ни слова. Только прижалась ко мне… Было такое впечатление, словно она вынула это движение из самых потайных глубин души специально для этого момента — как последнюю сладость, которая собирается в плоде, долго висевшем на солнце, прежде чем теперь упасть. И возможно пронизали нас в тиши этой высвободившейся нежной сладости те же самые мысли, та же самая боль, тот же самый сердечный порыв: о, почему, почему — только теперь! Это был последний подарок моей мамы мне. Любимая Мушка!»

Для матери она хотела сохранить видимость традиционного брака. Тем временем её реальный брак переживал различные, достаточно бурные фазы своего развития.

Решающим кризисом его существования стала история с Георгом Ледебуром. По мнению большинства биографов, именно этот мужчина положил конец её «ослеплению аскетизмом». Ведь Лу решительно не принимала физическую сторону любви до тридцати с лишним лет.

Между тем, годами культивируемый аскетизм исподволь подготовил в Лу взрыв энергий, которые перевернули всё до сих пор обязательное. В устах Фенички из одноимённого романа Лу это звучит так:

«Состояние, не подвластное ни уму, ни духу, ни мере: наступает что-то и захватывает, и ему отдаются, ничего не просчитывая и не сдерживаясь, и не довольствуются больше половиной, отдают и принимают без раздумий, без размышлений, почти без осознания, улыбаясь опасности, забывая себя, с распахнутой душой и бессильным разумом, и разве это не должно быть самым важным? Разве не в этом наш смысл, наше благородство?»

Георг Ледебур был старше Лу на одиннадцать лет. Он являлся одним из ярких представителей левого крыла немецкой политики. В 1900–1918 годах был членом Рейхстага, издавал марксистскую газету «Форвертс», голосовал противвоенных кредитов во время войны, принимал участие в революции 1918 года, встречался с Троцким, в 1933 году эмигрировал в Швейцарию, где умер в 1947-м, через десять лет после смерти Лу.

До встречи с ним Лу не интересовалась политикой, но теперь она понимает, что политика может помочь ей открыть новое пространство в её психологических и социальных исследованиях. Георг признался ей в любви, очарованный её «глубиной, интеллигентностью и обаянием».

Он терпеливо объяснял ей, что её брак это чистая иллюзия (она и сама это понимала), хотел ей помочь в разводе, чтобы жениться на ней. И хотя она знала его достаточно давно, познакомившись с ним в кругу берлинских социалистов, но, застигнутая врасплох непосредственностью его чувств, решила не видеться с ним целый год. Она серьёзно опасалась, что конфликт между «диким» Андреасом и влиятельным политиком Ледебуром может иметь нежелательные последствия для её мужа. Однако запланированная вначале годовая пауза растянулась в пожизненную.

Лу с трудом набралась храбрости рассказать об этой связи Андреасу. У них состоялся такой диалог:

«Можно я тебе расскажу, что со мной недавно произошло?» — спросила Лу.

«Нет», — без колебаний и без возможности продолжать этот разговор ответил Андреас.

«Так над нами выросла… тишина, из которой мы уже никогда не вышли», — писала Лу.

Впрочем, невысказанное продолжало висеть в семейной атмосфере и без слов. После эмоционального шквала, потрясшего семейную жизнь Андреасов, супруги в конце концов постановили сохранить общий дом, имя и взаимное дружеское расположение, и вдобавок ко всему Лу обрела совершенно неограниченную свободу при соблюдении внешних форм брака. Стараясь быть великодушной, она позволяла мужу то же самое.

Пережив мучительный внутренний кризис, она решила отказаться от отношений с Георгом, несмотря на то что Ледебур показался ей первым настоящим мужчиной в её жизни.

Андреас убедил её, что их брак таит в себе некие резервы и не реализованные ещё возможности, ради которых его стоит продолжать.

Ледебур не простил ей этого. Когда после Первой мировой войны она обратится к нему с просьбой помочь выяснить, используя дипломатические каналы, судьбу её семьи в Петербурге, письмо возвратится к Лу как не принятое адресатом.

Трудно сказать, проливают ли все эти разрозненные факты и противоречивые признания свет на загадку её замужества. Во всяком случае, при попытке в них разобраться совершенно явственно проступает глубоко пережитое ею понимание смысла брака и любви в их несхожести с романом и страстью.

В отличие от поверхностно феминистских идей, ни сам брак, ни таинство бракосочетания никогда не были для Лу чем-то формальным или не заслуживающим серьёзного отношения. В романе «Феничка» её героиня горячо спорит об этом с Максом Вернером:

— Эти длительные брачные церемонии на самом деле затянуты выше всякого разумения, — сказал Вернер.

Феня покачала головой.

— Нисколько! Совсем наоборот! Ведь что на самом деле происходит? Есть двое людей, которые хотят соединиться навсегда, потому что, по-видимому, они любят друг друга, но не только ради личной любви, но в единстве с чём-то высшим, третьим, в котором они могут нерушимо скрепить свои узы. Иначе весь союз не имеет никакой цели. Нет, они хотят быть выше чего-то личного, эмоционального — вровень с некой высшей инстанцией, называют ли они её Богом или священными узами семьи, вечной клятвой брака или как-либо ещё. В любом случае, всегда присутствует это загадочное нечто — другое, отличное от простой любви между мужчиной и женщиной.

Предоставим всё же самой Лу последнее слово в защиту её странного понимания идеи брака. Приведём наиболее выстраданное и глубокое признание женщины, не раз испытавшей любовь:

«…Речь идёт о понимании того факта, что брак означает жить друг в друге, а не друг с другом, пусть даже в религиозном, совершенно идеальном смысле. Сама по себе любовь не есть, разумеется, нечто идеальное, но, ей-богу, я никогда не понимала, почему люди, влекомые друг к другу чувственно, вступают в брак…»

Политический деятель

Politiker

Politician

Георг Ледебур

Georg Ledebour

7.03.1850, Ганновер — 31.03.1947, Берн

Германский политик, деятель рабочего движения, один из основателей Независимой социал-демократической партии Германии.

Георг Ледебур родился 7 марта 1850 года в Ганновере в семье служащего. Хотел учиться юриспруденции, но из-за недостатка финансовых возможностей это у него не получилось, и поэтому работал торговым агентом.

Принимал участие в немецко-французской войне 1870 года в качестве санитара. Затем начал свою журналистскую карьеру. Несколько лет работал журналистом в Англии.

После возвращения в Германию вступил в социал-демократическую партию. В 1900 году стал членом рейхстага.

Позднее Ледебур стал одним из учредителей Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ), которая во время Первой мировой войны отделилась от СДПГ. Он был горячим сторонником полной независимости НСДПГ как от Коминтерна, так и от социал-демократической партии.

С 1923 года Ледебур — глава социал-демократической группы «Социалистический союз», которая, надо сказать, не имела большого влияния в немецкой политике.

Проводил политическую работу среди рабочих. Организовывал для них вечерние дискуссионные группы в Берлине. У него также были контакты с Берлинским кругом друзей искусства и литературы. На одной из встреч этого круга он встретил Лу Саломе в сопровождении мужа. Это было осенью 1891 года.

К этому времени Георг Ледебур отсидел тюремное заключение. Будучи блестящим оратором, в своей речи в рейхстаге он нанёс оскорбление одному из руководителей государства, за что и был осуждён.

Лу вспоминает, что той же осенью во время очередной встречи упомянутого круга литературных друзей и поклонников искусства она вдруг заметила, что Ледебур очень внимательно рассматривает её руку. Потом он спросил, почему она не носит обручального кольца. Лу ответила, что она и её супруг просто забыли в своё время купить обручальные кольца.

Между Лу и Георгом возникает симпатия. Она всё крепнет и крепнет и переходит в дружбу. Лу часто сопровождает его на различные партийные мероприятия. На обратном пути от одного из таких мероприятий в конце 1891 года Георг объясняется ей в любви.

Ледебур, конечно, знал, что Лу в браке уже четыре года и знал также её супруга Фридриха. Тем не менее он каким-то непонятным образом понял и совершенно неожиданно для неё поразил её своим открытием. Он понял, что несмотря на то, что она давно находится в браке, она — ещё девушка, а не женщина. Поэтому брак Лу и Фридриха, сказал он, считает фарсом.

Лу Саломе.

Лу никак не могла понять, как Георг смог заметить это. Она испугалась. Однако после его объяснения в любви она поняла, что и сама питает к нему похожие чувства.

В результате Георг Ледебур стал первым мужчиной Лу Саломе. Он хочет, чтобы Лу развелась с Андреасом и вышла замуж за него.

Лу всё-таки сомневается в искренности своих чувств по отношению к Георгу. Тем не менее она просит мужа о разводе, однако напрасно. Фридрих всё видит, всё понимает, но не хочет даже говорить на эту тему. Он считает, что у их брака есть ещё резервы.

Георг Ледебур.

Георг Ледебур в старости.

Супружеская пара переживает мучительное время. Трудно определить, кто страдал больше. Безнадёжно влюблённая Лу, которая впервые в своей жизни узнала чувство эротической любви к мужчине, или её обиженный, доведённый до тяжёлой, физической болезни супруг? В период между 1892 и 1894 годами конфликты между супругами продолжаются и становятся ещё мучительнее. Дело доходило даже до того, что они вместе хотели лишить себя жизни.

Наконец Лу уступает мужу, она начинает бояться за его жизнь. Кроме того, она чувствует свою вину перед ним. В феврале 1894 года происходит её разрыв с Ледебуром.

После месяцев болезненной близости и частых расставаний, после необходимости обеспечивать изоляцию двух мужчин друг от друга, после всех этих мучений ею была выработана новая линия поведения.

Внешне ничего не изменилось. Однако внутри изменилось всё. Внутренне Лу как бы отделяется от Фридриха. Она начинает много путешествовать. Отныне её основное желание — жить своей собственной жизнью, как она хотела этого всегда.

Георг не простил Лу до конца своих дней. Наоборот, в его сердце жила только ненависть к ней, что говорит о том, что он желал её только как женщину, но по-настоящему не любил.

Через год после расставания с Лу он вступил в брак с другой женщиной.

В 1933 году Ледебур эмигрировал в Швейцарию, активно выступал в 1930-х годах против германского нацизма и фашизма в целом, призывая социал-демократов к союзу с коммунистами.

Георг Ледебур умер в Швейцарии в 1947 году в возрасте 97 лет, пережив Лу на 10 лет.

Влюблённый и возлюбленный

Verliebt und Geliebte

In Love and Beloved

Райнер Мария Рильке

Rainer Maria Rilke

4.12 1875, Прага — 29.12.1926, Вальмонт, Швейцария

Полное имя — Рене Карл Вильгельм Иоганн Йозеф Мария Рильке Rene Karl Wilhelm Johann Josef Maria Rilke. Один из самых известных поэтов-модернистов XX века. Он отдал России несколько лет своей жизни. Изучал русский язык, читал в оригинале русских классиков. Переводил русские стихи и прозу. Перевёл на немецкий язык «Слово о полку Игореве». Пробовал и сам писать по-русски. Сохранилось восемь его стихотворений на русском языке.

Райнер Мария Рильке родился 4 декабря 1875 года в Праге в семье чиновника по железнодорожному ведомству Йозефа Рильке и Софи Рильке, урождённой Энтц. Был первым сыном в семье, потом у него появился брат. Имел австрийское гражданство, писал по-немецки.

Рильке вошел в немецкоязычную поэзию на самом исходе XIX столетия. В его ранних поэтических сборниках была представлена вся палитра литературных мод рубежа веков.

В сборниках «Жизнь и песни» (1894), «Жертвы Ларам» (1896), «Венчанный снами» (1897) импрессионистическая техника впечатлений и нюансов, стилизованное народничество мирно уживаются с наивным аристократизмом. Такая пестрота и разноплановость были в некоторой степени отражением своеобразного статуса молодого поэта.

Поэт немецкого языка, Рильке родился в Праге, был подданным Австро-Венгрии. Он жил в межнациональной атмосфере, и потому в его раннем творчестве немецкоязычная традиция часто сплавляется со славянскими и венгерскими влияниями. Велико было влияние на поэта французской и русской культур. Такой сплав, безусловно, обогатил лирику Рильке и способствовал тому, что своим творчеством он открыл новый этап в развитии всей европейской поэзии.

В ранней лирике Рильке заметно влияние модных настроений «конца века» — одиночества, усталости, тоски по прошлому. Для молодого поэта эти настроения были в основном заимствованными, но они способствовали выработке его собственной ориентированности на «тишину» (вплоть до молчания, безмолвия) и самоуглублённость. В самоуглублённости Рильке нет высокомерного отрицания внешнего мира и противопоставления себя этому миру, нет самовлюблённости. Он стремился отстраниться только от того, что считал лишним, суетным, ненастоящим, в первую очередь от большого современного индустриального города, бесчеловечного буржуазного прогресса, идущего рука об руку с бедностью и страданиями простых людей.

Со временем поэт научился совмещать свою самоуглублённость, отстранённость от мира с любовью к этому миру и населяющим его людям, с любовью, которую он воспринимал как непременное условие истинной поэзии.

Толчком к такому подходу послужили несколько импульсов. И первый из них — впечатления от двух путешествий по России (весной 1899-го и летом 1890 года), общение со Львом Толстым, Ильёй Репиным, Леонидом Пастернаком (художником, отцом поэта Бориса Пастернака). Эти впечатления вызвали у Рильке бурную реакцию. Он решил, что понял «загадочную русскую душу» и что это понимание должно перевернуть всё и в его собственной душе.

Впоследствии, вспоминая Россию, Рильке не раз называл её своей духовной родиной. Образ России складывался во многом из распространённых в то время на Западе представлений об исконно русской религиозности, о терпеливом и молчаливом народе, который живёт посреди бескрайних просторов, не «делает» жизни, а лишь мудрым и спокойным взором созерцает её медлительное течение.

Главное же, что вынес Рильке из своего увлечения Россией, это осознание собственного поэтического дара как служения, «не терпящего суеты», как высочайшей ответственности перед собой, перед искусством, перед жизнью и перед теми, чей удел в ней «нищета и смерть».

Соприкосновение с патриархальным укладом русской народной жизни — истоками русской культуры и духовности, послужило мощным толчком к созданию поэтического сборника «Часослов» (1905), принёсшего Рильке всенародную известность.

По своей форме «Часослов» это «сборник молитв», раздумий, заклинаний, неизменно обращённых к Богу. Бог является доверенным лицом человека, который ищет его в ночной тишине и тьме, в смиренном одиночестве. Бог у Рильке вмещает всё земное бытие, определяет ценность всего сущего (стихотворение «Тебя нахожу везде и во всём…»), всему даёт жизнь. Он сам — жизнь, та чудесная и безостановочная сила, которая присутствует во всём.

Лирический герой и сам настолько слит с Богом, что никто не может лишить его этого единства, даже сам Господь, и никто не может поколебать его веры.

Несмотря на то что «Часослов» является сборни ком молитв, речь в нем идёт прежде всего об искусстве и поэте, который проникнут сознанием своего равноправия с Богом.

Поэт ведёт с Богом беседы, обращает его внимание на неправильности и несправедливости, которые допущены в мире, на тяжелую жизнь простого народа. К Богу обращается поэт, когда с болью и сожалением раздумывает над жестокостью, бесчеловечностью и отчуждённостью «больших городов».

Рильке в этом контексте случай особый, совершенно уникальный, единственный в своем роде случай переосмысления и воплощения русского начала, русской сути, русской души на другом языке, средствами другого языка. Столь сильного чувства к России, которое Рильке пронёс через всю свою жизнь, столь органичной проникновенности всем тем, что принято называть «русским началом», не было больше ни у кого из иностранцев, даже у тех, кто искренне и глубоко любил Россию.

Райнер Мария Рильке.

Истоками этой любви к своей «духовной родине» Рильке был обязан, прежде всего, Лу Андреас-Саломе, чьё детство прошло в России.

Лу Андреас-Саломе принадлежала к немецкой культурной элите, искавшей в 1890-е годы новые пути в философии и искусстве.

На страницах журнала «Freie Buhne» («Свободная сцена»), печатного органа берлинских натуралистов, как и в других ведущих немецких изданиях, Андреас-Саломе затрагивала вопросы, весьма актуальные для эпохи «переоценки ценностей»: происхождение религии, духовное освобождение женщины и т. д.

Об интересах и направленности взглядов Андреас-Саломе с достаточной полнотой позволяют судить две её статьи 1890-х годов: «Иисус-еврей» (1896) и «Религия и культура» (1898). Основной их пафос — богоискательский.

Бог, по убеждению Андреас-Саломе, — органическая изначальная субстанция, как бы сердцевина вещей. Он неразрывно слит с Природой, его корни теряются в непроглядном мраке изначального хаоса. В глубокой древности, пишет Андреас-Саломе, Бог соседствовал с человеком, был рядом с ним и воспринимался как «ближний».

Он не карал людей, не сковывал их понятием греха и цепями этики. Человек ощущал себя связанным с божеством через кровь жертвоприношений. Но чем шире становился круг людей, поклонявшихся божеству, тем слабее становилась его связь с ними и, в конце концов, Бог «умер» — превратился в абстракцию.

Это, в частности, произошло с Христом, который первоначально был создан языческим мироощущением иудейских племён. Продолжая начатый Ницше поход против христианства, Андреас-Саломе обращается к религиям нецивилизованных народов и противопоставляет этическому духу христианства таинства языческих обрядов.

К подобным же («кощунственным», с точки зрения ортодоксального христианина) мыслям склонялся — ещё до встречи с Андреас-Саломе — молодой Рильке. Не случайно статья «Иисус-еврей» произвела на него огромное впечатление.

Воодушевлённый знакомством с Андреас-Саломе, Рильке пишет цикл стихотворений «Видения Христа». В одном из писем поэт признавался, что стихи эти имеют для него исключительное значение: «В них зреет будущее, которое сопровождает мою жизнь».

В основе воззрений молодого Рильке лежало активное неприятие современного ему «делового» и «суетного» мира, отрицание религиозно-нравственных ценностей, на которых он зиждется. Этот внутренний бунт принимает у поэта форму религиозного переживания.

Традиционные представления о христианском Боге кажутся Рильке ложными, этого Бога больше не существует. То, чему поклоняются люди в наши дни, скорее, видимость Бога, в которого не верят, а «играют». Эта болезнь, охватившая современный мир, связана с утратой людьми непосредственности и цельности, предполагающих близость Бога и человека.

Бог «Видений Христа» — живой человек из плоти и крови. Он страдает от зноя и холода, голода и жажды. Стремясь подчеркнуть земную сущность Христа, поэт даже упрекает его в том, что вместе с Марией Магдалиной Христос не произвёл на свет ребенка.

Бог «Видений…» изменчив. То бродяга в лохмотьях, то слабоумный нищий, то слепой мальчик. Так, постоянно меняя свой облик, скитается он по свету, убеждая людей в ложности их представлений о нём.

Он ближе всего к детям, его цель — «раздать им небо». Всегда мучившая Рильке мысль о том, что отдельный человек, как и всё человечество, с возрастом утрачивает своё детство, проступает здесь вполне отчётливо. «Я — детство, я — воспоминание», — говорит о себе Бог, который видится Рильке.

Влияние Андреас-Саломе определило и тот повышенный интерес к России, который проявляет Рильке уже летом 1897 года.

Живя в Германии, Лу Саломе не порывала связи с Россией. Вплоть до 1914 года она регулярно наезжала в Петербург, чтобы навестить родных мать и братьев, и как раз во второй половине 1890-х годов она переживала чувство «обретения родины».

Поиски «новой религиозности» побуждают её, как и многих других в ту пору, обратить свой взгляд к России. В Германии наступала неоромантическая эпоха — эпоха духовных исканий, окрашенных преимущественно в мистические тона. Новое поколение, пришедшее на смену натуралистам, решительно отвергает вслед за Ницше традиционные христианские догматы и тянется к «естественности» и «первозданности», утраченным, якобы, в современном мире.

Это убеждение разделяли и Андреас-Саломе, и Рильке. Стремление приблизиться к духовной сущности бытия неуклонно ведёт неоромантиков «вглубь» и «внутрь» — к иррациональной «душе». Именно «душа» становится в неоромантическую эпоху неким смысловым средоточием, в котором преломляются основные тенденции нового идеализма. Подобно своим предшественникам начала XIX столетия, неоромантики тянутся к древним цивилизациям Востока. В современном же мире эти поиски приводят их к «открытию» России, где весьма расплывчатое понятие души обретает свою конкретность в «русской душе».

Глубоко увлечённая этими русофильскими настроениями, Андреас-Саломе пытается установить личные отношения с русскими писателями и критиками. В поле её зрения попадает «Северный вестник» — первый в России журнал, где с начала 1890-х годов систематически печатались произведения русских и зарубежных авторов, выражавших характерные настроения конца века.

Сблизившись с редакцией «Северного вестника», Андреас-Саломе становится в 1896–1898 годах постоянным автором этого журнала. В 1897 году она приглашает к себе в Вольфратсхаузен под Мюнхеном, где проводит лето, Акима Волынского, идейного руководителя «Северного вестника».

Следы общения и сотрудничества Андреас-Саломе с Волынским видны в ряде её работ того времени, например — в статье «Русская литература и культура», написанной летом 1897 года. Другая статья Андреас-Саломе — о Лескове, «Русская икона и её поэт», также явно инспирирована Волынским, первым русским критиком, по достоинству оценившим талант Лескова.

Общение с Волынским сказалось и в небольшой статье Андреас-Саломе «Русская философия и семитский дух», где говорится о наиболее заметных, с точки зрения автора, представителях русской «университетской философии». В этой статье Лу Саломе пыталась установить как родство, так и различие между русским и еврейским типом сознания, высказывалась о современном положении евреев в России, о необходимости допустить философов еврейского происхождения к преподаванию в русских университетах (иначе, о необходимости оплодотворить русский «метафизический» дух интеллектуальным «семитским» началом).

Страстное влечение к Лу не могло не обострить интереса Рильке к России независимо от того, в какой степени он был ранее знаком с этой страной. Присутствуя при беседах Лу Андреас-Саломе и Волынского, Рильке запоминает русские имена, доселе ему неведомые (Гаршин, Лесков), слышит русскую речь. Он не только читает, но и переписывает набело статьи Лу, насыщенные русской тематикой. Можно сказать, что сближение Рильке с Россией началось именно в Мюнхене и Вольфратсхаузене в мае-июле 1897 года под непосредственным воздействием Лу.

Ницше утверждал: «Двух вещей ищет настоящий мужчина: опасности и игры. И потому он ищет женщину как самую опасную игрушку». И добавлял: «Лабиринтный человек никогда не ищет выход, но всегда Ариадну».

Вольно или невольно Лу показала, что Ариадна, разыгрывающая «опасную игрушку», сама становится лабиринтом.

Юный Рильке просил у Судьбы иного:

Тысячи диких вопросов ношу я в себе.

Когда к ним взываю, возвращается лишь эхо, но не ответ.

Эти вопросы подобны безмолвным башням…

Но когда-то на них проснутся колокола и день праздничный будет объявлен.

И потому ищу я Ту, которая раскачает колокола

И невидимые верёвки возьмёт в свои руки.

Эти строки написаны за месяц до его встречи с Саломе. Вот в сердцевину какого ожидания вступила Лу 12 или 14 мая 1897 года в театре на площади Гертнер в Мюнхене. Точная дата знакомства затерялась в её памяти, но 14 мая она уже писала о Рильке в своём дневнике — о том, как они гуляли всю ночь — она, этот молодой поэт и известный мюнхенский архитектор Август Эндель, обсуждая только что увиденную ими премьеру «Тёмной ночи» фон Шевитха и ещё море всякой всячины.

На самом же деле это знакомство имело свою предысторию. Только потом, сопоставив все нюансы и колорит речевых оборотов, Лу окончательно убедилась в том, что новый её знакомый и автор анонимных стихотворных посланий, которые она регулярно получала в пансионате, где жила вместе с Фридой фон Бюлов, одно и то же лицо. Рильке же, после официального знакомства с обеими подругами, не преминул сразу же похвастаться в письме к матери, что он приятельствует с «двумя превосходными женщинами» — «знаменитой писательницей» (Лу) и «известной исследовательницей Африки» (фон Бюлов).

Уже на следующий день после знакомства он передаст Лу через посыльного письмо, на этот раз не анонимное. Хотя оно и начинается довольно церемонным обращением «милостивая государыня», в нём ощущается темперамент огромной юношеской страсти.

Поводом, который придал ему смелость написать это письмо, явилось, по его мнению, совершенно мистическое совпадение в понимании ими обоими нерва религиозной гениальности Христа (имелось в виду опубликованное за год до их встречи эссе Саломе «Иисус — еврей» и его собственные ещё не напечатнные «Видения Иисуса»). Мысли, изложенные в этих двух трудах, показались ему до невозможного конгениальными.

«…Без ложной скромности, — писал он, — из-за безусловной силы Ваших слов моё произведение обрело в моих ощущениях освящение и санкцию».

Так юный Рене Мария Рильке приходит к Лу Андреас-Саломе, как некогда девочка Луиза — к пастору Гийо. Так ученик восторженно выбирает своего Учителя — предмет неизменного обожествления и самой пронзительной земной нежности. Так фанатичный богоискатель приходит к человеку, уже готовому стать Священником. И Лу Саломе действует так, как действовал когда-то Гийо — как тормоз и обещание одновременно. Смысл такого обещания невозможно вместить в предложение: чтобы его развернуть, понадобилось три года испепеляющей страсти и пожизненная духовная близость.

Видимо, поначалу только эта невольная ассоциация её собственная история с Гийо заставила Лу обратить внимание на юного адресата. К подобным знакам поклонения Лу привыкла, сами по себе они не могли взволновать её. Она восприняла с изрядной долей скепсиса его воистину вулканическое извержение на тот момент отнюдь ещё не самого совершенного лиризма. Не мог вызвать у неё энтузиазма и кричащий возрастной разрыв: Лу было тридцать шесть, а Рильке — двадцать один год.

В том первом подписанном письме он умоляет её о новой встрече в театре, а спустя четыре дня посылает ей свои «Песни страсти» и признаётся, что «бежал по городу с розами, дрожа от невыносимого желания и страха встретить где-нибудь Вас». Через несколько дней он перейдёт с ней на «ты», и, как родник пробивает русло, его безудержная любовь пробьёт себе дорогу. Минует ещё три недели, и они станут неразлучны.

Рильке — Саломе, 8 июня 1897 года, из Мюнхена в Мюнхен: «Моя весна, я хочу видеть мир через Тебя, потому что тогда я буду видеть не мир, а Тебя, Тебя, Тебя!»

Загадочный темп их неистового сближения и, как покажет жизнь, бесконечного приближения двух личностей, невзирая на все их кризисы, немало изумил и современников, и биографов. Как же быстро мог подчинить столь юный Рильке эту женщину, которая могла и умела причинять боль, убивать любое движение чувства одним трезвым жестом, уходить не прощаясь и без слов оправдания! Годами державшая на неумолимой дистанции многих весьма незаурядных поклонников и даже пятидесятилетнего профессора-мужа, она впервые стала покорной, покорной этому мальчику, несмотря на то, а может, именно потому, что он сам хотел быть только её рабом…

Райнер и Лу.

«Ты — мой праздничный день. И когда я во сне спешу к Тебе, я всегда несу в волосах цветы. Я хотел бы вплетать цветы Тебе в волосы. Какие? Нет ни одного достаточно трогательного и простого цветка, чтобы он был достоин Тебя. В каком мае я мог бы Тебе его сорвать? Теперь, однако, я верю — на Твоих волосах всегда есть венок… или корона… Никогда я не видел Тебя иной, нежели такой, на которую мог бы молиться. Никогда Тебя иначе не слышал, как только такой, в которую мог бы верить. Никогда иначе по Тебе не тосковал, как только думая, что мог бы вытерпеть за Тебя. Никогда не желал Тебя иначе, как только посметь бы преклонить пред Тобой колени. Я Твой, словно скипетр, являющийся собственностью королевы, но я не делаю Тебя богатой. Я Твой, как последняя бледнеющая звёздочка, принадлежащая ночи, хотя ночь о ней не знает и не догадывается о её блеске».

И вопреки своему изначальному скепсису и сомнению относительно его поэтического дара Лу согласится с его ненасытностью, хотя всегда, не обольщаясь, будет отдавать себе отчёт в том, что он жаждет её и как возлюбленную, и как ту, которая будет одаривать его материнской любовью.

Она сыграет обе эти роли с полной отдачей. С терпением и виртуозностью меняя формы стимулирования его таланта, их дозировку, она будет чередовать материнские увещевания с насыщенно-психологическими пояснениями, прибегая, в конце концов, к совсем простым, но весьма действенным проявлениям своей учительской харизмы.

Он не сопротивлялся: «Зависит от Тебя, кем я стану. Ты одариваешь мою ночь мечтами, утро — песнями, даёшь цель моим дням и солнечную устремлённость моим пурпурным сумеркам. Буду Тебе это часто и беспрерывно повторять. Это признание будет во мне дозревать с каждым разом всё выразительнее, всё четче. Пока не сумею яснее ясного Тебе это объяснить и Ты меня окончательно не поймёшь — и тогда настанет наше лето. И будет длиться в продолжение всех дней Твоего Рене».

Она потребует, чтобы он изменил это имя. Неопределённость и бесформенную интимность Рене превратил в твёрдое романтическое Райнер.

Так в своё время сделал Гийо: вместо повсеместного «Луиза» и непроизносимого для него русского «Лёля» именно он дал ей во время конфирмации новое имя Лу. Новое имя всегда влечёт новую Судьбу. Эту истину Саломе однозначно установила для себя.

Много лет спустя Марина Цветаева восторженно напишет Рильке: «Ваше имя хотело, чтобы Вы его выбрали!» Наверное, она так никогда и не узнала, чья рука управляла этим выбором.

Известный американский германист Бернгард Блюм в своей знаменитой речи в Сан-Франциско, посвящённой столетней годовщине со дня рождения поэта, сказал: «Если возможно приписать перелом в развитии Рильке одному человеку, то им была Лу Андреас-Саломе, вдохнувшая в него веру в себя, — ту веру, которая ему была столь необходима, — и не просто так, а потому что любила его… Когда весной 1897 года Рильке познакомился с Лу, он был не более чем амбициозным литературным импресарио, которому нечего было предъявить, кроме бесчисленной заурядной продукции, в лучшем случае — талант чисто формальный: вторичный, сентиментальный, без видимой силы, без идеи и подлинной философии. В то же время Лу превосходила Рильке, и не только по возрасту: необычайно интеллигентная, вполне освоившаяся в свете, в лучшем смысле слова опытная, обладающая связями, она оторвала Рильке от провинциального горизонта его начальных опытов».

Лу была совершенно непримиримой ко всему сентиментальному и заимствованному. Рильке же хотел стать для неё великим и, что бы там ни утверждали биографы, признавал её бесспорное превосходство.

Вначале Саломе считала главной проблемой Рильке недостаток технического мастерства, которое требуется для выразительной передачи впечатлений. Спустя некоторое время, уже после проникновения, углубления в его творчество, Лу начала верить, что проблема на самом деле в том, что нет художественной формы, достаточной для того, чтобы сполна выразить тот тончайший, глубиннейший пласт опыта, к которому Рильке имел доступ.

Рильке хотел предпринять перевод всего бытия в поэзию. Но, помимо этого подлинного и неподъёмного труда, он должен был любой ценой доказать своей семье, которая хотела видеть его офицером или юристом, что он поэт.

Рильке до конца его жизни будет сопровождать кошмар тех почти шести лет, которые он мальчишкой, по воле отца, провёл (с его впечатлительностью!) в атмосфере казарм низшей и высшей военных школ. Только благодаря плохому состоянию здоровья ему удалось оставить школу и вернуться в Прагу город, где он родился и который в силу многих причин также воспринимал как нечто чужеродное. Ребёнком Рене воспитывался в склочной семье, которая позже распалась совсем, среди тяжело скрываемой бедности, вопиюще культивирующей фальшивый достаток. Характер мальчика, его нервная система с детства были заложниками того блефа, который постоянно источался из семейных недр, а именно легенды об аристократическом происхождении.

На самом деле его предки не принадлежали ни к аристократам, ни к знати. Его отец вёл свой род от крестьян, а мать, Софья Энц, была дочерью купца. Свой брак она с самого начала считала ошибкой и мезальянсом и старалась жить отдельно от дома, в Вене. Смерть первой дочери окончательно углубила отчуждение в семье: мать, покинув сына и мужа, полностью ушла в некую экзальтированную религиозность. Потеряв надежду сделать сына военным, отец попытался принудить его к обучению торговому ремеслу, но и этот замысел провалился по причине неслыханного упорства юного Рене, бредившего поэзией. К моменту встречи с Лу он был автором трёх поэтических сборников — «Жизнь и песни», 1894, «Жертвы Ларам», 1895, и «Увенчанный магнолиями», 1897.

Рильке, известный позже как поэт строгой аскетичной формы и неслыханной самокритичности, бесконечно переписывавший и поправлявший свои труды, в юности буквально заваливал журналы плодами своего пера, большинство из которых он сам списал позже в небытие, никогда не включая их в свои сборники.

Более того, поглощённый идеей «выхода поэзии в народ», юный Рильке написал (при финансовой поддержке своей невесты Валерии, девушки с большим достатком и связями), литературное письмо, патетически озаглавленное «Прочь ожидания!». Рильке — его единственный автор, редактор и критик — рассылал это письмо бесплатно в больницы, ремесленные и продовольственные союзы, раздавал перед театрами, в литературных и артистических клубах, к которым принадлежал, после чего это произведение умерло своей естественной смертью так же, как и провалившаяся на сцене поэтико-политическая драма «В будущем». Отнюдь не сломленный этими неудачами, юный поэт возвращается в Прагу. Там он разрывает отношения со своей невестой и в конце сентября 1896-го отправляется в Мюнхен с целью записаться на отделение философии местного университета. Через несколько месяцев на его жизненном пути появится Лу Андреас-Саломе.

К моменту их встречи она уже десять лет была замужем. Её брак уже пережил немало коллизий, но в любых перипетиях своей личной жизни Лу не забывала заботиться о добром имени и реноме её мужа Фридриха Андреаса. Негласные правила этого нетрадиционного союза включали незыблемое условие: воздержанность от скоропалительных решений и поступков.

Столь же предусмотрительно она будет вести себя и в период любви с Рильке. Когда первое лето своей новорождённой неистовой страсти они решают провести вместе, их общий выбор падает на Вольфратсхаузен, маленький городок в Верхней Баварии, в те времена ещё полный покоя и безмятежной тишины. Однако «вместе» не значит без свидетелей. Об этом Лу тщательно позаботилась — с ней была неизменная Фрида фон Бюлов, а также довольно близкий друг, мюнхенский архитектор Август Эндель.

Эндель, большой оригинал и инициатор новой волны в архитектуре (так называемого стиля юности), украсил крышу их домика, вмурованного в склон горы, флюгером, над которым развевалась хоругвь из грубого льняного полотна. На этом взвившемся над землей «стяге любви» он вывел чёрной краской название каникулярного приюта Лу и Рильке: «Луфрид», или «Гавань Лу». Название было идеей Рильке, и позже оно будет перенесено на фронтон виллы в Геттингене, где супруги Андреас жили до конца дней.

Старательность, проявленная Лу в том, чтобы никогда не было недостатка в доброжелательных свидетелях их встреч, была оружием самообороны: так рассеивались сплетни, предметом которых они становились, где Лу, естественно, доставалась роль бессердечной соблазнительницы, опутавшей сетью молодого поэта, годившегося ей в сыновья.

Весьма кстати эти свидетели оказались и тогда, когда под осень её здесь навестил муж, обеспокоенный, вероятно, новой добычей в её несчетной коллекции настоящих и фальшивых бриллиантов-друзей. Однако попрощался он с ней успокоенный: этому болезненного вида поэту, в сущности ещё ребенку, нужна была, по его мнению, исключительно материнская опека.

Это было, конечно, упрощение: в любви к Лу Райнер испытал запредельную боль непереносимой двойственности сыновнего и мужского чувства он желал стать для неё великим и одновременно не смел превзойти её величия.

«Стремлюсь раствориться в Тебе, как молитва ребёнка в радостном гуле утра. Стремлюсь забрать в мою ночь благословение Твоих рук на моих волосах и ладонях. Не хочу разговаривать с людьми, чтоб не утратить эха Твоих слов, которые как флаги трепещут над моими. Не хочу после захода солнца смотреть на другой свет — только от пламени Твоих глаз возжигать тысячи жертвенных огней. Не хочу ни одного поступка, который бы Тебя не прославлял, ни одного цветка, который бы Тебя не украшал, не благословлю ни одной птицы, которая не знает дороги к Твоему окну, не стану пить воды из источников, которые не знают отражения Твоего Лица. Не хочу ничего знать про время, что было в моей жизни до Тебя, про людей, что были до Тебя. Пусть живут счастливо те, кто умер для меня, ибо из-за них дорога к Тебе была такой долгой и полной страданий…»

Прибыл к ним с визитом и Якоб Вассерман, в доме которого состоялись те самые поэтические декламации, в ходе которых Лу с изумлением обнаружила, что декламируемые стихи напоминают ей стиль её анонимного адресата. Позже, когда Рильке стал уже известным писателем, Вассерман с гордостью, хотя и не без иронии повторял, что он был их первым сватом.

По приглашению Лу появился также русский литератор из Санкт-Петербурга, которому предстояло давать им обоим уроки русского языка, литературы и истории. Его участие в русском «перевоспитании» Лу и подобном же «перевоспитании» Рильке было весьма значительным. Это был, как уже упоминалось ранее, Аким Волынский, русский переводчик Канта, издатель сочинений Вагнера, редактор популярного в России журнала «Северный вестник».

Так промчалось их первое лето, и в начале сентября Лу выехала в Галлейн. Рильке доверяет свои любовные заклинания почте, отправляющейся вслед за ней, в неведении, что за используемым им адресом кроется место встреч Лу с сыгравшим немалую роль в её судьбе Фридрихом Пинельсом, человеком, к советам которого она не раз прислушивалась.

Доктор Пинельс, врач и возлюбленный Лу, являлся также наиболее частым спутником её многочисленных путешествий. Он был на семь лет моложе Саломе и после восьми лет, прошедших со времени их первой встречи, всё ещё не терял надежды на то, что Лу разведётся и он женится на ней. Он ни разу не упоминается по имени в мемуарах Лу, однако эта история её жизни отражена в одном из наиболее популярных её романов — «Феничка».

В нём Саломе рисует судьбу женщины, которая, по её замыслу, не должна иметь ничего общего с судьбой женских образов Ибсена. Любовь, брак, свобода, вынужденные тайны, — короче, традиционный образ женщины, — не может подойти Феничке, и поэтому темой романа является перелом этого традиционного образа.

Ведь привычное клише соответствует женскому стереотипу, вырабатываемому мужской культурой. Но если путь женщины сходит с путей, которые ей выдумала культура, и при этом её человеческие возможности начинают всерьёз разворачиваться, она явно попадает в проблемы, которые эта же культура предназначила мужчине. Теперь она должна ещё больше страдать, потому что теперь она сама в ответе и расплате за всё. Это значит, что она должна справиться с войной образов в самой себе и преодолеть конфликт с культурой. Феничка сопротивляется мнимому «или-или», которое подвергает женщину идеализации или сатанизации. Проблемы подвижного игрового пространства женщины должны переживаться не в фантазийных эксцессах и не в умственных построениях, но в действительной жизни.

В то время как Феничка счастлива нерегулярными встречами со своим любимым, он попадает в сети старого образца: он хочет жениться на Феничке, чтобы всегда иметь её возле себя. Инверсия маскулинской культуры: как мужчина считает женщину «отдохновением воина», так, возможно, Феничка отдыхает от своих собственных душевных войн и напряжений у мужчины, которого она любит. И всё же архетипы культуры вызывают в героине разлад: Феничка вдруг беспричинно расстаётся со своим возлюбленным, но в своих воспоминаниях остаётся надолго благодарной ему.

«Я никогда не была верна людям, но я всегда верна воспоминаниям», — это кредо-признание Лу заставит её саму сжаться от горечи, когда в 1934 году она будет писать «письмо» к Рильке, умершему восемь лет назад, облекая свои мысли и чувства в форму интимного послания к уже не живущему.

«…Мы стали супругами раньше, чем друзьями, а сдружились не по выбору, а повинуясь узам заключённого в неведомых глубинах брака. Это не две нашедшие друг друга половины, а тот случай, когда целое с трепетом узнает себя в другом целом. Нам суждено было стать братом и сестрой, но ещё в те мифические времена, когда инцест не превратился в грех…»

Рильке же, после отъезда Лу в Галлейн, пишет ей, подробно рассказывая о том, чем занимается: упорядочивает корреспонденцию, читает книги о Рембрандте и Веласкесе, чтобы потом в дождь долго гулять тропинкой, которой они вместе путешествовали сразу же по прибытии в Вольфратхаузен. Лу научила Райнера тому, что сама переняла от мужа: бегать босиком по траве и на рассвете подглядывать за зверьём и птицами. Впервые благодаря ей он так сильно сблизился с природой, что с той поры будет презирать типичное литераторское невежество в этой области.

Не в силах больше без неё обходиться, он решается отправиться вслед за Андреасами в Берлин и поселиться поблизости от её дома. Таким образом снова, как в эпоху Ницше и Рэ, они начинают жить странной троицей, сохраняющей столь же странную симметрию — Рильке моложе Лу на столько же, на сколько Андреас её старше.

Здесь, на вилле Вальдриден в Шмаргендорфе, Райнер, приходя к Лу, надевал голубую русскую рубаху с красной оторочкой под шеей, помогал ей рубить дрова для топки и, моя кухонную посуду, просиживал целыми днями на пороге, когда у неё была какая-либо работа. Она готовила ему его любимые в то время блюда: кашу в горшке и украинский борщ.

Для Рильке это не было ни игрой, ни стилизацией: одновременно он упорно учил русский и увлечённо знакомился с географией. Не будучи слишком уверенным в своём профессиональном будущем, зная, что литературой едва ли удастся прокормиться, он, хотя и записался в университет прослушать курс лекций по истории искусства и этике, в то же время прилежно упражнялся в русском языке. Вместе с Лу они решили, что в будущем ему следует зарабатывать переводами русской литературы, которая в Германии в то время пользовалась особой популярностью.

Весной 1898 года Рильке выехал в Италию, навестив по дороге свою мать, отдыхавшую на озере Гарда. Здесь он — по желанию Лу — по свежим следам пишет заметки, прославившиеся позже как «Флорентийский блокнот».

Сама же Лу в это время, подчиняясь своей весенней горячке путешествий, очутилась в Сопоте. Ведомый любовной тоской, Рильке неожиданно приезжает туда к ней, надеясь, что его примут так, как он нафантазировал себе в посылаемых ей стихах.

Увы, его ждало разочарование. Лу не была сторонницей столь экзальтированных порывов.

«И вновь я был пред Тобою самым жалким нищим на самом заброшенном пороге Твоего существа, которое покоится на широких и безопасных колоннах».

И всё же несколько её слов могли развеять любое отчаяние — в конце концов лишь сумасшедшему поэту дано «таянье Андов влить в поцелуй».

«Будь всегда такой ко мне, Любимая, Единственная, Святая. Позволь, чтобы мы вместе подымались в гору под названием „Ты“ — туда, где высокая звезда… Ты не являешься моей целью. Ты — тысяча целей. Ты — всё!»

Она действительно сумела стать всем — пристанищем и палачом, который, казня, превращает в героя.

Стремясь сделать любимой особый подарок, Райнер разыскал и преподнёс Лу сведения о её предках. Рильке отыскал в Авиньонском архиве подтверждение факта, о котором наглядно свидетельствует очевидный корень слова «Саломе»: её предки являются потомками португальских или испанских евреев, бежавших на юг Франции от ужасов инквизиции.

Слово «Саломе» происходит непосредственно от древнееврейского слова «Шалом», что значит мир, спокойствие.

Известно, что в 1496 году, в нарушение королевского обещания, португальские евреи были согнаны в j церкви, заперты и скопом подвергнуты насильственному крещению. После этого «обращения» за тайное соблюдение еврейских обрядов их ждали пытки и костёр. В католической Франции им было не намного легче, но существовала возможность прикинуться хотя бы гугенотами, религия которых была не столь назойлива и кровожадна и в существенно меньшей степени насыщена нестерпимыми для евреев языческими суевериями и обрядностью.

Таким мог сложиться исторический путь предков Лу по отцовской линии. Может быть, этот факт объясняет и твёрдость Густава фон Саломе при подавлении польского восстания (с католиками у него были, похоже, особые счёты), а также причину, по которой его домашняя прислуга подбиралась из татар. Непьющих можно было найти и среди русских, но татары не употребляли свинины.

Генетическая память об иудейском прошлом позволяет убедительно объяснить и умение Лу успешно противостоять большинству и, сотрясавшую всё её существо, ненасытную жажду отвлечённых знаний, неудержимый порыв к ученью.

Кстати сказать, поразивший всех её необъяснимый выбор супруга, духовная близость с которым без интимной составляющей все долгие годы их совместной жизни предстаёт в новом свете, если глубже ознакомиться с происхождением Фридриха Карла Андреаса.

Фридрих принадлежал к царскому роду Багратидов. В научной литературе Багратидам приписывается иудейское происхождение. В обоснование делается ссылка на армянского историка V века Мовсеса Хоренаци, который даёт разъяснение относительно происхождения рода.

Разъяснение это называется «Ряд наших царей и их перечисление от отца к сыну». В нём историк пишет, что в 593 или 583 году до н. э. один из иудейских вождей по имени Шамбат был пленен царём Вавилона Навуходоносором.

Но, пишет Харенаци, «армянский царь Грачья выпросил у Навуходоносора пленного Шамбата, привёл его и поселил в нашей стране с большими почестями. Именно от него происходит род Багратуни, и это правда».

Далее Хоренаци пишет: «Имя Самбат, которым Багратуни часто нарекают своих сыновей, это, по-настоящему, то есть на иудейском языке, — Шамбат».

Похоже, неумолимая интуиция Лу безошибочно признала в своём избраннике что-то близкое ей.

Лу обрисовывает Райнеру самую близкую цель: путешествие в Россию. Решено было, что они отправятся туда в 1899 году, на Пасху, вместе с Андреасом. Однако осуществление плана требовало немалых усилий, в том числе и финансовых. Рильке не мог рассчитывать на помощь своей семьи. Доходы Андреаса в это время зависели главным образом от количества уроков персидского, турецкого и арабского языков, которые он давал дома.

Поэтому Лу решила пополнить общую кассу сама: она пишет для издательства Готта цикл новелл, которые выйдут в 1899 году под названием «Дети человеческие», а также множество очерков, критических статей, эссе для популярных журналов. Всякий раз, когда она видела перед собой всерьёз захватывающую её цель, Лу развивала бешеную работоспособность. За это время она опубликовала двенадцать рассказов и около двадцати статей.

Наиболее сильной и неожиданной из них была увидевшая свет в 1898 году в «Ди Цайт» статья «Русская философия и семитский дух», в которой она предложила весьма необычный обзор современной интеллектуальной жизни в России. Она признаётся, что изумлена накалом происходящей там борьбы за развитие философской и религиозной мысли.

И в этом метафизическом поиске, по мнению Лу, огромную роль должен сыграть опыт живущего в России народа, «который развил в себе талант абстрактного Богопознания до уровня гениальности», — еврейского народа. Нельзя представить себе ничего более противоположного, писала Лу, чем русский дух с его наивной образностью и художественной конкретностью и талмудический дух с его тягой к предельным абстракциям. «Еврейский дух воспринимает телескопически то, что русский дух видит через микроскоп».

И всё же, в отличие от немцев, которые стремятся схватить любое явление клещами понятий, евреи смотрят на него глазами, полными любви и энтузиазма. Именно этим они близки молодой культуре русских. Однако в силу целого ряда социальных особенностей России «еврейская диалектическая сила получает там изощрённо острое направление». Лу предсказывает, что эти два ментальных типа, отправляющиеся от противоположных полюсов культуры, встретившись в России, смогут окончательно постичь друг друга и проникнуть друг в друга.

Здесь слышны отголоски идеи Ницше, которую он наверняка обсуждал с Лу: «Мыслитель, на совести которого лежит будущее Европы, будет считаться с евреями и русскими как с наиболее подвижными и вероятными факторами в великой игре и борьбе сил».

«Последовавшее столетие прошло под знаком этих трёх национальных вопросов — немецкого, русского и еврейского. В свете этого опыта проницательность и одновременно ограниченность анализа Лу поражают. Она предвидела великую духовную вспышку, которая последует, как только русская и еврейская духовность начнут „проникать друг в друга“. Но она не угадала специфической социальной и революционной направленности нового варианта талмудизма, равно как и той странной уязвимости, которую проявит в этом случае русская культура», — так подытожил метафизический анализ Лу профессор русской литературы и культурной истории в Кембридже, профессор Нью-Йоркского и Джоржтаунского университетов, доктор философии Александр Эткинд.

Позднее эти же проблемы будет решать Николай Бердяев в своем знаменитом труде «Исток и смысл русского коммунизма», и многие его идеи будут перекликаться с идеями Лу, заодно преодолевая тот налёт идеализации, который Россия обретала в глазах влюблённых в неё иностранцев и эмигрантов — таких как Лу и Райнер.

На эту же мифологизацию русской культуры будет нападать и Лев Толстой во время первой встречи в московском особняке, критикуя идеи Лу в присутствии нерешительно молчаливых свидетелей их полемики — Андреаса и Рильке. Тем не менее их любовь к стране «вещих снов и патриархальных устоев» пошатнуть не удалось.

Фрида фон Бюлов, посетившая их в Берлине, нашла Лу и Рильке столь погружёнными в изучение русского языка, истории и литературы, что, когда она встречала их за обедом, они бывали так утомлены, что не могли поддерживать разговор. В результате этих неистовых занятий Рильке не только мог читать в оригинале Достоевского, но и переводить русских поэтов (Лермонтова, Фофанова, крестьянского поэта Спиридона Дрожжина, с которым они встретятся лично во время своей второй поездки в Россию), а также «Чайку» и «Дядю Ваню» Чехова. Вместе они пишут пространный очерк о Лескове и его отношении к религии для «Космополиса». И вместе, склонившись над красным томиком путеводителя Бедекера, они будут чертить будущий маршрут своей второй поездки в Россию. На этот раз вдвоём, без Андреаса.

Седьмого мая 1900 года они отправились поездом из Берлина. В жаркий полдень 1 июня они с багажом оказались на Курском вокзале у состава, отходящего в Тулу.

Лев Толстой.

Лу Саломе.

Илья Репин.

Вот какими они запомнились тогда десятилетнему Борису Пастернаку, который спустя много лет именно этой картиной откроет свою книгу воспоминаний:

«Перед самой отправкой к окну снаружи подходит кто-то в чёрной тирольской разлетайке. С ним высокая женщина. Она, вероятно, приходится ему матерью или старшей сестрой. Втроем с отцом они говорят о чём-то одном, во что все вместе посвящены с одинаковой теплотой, но женщина перекидывается с мамой отрывочными словами по-русски, незнакомец же говорит только по-немецки. Хотя я знаю этот язык в совершенстве, но таким его никогда не слыхал. Поэтому тут, на людном перроне, между двух звонков, этот иностранец кажется мне силуэтом среди тел, вымыслом в гуще невымышленности.

В пути, ближе к Туле, эта пара опять появляется у нас в купе. Говорят о том, что в Козловой Засеке курьерскому останавливаться нет положенья, и они не уверены, скажет ли обер-кондуктор машинисту вовремя придержать у Толстых.

…Потом они прощаются и уходят в свой вагон. Немного спустя летящую насыпь берут разом в тормоза. Мелькают берёзы. Во весь раскат полотна сопят и сталкиваются тарели сцеплений. Из вихря певучего песку облегчённо вырывается кучевое небо. Полуповоротом от рощи, распластываясь в русской, к высадившимся подпархивает порожняя пара пристяжкой. Мгновенно волнующая, как выстрел, тишина разъезда, ничего о нас не ведающего. Нам тут не стоять. Нам машут на прощанье платками. Мы отвечаем. Ещё видно, как их подсаживает ямщик. Вот, отдав барыне фартук, он привстал, краснорукавый, чтобы поправить кушак и подобрать под себя длинные полы поддёвки. Сейчас он тронет. В это время нас подхватывает закругленье, и, медленно перевёртываясь, как прочитанная страница, полустанок скрывается из виду. Лицо и происшествие забываются, и, как можно предположить, навсегда».

Не навсегда. Публикуя в 1931 году свою «Охранную грамоту», Борис Пастернак посвятит книгу памяти Рильке. Ему же принадлежат и лучшие переводы Райнера.

И всё же причудливым образом именно любовь к России, которая их предельно сблизила, в конце концов разлучила их. Что-то вновь, как обычно, выталкивало Лу из ситуации, в которой ей грозила стабильность или пресный вкус счастливой развязки.

Леонид Пастернак.

Именно такие женщины порой способны раскачать творческого мужчину, словно колокол, до той опасной черты, за которой он начинает звенеть его дар обретает голос. И с этого момента в их отношения врывается солнечный ветер, который полощет их одежды и развевает волосы, но вместе с тем в них закрадывается тень опасности: эти отношения оборачиваются «балансированием на лезвии ножа».

Прошло двадцать лет с тех пор, как Лу покинула Россию, и хотя она регулярно здесь бывала, навещая в Петербурге семью, в этот раз она словно впервые увидела множество вещей.

Рильке — рисунок Л. Пастернака.

Этой свежестью и остротой впечатлений она была обязана своему товарищу по путешествию. Удивление и в то же время уважение вызвало у неё восхищённое, порою просто набожное отношение Рильке к пейзажу и к людям. Даже зная его склонность к экзальтации, она не могла не поддаться силе его восприятия.

И всё же эти впечатления имели для них совершенно разное значение. Лу переживала это путешествие, совпавшее по времени с её поздней женской зрелостью, как свой возврат к юности, к истокам, к реальности. В её дневнике появляются столь незнакомые ей раньше желания покоя и уединения.

«Я хотела бы остаться здесь навсегда», — записывает она и добавляет поэтическую импровизацию, которая начинается словами: «Родина моя, которую я столь надолго забросила», — и заканчивается так: «Россию слепил ребёнок и положил к ногам Бога».

И даже когда в 1923 году, после того как революция прервёт все её связи с семьёй и с родиной, выйдет её роман «Родинка», она, посвятив его Анне Фрейд («той, которой я хотела рассказать о том, что любила больше всего»), скажет там: «Не удаляй из своей души его, вселенского жителя, кочевника, ребёнка твоей далёкой Родины».

Поначалу Лу, прорабатывая с Райнером материал их уроков, восхищалась тем, как потрясающе чётко он накапливал в памяти сведения, с которыми впервые сталкивалось его сознание. Однако в стремлении всё запомнить он отбирал понятия и факты, наиболее близкие ему, и эта метода в конечном итоге приводила к возникновению достаточно идеализированного образа России, что, помимо воли, её слегка раздражало, ведь, по большому счёту, он и к ней относился с таким же безоглядным восхищением, так что Лу начинало казаться, что он попросту переносит на Россию свою любовь к ней.

Это вызывало у неё некоторую досаду: она полагала, что когда его чувство к ней перегорит, тогда и Россия в его поэтическом воображении останется просто одним из эпизодов.

Она ошибалась — она не сумела оценить по достоинству чувство Рильке. Он навсегда останется предан этой культуре. В последние дни его жизни с ним будет его русская секретарша, и даже хвастаясь в письме к ней (в августе 1903 года) таким большим приобретением, как близость к Родену, он добавит:

«То, что Россия — моя отчизна, это факт, принадлежащий к той великой и тайной благодати, которая позволяет мне жить, но мои попытки добраться туда посредством путешествий, книг и людей заканчиваются ничем и являются, скорее, отступлением, а не приближением. Мои усилия — словно передвижение улитки, но однако случаются минуты, когда эта несказанно далёкая цель повторяется во мне, будто в близком зеркале».

Порою экзальтация и поклонение Рильке казались ей преувеличенными и даже нездоровыми. Всё же ещё киевские две недели оба переживают под общим знаком какого-то чудесного опьянения, тем более что, приехав на эту землю, они вновь попали в весну — из-за разницы календарей. Вот как Лу описала встречу Рильке с Киевом в своём дневнике:

«… он стоял, и взгляд его плыл над Киевом. Сегодня я лучше знаю и чувствую, что он тогда видел, о чём думал, о чём мечтал в расцвете своей молодости… Его глаза блуждали долиной, которая лежала перед нами в красноватом тумане от садящегося солнца. Словно под охраной киевских высот, увенчанных золотом таинственно сияющих куполов, под небом в бледных звёздах, лежала невыразимая грусть… Но правдивая юность пела в его взгляде… его готовность к борьбе, к жертве, к боли, его тоска вместе с вечером стелилась над киевской землёй, чтобы пылко обнять её: „Научи меня твоей песне, научи меня твоему страданию!“»

Траекторию своей судьбы Рильке проводил через две символические для него точки, через два города-мифа Париж и Киев. Париж стал основанием «моей воли к изображению, моей жажды самовыражения», а Киев — «основой тех моих впечатлений и переживаний, которые безусловно пояснили мне мир».

Однако Париж всегда имел для него привкус буржуазного урбанизма, он был городом отчуждения людей. О боли, которую причинял ему этот город, буквально кричат его парижские письма к Лу.

Впрочем, и первым впечатлением от Киева было глубокое разочарование, вызванное ощущением «европейскости» города, который показался ему похожим на Париж и Рим. Но достаточно было нескольких дней — и пришла влюблённость. И когда Лу и Райнер любовались панорамой над Днепром, он признался ей, что у него возник план переселиться сюда навсегда, ибо этот город «близок к Богу, святой город, где Россия сотнями церковных колоколов рассказала о себе миру».

Но самое сильное впечатление на Рильке и Лу произвели пещеры, где они успели побывать во время своего киевского визита несколько раз и с паломниками, и в одиночку. Рильке записал в своем дневнике:

«Сегодня часами путешествовали подземными ходами (не выше человека среднего роста и шириной в плечи) мимо келий, где в святом блаженстве одиноко жили святые и чародеи. Сейчас в каждой келье стоит открытый серебряный гроб. И тот, кто жил здесь тысячу лет тому назад, лежит, обёрнутый в дорогую ткань, — нетленный. Непрестанно наплывает из темноты толпа паломников со всех концов света. Это святейший монастырь всей империи. В наших руках горящие свечи. Мы прошли все эти подземелья раз вдвоём и раз с народом».

Проходя мимо келий соборных старцев, они заговорили о легендарном Несторе-летописце, который в лаврских стенах создавал свою «Повесть…». Не исключено, что в этом разговоре и зародилось у Рильке решение перевести «Слово о полку Игореве». Год спустя этот замысел был осуществлён, и с тех пор рилькевский перевод по праву считается лучшей из немецких версий этого шедевра.

17 июня они плавали на пароходе «Могучий» до Канева, где посетили могилу Шевченко. Лу и Райнер читали «Кобзаря» в русском переводе. Днепровские пейзажи настроили Рильке на философский лад:

«Эти курганы, могилы минувших поколений, словно застывшая волна протянулись вдоль степи. И в этой стране, где могилы являются горами, люди стали пропастями — глубокими, тёмными, молчаливыми.

Лу.

Райнер.

Слова их — только шаткие мостики над их бытием. Изредка поднимаются чёрные птицы над могилами. Изредка ниспадают на людей этих дикие песни, чтоб исчезнуть в них, как исчезают птицы в небесах. Во всех направлениях — бесконечность».

И тем не менее их отчуждение нарастало. Во время волжского плавания взаимное напряжение зависло в воздухе и стало буквально осязаемым и зримым.

Стремясь преодолеть и взорвать это отчуждение, Лу пытается прибегнуть к их общему языку — поэзии. Она перенимает и варьирует манеру любовных посланий Райнера, адресованных ей.

Несомненно, самым знаменитым из написанных Райнером Рильке любовных признаний Лу Саломе является стихотворение, которое без всякого преувеличения можно назвать «Гимн любви»:

Что б ни стряслось со мной — стремлюсь к тебе!

Я и без глаз смогу тебя увидеть,

И без ушей смогу тебя услышать,

Без ног я догоню тебя во мгле.

Отрежь язык — я поклянусь губами.

Сломай мне руки — сердцем обниму.

Разбей мне сердце — мозг мой будет биться

И приближаться к сердцу твоему.

А если в мозг мой ты направишь пламя,

Горя, не отступлюсь я от любви.

Ты для меня — всей моей жизни знамя!

Тебя я понесу в своей крови.

(Перевод Леонида Нисмана, 2014)

И вот, как бы в ответ, Лу пишет стихотворение «Волга». Стихотворение состоит всего из восьми строчек, но сколько же в нём смысла!

Оно названо именем реки, но, на самом деле, обращено не к реке, а к конкретному человеку, Райнеру Рильке. Лу говорит о своём отношении к нему, об их настоящем и будущем.

Первое четверостишье этого стихотворения обращение Лу, скорее, не к реке, а непосредственно к Райнеру.

Во втором четверостишье, в первых двух его строчках, Лу обращается, вроде бы, к Волге, но тем не менее в двух последних строчках река снова ассоциируется с Райнером.

Пусть ты вдали — я на тебя смотрю.

Ты далеко, но мы с тобою вместе.

В моих глазах не потускнеешь ты,

И через годы будешь ты со мною.

На берегах твоих не отдыхая,

Я всё равно узнаю твои дали.

Мы связаны одной судьбой, и часто

К тебе я приближаюсь в сновиденьях.

(Перевод Леонида Нисмана, 2014)

Как прозрачно в этих стихах сквозит ритм рилькевского послания к ней самой!

И из этой переклички вырастает причудливая идентификация Лу с Волгой, которая ей самой начинает казаться символом и продолжением её женской сущности.

В своих воспоминаниях «С Райнером» Лу довольно подробно описывает события и детали их путешествия, с весёлой теплотой рисует их «избу-стоянку», но при этом умалчивает, как она пожелала уединиться и перебралась в пустую каморку на солому, чем весьма удивила хозяйку.

Рильке, так легко поддающийся депрессии, принял это как дурное предзнаменование для их любви. После этой первой ночи Лу втайне отметила в дневнике: «Заноза под ногтём и в нервах». И дальше: «Ничего не хочу приукрашать. Обхватив голову руками, я тогда часто пыталась понять саму себя».

Выгнал их из этой деревушки страшный ливень, превративший всю околицу в непроходимое болото.

Этот ливень Рильке потом увековечит в своей «Книге образов»:

Я зачитался. Я читал давно.

С тех пор, как дождь пошёл хлестать в окно.

Весь с головою в чтение уйдя,

Не слышал я дождя.

Я вглядывался в строки, как в морщины

Задумчивости, и часы подряд

Стояло время или шло назад.

Как вдруг я вижу, краскою карминной

В них набрано: закат, закат, закат.

Как нитки ожерелья, строки рвутся,

И буквы катятся куда хотят.

Я знаю, солнце, покидая сад,

Должно ещё раз было оглянуться

Из-за охваченных зарёй оград…

И если я от книги подыму

Глаза и за окно уставлюсь взглядом,

Как будет близко всё, как станет рядом,

Сродни и впору сердцу моему!

Но надо глубже вжиться в полутьму

И глаз приноровить к ночным громадам,

И я увижу, что земля мала

Околице, она переросла

Себя и стала больше небосвода,

А крайняя звезда в конце села —

Как свет в последнем домике прихода.

(Перевод Бориса Пастернака)

Не успевают они вернуться в Петербург (26 июля), как Лу, уже на следующий день, оставляет Рильке одного и уезжает к брату в Финляндию, в их летнюю семейную резиденцию в Ронгасе. И хотя Райнер, поселившись в гостеприимных покоях пансионата «Централь», ежедневно работает в библиотеке, встречается с литераторами и художниками, он чувствует себя как брошенный на произвол судьбы ребёнок. Четвёртого августа он пишет ей об уже уничтожен-ном «отвратительнейшем письме», которое ему продиктовали тоска и молчание Лу, добавляя: «Возвращайся поскорее! Ты не представляешь, как долго могут тянуться дни в Петербурге…» Однако она не вернулась сразу же после его горячего призыва: возмущённая, она смяла и бросила в печку его «детское» письмо. Лишь 22 августа они, временно примирённые, выехали в Берлин.

Берлинский экспресс набирал скорость, неся в чреве своём странную пару. Вспышки отчуждения и близости пульсировали в тесном пространстве купе. Бледный юноша и женщина с волевым разлётом бровей играли в свободные ассоциации.

«Вы говорите слово, и партнёр говорит любое слово, какое придёт в голову. Мы так играли довольно долго. Неожиданно мне пришло в голову объяснить, почему Рильке захотел написать свою повесть о военной школе, и я ему сказала об этом. Я ему объяснила природу бессознательных сил, которые заставляют его писать, потому что они были подавлены, когда он был в школе. Он сначала засмеялся, а потом стал серьёзным и сказал, что теперь он вообще не стал бы писать эту повесть: я вынула её из его души. Это поразило меня, тут я впервые поняла опасность психоанализа для художника. Здесь вмешаться — значит разрушить. Вот почему я всегда отговаривала Рильке от психоанализа. Ибо успешный анализ может освободить художника от демонов, которые владеют им, но с ними вместе могут уйти и ангелы, которые помогают ему творить».

Могла ли она действовать иначе? Ведь в Райнере Лу встретила своё собственное раннее состояние души — мечтательное, облачное, далёкое от действительности. Рильке дал ей возможность ещё раз вернуться в эту оставленную далеко позади точку собственного развития.

В любви к Рильке жило что-то от любви к самой себе как покинутому и мечтательному ребёнку, который выпал из семейного гнезда. В своё время Гийо стал для неё лекарством от безудержных нелепых фантазий. Дисциплина, работа и постоянная «дрессура фантастического в логическое» — таковы были составляющие его рецепта. Но Лу хочет найти ещё более радикальное лечение, которое бы, в отличие от метода Гийо, не порождало идеализации «врача».

«Единственным человеком, — писала она, — которого я любила и при этом никогда не критиковала, был Гийо, хотя в действительности я любила в нём идеал. В нашей юности идеалы, к которым мы стремимся, проецируются в личность, и мы любим эту личность как оживший идеал. Позже, когда мы начинаем лучше отличать людей от их взглядов, мы перестаём искать идеального человека, скорее, мы хотим объединиться с другой личностью в общей внутренней преданности тому, что мы почитаем и чем восхищаемся. Исчезает тот тип любви, когда один человек стоит на коленях перед другим, — теперь они оба стоят на коленях плечом к плечу».

Этот опыт любви, который ей довелось прожить дважды и в роли неофита, и в роли Великого Посвящённого в чём-то очень похож на инициацию великих мистерий древности. Осмысляя этот феномен, Лу пишет новеллу «Рут» — о девочке, которая ни к чему не стремится столь сильно, как понравиться любимому ментору и, по большому счёту, стать им. Эту книгу Лу Рильке любил особенно, и позже его дочь получит имя Рут, хотя матерью её будет не Саломе, а художница Клара Вестхофф.

В поезде, вспоминает Лу, они чувствовали себя окончательно чужими друг другу. Рильке сказал, что хочет уехать из Берлина — ему нужен новый круг людей. «Хорошо», — коротко ответила Лу по-русски.

Анализируя позднее этот кризис, Лу объясняла своё побуждение расстаться тем, что Рильке мог понять и исцелить себя лишь творчеством, а творил он по-настоящему, только если переставал зависеть от предмета — в данном случае от неё. Он мог излечиться единственно «беспредметной любовью».

Помнится, в самом начале их знакомства, когда они заговорили о своём понимании Иисуса, она говорила ему, что религиозного гения отличает «беспредметная религиозность». Не сотворения новых божеств добивается религиозный гений, а нового отношения к ним, и лишь благодаря последнему становится очевидным бесспорный факт единства Бога и Человека, то, что человек есть смертный Бог, а Бог бессмертный человек. Образцом настоящей религиозности является любящий человек, который к тому же неустанно вновь и вновь пытается освободить свою любовь от иллюзий.

Пытаясь освободить собственную любовь от иллюзий, Лу честно призналась себе, что её «желания уснули надолго», а её заботы о Райнере переместились «по ту сторону того, что объединяет мужчину и женщину и что никогда не возвращается обратно».

Рильке уезжает в артистическую колонию вольных художников, не приемлющих академического искусства. В одном из посланий их затухающей переписки он сообщает о своём кризисе, нарастании внутреннего конфликта, а также о намерении жениться на художнице Кларе Вестхофф.

В довольно жёстком письме, озаглавленном «Последнее послание», Лу вспоминает, как она была для Райнера матерью, и говорит, что, как мать, хочет выполнить последний долг, рассказав ему о диагнозе, который поставил Рильке с её слов один врач. «Этот поэт, — сказал он, — может повторить судьбу Гаршина». Лу требовала от Райнера твёрдости и роста:

«Несмотря на разницу в возрасте, которая существует между нами, я всё время росла, я всё дальше и дальше врастала в то состояние, о котором с таким счастьем говорила тебе, когда мы прощались, — да, как ни странно это звучит, — в мою юность! Потому что только теперь я молода, и только теперь я являюсь тем, чем другие становятся в восемнадцать — полностью самой собой».

Она предостерегает его от того, чтобы в его неустойчивом душевном состоянии брать на себя ответственность за других и вместо подлинного взросления вновь искать свою пристань под женским крылом.

Не таится ли за этой жесткостью ревность женщины? С точки зрения аналитика Лу оказалась права: брак Рильке не продлился и года и распался сразу же после рождения дочери. И всё же кажется, что её пером двигала не только проницательность психолога.

Расставание с Рильке далось ей нелегко. У Лу развивается невроз сердца с обмороками. Причиной болезни, помимо любовных переживаний, было страшное известие о гибели Пауля Рэ в Селерине, где они когда-то вместе провели лето.

Лу предпринимает попытку самоубийства. Воистину 1901 год, начало ХХ века, был самым тяжелым для неё временем.

Доктором, на которого она ссылалась в последнем послании, был, разумеется, Пинельс. Он крайне озабочен её физическим состоянием, ухаживает за ней как врач и убеждает её вести здоровый образ жизни, тем более что, как выясняет Лу, у неё будет ребенок. Пинельс, который по-прежнему желает видеть её своей женой, хочет навестить Андреаса и просить его о разводе.

Лу намерена помешать ему во что бы то ни стало, несмотря на то что возле него и с ним ей всегда было легко и спокойно, она отдыхала и наслаждалась моментом, как Феничка. Они путешествовали запоем, проводя вместе долгие месяцы. Лу любила его семью и считала себя почти что её членом. Новорождённую племянницу Пинельса она восприняла как собственного ребёнка.

Фридрих Пинельс.

Однако и эта история приобретает трагический оборот. Лу теряет ребёнка, упав во время сбора яблок с лестницы. Известно, что ни до, ни после того у Лу не было собственных детей. В преклонные годы она удочерила внебрачную дочь Андреаса и их экономки и помогла ей унаследовать своё с Андреасом состояние. Это ещё одна тайна в её судьбе: отношение Лу к материнству было сложным и противоречивым. Вот каковы её размышления об этом, сохранившиеся на страницах поздних воспоминаний:

«И всё же, по ту сторону всех проблем, в любви женщины возникает роковая точка, когда она сознательно хочет осуществить перерождение в себе детства того человека, который является для неё желанным. Те, кто не может этого пережить, вне всяких сомнений, отрезаны от того, что является наиболее драгоценным в женщине. Я вспоминаю удивление тех, кому в ходе длинного разговора на эту тему, будучи уже в летах, признавалась: „Вы знаете, я никогда не рисковала пустить ребёнка в мир“. И я уверена, что эта установка берёт начало не в моей юности, но возникла в более зрелом возрасте, где дух уже измерен опытом таких вопросов. Я хорошо знала Доброго Бога, раньше аиста: дети, пришедшие от Бога и вернувшиеся к Богу, если они умерли, — кто, если не Он, мог им позволить родиться? Я никоим образом не хочу сказать по этому поводу, что утрата Бога, несмотря на её важность, вызвала такое потрясение, которое разрушило во мне мать.

Нет, ничего из сказанного мной не касается меня лично. Но нужно как следует осознать, что рождение приобретает очень разный смысл в зависимости от того, рождается ли ребёнок из ничто или из Всего. Пустить ребенка в мир — дело настолько банальное и легко предусматриваемое, что, сопровождаемая чувствами и личными желаниями, эта простота помогает людям преодолеть чрезмерную щепетильность. Ничто также не мешает им извлечь из этого весь тот поверхностный оптимизм, который сообщает нам веру в то, что наши дети реализуют позднее все наши иллюзии на их счёт, и который нас так напрасно обнадёживает. Но всё потрясающее в порождении человеческого существа происходит не из моральных или вульгарных расчётов, но из того факта, что это переводит нас из индивидуального состояния в состояние творческое, что это радикально лишает нас всех личных определений, знаменуя самый творческий момент нашего существования. Следовательно, нужно хорошо понимать, что среди всех верующих именно мать должна была бы быть наиболее религиозной: согласно матери, единственное место, где Бог должен сохранять своё присутствие, — чело того, кто ею рождён. Бог не может нисходить на землю ни к одной Марии, которая была бы только женой Иосифа, не будучи в то же время воплощением девственной восприимчивости, для которой зарождение жизни есть последняя загадка всего существующего».

Два с половиной года длилось молчание между Лу и Рильке. Наконец Райнер не выдерживает и несмело, деликатно, но с надеждой и той детской открытостью, которая всегда так подкупала её, прерывает эту заколдованную паузу. И, словно рухнувшую плотину, обломки обид и недосказанностей затопит потоком новых писем. Эта переписка составляет огромный том, и порой эти письма будут лучшими поэтическими достижениями их обоих. Они будут писать друг другу до последнего дня, обращаясь друг к другу словами «любимый» и «любимая», которые по негласному договору они будут писать по-русски.

«Лу, любимая, ведь в твоих руках покоятся мои первые молитвы, о которых я так часто думал и так часто находил в них поддержку издалека. Потому, что они так полнозвучны, и потому, что им так покойно у тебя (и потому, что о них никто, кроме тебя и меня, не знает), — потому я мог найти в них опору. И мне хотелось бы иметь право приехать и приложить другие молитвы, которые возникли с тех пор, к тем, к твоим, в твоируки, в твой тихий дом. Ты пойми, я чужестранец и бедняк. В твоих руках должно остаться всё, что однажды могло бы стать моей родиной, если бы я был сильнее. Райнер».

На фоне длинной вереницы женщин, любивших Рильке, Лу всегда будет оставаться единственной, непререкаемым авторитетом даже в оценке этих спутниц. Она подружится с Кларой Вестхофф, и та будет часто гостить у неё вместе с дочерью.

В разгар войны, в марте 1915 года, Райнер упросит Лу приехать к нему в Мюнхен, где он жил в то время с подругой, молодой художницей Лулу Альберт-Лазар, страстно желавшей познакомиться с Лу. Эта юная художница, младше Лу на тридцать лет, в 1952 году издаст свои воспоминания о Рильке, где опишет и свои впечатления от встречи с Саломе. Больше всего ей хотелось бы разгадать тайну гипнотического воздействия «роскошного тигриного взгляда Лу».

Она тщетно стремилась понять, что Рильке, столь отличный, по её мнению, от Лу, мог столь сильно ценить в этой странной женщине, сочетавшей «сильную чувственность с чем-то чересчур умственным».

«Витальность этой русской, её жизненная сила, существовавшая в ней помимо всей её интеллектуальности, безусловно, наиболее магически действовали на него», — напишет она в своей книге.

Впрочем, для самих Лу и Райнера всё происходящее в Мюнхене было озарено особым, не видным постороннему глазу светом.

«Ты только подумай, Лу, мне казалось, что Добрый Бог исчерпал для меня свою милость, но вдруг, представляешь, я совершенно незаслуженно получаю экстрагонорар от издательства „Инзель“. И поэтому ты должна, должна, должна быть моим гостем! Я надеюсь, что мне не нужно исхитряться, дабы убедить тебя в том, что мой довод о существовании Бога является бесспорным, не правда ли? Скажи мне, ну разве я смогу сделать свою жизнь в будущем разумнее и глубже, ежели таковая меня ещё ждёт, не начав её с нашей совместной встречи?» — так он ждал её.

«Любимый Райнер, ведь случилось же, что закончился последний день в Мюнхене. Я не увижу тебя больше. И всё-таки я всегда буду думать о том, что когда-нибудь счастье общения с тобой свершится где-то в иных сферах, даже если мы о них ничего не знаем. Никогда прежде я не говорила тебе, как однажды с необычайной ясностью ощутила, что чувство нашей внутренней связи так необъятно выросло во мне, что стало почти явью, и мне даже почудилось, словно я чувствую тебя на расстоянии всего нескольких улиц от меня. Когда мы шли с тобой в последнее мюнхенское утро, я хотела рассказать тебе об этом наваждении, но не смогла. Прощай, Райнер, любимый мой, и спасибо за всё. Подарив мне целую эпоху моей жизни, ты даже не знаешь, как горячо я её переживала», — так они прощались.

А к Пасхе Райнер всегда посылал в её «протянутые ладонями вверх руки» свои новые стихи. Лу искренне сознавалась, что она всегда немного завидовала этому необъяснимому чудотворчеству Рильке — способности спасать себя стихами от терзавших его демонов тоски и страхов.

«Тебе должно было в этом повезти, потому что в тебе абсолютно всё претворяется в образ. Перед тобой одно откровение, и этому нет конца».

Лу требует от него жить всегда в любви, а значит, жить вечно, и в этом её требовании нет и тени личной заинтересованности, корыстности чувств. Она ждёт от него выбора в пользу Любви не к себе, а к любой женщине, которая будет готова пробудить его сердце.

Шутливо сетуя на то, что судьба обделила её столь целительным даром и она вынуждена искать спасения в психоанализе, Лу тем не менее в 1912 году всерьёз отговорила Райнера от намерения пройти курс у аналитика. Риск оставить за врачебным порогом не только свои проблемы, но и спонтанные всплески вдохновения казался ей неоправданным.

Для поэта разлад с самим собой является неизбежной жертвой творчества Молоху. В результате этих обсуждений Рильке так и не довёл до конца переговоры с уже найденным было врачом.

А всего лишь месяц спустя, словно подтверждая прогнозы Лу, под его пером начали рождаться «Дуинские элегии». Начав работу над «Элегиями» в 1912 году, Рильке закончил их только десять лет спустя, в швейцарском замке Мюзо, купленном для него друзьями.

Райнер Мария Рильке.

С 1923 года здоровье Рильке постоянно ухудшается, но причину его заболевания врачи не могут определить. В начале июня 1926 года, после нескольких обследований в Швейцарии, врачи выявили у поэта неизлечимую форму лейкемии.

Рильке умер от лейкемии в швейцарской клинике Валь-Монт на берегу Женевского озера 29 декабря 1926 года. Похоронили его 2 января 1927 года в городе Рарон.

А Лу после своего пятидесятилетия переживала полное обновление и была счастлива начать всё сначала. Она обрела наконец свой давно искомый «символ веры».

Именно в это время в ней начал проявляться дар, который она всегда в себе предчувствовала.

Эту революцию она назвала «событие Фрейд».

Учитель и друг

Lehrer und Freund

Master and Friend

Зигмунд Фрейд

(допустимо также Фройд)

Sigmund Freud

Полное имя — Сигизмунд Шломо Фрейд

Sigismund Schlomo Freud

6.05.1856, Фрайберг, Австрия — 23.09.1939, Лондон

Психолог, психиатр, невролог. Наиболее известен как основатель психоанализа, который оказал значительное влияние на психологию, медицину, социологию, антропологию, литературу и искусство XX века.

Зигмунд Фрейд родился 6 мая 1856 года в небольшом городе Фрайберг в Моравии, которая на тот момент принадлежала Австрии. Улица, на которой родился Фрейд, Шлоссергассе, сейчас носит его имя.

Деда Фрейда по отцовской линии звали Шломо, он умер в феврале 1856 года, незадолго до рождения внука, именно в его честь Фрейд получил своё имя. Отец Зигмунда, Якоб Фрейд, был женат дважды и от первого брака имел двоих сыновей — Филиппа и Эммануила. Во второй раз он женился в возрасте 40 лет на Амалии Натансон, которая была вдвое его моложе. Родители Зигмунда были евреями, происходившими из Германии.

Первоначально обучением сына занималась мать, но затем её сменил Якоб, очень хотевший, чтобы Зигмунд получил хорошее образование и поступил в частную гимназию.

Домашняя подготовка и исключительные способности к учёбе позволили Зигмунду Фрейду в девятилетнем возрасте сдать вступительный экзамен и поступить в гимназию на год раньше положенного срока.

Молодой человек серьёзно увлекался литературой и философией читал Шекспира, Канта, Гегеля, Шопенгауэра, Ницше, знал в совершенстве немецкий язык, изучал греческий и латынь, бегло говорил на французском, английском, испанском и итальянском. Обучаясь в гимназии, Зигмунд показал отличные результаты и быстро стал первым учеником в классе, закончив обучение с отличием в возрасте семнадцати лет.

По окончании гимназии Зигмунд длительное время сомневался относительно будущей профессии — его выбор, впрочем, был достаточно скуден вследствие его социального статуса и царивших тогда антисемитских настроений и ограничен коммерцией, промышленностью, юриспруденцией и медициной.

Импульс к принятию окончательного решения Фрейд получил со стороны Гёте. Однажды услышав, как на одной из лекций профессор читает эссе мыслителя под названием «Природа», Зигмунд решил записаться на медицинский факультет, и осенью 1873 года семнадцатилетний Фрейд поступает на медицинский факультет Венского университета.

В 1881 году Фрейд сдал на отлично выпускные экзамены и получил учёную степень доктора.

В 1885 году Фрейд решил принять участие в проводимом среди младших врачей конкурсе, победитель которого получал право на научную стажировку в Париже у знаменитого врача-психиатра Жана Шарко.

Фрейд выиграл конкурс. Шанс учиться под руководством Шарко был для Зигмунда большой удачей, он возлагал огромные надежды на будущее в связи с предстоящей поездкой.

Незадолго до отъезда он с воодушевлением писал своей невесте: «Маленькая Принцесса, моя маленькая Принцесса! О, как это будет прекрасно! Я приеду с деньгами… Потом я отправлюсь в Париж, стану великим учёным и вернусь в Вену с большим, просто огромным ореолом над головой. Мы тотчас же поженимся, и я вылечу всех неизлечимых нервнобольных».

13 сентября того же года Фрейд женился на своей возлюбленной Марте Берней, которая родила ему шестерых детей — Матильду (1887–1978), Мартина (1889–1969), Оливера (1891–1969), Эрнста (1892–1966), Софи (1893–1920) и Анну (1895–1982).

Зигмунд Фрейд и Марта Берней.

После возвращения в Австрию Фрейд занимается переводами и обзорами научной литературы, ведёт частную практику, в основном работая с невротиками.

Зигмунд Фрейд является основателем «ортодоксального психоанализа», направления в глубинной психологии, названного в честь него «фрейдизмом». Глубинная психология — общее название для ряда направлений в психологии, ориентированных преимущественно на изучение бессознательных психических процессов. Фрейдизм является первым и одним из наиболее влиятельных направлений в психоанализе.

Фрейдизм принято считать «ортодоксальным (или классическим) психоанализом» по причине того, что история возникновения и развития психоанализа в первую очередь связывают с именем Зигмунда Фрейда.

Воззрения Фрейда на природу человека были новаторскими для его времени и на протяжении всей жизни исследователя не прекращали вызывать резонанс в научном сообществе.

Интерес к теориям учёного не угасает и в наши дни. За свою жизнь Фрейд написал и опубликовал огромное количество научных работ. Полное собрание его сочинений составляет 24 тома.

Он имел звания доктора медицины, профессора, почётного доктора права Университета Кларка, являлся иностранным членом Лондонского королевского общества, обладателем премии Гёте, являлся почётным членом Американской психоаналитической ассоциации, Французского психоаналитического общества и Британского психологического общества.

Не только о психоанализе, но и о самом учёном выпущено множество биографических книг. Каждый год о Фрейде издаётся больше работ, чем о любом другом теоретике психологии.

Для Лу Саломе мир психоанализа стал воистину волшебной страной зазеркалья. Погрузившись в пучину бессознательного с его экзотической живностью, она наконец очутилась в царстве, сокровищами которого давно бредила.

Будучи волшебным зеркалом своих исключительных собеседников, она давно и страстно жаждала заглянуть «по ту сторону зеркального стекла», где за тоненькой плёнкой амальгамы вершится таинственная алхимия душ.

Не удивительно, что когда фрейдовский психоанализ открыл для неё дверь в этот мир, он бесповоротно занял в её душе место её новой абсолютной религии. Лу с головой погрузилась в новую доктрину, неустанно практиковала, постоянно публиковала новые эссе и статьи и так увлеклась этой наукой, что даже надолго оставила беллетристику.

Писательство и раньше не было для неё всепоглощающей страстью. По её словам, она писала лишь для того, чтобы справиться с очередной неотступно тревожащей её загадкой. А рукописи из сейфа доставала только в случае особо острых материальных затруднений. Поэтому, говорила она, её новеллы разбросаны по всему миру и их практически невозможно собрать: они так и остались в руках её друзей, в чьих домах были написаны во время её путешествий.

Теперь способом решения загадок для неё стали психоаналитические эссе и статьи. Последняя из них, опубликованная в «Венском психоаналитическом альманахе», имеет характерное название: «Больной всегда прав!». Странным образом психоанализ открыл в Лу источник незнакомой ей прежде душевной мягкости, способности к состраданию. Теперь, говорит она, я скорее склонна спрашивать не у больного, почему он болен, а у здорового, какой ценой он здоров.

Возможно, что уже весной 1895 года Лу имела в Вене короткую беседу с отцом психоанализа, предупредив его о своём визите через доктора Пинельса. Во всяком случае, одна из её венских знакомых вспоминала, как Лу поспешно прервала беседу с ней, говоря, что торопится на встречу с Фрейдом.

Но тогда ещё не завершился процесс внутреннего созревания — Лу как раз в то время открыла для себя путешествия как метод самопознания и самолечения, — и в её жизни должны были произойти некоторые другие события, чтобы эта встреча состоялась в 1911 году по-настоящему.

Во-первых, Лу должна была обрести «свой маленький дом после большого Отечества». Это произошло с ней, когда супруги Андреас в 1903 году переселились в Геттинген, где Карл получил профессорство и кафедру. Местность вокруг напоминала Лу волжский пейзаж, и она наконец ощутила, что обрела «укрытие». Здесь у неё был дикий сад и мансарда-кабинет, в которой было что-то «пещерное и лесное». Листва большой липы перед окнами образовывала как бы гардины, ветви цветущей груши каждую весну врывались прямо в окно её кабинета. Стены, обтянутые голубым шёлком, большие медвежьи шкуры, украшавшие пол, простые еловые полки и большой прочный рабочий стол, картина на стене, подаренная Генри Вогелером, художником молодёжного стиля, и маленькие фотографии Рильке так в отличие от Райнера она, невзирая на все свои продолжающиеся путешествия, создала точку стабильности в своей судьбе.

Когда-то она учила его, что преимущество женщины можно сформулировать благодаря метафоре «улитки». Если мужчина становится кочующим странником мысли, подобно Ницше, он абсолютно бездомен, ибо он отвергает всякое духовное и материальное пристанище. Женщина же всегда носит свой дом внутри себя — такова её конституция, и она никогда не бывает духовно бесприютна, поскольку не отторгает от себя ни одну из идей, а обживает каждую как дом.

Во-вторых, прежде чем окончательно прийти к психоанализу, Лу должна была для себя продумать до конца особенности духовного устройства полов. Судьбоносной в этом отношении оказалась завязавшаяся в 1910 году дружба с Мартином Бубером, одним из крупнейших философов ХХ века. Именно по его заказу Лу написала свою знаменитую «Эротику».

Читая эту книгу сегодня, невозможно не заметить созвучия глубинных интуиций Лу идеям русских философов серебряного века, особенно мистической философии всеединства Владимира Соловьёва. Так, она говорит о невозможности полного атеизма у женщин, потому что женщина «не может быть безразличной к любви».

Любовь же, в том числе и половая, по-разному переживается мужчиной и женщиной в силу женской целостности и мужской расщёпленности — на сексуальное и эротическое. Если святость для мужчины ассоциируется с аскетизмом, то для женщины, как доказывает Лу, говоря о Мадонне и Марии Магдалине, святость — это вершина её эротической сущности.

Секс для неё не момент удовлетворения, а приближение к тому мистическому состоянию, которое Лу называет словом «всё». Это «аффективная идентификация со всем существующим», слияние с целостностью универсума.

«Мужчина, — пишет она, — который способен к мгновенному удовлетворению своей сексуальности, безо всякого вовлечения других чувств, злоупотребляет дифференцированностью своей физической конституции… Этот механический, почти автоматический характер удовлетворения придаёт процессу некое уродство.

Чем более недифференцирована сущность женщины, чем неотъемлемей её устремленность к интимности и чем выраженнее интенсивное взаимодействие всех устремлений, тем более полно это обеспечивает женскому эротизму глубинную красоту…

Парадоксально, но менее концентрированный, более рассеянный по всему существу эротизм объясняет большую свободу, которой наслаждается женщина по отношению ко всему, что лежит вне её».

Эротическое «всё» Саломе удивительным образом перекликается с идеей «всеединства», рождённой в недрах русской философии. Русские источники были ей хорошо знакомы (она отзывалась о Владимире Соловьёве как об «одном из самых характерных представителей византийской России»), и вряд ли западные учёные её круга заметили, что, долгое время будучи плавильным тиглем всех основных тенденций европейской мысли, Лу в конечном счёте вливает их в основное русло русской культуры. Кстати, Николай Бердяев писал: «У мужчины пол более дифференцирован, у женщины же он разлит по всей плоти организма, по всему полю души».

Вообще, согласно Лу, женщина живёт в намного более непосредственном, углублённом и вовлечённом отношении к своему телу, и потому посредством женщины яснее, чем посредством мужчины, проявляется тот факт, что «интеллектуальная жизнь — это цветение, преобразование великого сексуально определяемого корня всего сущего в абсолютно совершенную форму».

Женщина не склонна отделять цветение от корня. О чём же сокрушается Лу в мужчине-учёном с его «объективностью», так это о типично мужской «амнезии». Именно перецивилизованность мужчины разобщает его с собственными корнями, которые всегда эротичны и дают начало всему.

Лу уверена: религиозная страстность, сексуальная любовь и творчество исходят из одного источника. Тройственная функция женщины символизирует тройственность жизненной силы — женщина может быть одновременно (и часто так и бывает) любовницей, матерью и мадонной.

В силу мужской «амнезии» женщина становится для мужчины внешним символом его собственного забытого прошлого, и он нуждается в женщине, потому что она есть проекция того, чем он пока не является, чем он пожертвовал, чтобы стать мужчиной.

Женственность, по Саломе, это то, что мужчина подавил в себе, позабыл, вывел наружу и… как бы переложил на женщину. И потому она — то, к чему он лишь иногда имеет доступ внутри себя, «никогда в долинах жизни, но всегда — на вершинах гор».

«И когда мужчина потихоньку спускается с этих высот в обычную жизнь и видит женщину — тогда кажется ему, будто он узрел внутренние пространства своей души в форме молодого удивительного существа, в котором так и остаётся загадкой: становится ли оно на колени, чтобы быть ближе к земле или чтобы сильнее открыться небесам. Она — словно оживший библейский символ: „всё твоё на этой земле, но сам ты принадлежишь Богу“».

Отсюда вырастает шутливая аналогия, которую Лу проводит между мужским и женским началом, с одной стороны, и аристократом и парвеню с другой.

В женском есть самодостаточность и покой, словно аристократ голубых кровей из своего замка наблюдает за предприимчивым новичком, который беспокойно стремится вперёд, со страстью преследуя внешние цели, всё больше расщепляя свои силы и свою сущность на службе прогресса и специализации. А тем временем идеал совершенства и конечный пункт усилий для него воплощён в той самой величественной позе аристократа, и достижение этого идеала займёт наверняка немало времени.

Лу Саломе.

Однако если мы воспримем рассуждения Лу только как панегирик женскому началу, для нас будет полной неожиданностью та волна возмущения, которую её работа вызвала в феминистских рядах.

«Госпожа Лу Саломе — антифеминистка!» — таков был однозначный вывод её критиков.

«Мы находим в её текстах утверждения, от которых у нас, эмансипированных женщин, волосы встают дыбом, и в то же время другие утверждения, которые можно было бы использовать в качестве самых сильных аргументов женской эмансипации», — добавляли они.

Надо сказать, что женский вопрос и феминизм были одними из самых острых проблем в Германии того времени. Кайзер Вильгельм в речи, произнесённой в 1910 году, характеризовал женское движение как «одну из самых больших современных угроз». Однако Лу была верна себе в своём безразличии ко всему актуальному лишь социально, но не внутренне.

Среди её знакомых и подруг было немало феминисток, в том числе и Хелен Штекер, которая пыталась сделать из Ницше философа феминистского движения. Саломе же, как и сам Ницше, считала женское стремление уподобиться мужчине, добиться равенства лишь шагом на пути к «обломкам мужчины».

«В конце концов человек должен освободиться и от своей эмансипации», — сказал ей Ницше в своё время.

Лу не собиралась ставить на место концепции «женщины для мужчин» другую — «женщины для женщин». Её девизом продолжало оставаться: «Стань собой!»

Ту полноту и универсальность, которую она провидела в женском, Лу отнюдь не считала уже воплощённой действительностью. Это всего лишь возможность того, чем женщина могла бы быть при условии, что ей достанет решимости сполна реализовать свои ресурсы.

«До тех пор, пока женщины не прекратят представлять себя, отталкиваясь от мужчин, они не будут знать, насколько широко и мощно они могли бы развернуть свои возможности в структуре их собственного естества, насколько гибки границы их миров в реальности. Женщина всё ещё не самодостаточна и по этой причине не стала в достаточной степени женщиной».

Лу хочет, чтобы в фокусе внимания женщин оказалась их собственная сущность, а не социальные условия. Она слишком ясно видит, что когда усилия феминисток отрицаются, тогда их сильнейшие способности съёживаются и они словно бы обрекаются на вечную дисгармонию.

«Быть может, наконец появятся женщины, которые, в соответствии с исконными установлениями, будут похожи не на те деревья, чьи плоды предполагается собирать, отделять, упаковывать, отправлять кораблём и использовать в разнообразных целях, но на такие деревья, которые хотят быть просто деревьями — в священном буйстве своего цветения, созревания, красоты, дающей тень».

Лу исходит из положения, что мужское и женское устройство различны не в привычном смысле дополняющих друг друга половинок. Нет, суть в том, что такая целостность, как человек, существует в двух образах, каждый из которых выражает человеческое на свой манер. Оба этих варианта человечности обладают своими характерными возможностями, оба могут исказить их или не суметь развернуть, ведь так часто соблазн объявить своеобразие другого просто функцией самого себя. Тогда, к примеру, женщину представляют экраном, на который проецируются лучи мужской творческой активности, и все её воплощения становятся преломлением мужской воли и воображения. Но подобные редукции на деле обедняют мир. Так же как и внешнее честолюбие, которое пробуждается в женщине в попытках продемонстрировать равенство своего профессионального потенциала мужскому. Это, согласно Саломе, совершенно смертельное качество, которое женщина может в себе взрастить. Естественное величие женщины в том, что её творчество не нуждается в таком доказательстве, как социальный успех.

«Столь свойственная женщинам тенденция просто вести себя к более широкому и богатому самораскрытию часто приводила их к обвинению в дилетантизме, непоследовательности и поверхностности. В действительности женщине труднее придерживаться линии, которая просто ведёт прямо вперёд, трудно не отклониться, не поддаться внезапному порыву, не получить удовольствия от разнообразия. Она способна „приютить“ много противоречий, тогда как мужчина должен отвергнуть всё, мешающее его представлению о ясности. Правда представляется мужчине наиболее убедительной, если к ней приходят путём логического заключения, убедительная правда для женщины — всегда только та, что оспаривается жизнью, та, по отношению к которой она может сказать „да“ всей глубиной своего существа, даже несмотря на то, что в некоторых случаях одна только она и может сказать „да“. Женщина хранит внутренний опыт того, что суть вещей в конце концов отнюдь не проста и логична, но многозначна и нелогична».

Книга Саломе имела бесспорный успех и породила заметный резонанс. Тот факт, что с момента её появления она была переиздана пять раз, свидетельствует о том, что секрет успеха был не только в остроте и рискованности темы, но и в опережающей время глубине интуиций, которые разбередили душу и последующих поколений. На многих страницах Лу с экстатическим восторгом говорит о таинствах физической любви.

Известно, что мировоззрение Лу в эти годы претерпело революцию. Какое же место занимал утверждаемый в тексте «эротизм» в её жизни?

Именно в это время Лу переживала эпоху своего наивысшего женского расцвета. Спустя полвека после расставания с Лу пожилой благородного вида джентльмен, имя которого осталось неизвестным, рассказывал её биографу:

«В её объятиях было что-то странное, первородное, анархическое. Когда она смотрела на вас своими лучащимися голубыми глазами, она будто говорила: „Принять твоё семя будет для меня верхом блаженств“. У неё был огромный эротический аппетит. В любви она была безжалостна. Для неё не имело значения, имел ли мужчина другие связи. Она была совершенно аморальна и одновременно очень благочестива — вампир и дитя».

Пожалуй, можно было бы назвать Лу максималисткой в любви, выдвигающей к близости мужчины и женщины предельные требования на всех уровнях. С какими бы мужчинами ни сталкивала её судьба, Лу, строя отношения, всегда придерживалась характерного для неё почерка смыслом возникающей близости было взаимное возвращение к основам андрогинизма, духовной бисексуальности.

Понятие «андрогинизм» (от греческих слов andros — мужчина и gin — женщина) восходит ещё к Платону, который вкладывает в уста Аристофана миф про андрогинов — существ, которые, объединяя мужские и женские черты, угрожали власти олимпийских богов.

Для Платона андрогинизм это состояние целостности, которая даёт человеку богоподобные возможности. Потеря андрогинизма есть потеря богоподобия.

Лу пишет: «Присутствие мужественности в женщине и женственности в мужчине, которое наблюдается у всех нас, работает по-разному в каждом из индивидуальных случаев. Иногда это совершенно раскрепощает персону от того пола, к которому она принадлежит, и нарушает гармонию, хранимую самой сущностью его или её бытия, смывая клеймо женственности с женщины и феминизируя мужчину. Но только в тех людях, которые ориентированы постоянным присутствием своего партнёра внутри себя, наша психическая бисексуальность может стать плодотворной».

И здесь возникает живая нить переклички её идей с идеями Владимира Соловьёва, который считал абсолютной нормой человеческого бытия восстановление предсказанной ещё Платоном андрогинной целостности, в которой сливаются противоположности мужского и женского, физического и духовного, индивидуального и бесконечного.

Лу всегда развивала предельное духовное напряжение на пути к другой душе. Об этой её способности вспоминал Пол Бьер, тот её возлюбленный, которому суждено было ввести её в мир психоанализа:

«Сразу было видно, что Лу — необычная женщина. В ней чувствовалась искра гения. У неё был дар полностью погружаться в мужчину, которого она любила. Эта чрезвычайная сосредоточенность разжигала в её партнере некий духовный огонь. В моей долгой жизни я никогда не видел никого, кто понимал бы меня так быстро, так хорошо и полно, как Лу. Всё это дополнялось поразительной искренностью её экспрессии».

Лу даже выучила шведский, родной язык Бьера, чтобы глубже понимать его идеи. Они встретились в 1911 году в Швеции у её подруги, педагога-реформатора Эллен Кей. Бьер как раз работал над докладом по психоанализу, готовясь к конгрессу. Они разговорились, и в калейдоскопе духовных поисков Лу вдруг сложился новый узор. Она с внезапной остротой ощутила, какой горизонт могла бы предложить ей эта новая психология.

В сентябре 1911 года она сопровождает Бьера из Стокгольма на конгресс психоаналитиков в Веймаре, организованный швейцарским психиатром Карлом-Гуством Юнгом. Её появление не проходит незамеченным. Свежая и энергичная, Лу выглядела как двадцатилетняя девушка. Серебристо-льняные волосы, светло-голубые глаза, прекрасная кожа замечательно гармонировали с её высокой фигурой, которую оттеняли любимые мягкие меха, шали и серо-голубые платья. Все подчеркивали её радостность, приветливость, чувство юмора. Поговаривали, что своим иммунитетом к возрасту Лу обязана восточным медицинским практикам, почерпнутым от мужа. На самом деле, скорее, эликсиром юности Лу были гормоны странного сверхвоодушевления, охватывавшего её при всякой новой возможности обретения себя.

Лу прибыла на конгресс хорошо подготовленной благодаря интенсивным занятиям с Полом Бьером. От него она впервые услышала о сублимации и была совершенно восхищена меткостью этого фрейдовского термина.

«Он подобрал слово-ключ — одно из тех, что сразу же снимает все недоразумения. Для него самого это слово означает отклонение от сексуальной цели».

Фрейд, в свою очередь, был знаком с её «Эротикой», о которой отозвался так: «Идя другой дорогой, она пришла к близким результатам исследования». Разумеется, в первую очередь он имел в виду идею о психологической бисексуальности каждого человека, которая была для него не менее заветной, чем для Лу.

«В любом сексуальном акте участвуют четыре самостоятельных личности», — утверждал он.

Фрейд от души смеялся над той решительностью, с которой Лу заявила о своём желании быть его ученицей, чтобы как можно скорее постичь тайны психоанализа, ведь он работал над этим почти четверть века. Однако, с удивлением обнаружив, что она знает и понимает его науку, стал вспоминать всё, что слышал о ней и Ницше.

Имя Ницше, между тем, звучало на этом конгрессе. Кое-кто из докладчиков видел в нём предшественника некоторых идей психоанализа. Двое участников даже нанесли в Веймаре визит сестре Ницше Элизабет. Узнав, что в конгрессе участвует Лу, эта «несносная русская авантюристка», и что всё мероприятие связано с именем Фрейда, та тут же усмотрела здесь международный еврейский заговор вокруг имени её великого брата.

Отношение самого мэтра к Ницше было сложным и весьма любопытным. Его беспокоило, сколь часто его ученики Юнг, Ранк, Джонс, Шпильрейн, Хитчмен и другие — по разным поводам проявляют свою зависимость от Ницше. Он понимал, что это самый сильный его соперник на интеллектуальном поле, и исход их борьбы за власть над умами во многом определит лицо начавшегося столетия.

Конгресс прихоаналитиков в Веймаре, сентябрь 1911 года. В центре — Зигмунд Фрейд, справа (рядом с ним) — Карл Густав Юнг, сидят — Пол Бьер (крайний слева), Лу Саломе (пятая слева).

Объективности ради надо сказать, что в молодости Фрейд и сам подпал под обаяние этого «ниспровергателя всех и всяческих ценностей». Он участвовал в «Кружке немецких студентов Вены», главными авторитетами которого были Шопенгауэр, Ницше и Вагнер. В 1900 году Фрейд писал своему другу и единомышленнику Флиссу, что изучает книги Ницше.

Теперь его новая последовательница именно «алгеброй психоанализа» хотела поверять мощь ницшевских интуитивных прозрений. Фрейд же к этому времени уже отчетливо осознавал не только свою удалённость от Ницше, но даже абсолютную взаимную несовместимость с ним. Он отдавал должное невиданному уровню интроспекции, то есть самонаблюдения, которого тот достиг. Но отговаривался тем, что ницшевская мысль слишком богата разнообразными смыслами и ему тяжело всерьёз погрузиться в неё. Однако в 1921 году, на фоне грозных событий века, Фрейд, пытаясь понять природу всплеска иррациональной волны «восстания масс», увидит в вожаках толпы чудовищную пародию на ницшеанского сверхчеловека. А в 1934 году эти вожаки станут открыто объявлять себя наследниками Ницше.

Фрейд говорил о Лу Саломе, что она — единственный мост, который связывает его с Ницше. Как проницательно заметил Александр Эткинд, «подобно великолепным мостам Петербурга и Парижа, она была для него символом победы». Сама же Лу, заново переосмысляя идеи Ницше и погрузившись вновь воспоминаниями в ту историю, в первую очередь вспомнила Пауля Рэ с его психологическими проблемами и искренне сожалела, что «психоанализ не был открыт раньше, ибо он был бы способен дать Паулю исцеление».

Юнг, как организатор конгресса, заметил, что внутри психоаналитического движения начинают складываться коалиции, имея в виду альянс Лу и Бьера. Это заключение оказалось несколько преждевременным. Лу расстанется с Бьером именно по причине его отхода от Фрейда. Впрочем, по тем же соображениям она отдалится и от самого Юнга.

Тем не менее в продолжение трёх дней конгресса и некоторое время после него они с Полом жили вместе и были почти неразлучны. Лу мало смущал тот факт, что Бьер был женат, она даже пеняла ему на невнимательное отношение к супруге.

Бьер, со своей стороны, удивил и даже задел её своей убежденностью в её аморальности.

«Она обсуждала самые интимные и личные дела с поразительной беспечностью. Я помню, что был шокирован, когда узнал о самоубийстве Рэ. И у тебя нет угрызений совести? — спросил я её. Она только улыбнулась и сказала, что сожаления — признак слабости. Я знал, что это только бравада, но она действительно казалась ничуть не озабоченной последствиями своих действий».

Бьер был не первым, кто усомнился в её этическом кодексе. Точно так же, и столь же бездоказательно, на неё возложила вину за смерть Рэ мать Пинельса, которая затем, боясь за сына, послала за ними вслед, когда они отправились в путешествие, соглядатая из числа друзей семьи. Лу поняла, что разобраться со своей «аморальностью» ей может помочь только суровый самоанализ. И значит, психоаналитические методы для неё необходимы как воздух. Позднее она сможет черпать утешение в том, что Фрейд был решительно убеждён, что этические идеалы Саломе далеко превосходят его собственные. Трудно сказать, что подвигло его к такой точке зрения, но искренность его несомненна.

Оказавшись в своём доме в Геттингене, Лу не может думать ни о чём другом, кроме как о Фрейде и его науке. На полгода она с головой уходит в самостоятельное изучение психоанализа, подготавливая своё пребывание в Вене. Известный психоаналитик Карл Абрахам рекомендует её учителю на основе знакомства с ней в Берлине: «Я никогда ещё не встречался со столь глубоким и тонким пониманием психоанализа».

На просьбу Лу о посещении знаменитых сред Фрейд, явно польщённый вниманием известной писательницы, ответил так:

«Если Вы приедете в Вену, мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы показать Вам то немногое, что можно показать в психоанализе. Уже Ваше участие в Веймарском конгрессе я истолковываю как благоприятное предзнаменование. С преданностью, Ваш друг».

Окунувшись в венский психоаналитический водоворот на полгода с 25 октября 1912-го по 6 апреля 1913-го — Лу посещает и субботние лекции Фрейда, которые тот читает для специально приглашённых лиц в психиатрической клинике, и знаменитые дискуссии по средам. Любопытно, что она принимает решение не вовлекаться в дебаты и споры до хрипоты, столь характерные для заседаний Психоаналитического общества. Молчаливость никогда не была её добродетелью, но сейчас она целиком настроена на роль ученицы, во-первых, и считает женской доблестью вносить самим присутствием умиротворяющую и примиряющую струю, во-вторых.

Вечерами, однако, она ведёт подробный «Фрейдовский журнал», куда заносит все мнения и свои к ним комментарии. «За мужское научное соперничество женщины говорят „спасибо“», — так с шутливым одобрением заканчивает она описание одного из наиболее бурных вечеров.

На лекциях у Фрейда была привычка выбирать в аудитории кого-нибудь одного и обращаться к нему. С новой слушательницей он сразу ощутил удивительный контакт. Однажды Лу не пришла на очередную среду, и Фрейд прислал ей записку, в которой в шутливо-ревнивой форме интересовался, не является ли причиной отсутствия её общение с кем-либо из «раскольников» психоаналитических рядов.

В этой записке Фрейд признаётся, что последнюю лекцию он читал пустому стулу, на котором раньше сидела Лу. Как учитель и человек он был очарован новой последовательницей и не скрывал теплоты своего расположения. Он слал ей цветы и провожал до отеля. Посылая Лу букет нарциссов, Фрейд поначалу не подозревал, сколь символичен его подарок. Совсем скоро этот мифический цветок станет визитной карточкой Лу в психоанализе.

Зигмунд Фрейд.

Исследователи удивляются, как после близости с двумя величайшими романтиками Ницше и Рильке — она так легко вобрала в себя «суровый реализм» Фрейда. Но именно в этих необычных отношениях закалялась виртуозность её интроспекции, то есть психологического анализа, изучения психики и её процессов путём субъективного наблюдения за деятельностью собственной психики.

Она не раз использовала интуитивно найденные ею приёмы в отношении Райнера. Желание помочь ему победить «своих внутренних демонов» теперь, когда она будет оснащена новым, столь мощным и всепроникающим оружием, служило ей сильнейшим стимулом.

«Есть две совершенно противоположные вещи в моей жизни, которые поразили меня и сделали особо восприимчивой к психоанализу Фрейда», — писала Лу, имея в виду, во-первых, судьбу Райнера, а во-вторых, опыт России.

О русских часто говорили — в том числе Фрейд, — что этот «материал», патологический ли, здоровый ли, сочетает в себе две вещи, которые не так уж часто встречаются вместе: простоту структуры и способность в определённых случаях описывать даже самые сложные вещи, используя всё удивительное богатство языка, находя название самым сложным психическим состояниям.

Именно на этой выразительности основана вся русская литература. Не только её великие, но и менее значительные произведения.

Эта безграничная откровенность и прямой, идущий из самого раннего детства отголосок начальных стадий становления словно бы ведут нас к первоначальной сфере формирования самосознания.

Когда я мысленно воссоздаю в памяти тот тип человека, с которым я столкнулась в России, я очень хорошо понимаю, почему сегодня он видится нам более анализируемым, оставаясь при этом честным перед собой: процесс подавления у него менее глубок, менее интенсивен, тогда как у представителей древних культур он создаёт барьер между сознанием и бессознательным.

И, наконец, третьим, самым личным и решающим фактором её выбора в пользу психоанализа была жажда «лучистого увеличения в объёме собственного жизненного пространства путём пробирания на ощупь к корням, которыми я погружена в тотальность бытия».

В 1912 году, положившем начало их сотрудничеству, Фрейду было пятьдесят шесть лет. Он был всего на пять лет старше Лу, но внешне возрастной разрыв между ними казался гораздо более значительным. Вообще, она почувствовала себя рядом с ним ребёнком. Это её радовало. В отношении творца психоанализа её привлекала отнюдь не позиция равноправного сотрудничества, но почтительная харизматическая дистанция. Лу не хотела допускать никакой фамильярности по отношению к тому, кто указал ей окончательную цель жизни.

Её трогало и восхищало то, что Фрейд рисковал своей репутацией ради открытий, которые его как человека должны были, скорее, огорчать. Этот гениальный исследователь, кого столь многие считали ниспровергателем моральных ценностей, вёл жизнь, всецело находившуюся под его интеллектуальным контролем.

Юнг вспоминал, как однажды в Америке, когда они по обыкновению, ставшему аналитической традицией, пересказывали друг другу свои сновидения, Фрейд признался, что ему снятся американские проститутки. «Так почему бы вам не предпринять что-либо в этом направлении?» — игриво поинтересовался Юнг. Фрейд отпрянул от него, ошеломлённый: «Но я женат!»

Зигмунд Фрейд с сыновьями.

Сам творец психоанализа шутил по поводу своей устойчивости к соблазнам грустно и метко:

«У каждой из сторон есть свой резон: влечение имеет право на удовлетворение, реальность — на положенное ей уважение».

Единственной его слабостью были сигары и коллекция античных и восточных статуэток, в которую он, особенно в конце жизни, вкладывал все свободные деньги. Его рабочий стол весь был заставлен этими статуэтками, расположенными в образцовом порядке так, чтобы между ними располагалось точно отмеренное пространство для листов бумаги, на которых он писал свои книги. Пациент, проявивший особое мужество в самораскрытии глубин своего бессознательного, удостаивался поощрения в виде краткой экскурсии по этой коллекции.

Фрейд с дочкой Анной.

Саломе так оценивала его вклад в раскрытие секретов детской сексуальности, которые, по собственному признанию Фрейда, были для него малоприятными и отталкивающими:

«Он обладал мужеством, большим мужеством, позволившим ему очень глубоко погрузиться в эту зыбкую, рискованную область и, сохранив уверенность и спокойствие, пройти её насквозь. В итоге он открыл законы подземных толчков, от которых рушатся даже самые прочные и высокие стены».

Однако своих собственных сыновей, когда пришёл их черед получить необходимые сведения о половой жизни, он направил к доктору.

Вообще, несмотря на профессиональную погружённость в сексуальные секреты и тайны других, он предпринял всё возможное, чтобы скрыть от всех собственную интимную жизнь. Многие из частных писем он уничтожил, а те, которые уцелели, хранятся в библиотеке США.

Разумеется, научный прорыв Фрейда не ограничивался ни открытием огромной роли в нашем культурном мире неосознанного и иррационального, ни признанием целого резервуара детских фиксаций либидо. Лу чутко замечает, что о существовании бессознательного догадывались и до Фрейда, но именно он высветил связи и механизмы его функционирования внутри психики — вытеснение, сублимацию, сгущение, обращение в противоположность. Нормальные и патологические процессы, согласно Фрейду, протекают по одним и тем же правилам. И это позволило раскопать ему целый интереснейший пласт «психопатологии обыденной жизни», когда врач получает доступ к комплексу пациента через его обмолвки, описки, остроты, сны, казалось бы случайное забывание слов.

Недаром Мирча Элиаде, румынско-американский философ, восхищался Фрейдом как великим мифотворцем человеческого существования. Куча скучных деталей, которым обычно не придавали значения: ошибки в написании, огрехи в произношении, забывчивость, постыдные воспоминания, страхи, остроты, — всё это благодаря великому воображению учёного озарилось таинственным мерцанием секса и предстало волшебными ключиками, отпирающими тайны человеческой души.

Это богатство инструментария не могло не пленять Лу. Она писала:

«Правда, Фрейд поначалу добродушно высмеял моё страстное желание изучать психоанализ: ведь в то время никто ещё не помышлял об учебных институтских курсах. Спустя время, когда я вновь предстала перед Фрейдом, он во второй раз смеялся над моей наивностью и ещё более искренно, так как я заявила мэтру, что помимо него хотела бы иметь наставником Адлера. Фрейд добродушно согласился».

Альфред Адлер — австрийский психолог, психиатр и мыслитель, один из предшественников неофрейдизма, создатель системы индивидуальной психологии. К описываемому моменту времени Фрейд и Адлер успели стать заклятыми врагами.

Сохранилось письмо Фрейда к Лу от 4 ноября 1912 года, где он высказался по этому поводу с предельной откровенностью:

«Мы вынуждены были прервать контакты между нашей группой и адлеровскими отщепенцами, поэтому врачи поставлены перед выбором: посещать лекции или там, или тут. Не слишком это хорошо, но поведение отщепенцев не оставляет другой возможности. Не хочу налагать на Вас ограничений, но прошу как не упоминать о посещениях наших лекций там, так и у нас не говорить о лекциях Адлера. Сожалею, что не могу прикрыть перед Вами кулис научного движения». В других случаях Фрейд не прощал подобной раздвоенности.

Первая встреча Лу с Адлером состоялась уже на третий день по её приезде в Вену, что было обусловлено ещё в переписке. Она просидела у него дома до поздней ночи:

«Он мил и очень умён. Две вещи меня, однако, раздражали: то, что он слишком личностно говорил о происходящих спорах, а также то, что выглядел как пуговица, застёгнутая сама на себя».

Она обратилась к нему не столько по поводу теории психоанализа, сколько потому, что нашла в его книге «О невротическом характере» ссылки на религиозно-психологическую литературу, а это попадало в самый нерв её исследовательских интересов. Лу засыпала его вопросами о психологии возникновения религиозных символов, но Адлер вместо серьёзной дискуссии предпочёл пригласить её в кафе, был весел и уклончив.

Фрейд за работой.

Итак, в те месяцы, будучи прилежной ученицей и читательницей как Фрейда, так и Адлера и не желая зависеть ни от чьего мнения, она пытается сопоставлять их взгляды на одни и те же явления и их терапию.

Исключительность Лу проявилась и в этом случае. Она оказалась не только единственной женщиной, но и единственным человеком, умудрившимся учиться одновременно и у Фрейда, и у Адлера. Обет молчания она не нарушила. Даже когда она прекратила посещать занятия Адлера, отдав однозначное предпочтение Фрейду, в лагере Фрейда об этом долго никто не подозревал.

Дело же было в том, что Лу пришла к выводу, который не собиралась обнародовать: терапия Фрейда отличается от адлеровской, как нож хирурга от мази знахаря.

Адлер ещё некоторое время пытался вернуть её в лоно своих сторонников, но Лу оставалась непреклонной, заявив, что полезным для неё моментом в общении с Адлером была только упомянутая книга. К этому она добавила:

«Даже самая соблазнительная среди всех возможных концепций не могла бы меня отвлечь от того, что открыл Фрейд. Когда знакомишься с его методом исследования, понимаешь, что самому блестящему теоретику психоанализа не удалось бы заговорить меня от его чар и что никакие несовершенства теории Фрейда не смогли бы обесценить сам метод в моих глазах. Но если бы я принялась объяснять, что ему позволило сделать свои открытия, я бы рассмешила его в третий раз. Это всё равно что пытаться уточнить, каким силам подвластны пальцы скульптора или рука художника».

Психоанализ становится новой страстью Лу. Он заставил её отречься даже от художественной литературы. Из-под её пера выходят теперь научные статьи, посвящённые её новой профессии. Всего их опубликовано 139. Надо сказать, что Лу вошла в психоанализ, когда он уже сформировался в своих принципиальных пунктах и в нём забрезжили свои расколы. Диссидентами, в первую очередь, явились Адлер и Юнг.

Суровость Фрейда в борьбе за единство теории стала притчей во языцех. Не терпевший отступничества в вопросах своего учения, он, кажется, позволял непозволительное только Лу. Ему нравилось, как она дополняла его анализ своим русским синтезом:

«Я начинаю мелодию, обычно очень простую, Вы добавляете к ней более высокие октавы. Я отделяю одну вещь от другой, Вы соединяете в высшее единство то, что было раздельно. Я молчаливо принимаю за данность пределы нашего понимания, Вы обращаете на них наше внимание. В целом мы понимаем друг друга и придерживаемся одного мнения. Только я пытаюсь исключить все мнения, кроме одного, а Вы стремитесь включить все мнения, взяв их вместе».

И вновь Фрейд возвращается к их совместной задаче соединить эти две ориентации:

«Каждый раз, когда я читаю Ваши замечательные письма, я удивляюсь Вашему искусству выходить за пределы сказанного. Естественно, я не всегда иду здесь за Вами. Я редко испытываю такую потребность в синтезе. Единство этого мира кажется мне столь самоочевидным, что не нуждается в обосновании. Меня интересует другое — вычленение и разделение того, что иначе окажется перемешанным в единой первичной массе. Короче говоря, я аналитик».

Своей приверженностью синтезу Лу, пожалуй, в наибольшей мере была обязана кумиру своей юности — монисту и пантеисту Баруху Спинозе. Она искренно обрадовалась, когда среди близких учеников Фрейда нашла того, кто независимо от неё начал заниматься вопросами сходства Спинозы и психоанализа, — Виктора Тауска. «Белокурый упрямец и звериный собрат». Тауск был намного моложе Лу, ему было тридцать три года. Он был родом из Хорватии, по специальности правовед, судья, к тому же имевший за плечами опыт журналистской работы в Берлине и Вене. Чтобы лучше разобраться в психоанализе, он в тот период специально оканчивал медицинский факультет и в кругу учеников имел репутацию одного из самых способных. Поначалу Тауск сблизился с молодой подругой Саломе, актрисой Элен Делп, с которой Лу прибыла в Вену. Но как это не раз происходило в её жизни, стоило вспыхнуть пламени общего очага интереса — и Лу магнетически приковала к себе его внимание. Несмотря на разницу в возрасте, они стремительно сближаются, и молодой доктор права и студент медицины завоёвывает её любовь.

Она весело рассказывает ему о том, как, тайком продав свои украшения, приобрела в юности том Спинозы и штудировала его вместе с Гийо. В декабре 1913 года она завязывает диалог о Спинозе и психоанализе в переписке с Рильке, и тот через друга-поэта Франца Верфеля достаёт ей все произведения Спинозы. Она посылает Райнеру очерк Тауска о голландском мыслителе в связи с учением психоанализа, и тот высоко его оценивает. Впрочем, эти отношения были насыщены не только интеллектуально. Виктор задел в Лу глубинные душевные струны, она как могла поддерживала финансово нуждающегося и несчастного в браке Тауска, баловала его детей, покупая всевозможные лакомства и билеты в кино.

Вместе с Тауском Лу участвует в его вводном семинаре зимнего семестра 1912 1913 года. И вместе осенью 1913 года они едут на четвёртый психоаналитический конгресс в Мюнхен, где Тауск собирается выступить по поводу своего спинозианского психоанализа.

На этом конгрессе Лу знакомит Фрейда и Рильке, и Райнер, хотя и не считал себя фрейдистом, принимает при посредничестве Лу многие его идеи, которые сразу же преображаются в его творчестве в присущие ему поэтические символы. Рильке сердечно принимают в венском доме Фрейда, когда он, получив в начале войны повестку, приезжает попрощаться и по увольнении со службы в 1916 году, когда он первым делом посещает этот дом.

Война удивительно сближает всех троих. Каждый из них по-своему, непрекращающимися исследованиями и поэзией, противостоит нарастающему хаосу. Фрейд, памятуя о знаменитом оптимизме Лу, спрашивает её в своих письмах начала мировой войны: «Вы всё ещё верите, что всё это — большие братья?»

«Все вместе они стали почище чёрта, — грустно шутит Лу и добавляет, — так происходит потому, что государства не позволяют себе всерьёз уделить внимание психоанализу».

Фрейд отвечает, что он не сомневается, что человечество преодолеет и эту войну, но он знает наверняка, что его ровесники уже не смогут с радостью видеть мир.

Лу ждёт ещё одно потрясение — известие о революционных событиях у неё на родине. Переворот и гражданская война повергли семьи её обоих старших братьев в глубокую нужду и бедствия. Второй брат, Роберт, вернувшись домой после похорон своего сына в Крыму, обнаружил своё маленькое поместье полностью разрушенным и разграбленным, и его семья смогла выжить лишь благодаря милосердию их слуги. Тот выделил им небольшое помещение на чердаке и капустный суп во время обеда, если брат помогал ему на поле.

Письма Лу доходили туда очень редко. И её тревога и беспокойство невольно прорываются в переписке с Фрейдом, хотя для этой переписки, сосредоточенной на психоанализе и психоаналитиках, обмен политическими новостями совсем не характерен.

В июне 1917 года она признаётся ему в глубоких эмоциях, вызванных событиями в России, в которые она трагически погружена, несмотря на «запоздалое и чудесно сияющее начало лета».

Она не упоминает, что, по-видимому, революция лишила её состояния, и теперь психоанализ наряду с книгами становится для неё единственным источником дохода. Впрочем, Фрейду не понадобились уточнения: известно, что он несколько раз оказывал ей финансовую помощь, не дожидаясь никаких обращений. Так же он поступал по отношению ко многим своим нуждающимся ученикам.

Виктор Тауск в 1900 году.

От дружбы Андреас-Саломе и Фрейда, продолжавшейся двадцать пять лет, сохранилось более двухсот писем, и для этой переписки совсем не свойственна та требовательность и жёсткость, которые характерны для переписки Фрейда с его учениками-мужчинами. В отношении последних он не останавливался и перед бесповоротным отлучением. Так он отсекал то, что называл «сектанством», которое считал бесполезным и представляющим угрозу в будущем.

После Адлера и Юнга такая участь постигла и Тауска. Лу некоторое время пыталась быть посредником, переживая, что отношения Виктора с Фрейдом складываются так несчастливо. По мнению Саломе, он был одним из наиболее способных учеников, иногда он поражал её оригинальностью своих интерпретаций.

Один раз он принёс ей свои переводы на немецкий старинных сербских песен, о которых ещё Гёте говорил, что некоторые из них по своей поэтичности могут стоять рядом с «Песней песней». И Виктор с Лу тут же с головой ушли в психоаналитический разбор сербских баллад о богатырях.

Поддаваясь её уговорам, Фрейд пытался воспринимать Тауска дружелюбно, хотя в глубине души ему это было сложно. Он видел в нём конкурента и потенциального раскольника. Даже доверив ему функцию организатора дискуссий во время знаменитых встреч по средам, он продолжал оставаться настороже.

«Фрейд относится ко мне с уважением, но без тепла», — констатировал Тауск. Он решил использовать последний шанс преодолеть взаимное недоверие и попросил Фрейда принять его в качестве пациента. Лу, кстати сказать, сама никогда не проходила анализ.

Легко ли было Лу совмещать роль любовницы Тауска с безоговорочной приверженностью Фрейду? Она умела, и не раз доказала это, сохранять объективность, находясь в двух лагерях, но она никогда не пыталась гальванизировать те любовные отношения, которые, по её мнению, исчерпывали себя. Так произошло и с Тауском. Не отказывая в посредничестве, она устранилась от близости.

В преддверии расставания они завели беседу о верности и неверности женщин. Тауск охарактеризовал склонность некоторых женщин к контакту с несколькими мужчинами как сублимированную полиандрию, редкую форма полигамии, при которой женщина состоит в нескольких брачных союзах с разными мужчинами.

Лу отвечала, что женщина оставляет мужчину не обязательно ради другого мужчины. Временами она хочет вернуться к себе самой. Женщина подобна дереву, ожидающему молнии, которая его расколет.

Она вернулась в Геттинген к мужу и своим дальнейшим исследованиям. После её отъезда Тауск сдал медицинские экзамены и вскоре был призван в армию. Будучи главным врачом психиатрического отделения военного госпиталя, он опубликовал работу о неврозах и психозах военных.

Пол Роазен, взявший в 60-х годах интервью у семидесяти людей, лично знавших Фрейда, и написавший на основе этого материала сенсационную биографию Тауска, считает, что честолюбию Тауска решение Лу нанесло сильнейший удар. Он слишком гордился тем, что находился в одном ряду с Ницше и Рильке. К тому же Фрейд всё-таки отказал ему в анализе.

Виктор Тауск.

В 1919 году эта история закончилась трагически. Тауск покончил с собой тщательно продуманным способом завязав петлю вокруг шеи, а потом прострелив себе голову. Об этом Лу узнала от Фрейда, который получил от Тауска предсмертное письмо. Виктор также отправил письма первой жене и невесте, с которой должен был вступить в брак через восемь дней. В этом послании Тауск благодарит Фрейда, говорит о своей верности психоанализу и оставляет лишь догадываться о мотивах своего последнего шага. Фрейд признаётся Лу, что ему не дано отгадать этой загадки.

Издатель переписки Лу и Фрейда Эрнст Пфайффер некоторые места этого письма опустил. Может быть, в нём были какие-то деликатные моменты относительно Лу, которой он не отправил прощального письма? Хотя за несколько месяцев до смерти обращался за советом.

Отвечая Фрейду, Лу однозначно заняла сторону своего бывшего возлюбленного. Она не считала его добровольную смерть выражением трусости или поражения, а, наоборот, свидетельством цельности натуры. Она писала в этом письме:

«Бедный Тауск, я любила его. Казалось, что я его знаю. Но никогда, никогда не подумала бы я о самоубийстве. То была та проблема Тауска, та опасность, которая одновременно придавала ему очарования. Его можно было назвать безумцем с нежным сердцем».

Вообще, отношение к самоубийству у Лу было довольно спорным. Не исключено, что здесь крылась какая-то роковая для неё проблема, и быть может, оптимизм её теории нарциссизма как позитивной любви к себе был радикальной попыткой справиться с этой странной внутренней некрофильной тенденцией.

Недаром Фрейд, ругая её за непомерно изматывающую работу («одиннадцать часов анализа в день — это слишком!»), ворчал, что такое саморасточительство напоминает плохо скрытую попытку самоубийства.

Но психоаналитиком она была от Бога. Сохранилось множество восторженных свидетельств её пациентов. Вот отзыв одного из них, кенигсбергского врача:

«Признаюсь, что способ, каким Лу проводила мой анализ, оставил глубокое впечатление и действительно помог мне в жизни. В целом у меня было впечатление, что Лу больше интересовали психологические, чем медицинские аспекты психоанализа. В конце концов, каждая жизнь — это новелла. Для писателя, каким была Лу, нет ничего интереснее, чем окунуться в жизнь других. Я думаю, что Лу занялась психоанализом, чтобы проникнуть в глубочайшие секреты жизни других людей. У неё была очень спокойная манера разговора и великий дар внушать доверие. Я до сих пор удивляюсь тому, как много ей тогда рассказал. Но у меня всегда было чувство, что она не только всё поймёт, но и всё простит. Я ни в ком больше не встречал такой умиротворяющей доброты, или, если хотите, сострадания. Мы обычно сидели друг напротив друга в полутьме. Большей частью говорил я, а Лу слушала. Она была великим слушателем. Иногда она сама рассказывала истории из своей жизни».

Этому пациенту вторит другой:

«Вид психоанализа, который избрала госпожа Саломе, не просто глубоко импонировал мне, а стал подспорьем на всю жизнь. Прежде всего тем, что я стал куда более терпим к поступкам других. В этом ценность психоанализа, он делает человека скромнее».

Дочь Фрейда — Анна.

Сама Лу утверждала, что никакие другие отношения не приближаются по своему качеству к отношениям аналитика и пациента, ничто другое не даёт столь глубокого понимания человечности и не утверждает так достоинство человека. Нигде больше «даю» и «беру» не бывают столь едины. Цель душевного путешествия — передать незнакомцу (аналитику) неизвестный пока для самого себя драгоценный груз, который в процессе передачи вдруг становится близким для обоих.

Эти размышления об обоюдном «счастье психоанализа» составляют ключевую тему её книги «Благодарность Фрейду». Хотя Фрейду так и не удалось заставить её изменить название книги на безличное «Благодарность психоанализу», он высоко оценил сам труд. В знак своего восхищения он прислал Лу один из пяти золотых перстней с римской геммой, которыми он награждал своих учеников за особые заслуги перед психоанализом.

В эти «особые заслуги» входила и её неутомимая полемика с мэтром о природе нарциссизма, и её исследования детских сексуальных фантазий совместно с дочерью Фрейда Анной.

Известно, что Фрейд различал первичный и вторичный нарциссизм как естественное раннее сосредоточение всей либидозной энергии на себе и как инфантильное состояние, к которому порой скатывается наша психика в кризисные моменты.

Лу не согласна. Позитивная любовь к себе не имеет ничего общего с самозацикленностью и самолюбованием. Сама сущность любви вспыхивает лишь тогда, когда мы преодолеваем пропасть между субъектом и объектом. Человек перестаёт видеть цель своих желаний и стремлений только вовне себя, но, «вернув себе свои отчуждённые владения», чувствует свою волшебную неразобщённость с миром, и на это единство внутренне направлена струя его энергии любви. Нарцисс, повторяет она, любуется не собой, а своей нераздельностью с универсумом.

Прочитав фрейдовское эссе «Добывание и покорение огня», она пытается породнить Прометея и Нарцисса, утверждая, что все Прометеи это развившиеся Нарциссы.

Нарцисс любит самого себя и потому весь тот мир, который он воплощает в себе. Точно так же, любя другого, мы любим не его «эго», а преломленный в нём бесконечный мир. Именно поэтому, рассуждает она, любви постоянно сопутствует боль разочарования. Не потому, что она угасает с течением времени, как принято считать, а потому, что те ожидания универсальности, которые любящий адресует своему объекту, его индивидуальность не способна выполнить.

Такое раскрытие индивидуального бессознательного в духовную целостность с миром почти граничило с мистикой, и принять такой ход мыслей для Фрейда значило пожертвовать ясностью и рационализмом, в коих он видел для себя высшую ценность. Единственной уступкой, которую он сделал для Саломе, стало его согласие с тем, что для женщины подобный нарциссизм, очевидно, более естественное и достижимое состояние. Он шутливо рассказал Лу, как ему довелось побывать под наваждением «спокойного и шутливого шарма настоящего нарциссизма» во время визита забравшейся в окно его офиса грациозной кошечки.

Биографы убеждены, что Лу всегда вызывала у него ассоциацию с чарующей кошачьей самодостаточностью. Примирительно разводя руками, он шутил:

«Великий вопрос, на который нет ответа и на который я не смог ответить, несмотря на тридцатилетний опыт исследования женской души, это вопрос, чего же на самом деле хочет женщина».

Однако этот вопрос ему приходилось решать и в отношении своей дочери Анны. И Фрейд был счастлив их дружбой с Саломе, вспыхнувшей после того, как он пригласил в 1921 году Лу с семьёй в свою венскую квартиру на Бергергассе.

Двадцатишестилетняя Анна и шестидесятилетняя Саломе вместе навещали знакомых Лу и были неразлучны, как две молодые девчонки. Продуктом же совместных обсуждений стала работа о детских мазохистских фантазиях и о связи переживаний боли и любви.

Благодаря этой работе Анна сделалась в 1922 году членом Венского психоаналитического общества, чего, как она утверждала, не произошло бы без участия Лу, щедро делившейся с ней идеями и примерами из собственных детских воспоминаний.

Лу высказала идею, что если с ребёнком после травмы или наказания обращаются особенно нежно, то это может породить у него чувственное заключение, что боль и любовь находятся в тесном контакте, что они следуют друг за другом, — и такое единство может закрепиться в его воображении нерасторжимой ассоциативной связью.

Лу вспоминает, как однажды отец, нежно обнимая, поранил её горящей сигаретой, и это довело его самого до слёз. Этот эпизод прочно запечатлелся в её памяти, считает Лу, именно в силу изумившего её своей интенсивностью равенства переживания боли и любви. Границы нормы и патологии становятся здесь очень зыбкими.

Не в силу ли этой смутной памяти многие люди инстинктивно боятся любви? Эта глубоко запрятанная амбивалентность чувств ещё более колоритно проступает в другом эпизоде её детства. Амбивалентность (от латинснских слов ambo «оба» и valentia «сила») — это двойственность отношения к чему-либо, в особенности двойственность переживания, выражающаяся в том, что один объект вызывает у человека одновременно два противоположных чувства.

«Я была уже школьницей, старше восьми лет. Наша собака, шнауцер, которую звали Джимка, взбесилась. У нас такое случилось в первый раз, поэтому мы не сразу распознали это, и когда меня перед уходом в школу моя любимая собака укусила за запястье, я лишь второпях что-то сделала с раной и как следует не испугалась. По возвращении домой я больше не нашла нашу собаку. Разразилась эпидемия бешенства, Джимку забрали и ещё до вечера застрелили в предназначенном для этого исследовательском институте. Последовал скрытый дурной период страха, когда во мне, переполненной ужасом, возобладало представление, как было бы ужасно, если бы меня ежеминутно подозревали в бешенстве. Но я узнала также и то, что рассвирепевшие от бешенства собаки прежде всего нападают на любимых хозяев. И я вспоминаю ужасающее убеждение во мне — я укушу папу, то есть самого любимого».

Вооружённая психоаналитическим методом, Лу заново переосмысляет свои отношения с отцом, свой юношеский выбор между отцом и учителем периода близости с Гийо, свои отношения с мужем и, наконец, тот факт, что лишь в «событии Фрейд» символические фигуры Отца и Учителя для неё окончательно слились и обрели живое воплощение.

Для Андреасов, как и для многих подобных семей в тогдашней Германии, в 20-е годы жизнь складывалась достаточно тяжело. Галлопирующая инфляция в 1923 году достигла апогея: доллар составляет более чем четыре биллиона марок. Если раньше один аналитический приём стоил пятьдесят марок, то сейчас это уже три тысячи марок. Мало кому такое было по карману. Тем не менее Лу принимает и тех, кто не может платить, — она не умеет отказывать в помощи остро нуждающимся в ней.

В 1925 году Фрейд посылает ей богатую пациентку и угрожает отречением, если она не потребует гонорар:

«Вы не готовая помочь тётушка, Вы терапевт, который может работать только тогда, когда ему предоставят требуемые условия. С благотворительностью покончено!»

Всё же общедоступность исцеления психоанализом навсегда осталась мечтой Лу, и она признаётся в одном из писем Фрейду, что, «разбираясь с богатыми клиентами, делала это потому, что годами мечтала работать на нищих детей моих братьев в России».

И даже в этих тяжёлых условиях она всякий раз, чувствуя своё возросшее мастерство, испытывает неподдельное ликование, рассеивая мрак чьей-либо проблемы:

«Я знаю этот тихий успех во мне самой, успех, который я отношу к разряду согревающих радостей, ведь я сама — старый холодный зверь, привязанный к немногим, поэтому я благодарна, что внутри психоанализа возможно тепло».

Поэтому она охотно принимает приглашение в Кенигсберг от главврача тамошней медицинской терапевтической клиники. Профессор Отто Брунс хочет, чтобы она в течение полугода прочитала врачам его клиники насыщенный лекционный курс по психоанализу и руководила бы их практической работой с больными.

Это было серьёзное признание её опыта, знаний и мастерства. И Брунс, безусловно, польстил ей, когда, жалуясь на многолетнее скверное состояние врачебного ухода в своей больнице, где до сих пор руководствовались традиционными методами и медикаментами, произнёс:

«Вы просто обязаны мне помочь в реорганизации клиники. Мои ассистенты вместе со мной исполнены этим желанием и с воодушевлением ожидают Вас».

Лу был обещан соответствующий гонорар. Это был полугодичный изматывающий труд с пятью врачами и многими тяжелобольными, с подробнейшим лекционным потоком, но реформа марки практически свела на нет её гонорар. За один миллион марок в банкнотах давали одну новую марку. Лу оставалось утешаться только тем, что её усилиями была создана новая психоаналитическая клиника.

Она возвращается в Геттинген, где её усталости и болезням (из-за перенесённого гриппа она частично потеряла свои чудесные волосы и какое-то время должна была скрывать причёску под вязаным чепцом) противостоят две неизменные радости общение с Фрейдом и Рильке.

Её ждут присланные Райнером «Сонеты к Орфею» и «Дуинские элегии». 16 марта 1924 года она пишет ему:

«Милый Райнер, по истечении полугода я снова дома, в комнате, центр которой — твои две книги, завершённые, присланные, вплоть до голубых обложек полные воспоминаний. Я погружаюсь в них, и на смену нервной спешке — будто янтарь отдыхает в текущей воде».

Фрейду она рассказывает о тишине геттингенской жизни и о новой близости с Андреасом. Оба вдруг открыли, сколько им нужно рассказать друг другу, на что раньше никогда не хватало времени. Это открытие расстрогало и обрадовало Фрейда: «…так долговечно только подлинное».

Лу шутит, что вопреки старости становится всё более подверженной маленьким женским слабостям. Получив от Фрейда неожиданные пятьдесят долларов в октябре 1924-го, тяжелейшего для Андреасов в финансовом отношении года, она мчится за своими вылинявшими мехами к ганноверскому меховщику. Фрейду же пишет:

«Если снова буду в них красоваться — мне не хватало каждую зиму их лёгкого тепла — Вы виноваты в такой расточительности. Благодарю от всего сердца, что Вы предоставили мне повод для искушения. Хоть это и аморально, наибольшую радость мне всегда приносят мои грехи».

Когда Фрейд навещает её в Геттингене, она снова чувствует, что «несмотря ни на что, жизнь — чертовски великолепная штука».

Рильке тоже не позволяет Лу забыть о себе, прислав ей в подарок одиннадцать томов Пруста и настойчиво повторяя своё приглашение приехать и прожить целый год в его швейцарском Шато де Мюзо. Лу не исключала такой возможности, но она не сложилась, а в декабре 1926 года тяжело болевшего Рильке не стало.

Полгода спустя Лу написала свою «Райнер-книгу» это не столько воспоминания, сколько письмо к уже не живущему, попытка еще одного разговора с глазу на глаз, последнего «совместного пребывания». Она вновь и вновь перечитывает строчки, которые Рильке записал в её дневник, прощаясь с ней в Геттингене перед началом войны:

Надо умереть, ибо её знаю.

Умереть от несказанного цветения улыбки.

Умереть от её легких рук.

Умереть перед Женщиной.

Зигмунд Фрейд в старости.

В 1928 году Лу в последний раз увидила Фрейда. Её сильно угнетало известие, что у Фрейда подтвердили рак челюсти.

Последняя их встреча произошла в Берлине, и несмотря на трудности, которые были у Фрейда с речью и слухом, общались они долгие часы. Лу спросила его, помнит ли он о разговоре, который имел место много лет назад, о том, как он решительно не принял её юношескую «Молитву к жизни»?

«Я уже точно не знаю, почему я это спросила, помню только, что была страшно взволнована, так как знала, что он давно переживает ужасные, унизительно-болезненные годы, в течение которых все, кто знал его, не переставали удивляться тому, каких пределов может достичь человеческое сопротивление. Да, он прошёл через нечто, чего сама я не могла постичь и чему не могла помешать. И возмутившись при мысли о постигшей его судьбе и страдании, я только и сумела выдавить: „То, что я так невнятно и слишком, пожалуй, эмоционально выразила в том стихотворении, вы испытали на себе!“ И опешив от собственной невольной откровенности, я принялась безудержно, безутешно рыдать. Фрейд не ответил, я только почувствовала, как он обнял меня за плечи».

Будто осознавая, что такая возможность уже не повторится, Фрейд нарвал для неё в парке Тегель букет цветов. Лу запомнила их цвета: голубой, светло-жёлтый, пунцовый.

Третьего ноября 1930 года умирает восьмидесятичетырёхлетний Фридрих-Карл Андреас. Фрейд, получив сообщение Лу, первым делом заботится о том, чтобы его сын, Эрнст, прислал ей тысячу марок из своей награды Гёте, а затем интересуется, какая роль могла бы выпасть её друзьям при возможной реорганизации её жизни.

Но Лу хочет остаться в Геттингене: «Здесь остаётся всё как было. Домик погружает в спокойствие и осоловелость, стены блекнут вместе с нами, только их обесцвеченная обивка приобретает лёгкий золотистый оттенок. Мы — против седины. И здесь я сама хочу дойти до конца». Внебрачная дочь Андреаса Мария остаётся с ней и содержит дом в порядке.

Фрейд с любимой собакой.

Письмо Лу к Фрейду, написанное за два года до смерти, которое уже могло быть прочитано нацистской цензурой, столь враждебной к основателю психоанализа, заканчивается словами:

«Если бы вместо того, чтобы писать Вам, я могла хоть десять минут смотреть в Ваше лицо — лицо отца над всей моей жизнью!»

В 1938 году греческая принцесса Мари Бонапарт, близкая знакомая и бывшая пациентка Фрейда, спасла его от верной гибели, заплатив нацистскому правительству выкуп в размере двадцати тысяч фунтов стерлингов. Последние годы он прожил в Лондоне.

После переезда в Лондон летом 1938 года, спустя несколько месяцев, Фрейду пришлось перенести очередную операцию. В одном из своих писем после этого он писал, что это была самая тяжёлая операция после радикальной первоначальной операции 1923 года, что он всё ещё чувствует себя смертельно слабым и усталым и ему трудно писать и говорить.

В последний год его жизни многие из его друзей и соратников старались не смотреть на страдания их учителя и друга. Стоически выдерживали всё происходящее только доктор Шур и дочь Анна, самоотверженно ухаживавшие за умирающим в муках Фрейдом. Мучительные боли, не стихающие ни днём, ни ночью, не давали уснуть и полностью лишали какой-либо возможности работать. Анна была вынуждена вставать каждую ночь по нескольку раз, чтобы опрыскивать полость рта обезболивающими препаратами. Опухоль окончательно была признана неоперабельной. Всё лицо больного покрывали многочисленные рубцы от разрезов, часть из которых оставляли постоянно открытыми, чтобы обеспечить доступ к разлагающейся опухоли. Сетка, закреплённая на щеке, прикрывала незаживающие разрезы от мух. Отвратительный запах шёл от ран. Запах был настолько силён, что, когда к нему принесли его любимую чау, собака отбежала от хозяина в дальний конец комнаты. Услышав о начале войны, Фрейд заметил: «Так или иначе, это моя последняя война».

Музей Фрейда в Вене.

При всей мучительности своей агонии Фрейд никогда не проявлял ни малейшего признака нетерпения или раздражительности. Ещё за три дня до смерти он пытался читать «Шагреневую кожу» Бальзака и заметил: «Эта книга как раз для меня. В ней речь идёт о голодной смерти». До самой своей смерти он узнавал окружающих, и всё его поведение свидетельствовало о чётком осознании происходящего и принятии своей дальнейшей судьбы.

21 сентября 1939 года Фрейд сказал своему лечащему врачу: «Мой дорогой Шур, вы помните нашу первую беседу. Вы обещали мне не оставить меня, когда придёт моё время. Теперь всё это лишь пытка и больше не имеет смысла».

Музей Фрейда в Вене.

Шур пообещал, что даст ему успокаивающее средство. Поблагодарив, Фрейд через некоторое время добавил: «Поговорите с Анной и, если она не возражает, покончите с этим делом».

Его просьба была исполнена. На следующее утро Шур сделал первую подкожную инъекцию морфия, а через 12 часов повторил укол. Этой дозы наркотика оказалось достаточно для истощённого организма больного. По словам врача, «он вошёл в состояние комы и больше не проснулся».

Смерть наступила в 3 часа утра 23 сентября 1939 года.

Переход в вечность

Übergang in Ewigkeit

Going on to Eternity

Лу Саломе

Лу фон Саломе

Лу Андреас-Саломе

Lou Andreas-Salomé

12.02.1861 Петербург, Россия — 5.02.1937 Геттинген, Германия

Последние годы жизни Лу прошли в уединении. С приходом Гитлера к власти психоанализ преследуется как «еврейская сексуальная психология», и надо иметь гражданское мужество, чтобы осмелиться навестить психоаналитика. Научные труды Фрейда были сожжены как «еврейская порнография».

Элизабет Фёрстер, не забывавшая Лу до смерти, натравливала на неё нацистов, обвиняя её в извращении идей Ницше и в том, что она, якобы, «финская еврейка».

Гитлер уже был у власти, но ничего не боявшаяся Лу попыталась вступиться за своего великого друга. Будучи в гостях, она во всеуслышание назвала Элизабет «полоумной недоучкой», язвительно добавив, что Ницше был таким же фашистом, как его сестра красавицей.

Сравнение было достаточно убедительным. Испуганные гости переглянулись, а многие из них поспешили убраться от греха подальше.

А Лу добавила жару: «Эта лишившаяся рассудка страна будет с каждым днем всё больше нуждаться в таких, как я».

В своих записках 1934 года Лу отмечает, что не стоит и думать о том, чтобы опубликовать написанное, главное — определить свою позицию. Работа же «в стол» её не пугает.

«Она тихо вела в Геттингене загадочную жизнь Сивиллы нашего интеллектуального мира, — писал посетивший её на пороге семидесятилетия Виктор фон Вайцзеккер, основатель медицинской антропологии. — Эта удивительная женщина, — продолжал он, — ещё сохранила светло-русый цвет волос и гибкость подвижной фигуры, напоминающей молодое деревце. Она обладала способностью мягко и осторожно проницать человеческие души и не страдала мужеподобием погружённой в науку и преисполненной замыслов женщины. Редкий случай, когда человеку удалось глубоко постичь науку психоанализа и сохранить при этом собственную индивидуальность. Ни до, ни после я не встречал никого, кто мог бы сравниться в этом с Лу Андреас-Саломе».

Её навещали Анна Фрейд, психоаналитик Генрих Менг, писательница Гертруда Боймер.

Самым же близким человеком в последние годы стал Эрнст Пфайффер, который поначалу обратился к ней за консультацией.

Ему она рассказала мало-помалу всю свою жизнь, и из этих бесед родилась книга воспоминаний «Lebensruckblick». Это сложноконструированное слово не поддаётся буквальному переводу. Смысл его — «Ретроспективный взгляд на жизнь».

Эрнст Пфайффер.

Лу за работой, 1934.

Это её своеобразный амаркорд — «ностальгическое воспоминание о сладостных мгновениях». Пфайффер приведёт в порядок её наследие и после её смерти станет издателем и комментатором её трудов.

Сидя в геттингенском саду на солнышке и предаваясь воспоминаниям, она с улыбкой признавалась своим слушателям: «У меня в самом деле дела таковы, что я всё ещё любознательна, ведь в чудесном клубке жизни всё ещё есть что вязать, и при этом с неба порой сваливаются сюрпризы».

Она зачаровывала своих слушателей какой-то вечной недосказанностью, мерцающей таинственностью личности. Столь же неразгаданными остались и её последние слова, сказанные перед смертью: «На самом деле всю свою жизнь я работала и только работала. Зачем?»

Умерла она 5 февраля 1937 года.

Вся жизнь Лу была неким уникальным экспериментом. Она словно испытывала на эластичность границу между мужским и женским началом: сколько «мужского» она в состоянии вобрать в себя без ущерба для своей женственности? Или, если угодно, наоборот: сколько «мужского» она должна ассимилировать, переварить в себе, чтобы достичь наконец подлинной женственности?

Эта женщина прожила совершенно уникальную по событийной насыщенности жизнь. Она режиссировала свою судьбу отважно и безоглядно, но тень роковой душевной бесприютности следовала за ней по пятам. Своими руками она разводила костры-фейерверки удивительных встреч, но ни у одного из них не могла остаться.

Куда бы она ни шла, она магнетически оказывалась в эпицентре самых важных культурных событий истекающего XIX и восходящего XX века.

Её странный дар можно назвать эффектом волшебного зеркала. Её уникальная способность к пониманию и резонансу довершалась тем, что её выдающиеся собеседники-мужчины видели в магическом стекле её живого восприятия не просто себя, а свою предельную возможность.

Могила Лу Саломе в Геттингене.

Похоже на то, что каждая встреча манила Лу возможностью разгадать и запечатлеть ту порождающую формулу, или алгоритм личности, который аккумулирует и выплёскивает духовное богатство выдающегося человека только одному ему присущим способом. Словно осторожно ведя пальцем по кольцам на срезе дерева, она раскрывала для себя лабиринт творческих сил этой души.

При этом она прекрасно понимала, что ни одна личность не исчерпывается своей смыслопорождающей формулой. Помимо кольцевого среза души имеется ещё и корневая система. И в тех отношениях, что строила Лу, она сознательно оставляла незадействованной какую-то грань. Иначе пучина «слишком человеческого» могла поглотить её, растворить в ком-то одном.

А Лу тянуло раскрыть разные «формулы творчества», сравнить их, сопоставить. Как неутомимый золотоискатель, она намывала полную горсть драгоценной крошки и принималась за новый прииск. Быть может, этой исследовательской жажде она пожертвовала своим человеческим счастьем.

Говорили, что она похожа скорее на силу природы, чем на человека. Однако Фрейд, с которым её связывала двадцатипятилетняя дружба, утверждал, что он ещё ни у кого не встречал столь высоких этических идеалов, как у Лу.

Даже если согласиться с Ницше относительно «абсолютного зла», то это было бы зло в гётевском смысле этого слова: «то, что без числа творит Добро».

Она могла разрушать жизни и судьбы, но само её присутствие побуждало к жизни.

«Рядом с ней люди вырастали, — писал шведский психоаналитик Пол Бьер. — Её необычайно сильная воля, как правило, одерживала триумф над мужчинами. У неё был дар полностью погружаться в мужчину, которого она любила. Эта чрезвычайная сосредоточенность разжигала в её партнёре некий духовный огонь.

Она могла быть поглощена своим партнёром интеллектуально, но в этом не было человеческой самоотдачи. Она, безусловно, не была по природе своей ни холодной, ни фригидной, и тем не менее она не могла полностью отдать себя даже в самых страстных объятиях. Возможно, в этом и была по-своему трагедия её жизни. Она искала пути освобождения от своей же сильной личности, но тщетно. В самом глубоком смысле этих слов Лу была несостоявшейся женщиной».

Польский писатель Вильгельм Шевчук назвал свой роман о Лу «Расточительность сердца». Угадал ли он? Было ли тайной мукой Лу расточительство сердца или, наоборот, его нерастраченность? Она любила жизнь и не боялась страданий.

В свои последние годы она писала: «Какие бы боль и страдания ни приносила жизнь, мы всё равно должны её приветствовать. Солнце и луна, день и ночь, мрак и свет, любовь и смерть — и человек всегда между. Боящийся страданий боится радости».

Мир не забыл Лу Андреас-Саломе. В последнее время память о ней возвратилась и в Россию. Начали появляться статьи и книги о ней.

Она родилась в России. Она любила Россию. Её сердце принадлежало России. Будет справедливо, если слава её тоже будет принадлежать России.

Имя её перешло в вечность.

Она сделала это

Sie hat es getan

She did it

Хроника жизни

Die Chronik des Lebens

Life Chronicle

1861 12 февраля в Санкт-Петербурге родилась Луиза фон Саломе, шестой ребенок и единственная дочь генерала Густава фон Саломе и его жены Луизы, урождённой Вильм.

1877–1878 Разрыв с протестантско-реформистской церковью.

1878 Встреча с Хендриком Гийо.

1879 Смерть отца (родился в 1804). Май — конфирмация в Сантпорте (Голландия).

1880 Изучение теологии и истории искусства. Усугубление болезни лёгких.

1881 Поездка на курорты с матерью. Путешествие в Рим. Философские дискуссии в кружке Мальвиды фон Мейзенбух.

1882 Поездка на Юг. Начало дружбы с Паулем Рэ. Встреча с Фридрихом Ницше.

1883 Совместная жизнь с Паулем Рэ в Берлине (дружеский круг: Фердинанд Теннис, Герман Эббингаус, Георг Брандес), затем в Грис-Меране. «В борьбе за Бога» (опубликлвано 1885).

1884 Путешествия с Паулем Рэ. Встреча с Гийо.

1885 Разрыв с Паулем Рэ.

1886 Помолвка с Фридрихом Карлом Андреасом.

1887 Брак в Санкт-Петербурге. Венчание, благословленное Гийо в Сантпорте (Голландия).

1890 Статьи, театральная критика, рецензии в «Свободной сцене». Дружеский круг — Герхарт Гауптман, Бруно Виль, Уильям Бельш, Максимиллиан Харден и другие.

1891 Знакомство с Георгом Ледебуром. Супружеский кризис.

1892 «Женские образы Генрика Ибсена».

1894 Пребывание в Париже. «Фридрих Ницше в зеркале его творчества». Путешествие в Швейцарию.

1895 «Рут». Поездка в Санкт-Петербург с Фридой фон Бюлов. Пребывание в Вене. Дружба с доктором Пинельсом, Артуром Шницлером, Гуго фон Гофмансталем, Рихардом Бир-Хофманном.

1896 «Из чужой души».

1897 Жизнь в Мюнхене. Начало продолжительной дружбы с Райнером Мария Рильке. Лето с Рильке в Вольфратхаузене, под Мюнхеном. Переезд в Берлин.

1898 «Феничка». «Необузданность». Смерть брата Евгения.

1899 «Дети человеческие». Путешествие с Рильке и Андреасом в Россию.

1900 Второе русское путешествие в Россию с Рильке. «Междустранье» (опубликовано в 1902). «Дневник русского путешествия» (не опубликован). Разрыв с Рильке.

1901–1902 Смерть Пауля Рэ (несчастный случай в Селерине). Женитьба Рильке на Кларе Вестхофф. «Ма». Поездка с Пинельсом в Швейцарию, в Розенгебирг и в Вену. Беременность… и выкидыш. Лу нанимает экономку Марию Штефан.

1901–1903 «Родинка» (опубликовано в 1923).

1903 Переезд в Берлин. Андреас получает назначение в Геттинген. Приобретение дома в Хайнберге. Пребывание с Пинельсом в Ризенбирге.

1904 «Дом» (опубликовано в 1919). Путешествие с Пинельсом в Венецию. Поездка в Скандинавию и Санкт-Петербург.

1905 Встреча с Рильке в Геттингене. Совместное путешествие с Хеленой Клингенберг в Гарц. Рождение внебрачной дочери Андреаса и Марии Штефан. Невроз сердца. Поездка с Пинельсом в Испанию.

1906–1907 Поездка в Берлин по приглашению Макса Рейнхардта, посещение его театральных премьер и театральных экспериментов.

1908 Смерть Фриды фон Бюлов. Последнее путешествие с Пинельсом Босния, Герцеговина, Далматия, Болгария, Монтенегро, Албания, Турция.

1909 Поездка с Эллен Кей к Райнеру Мария Рильке, который в тот период был секретарём Родена. «Час без Бога» (опубликовано в 1921).

1910 Третья парижская поездка с Эллен Кей. Свидание с Рильке. «Эротика».

1911 Любовные отношения с Полом Бьером. Посещение Эллен Кей в Алвастре (Швеция). Участие в Международном психоаналитическом конгрессе в Веймаре. Встреча с бароном Виктором Эмилем фон Гебсаттелем. Последнее свидание с семьёй в Санкт-Петербурге.

1912 Интенсивное общение с Фрейдом. Участие в заседаниях по средам и субботам. Любовные отношения с Виктором Тауском. «В школе Фрейда» (опубликовано в 1958). Рильке в Геттингене. Встреча с психоаналитиком Карлом Абрахамом. С Элен Дельп в Вене.

1913 Смерть матери (родилась в 1823). Март: участие в дискуссионных вечерах Адлера, участие в психоаналитическом конгрессе в Мюнхене.

1914–1915 Длительное пребывание у Рильке в Мюнхене.

1915 «Чёрт и его бабушка» (опубликовано в 1822). Смерть брата Александра. Психоаналитическая практика в Геттингене.

1917 «Три письма к одному мальчику».

1921 Дружба с Анной Фрейд. «Нарциссизм как двунаправленность».

1922 Членство в психоаналитическом обществе.

1923 Работа аналитиком в Кенигсбергской клинике.

1926 Смерть Райнера Мария Рильке (родился в 1875).

1928 «Райнер Мария Рильке». Последняя встреча с Зигмундом Фрейдом.

1930 Смерть Фридриха Карла Андреаса (родился в 1846).

1931 «Благодарность Фрейду». «Моя жизнь». Знакомство с Эрнстом Пфайффером.

1933 Удочерение Марии Апель, дочери Андреаса и Марии Штефан.

1934 Передача литературного архива Эрнсту Пфайфферу.

1935 Операция раковой опухоли.

1937 Лу Андреас-Саломе скончалась 5 февраля в своём доме в Геттингене.

Международная Газета Психоанализ

Издаётся Зигмундом Фрейдом

Том XXIII 1937 Тетрадь 1

Лу Андреас-Саломе

5 февраля этого года на 76 году жизни в своём доме в городе Геттинген мирно скончалась Лу Андреас-Саломе. Последние 25 лет жизни эта выдающаяся женщина занималась психоанализом, которому она посвятила свои ценные научные работы и которым она занималась практически. Я не преувеличиваю, признавая, что мы все почли за честь, когда она вошла в ряды наших сотрудников и активистов, одновременно и в качестве человека, заново подтверждающего достоверность наших аналитических учений.

Известно, что в молодости её связывала интенсивная дружба с Фридрихом Ницше, основанная на её глубоком понимании смелых идей этого философа. Эти отношения закончились внезапно в тот момент, когда она отказалась принять его предложение выйти за него замуж. Позже стало известно, что она была музой и одновременно играла роль заботливой матери выдающегося, но по жизни довольно беспомощного поэта Райнера Марии Рильке. В остальном же её личность оставалась под покровом тайны. Она была необыкновенно скромным и сдержанным человеком. О своих поэтических и литературных произведениях она не говорила никогда. Она чётко знала, в чём заключены реальные жизненные ценности. Близкие ей люди находились под сильным впечатлением подлинности и гармонии её личности и могли к своему удивлению констатировать, что ей были не свойственны все женские и, пожалуй, большинство человеческих слабостей. Возможно, она преодолела их в течение своей жизни.

С Веной связан один из важнейших этапов её женской судьбы. В 1912 году она вернулась в Вену, чтобы познакомиться с психоанализом. Моя дочь, которая была близко знакома с ней, чувствовала её сожаление о том, что она не знала о психоанализе в молодости. Однако во времена её молодости психоанализа ещё не существовало.

Зигмунд Фрейд

(Перевод Леонида Нисмана, 2014)

Отзывы и свидельства

Der Meinungen

der Experten

Opiniens of Experts

* * *

Она действительно гений. В её характере есть нечто героическое. Гений духа и сердца.

П. Гаст

* * *

Это самое чудесное великолепие души, которое лишь отчасти передают её книги. Она идёт к душевному пониманию, любит, бесстрашно погружается в человеческие тайны. Я знал её много лет. Узнавая её, познаёшь на одной стороне мягкость, а на другой силу. Она из тех, кто одной рукой убивает, а другой хочет подарить новую жизнь.

П. Гаст

* * *

Лу Андреас-Саломе среди сегодняшних писательниц является наиболее духовной, психологически глубокой. Я пишу это такими высокими буквами, как УСПЕНСКИЙ СОБОР. Преклоняюсь перед её искусством и её мудростью.

М. Э. Эйшенбах

* * *

У неё был дар полностью погружаться в мужчину, которого она любила. Эта чрезвычайная сосредоточенность разжигала в её партнёре некий духовный огонь. В моей долгой жизни я никогда не видел никого, кто понимал бы меня так быстро, так хорошо и полно, как Лу. Всё это дополнялось поразительной искренностью её экспрессии. Она могла быть поглощена своим партнёром интеллектуально, но в этом не было человеческой самоотдачи. Она, безусловно, не была по природе своей ни холодной, ни фригидной, и тем не менее она не могла полностью отдать себя даже в самых страстных объятиях. Возможно, в этом и была по-своему трагедия её жизни. Она искала пути освобождения от своей же сильной личности, но тщетно. В самом глубоком смысле этих слов Лу была несостоявшейся женщиной.

П. Бьер

* * *

Ни одна женщина за последние сто пятьдесят лет не имела более сильного влияния на страны, говорящие на немецком языке, чем Лу фон Саломе из Петербурга.

К. Вольф

* * *

Если возможно приписать перелом в развитии Рильке одному человеку, то им была Лу Андреас-Саломе, которая с невероятной решительностью оторвала его от провинциального горизонта его начальных опытов и вдохнула в него веру в себя и не просто так, а потому что любила его.

Бернгард Блюм

* * *

Позволь, чтобы мы вместе поднимались в гору под названием «Ты» — туда, где высокая звезда. Ты не являешься моей целью. Ты тысяча целей. Ты всё.

Райнер Мария Рильке

* * *

Первая часть ницшевского «Заратустры» родилась из его иллюзий о Лу. И именно Лу вознесла его на гималайскую высоту чувства.

П. Гаст

* * *

Вряд ли когда-либо между людьми существовала большая философская открытость, чем между мною и Лу Саломе.

Ф. Ницше

* * *

Она дочь русского генерала, ей двадцать лет, она резкая, как орёл, сильная, как львица, и при этом очень женственный ребёнок. Она поразительно зрела и готова к моему способу мышления. Кроме того, у неё невероятно твёрдый характер и она точно знает, чего хочет не спрашивая ничьих советов и не заботясь об общественном мнении.

Ф. Ницше

* * *

Лу — это воплощение абсолютного зла.

Ф. Ницше

* * *

Соединение силы и полёта. Она даёт всему максимально мощную возможность осуществиться и наделяет силой полёта из чистой страсти ощущать жизнь в её полноте. Она выносит человека за прожитые границы, ледяная и пылкая в один и тот же миг.

В. Э. фон Гебсаттель

* * *

Её потрясающая особенность готовность вопреки жизненным обстоятельствам всегда иметь мужество сохранять свою открытость как состояние души. Лу это смесь предельной серьёзности мужчины, отважной беззаботности ребёнка и женского усердия.

Х. Клингенберг

* * *

Движущая причина её поведения — это не только эстетическое миропонимание, из которого вытекает активное отношение к миру (как показывают факты). Наполнение самой себя всякий раз новым содержанием — вот её излюбленное состояние.

Э. Шпрангер

* * *

То, что интересует госпожу Саломе, — не статическое состояние чего-либо, а всегда сам процесс развития происходящего, становление того, что есть.

А. Хайне

* * *

Последние двадцать пять лет жизни этой женщины принадлежали психоанализу. Она привнесла в него очень ценные научные разработки, многие из которых, к тому же, реализовывала практически. То была исключительная женщина. Я не преувеличу, если буду утверждать, что мы ощущаем как целую эпоху тот период, когда она находилась в рядах наших сотрудников и соратников. Она была подлинным гарантом сохранения истинности психоаналитического учения. Моя дочь, которая ей очень доверяла, сожалеет, что Лу не могла обучаться психоанализу в свои молодые годы. Разумеется, тогда ещё ничего не было.

З. Фрейд

* * *

Лу, несомненно, должна была быть со всеми своими мужчинами, ибо только так она могла идентифицироваться с хрупкой частью своей личности, которая была ей необходима как основание. Но все мужчины, которых она любила, бывали вынуждены констатировать в итоге, что Лу ничего не даёт от себя. Она зеркально возвращала им их содержание. Она порождала в них необходимость творчества и была их стимулом. Но как личность она оставалась игроком. Все её мужчины нуждались в ней, но каждый её любовник в конце концов обнаруживал, что она ему не поддаётся, уклоняется от него.

П. Роазен

* * *

Я должен вспомнить ещё одну женщину, которой я обязан приобщением к психоаналитической практике: это Лу Андреас-Саломе. В ту пору ей было семьдесят лет, в тиши геттингенской клиники она занималась психоанализом и вела таинственную жизнь Сивиллы нашего духовного мира. Эта удивительная женщина ещё сохранила светло-русый цвет волос и гибкость подвижной фигуры, напоминающей молодое деревце. Она обладала способностью мягко и осторожно проницать человеческие души и не страдала мужеподобием погружённой в науку и преисполненной замыслов женщины. Редкий случай, когда человеку удалось глубоко постичь науку психоанализа и сохранить при этом собственную индивидуальность. Ни до, ни после я не встречал никого, кто мог бы сравниться в этом с Лу Андреас-Саломе.

Виктор фон Вайцзеккер

Content

Леонид Нисман
Лу Саломе

Об авторе

Über den Autor

About the Author

О ней

Лу Саломе

Родители. Детство

Густав фон Саломе

Луиза фон Саломе

Юность. Пастор

Хендрик Гийо

Начало полёта

Мальвида фон Мейсенбуг

Настоящий друг

Пауль Рэ

Великий и несчастный

Фридрих Вильгельм Ницше

Нестандартный муж

Фридрих Карл Андреас

Политический деятель

Георг Ледебур

Влюблённый и возлюбленный

Райнер Мария Рильке

Учитель и друг

Зигмунд Фрейд

Переход в вечность

Лу Саломе

Она сделала это

Хроника жизни

Международная Газета Психоанализ

Лу Андреас-Саломе

Отзывы и свидельства