Шалашов Евгений Васильевич

Умереть на рассвете

Евгений Васильевич Шалашов

УДК 821.161.1-311.6

ББК84(2)

Ш18

© Шалашов Е.В., 2021

© ООО «Издательство „Вече“, 2021

ОБ АВТОРЕ

Евгений Васильевич Шалашов родился в 1966 году в Вологодской области. В 1983 году поступил на исторический факультет Вологодского государственного педагогического института. Так как отсрочек для студентов в те годы не было, в 1984–1986 годах проходил службу в войсках ВВС Северо-Кавказского военного округа.

Еще будучи студентом, активно занимался научной деятельностью. Опубликовал несколько статей по источниковедению. По окончании института поступил в аспирантуру историко-архивного института РГГУ (кафедра источниковедения, научный руководитель д.и.н., проф. Е.И. Каменцева), работал научным сотрудником Череповецкого музейного объединения.

Из-за политических и экономических изменений в стране аспирантуру пришлось оставить и искать другое место работы. В 1990-х годах работал следователем УВД г. Череповца, экономистом банка, журналистом. После некоторой стабилизации в стране вернулся в науку, начал заниматься преподавательской деятельностью в школе и вузе. В 2000 году поступил в аспирантуру Череповецкого государственного университета, выбрав специализацией историю литературы.

В 2004 году защитил диссертацию по теме "Творчество А.А. Кондратьева 1899–1917 годов". Написал более 70 научных работ, опубликованных в России, Израиле, Сербии, Украине. Особые предпочтения — историческое краеведение, вспомогательные исторические дисциплины и история русской литературы Серебряного века.

Кроме того, из-за своего "милицейского" прошлого автор сохранил дружеские связи со своими бывшими коллегами и стал "летописцем" правоохранительных органов города Череповца.

Первое обращение автора к художественной литературе пришлось в конце 1990-х годов, когда он начал писать и публиковать сказки. Позже пришла идея романа в жанре альтернативной истории "Что бы было, если бы декабристы победили?". Идея романа вынашивалась несколько лет, потом обрела контуры и в 2010 году была опубликована издательством "Вече". Так состоялось рождение литератора Евгения Шалашова.

В дальнейшем автор обращался к различным жанрам литературы, но главным для себя считает исторический роман. В настоящее время продолжает заниматься преподавательской деятельностью и пишет новые книги.

Избранная библиография:

Череповецкая милиция: история и современность. Череповец. 2002; Издание дополненное — 2006.

Очерки по истории Череповецкого Воскресенского собора. 1777–1961 гг. Череповец, 2007.

Кровавый снег декабря: роман. М.: Вече, 2010.

Хлеб наемника. М.: Астрель; Астрель-СПб., 2012; (переиздано в 2013 г.).

Слово наемника. М.: ACT; СПб: Астрель, 2013.

Десятый самозванец. М.: Вече, 2013.

Лихое время. "Жизнь за царя". М.: Яуза; Эксмо, 2013.

Цитадели. СПб.: Издательский дом "Лениград", 2014.

Парламент Ее Величества. М.: Вече, 2015.

Призраки Черного леса. М.: Центрполиграф. 2018.

Лихолетье. СПб.: Крылов. 2021.

Глава первая

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИВАНА НИКОЛАЕВА

— Фрось, а Фрось, а что за праздник нынче? — поинтересовался начальник волостной милиции Зотин, подъезжая к распахнутому окну. — Вроде, — прикинул он, — до Троицы неделя еще.

— Иван Николаев с войны пришел, — отмахнулась вдовая солдатка, высунув голову наружу.

— Вона… Иван Николаев… — задумчиво изрек Зотин, слезая с седла. С наслаждением потянулся, потер затекшую поясницу. — А кто таков? Я и не слышал.

Начволмил был прислан в волость из Череповца на "укрепление низовых звеньев сельской милиции". Но город не дальний свет и все знали, что турнули его из горотдела из-за бабы. Жена комиссару донесла, что шляется муженек по бабам, от дома отбился. Теперь уже и сама небось не раз пожалела. Мужики смеялись — новый начальник волость укрепит, как жеребец-производитель кобылу! Но смеялись беззлобно — вдовых бабенок и молодух после войн и революций хватало с избытком. Но с Ефросиньей Зотину не везло. Ну, никак не хотела уступать. Все бы ей хиханьки да хаханьки, но чтобы всерьез — ни-ни! Фроську в деревне уважали. И самогонка у нее самая лучшая в округе, хотя и гнала Ефросинья как все — из гнилой картошки, но у нее получалась ядреная, а башка поутру не болела.

— А чё про него слышать-то? Мой-то, царствие ему небесное, тока в четырнадцатом на войну ушел, а Иван уже на службе был. По нему два раза панихиду справляли, а он живехонек! Фото отцу с матерью прислал — крест с медалью на груди, как есть герой! Когда царя скинули да землю делили — на побывку приезжал, а потом в Череповце в чеках служил.

— В Чека? — неприятно удивился начволмил, снимая фуражку с мгновенно вспотевшей лысины. Только чекистов ему тут не хватало. Это ж, будут следить за каждым его шагом, а там, того и гляди… Куда глядеть, начволмил не додумал, но знал, что от чекистов ничего хорошего ждать не след.

— Ну, из чеков-то его на фронт отправили, — успокоила Фроська, смотрясь в оконное стекло, словно в зеркало.

Ефросинья была занята — мазала щеки покупными румянами.

— А… — облегченно протянул Зотин и спохватился: — А ты-то куда навострилась?

— Как куда? — удивилась Фроська. — Сбегаю погляжу. Чай, Иван-то, мне нечужой. Он Павлухе моему, покойничку, троюродным братом приходится. Да там и другая родня придет — давно не виделись. А ты не стой, как столб, в избу заходи. Налью уж.

— Так ладно, — хмыкнул начмил, снова забираясь в седло. — Я съезжу пока, погляжу. Коли праздник, так самогонки — море.

Начальнику волостной милиции отчего-то расхотелось самогонки.

— Куда это ты? Аппарат, что ли, у кого забрать хочешь? — насторожилась Фроська. — Так ты смотри — мне и так житья не дают — мол, связалась с милицейским, будешь ему докла-дать!

— А то я не знаю, у кого аппараты стоят. Про всех ваших самогонщиков знаю, — усмехнулся начмил. — У тебя-то, прямо на повети — искать не надо!

— А самогонку-то мою кто лопает?! — возмутилась Фроська. — Не ты ли с дружками своими?

— Да ладно, Фрось, не серчай, — примирительно сказал Зотин. — Знаешь же, что загодя тебя предупрежу, коли кампанию объявят.

Фроська, нарумянив щеки, задумалась — не накрасить ли губки? Решив, что и так хороша, сменила гнев на милость:

— Так ты в избу-тο зайдешь, нет? Али так подать, как в трактире?

Начволмил огляделся — вроде никто не видит, подъехал вплотную.

— Налей рюмочку, — попросил Зотин, но тут, как на грех, вдоль улицы появился какой-то мужик. Начмил, делая вид, что он тут случайно, тронул кобылу: — В общем, поеду я.

Начальник волостной милиции был калач тертый. Здраво размыслив, припустил кобыленку обратно в Абаканово — волостную столицу. Ну, гуляет деревня Демьянка, так и нехай гуляет. Можно, конечно, как велит на совещаниях начальник уездной милиции товарищ Михайлов, получив информацию о пьянке-гулянке, ехать в деревню всем личным составом, вооружаться да подымать сельских активистов, предупреждать всяческие правонарушения в зародыше! Ага, держи карман! Ежели вывести весь личный состав волостной милиции — старшего милиционера Степанова с младшим милиционером Соловьевым, так они первыми и упьются! А потом им ли морды набьют, они ли кого пристрелят, а отвечать ему, начволмилу! Один выговор по партийной линии есть, а тут могут и партбилет отобрать! А без партбилета и с должности турнут, а то и вообще из милиции. А где нынче работу сыщешь? Нет уж, лучше уехать, от греха подальше. В Демьянку можно вернуться завтра, когда там убьют или искалечат кого. Вот тут он злодея арестует и заодно протокол по изъятию аппарата составит.

У Николаевых дым коромыслом! Мать и жена с утра с ног сбились, пытаясь приготовить угощение. Угораздило Ивану прийти в июне, когда старые запасы подошли к концу, а на огороде, кроме зеленого лука, ничего нет!

Худо-бедно наварили картошки (проросшая, но сойдет!), собрали остатки свеклы и квашеной капусты да наготовили ушат винегрета. На заправку вылили полбутылки масла — сердце кровью обливалось — самим бы хватило до Ильина дня. Отец прошелся с бреднем по речке, наловил пескарей — в былые времена кошка бы отвернулись, а нынче и для гостей сойдет! Нажарили четыре сковородки! Хорошо, но мало и от соседей стыдно. Как же без мяса-тο? Спасибо, кум дал в долг баранью голову и ножки — холодца наварили.

Чего было много — так это самогонки! Картошка зимой подмерзла — не выбрасывать же? Хотя Советская власть не отменила сухой закон, но гнал каждый второй, не считая первого, выпившего бражку, не дождавшись первача. Милиция время от времени отбирала самогонные аппараты и составляла прытоколы (или, как там правильно-то: протоколы — не выговоришь), но гнали. Как в деревне без самогонки? Туда-сюда, свадьба-похороны, дело какое отметить али работу спроворить, лошаденку нанять. Нельзя без нее, родимой!

Народу собралось столько, что пришлось занимать у соседей столы и лавки. И то еле уместились! Братья Василий и Яков, с женами и детьми, двоюродные братаны из Панфилки, дальние и ближние соседи. Со всей округи собрались родичи, сваты-кумовья. Приперлись и те, кто всегда готов выпить — закусить на дармовщинку, а выгнать неудобно — этот, давний друг, с которым Ванька собак гонял, с этим вместе в школу ходил, у того — гулял на свадьбе, а другой — непонятно кто, но тоже кем-то кому-то приходится.

Ивану Николаеву повезло! Одногодки — кто в германскую полег, кто в Гражданскую. Оставались в деревне мужики, что успели повоевать. Но таких, чтобы две войны от "звонка до звонка" прошли, больше не было! Ранен, конечно, Иван не один раз. В Галиции австрийским штыком зацепило (в мякоть, кость не задета), потом немецкой пулей (ничего, навылет), а еще контузия. Газом их полк травили, но мимо прошло! Ну, был еще след от ножа (это уже в восемнадцатом, когда в Чека работал), а потом шрапнелью под Каховкой "приголубило". Главное, что башка на месте, руки-ноги тоже.

Гости ели и пили весь вечер. Вначале, как и положено, поднимали стаканы за Ивана, за его подвиги на германской. Про Гражданскую говорили скупо. Но после третьей-четвертой рюмки разговор зашел о том, что волновало всех сельчан. Новая экономическая политика была объявлена еще в прошлом году, но толком еще не поняли, в чем тут соль.

— Ты, Афиногеныч, про новую политику расскажи. Ты-то, сам-то, как думаешь? — спросил кто-то из мужиков.

Иван Николаев, крепкий и ладный мужик (чай, в гвардию кого ни попадя не берут!), почесав затылок, принялся вспоминать передовицу из газеты, попавшейся в поезде. Газету он на раскурку пустил, но почитать успел. Пока думал, в разговор вступил Спиридон Кочетов, местный богатей, владелец двух коней и трех коров.

— С десятины в налог только двадцать пудов зерна берут — чё не отдать-то? А я с нее, с десятины-то, все сто пудов возьму, мне и на еду, и на семена хватит, и на продажу останется. Раньше-тο, пока продразверстка была — все подчистую выгребали, а нонче — знай не ленись! Худо живут пьяницы да лодыри!

— Это я-то лодырь? — возмутился безлошадный Андрон Даныпенков. — Ты-то продналог отдал, не поморщился, а мне каково? Мне продналогу этого за двадцать десятин насчитали, а где у меня двадцать? Половина земли бурьяном заросло. А теперь получается, должен я Советской власти.

— Ну, ты-то не лодырь, — снисходительно посмотрел на него Спиридон. — Только на хрена было бабе твоей столько детей рожать? Десять душ! Было бы у тебя спиногрызов поменьше, давно бы лошадь справил!

— А я чё? — смутился Андрон. — Баба-дура, кажный год рожает.

— Рожает-то от духа святого али сосед помогает?! — заржал Спиридон, а Даныпенков окончательно скис. Кочетов, просмеявшись, захрустел огурцом и сказал, ни к кому не обращаясь: — Вот раныпе-то приезжали продотрядовцы, из кого они зерно вышибали? Из меня! А чего я должен за всю деревню отдуваться?

— Ты, Спиридон, ври, да не завирайся! — строго сказал Яков Николаев, старший брат Ивана. — У всех выгребали, не у тебя одного.

— Ладно, мужики! — примирительно сказал Иван, не желавший ссоры в первый же день. — Война закончилась, теперь легче будет. Дали мы отпор белогвардейской своре, теперь заживем! Давайте-ка еще по чарочке.

Выпили, потянулись к остаткам расплывшегося холодца.

Кто-то из мужиков, кого Иван не помнил, сообщил:

— В Абаканово торгованы приехали. Не из Череповца, а, как бы не соврать, не из самого ли Питера? За сто яиц коробку спичек дают, шкуры на соль меняют. У меня кожа лошадиная была, невыделанная. Хотел скорняку отдать, запамятовал, думал, выбросить придется, так за нее два с лишним пуда отвалили!

— Ух ты, два с лишним пуда! — заволновались мужики. — А чё еще-тο берут?

— Вроде на восемь белок нечищеных — три фунта соли, малину сушеную, да грибы сушеные хорошо берут. В городето откуда грибам взяться?

— Так чё ты раньше-тο молчал?! — вскипел Спиридон Кочетов. — У меня энтой малины да грибов с прошлого года осталось — хоть жопой ешь!

— Ну, завтра и съездишь, — невозмутимо отвечал мужик. — Они там целую неделю меняться собирались. Соль, спички, мануфактура[1]. Седни-то уж всяко торговлю свернули, ночь скоро.

— Ах ты, мать твою за ногу, еще и мануфактура?! — длинно выругался Кочетов, вскакивая из-за стола. — Ладно, Иван, побегу я. С утра дел много, а тут еще это. Надобно же все подготовить да увязать.

Гости сожрали холодец, смолотили пескарей (кошка облизывалась, но ей и косточек не оставили), слопали капусту с огурцами. Ближе к полуночи, поняв, что закуски больше не будет, а пить в горло не лезет, начали расходиться.

— Ты, Ив-ван, млдец! Увжаю! — пьяно икнул Герасим Уха-нов — косолапый мужик, ростом на голову выше остальных. Кем он ему приходится, Иван не помнил — не то свояком, не то братом четвероюродным.

— Спасибо на добром слове! — отозвался Иван, выпивший не меньше других, но оставшийся почти трезвым.

— Дай я тя пцлую! — облапил его Герасим, норовя поцеловать слюнявыми губами прямо в губы.

— Иди с бабой своей целуйся! — увернулся солдат. Освобождаясь от объятий, брезгливо обтер липкую щеку.

— Ты чё, не увжаешь? — пьяно обиделся Герасим. Набычившись, сел рядом.

Иван отвечать не стал, принявшись скручивать папироску.

— Табачком угостишь? — спросил Герасим и, не дожидаясь ответа, нахально потянулся к кисету.

Николаев, перехватил загребущую руку, оторвал от газеты клочок, насыпал табачка, подал Уханову. Тот попытался скрутить "козью ножку", но все рассыпал.

— Раззява, — хмыкнул Иван.

Пожалев мужика, отдал тому свой окурок.

— Хорош, табачок-то. Турецкий? — затянулся Герасим, обсасывая самокрутку, как леденец — со чмоканьем и чавканьем.

— С Кубани.

Уханов хотел вернуть окурок хозяину, но Иван, глянув на обслюнявленную газету, брезгливо отмахнулся и свернул новую.

— Ну, чё в деревне-тο нового? — поинтересовался Иван.

Герасим скривился, почесал давно не мытую башку:

— А чё у нас нового? Все по-старому. Выпить, да в морду кому дать. Я вон в девятнадцатом годе, на Рожество, Оську Пшеницына прибил, — похвастался Герасим. — Помнишь Оську-то?

Оську Иван помнил. В конце семнадцатого вместе с войны пришли. Пшеницын говорил, что досыта вшей в окопах покормил и крови накушался, добровольцем в армию не пойдет. Многие так говорили. Думали, все, навоевались! Ан нет, Советская власть стала забирать в РККА не только добровольцев, а всех подряд. Слышал, что убили Оську, но думал, что на фронте.

— Мы с ним выпили, слово за слово, он мне в морду, я ему в рыло! Он меня топором к-как вдарит! Во, след остался, — разворошив волосы, показал Уханов шрам вполголовы. — Добро, что обухом, а не острием! А я его к-как поленом наверну, так у него и череп вдребезги! Утром просыпаюсь — мать твою в душу, не помню ни хрена, башка в крови! Как это я кровью-то не истек? Генаха — сынок мой, в Абаканово съездил, фершала привез. А следом милиционеры катят. Фершал башку зашил, милиционер в тюрьму отвез! Шесть лет дали, год отсидел.

— А чего так мало?

— Так анмистия вышла, в честь второй годовщины революции. Год отсидел, зато на фронт не взяли. Так ладно, что не взяли. Хрен ли там делать?

Слушая пьяные откровения Уханова, Иван начал потихонечку закипать.

— Сынки-тο твои, были на фронте? По возрасту должны.

— На фронте-то? — хохотнул Герасим, докуривая. — Чё они там забыли? Вшей кормить да кровушкой умываться? Чужой крови не жалко, а коли своей? Не хрен было кровь-то лить, лучше было водку пить! — заржал мужик, довольный, что сочинил складуху. — Раза три брали, а они сбегали. Ну и чё? Дали по пять годков за дезертирство, а по полгода не отсидели! Анмистия им вышла… Хе-хе. Чё за Советску власть воевать, коли нам и тут хорошо?

— Тебе Советская власть землю дала?! А кто эту власть от контры защищать должен?

— Гы-гы-гы! На войне-то и без нас есть кому воевать. Дураки вроде тебя всю жисть воюют, а жизни не видят.

— Ах ты, сучий потрох! — вскинулся с места Иван, будто подброшенный пружиной.

Герасим, получив по морде, отлетел сажени на две, но на ногах устоял.

— Да я тебя, вошь окопная!

Бабы заголосили для порядка, мужики и парни радостно вытаращились, предвкушая потеху. Уже начали раскалываться на партии — кто за Ивана, кто за Уханова. Что за гулянка, если никому в морду не дали и скулы не своротили?

Герасим попытался ударить Ивана в ухо. Бил с размаха, от всей дури, но тот лишь отодвинулся, тяжелый кулак пролетел мимо, а мужик, не удержавшись на ногах, упал, пропахав землю не раз ломаным носом. Подниматься не стал, так и пополз. Дополз до поленницы, ухватил из нее чурку, вскочил. Пьяный Герасим с поленом в руках был страшен. И, окажись на месте Ивана кто-нибудь из деревенских мужиков, начальнику милиции была бы завтра работа. Но отставной солдат присел, а когда полено просвистело над головой, ухватил забияку за ворот рубахи да за рукав и перекинул тяжелую тушу через себя.

Уханов, встретившись с землей, ухнул и притих, а на Ивана бросились его сыновья — Тимоха и Генаха, здоровые, как бычки-трехлетки, и такие же дурные. Что сделал Иван, народ не разглядел, но Тимоха, подскочивший первым, уже катался по траве, держась за сокровенное место, а Генаха верещал, баюкая руку, не иначе все пальцы поломаны!

— Уби-и-или! — тоненько заголосила беззубая Люська Уханова — вечно битая жена Герасима.

— Пасть закрой, дура! — рявкнул на нее Иван, обернулся к оторопевшим односельчанам: — Чего рты раззявили? Воду несите!

Герасим очухался после второго ведра, а после четвертого почти протрезвел. Сидя в луже, тоненько икал и таращил глаза.

— Эй, как там тебя? Сюда иди! — позвал Иван Генаху, а когда тот выматерился сквозь слезы, сграбастал парня за загривок, уронил на землю и уселся к нему на грудь. Для острастки замахнулся растопыренной пятерней, пригрозив: "Убью!", схватил ушибленную руку в собственную ладонь, ощупал пальцы и слегка дернул. Парень закричал благим матом, но быстро затих.

— А ить не больно! — сообщил счастливый Генаха, взмахнув ладошкой. — А я ить думал — все пальцы поломаны! Дядь Вань, а как это ты?

— Были бы поломаны, ты бы сейчас Лазаря пел, — усмехнулся Иван, поворачиваясь к другому "инвалиду", посоветовал: — До ветру сходи, легче станет!

Углядев у того мокрое пятно, расплывшееся спереди порток, крякнул. Добро, если девки не видели.

— Насобачился Иван драться-то…

— Ну, повоюй-ка с евонное — так и ты так сможешь!

— Надо им было всем сразу наваливаться…

Переговаривался разочарованный народ. Ждали настоящую драку, с кровью, а тут…

Не обращая внимания на односельчан, Иван присел на крылечко. Вытащил кисет и остаток газеты, снова свернул "козью ножку". С наслаждением закурив, горько усмехнулся.

Много раз Иван представлял, каким будет возвращение. Думал — вот, после радостных бабьих причитаний батя истопит баньку, мать подаст пару свежего белья. Брат Яков, как в детстве, напарит до звона в ушах, окатит холодной водой. После бани хлопотунья-мать уставит стол пирогами, присядет на краешек скамьи, подперев рукой щеку. Мужики будут неспешно выпивать, слушая рассказы о войне с германцами, о революции и о том, как воевали с белыми гадами. Вытащит он из мешка гостинцы — платок для матери, туфли для жены и бритву для отца, и все будут радоваться! Помнится, в конце семнадцатого, когда вернулся с германской, всех и подарков было — прожженная шинель да винтовка с двумя обоймами. Но три года назад деревня была другая. А подарок был — всем подаркам подарок — земля!

Втайне он, конечно, предполагал, что все будет не совсем так, как мечталось. Но все обстояло хуже. Давила земляная крыша (солому в голодную зиму скормили скоту, а новой не нашлось) — сидишь, словно в блиндаже, присыпанном землей от разорвавшегося снаряда. Мыться пришлось у соседей, потому что отцовскую баню сожгли дезертиры (не братья ли Ухановы?), а вместо свежего белья обошелся застиранными подштанниками и рваной рубахой. Про пироги он и не заикался.

С подарками тоже вышло худо: мать, пощупав платок, убрала в сундук — мол, похороните в нем! Марфа, супруга, глянув на туфли, буркнула, что ходить в них некуда — церква заколочена, поп заарестован, а за коровами убирать так и в лаптях сподручно. Батя, пытаясь побриться, едва не перерезал горло.

Когда уходил, помнил своих родителей, конечно же, немолодыми, но полными сил. Теперь же отец превратился в беззубого подслеповатого старика, а мать — в сухонькую старушку, боявшуюся всего на свете. А жена…

Затоптав окурок, Иван пошел в избу. В потемках наткнулся на скамью, стоящую посередке избы, больно ушиб ногу. Торопливо раздевшись, Иван юркнул под бок к жене и положил ей руку на грудь.

— Отстань, дай поспать, — сонно зашевелилась супруга, стряхнув руку.

— Да ты чё? — обиделся Иван.

Марфа, поняв, что он не отстанет, легла на спину, подтянула повыше подол.

— Токмо давай быстрее, устала я, — зевнула жена так, что скулы свело и все желание у мужа пропало. Укладываясь рядом, не выдержал, выматерился.

— Отвыкла я, — равнодушно сообщила супруга. — Ты в следующий раз, как захочешь, так по этому делу к девкам ступай. Или к Фроське. Видела, как она тебе глазки строила.

— К какой Фроське? — оторопел Иван. Даже злость прошла — законная жена посылает мужа к какой-то девке. А кто ему строил глазки, он не заметил.

— К Пашкиной Фроське, братана твоего жена. Ну, вдова уже, — поправилась Марфа, немного проснувшись. — Пашка-то в германскую сгинул. Токмо ты гляди — ежели за домом кобыла чалая стоит, не ходи. На кобыле к ней начальник из волости ездит, за самогонкой. Но было ли у них чё, врать не стану, свечку не держала. Сходи, в окошко постучи. Может, тебе и даст. А я чё? Тридцать два скоро, старуха совсем, — сказала жена, со странным прихлебывающим звуком — не то снова зевнула, не то всхлипнула.

— Брось причитать. Тридцать два! Ха! В городе-то в твои годы бабы такие расфуфыренные ходят — ого-го!

— Так то в городе. Пущай эти крали соху на себе потаскают, тогда поглядим. Без мужика-тο каково ломаться…

Иван попробовал вспомнить — сколько лет его не было? Как ушел на срочную, так дома и не был. Служба у него истекала в четырнадцатом году. Понятное дело, что вместо увольнения в запас — ать-два, на войну с австрияками, с немцами. В пятнадцатом, а может, в шестнадцатом, когда в госпитале лежал, обещали, что в отпуск пойдет, но вместо отпуска наградили крестом, в запасной полк определили. В запасном было хорошо, а он, старослужащий, старший унтер-офицер и кавалер, о доме не вспоминал. Потом снова передовая. Окопы, вши… В семнадцатом, в декабре, как с фронта пришел, тоже можно не считать, не до того было. И жену толком обнять-приласкать времени не было. Спал ли тогда с женой? Вроде даже дома не ночевал — мотался то в волость, то в Череповец, в Питер наезжать пришлось раза два. Все какие-то дела — землю помещика Судакова делили по едокам, заводы Кругликова национализировали, потом волисполком создавали. И не пил тогда, а как пьяный ходил! В апреле восемнадцатого в Череповец вызвали, в трансчека определили служить. Там тоже — Череповец — Петроград — Вологда. Ну а потом Гражданская. Пожалуй, десять годков с лишком не был. Нет, все четырнадцать!

Почувствовав, что жена не спит, попытался пошутить:

— Дед мой двадцать пять лет отслужил, на молодухе женился и отца моего в пятьдесят лет сделал.

— Так это когда было-то — при царе-батюшке! — повернувшись на спину и, словно бы расхотев спать, отозвалась жена: — Тогда порядок был! И хлеба досыта ели, самогонку не жрали, в церкву ходили. Барин бы семье с голоду помереть не дал.

— Ты чё мелешь, дура? Какой барин? Бар мы в семнадцатом году вывели! Я за что воевал? Вот земля есть, лошадь как-нибудь справим.

— Да на что ее справлять-то? — горестно вымолвила жена. — Нам ить теперь продналог не с чего платить, а ты — лошадь справим! На какие шиши? Много ты в Красной Армии-тο денег заработал?

— Да вы чё, сговорились, что ли? — возмутился солдат. — Если б не я, кто бы землю-тο вашу отстоял, а?

— А на кой нам земля, коли пахать не на чем? Правильно, пока ты в чеках служил, нас трогать боялись. А потом, как на фронт ушел, знаешь, что было? Понаедут продотрядовцы из города, все вытрясут — и зерно и сено. Сволота окаянная, прости господи! А наша голытьба не лучше, что в комбедах была.

— Ну, какая же голытьба. Бедняки. Наши с тобой братья, — вяло возразил Иван.

— Ага, братья, — хмыкнула Марфа. — Таких братьев — за ноги да об угол. Пока ты кровь за них проливал, они тут пьянствовали, девкам подолы задирали да баб сильничали. Кого комбедовцами-то сделали?! Добро бы тех, кто безлошадный да бескоровный от беды какой, так нет же, самая пьянь в начальники вылезла. Гришка Тимофеев, помнишь такого?

— Н-ну, помню, — припоминая, отозвался муж. — У него еще батька от вина сгорел.

— Во-во, сгорел, — поддакнула Марфа. — И он в батьку пошел. А еще Гришка-то, хоть и пьянь подзаборная, а умнее, чем ты али Пашка, братан твой. Когда на германскую брали, в дезертиры подался, два года от стражников прятался. А потом, когда продразверстку объявили, первым комбедовцем стал. Самый бедный на деревне да пострадавший от царской власти. Это когда ему стражник по зубам дал, чтобы пьяным с жердью не бегал. А почему бедный — так потому, что пьяница да лодырь. А помощник его, Колька Лямаев? Ты вон, за новую власть воевал, а он по бабам ходил. А которая солдатка откажет — так вмиг до последнего зернышка выгребет. А мужики ничего и сказать не могли. Левка Тихомиров с фронта без руки пришел, сказал было, так мигом в Череповец увезли, в тюрьму. А оттуда не вернулся — не то сам помер, не то расстреляли.

Иван, осмысливая сказанное женой, напрягся. Сам не понимая — зачем он это спрашивает и, что он хотел услышать в ответ, обмирая в душе, все-таки спросил:

— Лямаев… он и к тебе приставал? А ты?

— А я что — рыжая? — огрызнулась Марфа. — Я как все.

Иван соскочил с постели, замахнулся. Хотел ударить, но удержался. Не жалость остановила, а что-то другое. Может, от того, что супруга не испугалась, а спокойно, словно с насмешкой, ждала удара.

— Была б не курвой, так с голоду бы сдохла! И не одна, а вместе с батькой да с маткой твоими, — злобно огрызнулась Марфа. — Не задирала бы подол, так все бы зерно, идол проклятущий, выгреб. Все подставляли! И не только Лямаю, а всем, кто из города приезжал. Продотрядовцы, солдаты разные. А ты-то где был в это время?! Почитай, как ушел на службу, так у меня больше и жизни не было. Ни дома своего, ничего. Думаешь, легко мне было с твоими родителями столько лет жить? Кто я им? Не дочь, не сноха. Батька твой, пень старый — а туда же, все норовил ручищу под подол засунуть да завалить где-нить! А ты… Ладно, на службу ушел, шесть лет ждала. Потом германская эта, тоже ждала. Потом пришел, так я тебя и не видела. Ушел опять. Думала, война закончится, вернешься. А ты еще год где-то болтался, а тут эта, как ее? Новая политика…. Чем мы налог-то платить станем? Вот, удавилась бы, да грех. Да будь ты проклят, со своей властью!

— Да я… — возмутился Иван, но сник, осознав, что баба как есть права.

Марфа рыдала беззвучно, словно глотала горькие колючие комки. У Ивана тоже что-то подступило к горлу. Отошел к столу, сел. Не зажигая лампы, нашарил по столам бутылки с остатками самогона, набулькал в стакан все, что осталось, выпил залпом. Сразу же обожгло рот, дыхание перехватило, но горький комок удалось перебить и сглотнуть. Переведя дух, поискал глазами — чем бы закусить, но тщетно, одни огрызки и объедки. Чуть-чуть подождав, пока скверный самогон не ударит в голову, свернул козью ножку и закурил.

— Прости. Это я так, сдуру, — нехотя повинился перед женой. И, будто оправдываясь, сказал: — Лучше б смолчала. Кто тебя за язык-тο тянул? Что было — то сплыло.

Марфа вроде удивилась словам. Отсморкав сопли, вскочила и метнулась к столу:

— Что ж ты без закуски-тο? У меня там огурчики оставались… Вроде, не всё гости-то сожрали.

Зашлепав босыми ногами, ушла в сени. Иван Николаев, бывший боец Красной Армии, сидел и думал. Хмель не спешил выгнать из головы тяжкие думы, а долгожданной легкости не приходило. Он ведь и сам, когда был на белогвардейском фронте, выезжал в деревни, чтобы собрать зерно и фураж для роты. Ну, чего там греха таить, деревенские бабы старались ублажить солдатиков как могли — и самогончиком поили, себя не жалели. Он с сослуживцами только похохатывал, но не отказывался. Только никак не думал, что в губернии, не затронутой войной, его супружница тоже кого-то ублажает. Ревности не было. Может, когда-то он и любил Марфу, но когда это было? Да и женился не от большой любви, а потому что у девки пузо на глаза лезло. Ждали сына, но, поднимая мешок с мукой, Марфа надорвалась и скинула. А сейчас это была не жена, чужой человек. "А что бы было, если бы робетенок родился? И на службу бы царскую не пошел? — в который раз спросил себя Иван и сам же ответил: — А было бы все то же самое, только хуже!"

Службы в армии Иван Николаев не боялся, ждал с нетерпением. Как лось, здоровый, грамоте обучен — не пропаду! Сосед, дядька Кондрат, отслужив семь лет за Веру, Царя и Отечество, пришел из японского плена с огромным сундуком всякого добра, парой медалей, определился на службу в полицию — работать не надо, а жалованье, хлебные и обмундирование идет как фельдфебелю. Сейчас дядька был бы в отставке, посиживал бы на печи за казенный счет, если бы не расстреляли его в семнадцатом году. Помнится, перед отправкой, успокаивая ревущую Марфу, небрежно цедил сквозь зубы: "Ну, дура, послужу, денег скоплю. Что там семь лет? Зато, как вернусь, коня купим, избу новую поставим. А тебя к лучшим дохтурам отвезу! Будешь рожать, как корова справная! Вон, давай на косяке зарубку сделаем. Смотри — щас девятьсот седьмой год. Семь зарубок — будет четырнадцатый. Вот к сентябрю и приду!" Но вместо сентября случился август, а там… Иван, сам того не осознавая, стал бубнить под нос:

— Брала русская бригада

Галицийские поля,

И достались мне в награду

Два железных костыля….

"Ну, вроде бы проняло!" — с удовлетворением подумал он, почувствовав, что самогонка, хоть и с запозданием, но вдарила-таки по мозгам. Песню эту можно петь лишь после хорошей выпивки. В Галиции от их полка остался батальон. Их с Лешкой Курмановым, другом и земляком, к наградам представили. Лешка, стервец, хоть и моложе годами и службу начал только в двенадцатом, но получил крест и лычки младшего унтер-офицера, а ему досталась георгиевская медаль. Ну, с другой-то стороны, Алексей заслужил — когда убило взводного командира, Лешка повел их в атаку. Свой крест Иван получил позже.

— Из села мы трое вышли,

Трое первых на селе.

И остались в Перемышле

Двое гнить в сырой земле.

А гнить в чужой земле осталось не двое-трое, а поболе. А сколько в своей земле сгноили, лучше не думать. Иван, проливая мимо, все-таки налил себе еще один стакан. Еле-еле сумел удержать его обеими руками, подумав: "Ну, наступила мирная жизнь, едрит ее в дышло!" — выпил и, уронив голову на стол, обеспамятствовал.

ДЕКРЕТ ВЦИК РСФСР ОТ 21 МАРТА 1921 Г.

"О ЗАМЕНЕ ПРОДОВОЛЬСТВЕННОЙ И СЫРЬЕВОЙ РАЗВЕРСТКИ НАТУРАЛЬНЫМ НАЛОГОМ"

(Печатается в сокращении)

1. Для обеспечения правильного и спокойного ведения хозяйства на основе более свободного распоряжения земледельца продуктами своего труда и своими хозяйственными средствами, для укрепления крестьянского хозяйства и поднятия его производительности, а также в целях точного установления падающих на земледельцев государственных обязательств, разверстка, как способ государственных заготовок продовольствия, сырья и фуража, заменяется натуральным налогом.

2. Этот налог должен быть меньше налагавшегося до сих пор путем разверстки обложения. Сумма налога должна быть исчислена так, чтобы покрыть самые необходимые потребности армии, городских рабочих и неземледельческого населения…

3. Налог взимается в виде процентного или долевого отчисления от произведенных в хозяйстве продуктов, исходя из учета урожая, числа едоков в хозяйстве и наличия скота в нем.

4. Налог должен быть прогрессивным; процент отчисления для хозяйств середняков, маломощных хозяев и для хозяйств городских рабочих должен быть пониженным. Хозяйства беднейших крестьян могут быть освобождаемы от некоторых, а в исключительных случаях и от всех видов натурального налога…

7. Ответственность за выполнение налога возлагается на каждого отдельного хозяина, и органам Советской власти поручается налагать взыскания на каждого, кто не выполнил налога. Круговая ответственность отменяется.

8. Все запасы продовольствия, сырья и фуража, остающиеся у земледельцев после выполнения ими налога, находятся в полном их распоряжении и могут быть используемы ими для улучшения и укрепления своего хозяйства, для повышения личного потребления и для обмена на продукты фабрично-заводской и кустарной промышленности.

ПРИКАЗ № 238 ОТ 17.03.1922 Г. ПО ЧЕРЕПОВЕЦКОЙ ГУБМИЛИЦИИ

В Череповецкой губернии до сего времени существует дикий некультурный обычай — кулачные бои, которые особенно развиты в Череповецком уезде, те граждане в праздничные дни сходятся целыми деревнями и устраивают побоища, приводящие к членовредительству и убийствам.

Приказываю: начальникам милиции уездов искоренять таковые ненормальности, для чего иметь подробные списки местных престольных праздников и посылать в деревни вооруженных милиционеров для несения постовой службы…

Все железные трости от деревенской молодежи должны быть изъяты, а также огнестрельное оружие коим нет разрешения. Уличенных организаторов кулачных боев привлекать к уголовной ответственности по ст. ст. 219 и 220 УК РСФСР.

Начгубмил Цинцаръ.

Глава вторая

ВДОВАЯ СОЛДАТКА

Иван проснулся на кровати, раздетый до белья. Сам не помнил — ни как ложился, ни как раздевался. Видимо, перетащила Марфа. И как у бабы силенок-то хватило? В глаза нестерпимо бил луч солнца, а из переднего угла, где стоял стол, доносилось хлюпанье. Встал, отдернул занавеску и обнаружил, что отец, мать и жена пьют чай. Иван хмуро кивнул и вышел во двор. Сделав утренние дела, умылся, вернулся в дом. Заметил, что после вчерашнего наведен порядок. Верно, мать с женой с утра пораньше все почистили и помыли. Только присел за стол, как подскочила Марфа. Глядя на мужа глазами побитой собаки, спросила:

— Ванюш, оладушки картофельные исть будешь?

— Буду, какой разговор, — через силу улыбнулся Иван.

— Чаю попьешь али стаканчик поднести?

— Чаю, — решительно потребовал Иван.

Голова после вчерашнего побаливала и опрокинуть стаканчик было бы не вредно, но Иван пересилил себя. Знал, что если выпьет, так не остановится до вечера. Лучше перетерпеть да чайку испить. Зря, что ли, тащил гостинец из Крыма? А башка — хрен ли ей сделается, пройдет сама.

— Это правильно, — одобрительно кивнула мать, звякнув чашкой. — Чай-от, скусный какой! Почитай, с семнадцатого года такого не пивали!

Отец скривился. Видимо, рассчитывал на опохмелку, но ему одному бабы не наливали. Иван, поняв батькино состояние, усмехнулся:

— Старику-то налейте, — попросил он жену, и та, поморщившись, все-таки вытащила бутыль и налила свекру полстакашка.

— Ты чё, дура, краев не видишь? — возмутился старый. — Лей доверху.

— Опохмелишься — так весь день и будешь пелиться[2]! — пробурчала мать.

— Пошла к черту, дура, — отмахнулся отец, хватая вожделенный стакан. Отпив половину, Афиноген блаженно крякнул: — Ох, ровно боженька по душеньке моей босичком прошел!

— Ты чё говоришь-то, старый пень?! — рассердилась мать. — Неча имя Господа-то всуе поминать.

— Да пошла ты на хер, со своим боженькой, — отмахнулся отец и допил остатки.

— Ох, нехристь старый, — проворчала мать, махнув рукой. — Вот помрешь, будут тебя черти в аду мучить! Языком поганым будешь каленую сковороду облизывать за такие слова! Тебе самую большую кочергу в хлебало засунут, чтобы не матерился!

Иван, сколько себя помнил, слышал вечные упреки матери, что батька-де в церкву не ходит, батюшке руку не целует, а отец отвечал на все упреки и попреки одним: "Иди на хер, дура! Как помрем, так нам ничего не будет. Пришлепнут крышкой да землей присыплют". Вроде в старое время за такое от Церкви отлучали, к причастию не допускали. Как же это отца терпели? Или попам все равно было — верят в Бога иль нет? Сам Иван не понимал — верит он, нет ли. Но в окопах, под австрийскими, а потом белогвардейскими пулями ловил себя на том, что целовал медный нательный крестик, просил Бога сохранить ему жизнь и бормотал "Отче наш".

— Так, — поставил Иван пустой стакан и отмахнулся от жены, что порывалась налить еще чаю. — Рассказывай, что тут у вас творится-то?

— Так чё рассказывать-то? Жеребчика моего в девятнадцатом году в армию забрали, дали расписку — вот кончится война, вернут его в целости и сохранности. Война кончилась, а мне хрен на лопате, а не коняшка. Я в волисполком ходил, а там говорят — дед, мы твоего коняшку на фронт не посылали, кто забирал, с него и требуй. А кто забирал-тο? А забирал его Лямаев со товарищи. Так расстреляли Лямаева за миродерство и шкурничество, а с покойника какой спрос? В уезд пошел, а мне и там отворот-поворот — мол, погиб твой жеребец за светлое будущее, так радуйся, что лошадь коммунизму послужила. Велели в кассу идти, получить дензнаками два "лимона". Это чё, две буханки хлеба? Тьфу ты, едрит твою в дышло и с просвистом.

Услышав про расстрелянного Лямаева, Иван усмехнулся. А ведь хотел отыскать эту тварь да поквитаться… Что ж, может, оно и к лучшему. Неча о всякое такое… руки пачкать.

Не то от жалости к жеребчику, не то от выпитого у старого Николаева задрожал голос, а по небритой щеке прокатилась слеза.

Иван кивнул жене, и Марфа торопливо налила деду еще полстаканчика.

— Лошадь-то сколько нынче стоит? — Скоко-скоко, с куриное коко! — пьяно ухмыльнулся отец, которого уже развезло. — Ежели краденую у цыган сторговать за рожь, так, может, пудов за двести отдадут, а жеребенка, некраденого — так пудов за пятьсот. Если лет пять покопим — можно купить.

— Украсть, что ли?.. — в задумчивости изрек Иван.

— Как это — украсть? — всполошилась мать. — Поймают — в тюрьму посадят.

— Это он шутки шуткует, — успокоила Марфа свекровь и с опаской улыбнулась мужу: — Ниче, картошка и лук есть, до осени протянем, не привыкать.

— Можно корье драть. Шорники черемуху да иву берут кожи дубить, — подсказал отец. — За два пуда ивового корья фунт соли дают, а за дубовое корье — еще больше. Сколько, не знаю — хреново у нас с дубами. Картошку скоро огруживать надобно, а там сенокос, можно в батраки идти. На хутора куда — в тот же Романов, к Оленичевым или к Очеленковым, там работники всегда нужны. Кормежка бесплатная, ночлег. А по осени рожь убирать наймешься. Там, глядишь, заработаешь пудов тридцать, а то и боле.

Иван почувствовал себя так, словно ему на голову вылили ушат холодной воды. Это что же такое? Родной отец предлагает идти в батраки? Ему, кто воевал за Советскую власть? Отмахнувшись от укоризненного взгляда матери, кивнул жене на бутыль — наливай, мол. Кажется, глоток самогонки — то, чего не хватало. Но, как только поднес стакан — в нос шибануло сивухой, пить расхотелось. Удивившись самому себе — на фронте, бывало, голимый спирт пили, махоркой закусывали — и ничего. А уж самогонки-то, какой только ни доводилось пить — и яблочную и ржаную. И даже довелось попробовать барские вина, из графских подвалов… Кислятина! А самогонка, она, конечно, дрянь, но пить можно.

— Ты, Ванюшка, не переживай, — вздохнула мать. — Мы-то еще ничего живем, с голодухи не пухнем, как другие. У Яшки лошадь есть. Старая, правда, зато в армию не взяли! Яшка с нас немного за пахоту берет — полпуда с десятины.

— С отца да с матери берет? Вот куркуль! — удивился Иван.

— А как не брать-то? — заступилась Марфа за сына. — Лошадь-то у него своя, не казенная. Нам дай, тому дай, еще и соседи просят. Так вот и выкручиваемся помаленьку. — Может, в городе пойти работу искать? — размыслил Иван вслух.

— Да где ты ее найдешь-то? — усмехнулся отец. — В городе-то таких, как ты, знаешь сколько? Солдаты-то уже с прошлого года все идут и идут, работы просят. Была бы у нас лошадь, можно на заработки податься. Вон Спиридон Кочетов, в прошлом годе в Пошехонье ездил, всю зиму бревна возил, так еще одну лошадь купил.

— Ну, вы тут сидите, а нам с Марфой на огород пора, — закряхтела Ульяна, поднимаясь из-за стола. — Солнце-то вон уже где. Все добрые люди работают.

Супруга дернула щекой и засуетилась, убирая со стола. Отец, ухватив недопитый сыном самогон, быстро опрокинул стакан. Окончательно окосев, развалился на скамейке и попытался ухватить Марфу за обтянутую выцветшим ситцем задницу. Та равнодушно и привычно вильнула, стряхивая руку, а мать словно и не заметила.

"Может, у нее не только с комбедовцами чего было? — хмыкнул Иван про себя. — Может, еще и с батькой?"

— Не бзди, Ванька, на твой век баб хватит! — засмеялся отец. — Верно, Марфа?

— Да пошел ты! — выругалась баба и выскочила из избы.

— Ой, дурак старый! — плюнула мать в сердцах. — Намелешь тут бочку арестантов!

— Чё бочку-то? Хе-хе-хе… Сама-то сколько раз с батькой моим на сеновале валялась, а? А Яшка от меня али от батьки?

— А хоть бы и от батьки твово! — разозлилась мать. — Яшка-то самогоновку не лакает, как ты. И хозяин хороший, не то что всякие-разные!

Повернувшись к Ивану, виновато улыбнулась сыну:

— А ты, Ванюшка, не слушай его. Нажрется, так и мелет языком-то, мелет. У, падеретина! Вот так вот, взяла бы ухват, да дала бы тебе по башке-то!

Николаев-старший сложил руки на груди и запел, гнусаво и противно:

— Эх, ё…ли по рамам — вылетали косяки!

Неужели нас посадят за такие пустяки?!

Стукнув кулаком по столу, запел еще противнее:

— От полиции скрывалси,

Во дворе с теленком спал!

Б… корова доказала —

бык пришел, арестовал!

— Э, старый пень, — беззлобно сказала мать, укутываясь в платок. — Всю ночь его карало, а туда ж… Куда и влезает-то? Ты, Ваня, не будь таким, как батька-то.

Ивану было грустно и смешно. Мать ему говорит, как непутевому парню, а не мужику, тридцати с лишним лет, который прошел и Крым и Рым.

— Из-за лесу выезжаить конная полиция,

Становитесь девки задом, будить репетиция!

Отец, допев складуху, свалился со скамьи на пол и захрапел.

— Ой, Вань, ты его на брюхо положи, — запричитала мать. — А самогоновку-то эту надо подале прибрать. Найдет, выжрет всю. Околел бы, от самогоновки-то, так я бы и реветь-то не стала! Похоронила бы, да и ладно, без него и жить лучше.

Оставив отца спать, Иван решил пройтись по деревне, посмотреть — что там и как. Набросив на плечи шинель и, по въевшейся в плоть и кровь привычке, сунул за пояс армейский наган, пошел от одной околицы до другой. Иван шел, осматривая покосившиеся дома, заброшенные колодцы. По сравнению с девятьсот седьмым или даже семнадцатым годом — грустное зрелище. Парочка построек, выглядевших приличнее — под железными крышами и с крашеными ставнями, дело почти не меняло. От гулянки стало тоскливо. Так тоскливо, что пожалел недопитый самогон, и накатилась досада на отца.

"Вот сволочь старая, — подумал Иван. — Бабу мою драл, самогон выжрал". Но, рассудив здраво, решил, что обижаться грех — не пропадать же добру? (Хоть самогонке бесхозной, хоть бабе.)

— Эй, мужик! Стой, кому говорят! Документы покажи! — услышал Иван грозный окрик и нехотя поднял глаза на смирную кобыленку, на которой сидел некто в кожаной тужурке. Судя по ремню с провисшей кобурой — начальник. Под фуражкой с синей звездой имелась и морда — толстая, с короткими белесыми усиками. Таких вот, толстомордых и наглых начальников Иван не любил. Вроде плохого ничего они ему не сделали, а все равно не любил.

— Ты чё, оглох?! — рыкнул толстомордый. — Я кому сказал — документы покажи!

— А ты что за прыщ, чтобы я тебе документы показывал, а? — усмехнулся Иван, не особо испугавшись. Судя по чалой лошадке — это и был начальник тутошней милиции. Ну, не хрен и начальник!

— Тебе по уставу положено — прежде чем документы требовать, самому представиться надо!

— Ты чё, мужик, против Советской власти идешь? — вызверился толстомордый, кладя руку на кобуру. — А ну-ка, руки живо поднял и встал смирно! Э, да ты че…

На начальника смотрело дуло нагана. Иван, не расстававшийся с оружием ни днем, ни ночью, выхватил свой револьвер раньше, чем начволмил отстегнул непослушный клапан.

— Ну вот, а теперь с лошади слезай, мандат показывай, — приказал Николаев толстомордому.

Зотин слез с кобылы с кряхтением, как столетний старик. Чувствовалось, что ему страшно, но продолжал хорохориться. Разворачивая мандат, милиционер пригрозил:

— Ты знаешь, что тебе будет за угрозу оружием представителю власти? Под трибунал пойдешь!

— Я же не знаю, кто ты такой — может, бандит с большой дороги?! — возразил Николаев, забирая мандат: — Щас прочитаю, там и решим… Так… предьявитель сего, Зотин Владимир Иванович, действительно является начальником Абакановского волостного отделения милиции Череповецкого уездупрамилиции Череповецкой губернской милиции Народного комиссариата внутренних… Подпись — начальник отдела управления Череповецкого губисполкома Курманов. Курманов… — раздумчиво повторил Иван, возвращая мандат Зотину. — Это не Лешка, тьфу, не Алексей ли Николаич будет?

— Ну, — настороженно кивнул начволмил, забирая документ и посматривая на оружие, которое Николаев до сих пор не выпустил из рук.

— Вона… — протянул Иван, убирая наган и доставая свои документы: — Ну, тогда, мил-друг, извини! Вот справка моя.

Зотин, жадно схватив бумажку, зашевелил губами, читая. С трудом осилив сведения о том, что справка выдана демобилизованному командиру взвода РККА, не то чтобы подобрел, но успокоился. А успокоившись, обнаглел:

— Оружие сдай и шагом марш со мной, в волость!

— А чего я там не видел? — хмыкнул Иван. — Никак контрреволюцию мне пришить хочешь? Нет, мил-друг, не выйдет. Справку ты мою видел, а на оружие у меня тоже документ имеется. Вишь, оружие-то у меня какое?

Начволмил отшатнулся, когда Иван вновь выхватил револьвер, но, углядев серебряную пластинку на рукоятке, украшенной гравировкой: "Командиру взвода РККА тов. Николаеву И. А. от командующего фронтом М.В. Фрунзе", сник и зачмокал толстыми губами.

— Видал? Ты что, начальник милиции, против товарища Фрунзе? Или супротив самого товарища Троцкого? Али ты демобилизованных красных командиров не любишь?

— А! — протянул начволмил после паузы. — Ну, тогда — да. Тогда — ошибочка вышла…

Иван кивнул и, слегка повеселев, решил подшутить над милицейским начальником.

— Я, товарищ, на тебя жалобу напишу! — неожиданно строго изрек бывший комвзвода.

— За что? — опешил тот.

— Как за что? Во-первых, за то, что револьвером мне в харю тыкал, не представившись как положено. Я ж человек темный, тебя в личность не знаю. А вдруг ты бандит? А ежели бы я тебя пристрелил? Это что ж, из-за тебя я должен под расстрельную статью идти? Ну, под расстрел бы меня, красного командира, не подвели, но и в допре из-за тебя сидеть невелика радость. А во-вторых, за хамство, проявленное по отношению к рядовому гражданину, которого рабоче-крестьянская милиция должна всемерно защищать. А в-третьих, за самогонку, которую ты сегодня с утра пораньше выпил у неизвестной мне гражданочки деревни Демьянка!

— Ну, ты, мужик, даешь… я хотел сказать, — поправился начмил, — ты, товарищ Николаев, кругом неправ! Не обязан я представляться, коли подозрительную личность вижу, понял? И самогонку не пил!

— Вот видишь! Бывший красноармеец с фронтов Гражданской войны пришел, на которых кровь проливал, а ему наган в харю — подозрительная, мол, личность! Мне-то что, по политической части мне все равно ничего не будет. Я ведь на голову раненый, у меня и справка есть. Под политику меня и Чека подвести не сможет. Не, теперь-то точно на тебя жалобу накатаю — и Курманову и в губком партии! Курманов-то Алексей — мой старый фронтовой друг.

— Ладно, ладно, товарищ, — затряс ручонками Зотин. — Ты меня не видел, я тебя не знаю. Прости, уж так вышло. У Алексея Николаевича Курманова дел непочатый край — чего ему с каждой жалобой разбираться?

— Ну, подумать надо, — почесал Иван затылок, делая вид, что думает. На самом-то деле он не собирался ничего писать, а уж тем паче жалобиться. Только знал эту породу мелких начальников, которые при первой же возможности постараются напакостить. Решившись, махнул рукой: — Ладно, уговорил.

— Да ты и сам, говорят, в ВЧК служил, пока не выгнали? — обронил Зотин, с любопытством посматривая на отставного солдата.

"А начмил-то не так прост", — хмыкнул про себя Иван, но вслух сказал:

— Не выгнали, гражданин начальник волостной милиции, а я сам как есть добровольно ушел в Красную Армию! — со значением поднял палец. — Потому, коли я ныне обратно в Чека попрошусь, они меня к себе взять должны. И не просто должны взять — а обязаны!

— В Чека, говорят, паек в два раза выше, чем у нас, и жалованье не в пример больше, — неожиданно вздохнул Зотин.

Отставной комвзвода РККА посмотрел на растерянное лицо начальника волостной милиции. Вроде, несмотря на белесые усики и толстомордость, в нем проснулось что-то человеческое. Неожиданно для себя Иван Афиногенович предложил:

— Ты это… товарищ Зотин… вот что… Давай-ка, в деревню вернемся да выпьем за знакомство. Ты ж небось лучше меня знаешь, где самогоночку можно найти?

— Так я вроде на службе, — сдвинул Зотин фуражку и с сомнением почесал за ухом. — Вдруг начуездмил с проверкой?

— Так ты на службе и выпей, — посоветовал Иван. — Кто тебя проверять-то станет? В нашу деревню из Череповца никто не приедет. А коли в волость прибудут, так скажешь — ездил, мол, с новоприбывшим демобилизованным солдатом знакомиться на предмет изъятия оружия! Да, можешь даже рапорт написать — так, мол, и так, проверено оружие у гражданина Ивана Николаева, демобилизованного красного командира, но обнаружено, что оным оружием гражданин владеет законно, потому что оно является наградным и именным. Тебя потом начальство за бдительность похвалит. Может, премию выпишет.

— Эва как загнул, — с уважением посмотрел милиционер на солдата. — Ишь, на предмет изъятия! Надо запомнить. Может, и впрямь похвалит.

— Запоминай, не жалко, — великодушно разрешил Николаев. — Можешь на бумажку записать. Я, когда в трансчека служил, насобачился рапорта писать. Такие заковыристые бу-маги сочинял, что без косушки не разберешь! Ну так как насчет вьшить-то?

— К Фроське пошли, — решительно заявил милиционер. — У нее самогонка самая лучшая, двойной выгонки. Я ейную бутыль как-то в город возил, начальству в подарок. Так мне наш начуездмил сказал — продирает, мол, лучше всякой водки! Даже разрешил самогонный аппарат не изымать.

Самогонки Фроська выставила целую бутыль, а из закуски только пучок зеленого лука. Зотин, оглядев стол, скривился:

— Ты чё, Фросенька, закусить-то че-нить дашь?

— А ты чего, жрать ко мне пришел? Со своей жратвой надо ходить! — рыкнула баба. — Если бы не Иван Афиногеныч, так тебя бы и на порог не пустила. Ишь, ездят тут.

Зотин, собрался обидеться за нелюбезный прием, но передумал.

— Фрось, не серчай, — заюлил начволмил.

— Больно надо, — фыркнула Фроська, поглядывая на Ивана.

Коротконогий и толстопузый Зотин, хотя и был начальником, но рядом со статным солдатом проигрывал.

"Вот я тебя, заразу, под статью как-нибудь подведу, за самогоноварение! Замучаешься штрафы платить!" — мстительно подумал Зотин, перехватив взгляд подруги, брошенный на Ивана Афиногеновича.

— Фрося, а в лавке на деньги купить чего-нибудь можно? — поинтересовался Николаев, присаживаясь на хлипкий городской стул, невесть каким макаром оказавшийся в крестьянской избе.

— Ну, если купилка есть, я бы сбегала, — сказала молодуха, обводя взглядом мужиков.

Начволмил зашмыгал носом и отвел глаза. Фроська понимающе хмыкнула — еще бы, с его-то нищенским жалованьем да тремя ребятишками…

Николаев, усмехнулся и полез в карман. Вчера, когда разбирал сидор, оставил часть денег дома (тратить-то на что?), а пару "лимонов" совзнаками сунул в карман — как чувствовал, что понадобятся. Вроде пока совзнаки принимают. Вытащив из кармана все бумажки, вложил их в горячую ладошку Ефросиньи. Сжимая бабе пальчики, проникновенно попросил:

— Нам с товарищем начволмилом возьми закусить да себе чё-нить вкусное прикупи. И сдачи не надо.

Едва успели мужики выпить по второй-третьей, как прибежала запыхавшаяся Фроська. Выкладывая на стол немудреные покупки — городскую булку, ливерную колбасу и с фунт окаменевших пряников, похвасталась:

— А я-то такое слышала! Говорят, скоро самогонку всем гнать разрешат, а тем, у кого аппараты конфисковали, обратно их возвернут.

Зотин поперхнулся самогонкой. Откашлявшись и кое-как восстановив дыхание, спросил:

— Это где ж ты такое услышала?

— В лавке и услышала, — сообщила молодуха. — Говорят, у амбаров мужики собрались, хотят с тебя штрафы обратно вытрясти.

— Мать твою так! — всполошился начволмил. — Это что ж, бунт против Советской власти? Так мне ж надо в город ехать, начальству докладывать да чоновцев поднимать…

— Чего это сразу в город, к начальству? — хмыкнул Николаев. — Может, они просто так собрались? Фрося, ты сама-то мужиков видела?

— Сама не видела, врать не буду, — помотала головой Фроська, пытавшаяся размочить в молоке пряник. Захрустев, выругалась: — Вот ить, лавочник-то, собака худая — вечно черствые возит.

— Это он в городе скупает по дешевке, а вам перепродает, — объяснил Иван.

— Да что вы о всякой ерунде-тο болтаете! — возмутился Зотин. — Тут вон, бунт на носу, а вы…

— Да погоди ты, какой бунт, — отмахнулся Иван. — Был бы бунт, давно бы сюда пришли, тебя за одно место взяли. Сиди, как сидел, самогонку пей.

Начальник волостной милиции немного успокоился, но на месте ему не сиделось.

— Слышь, Фрось, а у каких амбаров мужики собрались?

— У тех, что к Осеевской ближе, — сообщила молодуха, подавляя смешок.

— А у тех, что по дороге к Абаканову, никого нет? — поинтересовался Зотин и потянулся к фуражке. — Поеду-ка я по делам, в волость!

— А мне что, одному тут пить? — возмутился Иван. — Я ж один не пью.

— Да ты не переживай, — успокоила Фроська, подсаживаясь к столу. — Я с тобой рядышком посижу.

— Чего ж рядышком-то? — возмутился начволмил. — У тебя вон в огороде дел много. Вон шла бы картошку окучивать. Товарищ Николаев без тебя выпьет.

— Подождут дела-тο мои, — отмахнулась баба. — Корова в стаде, овцы в загоне, а картошку еще огруживать рано. Авось по глоточку с родичем выпью, так ничего не будет. А ты чего, возревновал никак?

Зотин уже давно приревновал Фроську к солдату, хоть тот и бывший командир. Но признаваться в этом начальнику милиции с партбилетом и отцу троих детей было неловко. Потоптавшись в дверях, начволмил плюнул и вышел к кобылке, что смирно паслась во дворе, объедая одуванчики и молодую крапиву.

Когда мимо окошка проехал начволмил, старательно отворачивавший в сторону красную морду, Иван усмехнулся и спросил:

— Про самогонные аппараты да про мужиков сама придумала?

— Вот еще! — фыркнула баба. — Про аппараты давно слух идет. Мол, раз Советска власть разрешает частную торговлю, так и продажу самогонки скоро разрешит. Ей, власти-то нашей, жалко, что ли? Ну, — лукаво посмотрела Фроська, — может, че-то и сочинила.

Иван Николаев усмехнулся. Можно бы поговорить с бабой, что власть жалеет загубленное зерно, пущенное на самогонку, да про то, что из-за пьянки в деревнях каждый год убивают и калечат столько народа, что не в каждом городе живет, но вместо этого налил себе полный стакан и позвал бабу:

— Иди ко мне, выпьем…

— Так ты мне-то и не налил! — возмутилась Фроська.

— А мы из одного попьем. Али побрезгуешь? Садись, — указал Иван на свои коленки.

— Чё это я к тебе на коленки-то буду садиться? Много вас тут таких.

Но на коленки присела. Устраиваясь, усмехнулась:

— Я же тебе сейчас все отсижу. Четыре пуда во мне с лишним.

— Эх, Фроська, где ж ты раньше была? — усмехнулся Иван и, отпив из стакана глоток, потянулся к губам молодухи: — Ну-кось…

Фроська не воспротивилась, ответила на поцелуй. Робко и даже как-то неумело. Похоже, целоваться баба не умела.

— Иван Афиногенович… Ваня, меня последний раз на коленках держали, когда девчонкой была. А целовалась… ой, не помню когда. С Пашкой еще.

Поцеловав еще раз сомлевшую Фроську, передал ей стакан:

— А теперь — ты глоточек да меня поцелуй…

Фроська отпила свой глоток и крепко прильнула к губам солдата. Отпрянула.

— Я ведь девчонкой была, когда тебя на службу-тο брали. А на тебя я сразу запала — ладный, красивый. Я ведь и за Пашку-то замуж пошла, потому что он на тебя похож. Так ить убили Пашку-то! Иван… Ваня, ты не думай чего, я баба честная. Я только неделю с Пашкой-то пожила, а больше никому не давала. А ить просили! Да ну ее, самогонку-то. Давай целуй крепче…

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТЫ "КОММУНИСТ" ЗА 1922 ГОД

Комиссия по ликвидации безграмотности

"Образована Всероссийская чрезвычайная комиссия по ликвидации безграмотности. В Череповецкой губернии сельского населения неграмотными было свыше 2/3 (284 620 человек), в городах — 1/3 (12 825 человек) населения. Как и везде в губернии, стали открываться ликбезы (пункты ликвидации безграмотности) и избы-читальни.

Самое активное участие в этом процессе принял комсомол, выдвинувший лозунг: "Каждый грамотный должен обучить хотя бы одного безграмотного".

Только совместными организованными усилиями можно превратить голодную деревню с угрюмым, неопрятным жилищем, с постоянным проклятием нависающей нужды и непосильного труда — в свободную обновлённую деревню с широким простором превосходных полей, здоровым скотом, уютными домами…

Торговцев самогона — к расстрелу

Самогонка, несмотря ни на какие меры борьбы, продолжает литься рекой и в деревне, и в городе. В деревне почти ни один церковный праздник не проходил без драк и убийств в пьяном виде. Борьба ведется. Милиция отбирает десятки самогонных аппаратов. Сотни самогонщиков привлекаются к ответственности. И все-таки убыль самогонщины мало заметна. Почему народные суды забыли постановление Губ-исполкома о выселении в Сибирь злостных самогонщиков? Необходимо усилить репрессии. Напомним, как в первые дни после Октябрьского переворота, подстрекаемая врагами рабоче-крестьянской революции, несознательная толпа бросилась громить винные погреба. Революция погибла бы в чаду алкоголя. Положение было спасено только тем, что без всякого миндальничания пущены были в дело пулеметы. Не слишком ли милосердно наше теперешнее законодательство?

Редакция получает массу писем с мест, вопиющих о неисчислимом вреде пьяного разгула. Письма указывают как на необходимую решительную меру — на увеличение наказания вплоть до расстрела".

С громкоговорителем по деревням

Череповецким губернским отделением общества "Друзей радио" был сделан агитационный выезд с громкоговорителем в деревню Вауч. К 12 часам установили мачту, натянули антенну. Один конец антенны прикрепили к колокольне.

Желающих послушать радио было много. И вот раздается голос из репродуктора: "Всем, всем, всем! Говорит Московская центральная радио-телефонная станция имени Коминтерна…" Моментально затихают разговоры, и все устремляются поближе, чтобы лучше слышать. Удивляются: "Эка штука, без проводов, а слышно". А одна старушка заметила: "А все ж без Бога не обошлось и тут!" Это она к тому, что один конец антенны был подвешен к колокольне.

Глава третья

ДВА ТОВАРИЩА

В грязном коридоре губисполкома — бывшем уездном казначействе, Николаев провел все утро. Успел повидать пару знакомых, перекинуться ничего не значащими словами и до одури накуриться. Хотелось есть, но отходить опасался — место займут.

Очередь к заветной двери, на которой красовалась корявая надпись: "Начотделуправ ЧГИК тов. Курманов", двигалась медленно. Народ подобрался разный. Похмельного вида мужичок твердил, что самогоновку гнал исключительно в личных целях, потому как с детства мается язвой желудка, дородная дама, похожая на купчиху, пришла узнать — когда грядет амнистия для супруга, угодившего за решетку за укрытие от налогообложения мельницы, а рыжий парень, похожий на беспризорника, хотел получить путевку в колонию.

Перед Николаевым стояла тетка неопределенного возраста, укутанная в две шали, и бубнила что-то под нос.

— А вы, гражданочка, по какому вопросу? — поинтересовался Иван от скуки.

— Да зять, чтобы ему провалиться, заразе! Самогонку пьет, как не в себя. А напьется — кол в руки берет да дочку начинает вокруг дома гонять! Дочка-то, та еще дура, что замуж за такого пошла, да мне ж от соседей стыдно.

— А чего в исполком пошла? Может, надо в милицию сходить?

— Так он, зять-то, сам милиционер. Ходила к начальнику, тот к комиссару отправил. А комиссар грит: пьет, мол, твой зять не на службе — сама разбирайся. Пил бы на боевом посту, отдали бы под трибунал, за дис… за дескре… — запуталась тетка, пытаясь выговорить незнакомое слово. — Ну, за дистрацию органов власти. А на службе пьяным не замечен. Будь коммунистом, другое дело — вызвали бы на партсобрание, строгача влепили. Вот, может, этот начальник поможет.

— А чем он помочь-то сможет?

— Коли начальником поставили, обязан помочь. Мне, главное, чтобы зять пить перестал. Или чтобы пил, но дочку вокруг дома не гонял.

— А если не поможет? — спросил Иван, потешаясь в душе над теткой.

— Пойду выше, — отрезала тетка. — Если надо, до самого товарища Троцкого дойду!

— Эх, тетка, без толку ты по начальникам ходишь, — встрял в разговор солидный мужчина, по виду — нэпман. — В таком деле никто не поможет. Думаешь, они твоего зятя от пьянства отучат?

— А что делать-то? — плаксиво отозвалась баба. — Я уже Николаю-угоднику не одну свечку ставила, Ксюшеньке-петербурженке молилась, не помогает! Вот пусть власть расписку с зятя возьмет, что пить не будет!

— А сама-то куда смотришь? Поговорила бы с зятем-то, — посоветовала "купчиха".

— А то я не говорила?! Так он меня подальше посылает, по матушке.

— Ну, так и шла бы себе, — лениво обронил нэпман.

— Куда шла? — растерялась жалобщица.

— Да туда, куда зять посылал, — заржал нэпман.

— Ах ты, зараза! — заорала тетка, но из дверей вышел унылый мужик, которого заставили отрабатывать гужповинность. Видимо, начальник ничем не утешил бедолагу.

Николаев уже настроился, что тетка будет долго изливать душу, но та, на удивление, быстро выскочила и пошла, что-то бормоча под нос. "Ну, точно, к Троцкому пойдет жаловаться!" — развеселился Иван, едва не пропустив очередь. В распахнутую дверь уже пытался втиснуться толстый нахальный мужик.

— Ну-ка, товарищ, — твердо ухватил Иван наглеца под локоток. — Моя очередь.

— Да я… — оттопырил брюхо здоровяк.

— Ты-ты… — улыбнулся Иван и ткнул указательным пальцем толстяка в брюхо, отчего тот ухнул, как проколотый пузырь, и выпустил воздух.

Николаев аккуратно отодвинул наглеца в сторону и прошел в тамбур, между коридором и кабинетом, где сидела худосочная барышня в жеваной блузке, долбившая одним пальчиком по клавишам "Ундервуда".

"Могли бы начальнику пофигуристей девку найти", — посетовал Иван.

— Мне к Алексею Курманову, — улыбнулся он худосочно, как улыбаются несчастным и обездоленным.

— Вы, по какому вопросу к товарищу Курманову? — спросила пишбарышня.

Отчего-то заробев, Иван торопливо сказал:

— Товарищу Курманову передайте — друг его фронтовой, Николаев Иван. Мы с ним вместе в империалистическую воевали.

— Сейчас доложу, — подавила барышня зевок и скрылась. Вернувшись, строго сказала: — Товарищ Курманов вас примет. Но у вас, товарищ, пять минут! — Приоткрыв дверь в коридор, сообщила очереди: — Товарищи, на сегодня прием закончен. Через двадцать минут у товарища Курманова важное совещание. Завтра, завтра приходите, товарищи…

"Ну и ну!" — подумал Иван, торопливо проходя в кабинет. Вдогонку ему кто-то завистливо выматерился. Хотел обернуться, но не стал. Нехай завидуют, сволочи!

В небольшой комнатке, заставленной шкафами с растопыренными дверцами, из которых выпирали папки и бумаги, за огромным столом сидел человек в солдатской гимнастерке и старательно писал химическим карандашом в самодельной тетради.

— Здравия желаю, господин-товарищ младший унтер-офицер! Старший унтер-офицер Николаев в ваше распоряжение прибыл! — шутливо доложил Иван, распахнув объятия: — Здравствуй, Леха!

— Здравствуйте, товарищ, — сухо отозвался старый друг, не отрывая глаз от писанины. — Садитесь.

— Леша, это ты? — нерешительно спросил Иван, присев на краешек стула. Вроде по фигуре и по лицу — он.

— Алексей Николаевич, — поправил Курманов и, подняв-таки взгляд, сказал: — Слушаю вас внимательно!

Ивану показалось, что ему принародно плюнули в лицо. Немного помешкав, встал, надел фуражку:

— Извините, товарищ. Думал, друга своего фронтового повидаю, да обознался. Похожи вы с ним, — криво усмехнулся, добавив: — Были похожи.

Повернувшись, пошел к выходу, но в спину ударил голос:

— Постойте, товарищ.

Ивану обида застила глаза так, что хотелось не то плакать, не то морду кому-нибудь набить, ногой открыл дверь кабинета.

— Да постой ты, — схватил его за руку начальник отдела управления. — Сядь!

Курманов с трудом усадил Ивана на стул и сел рядом.

— Иван Афиногенович, не сердись! Пойми, я на службе. Значит, тут я тебе не фронтовой друг Леха Курманов, а Алексей Николаевич, товарищ Курманов, ответственный работник. А ты для меня не старослужащий Иван Афиногенович, что премудрости воинской наставлял, от фельдфебеля защищал, а товарищ Николаев. Понял, Афиногеныч?

— Так точно, товарищ Курманов, понял, — глухо ответил Иван. — Разрешите идти?

— Да ничего ты не понял! — подскочил Алексей. — Я как начальником стал, ко мне с прошениями идут — не брат, так кум, не кум, так сосед. Тому справку выправить, чтобы от налогов освободили, этому земельки бы прирезать, тьфу. А откажешь — обижаются! Как так, Лешка Курманов, нос задрал выше Ивана Великого, для родичей с соседями расстараться не хочет?! Не серчай, а? — просительно посмотрел начальник отдела на старого товарища, обнимая его за плечи. — Я с этой службой сам скоро с ума сойду.

— Да ладно, — примирительно сказал Иван. — Я понимаю. Сам начальником в трансчека служил, знаю, каково оно — отказывать. Но не боись, Алексей Николаич — мне от вас ничего не надо. Терпеть не могу просить.

— Помню, — с уважением кивнул Крманов, перебираясь обратно за стол. — Ты, извини Иван Афиногенова, дел у меня завал. Как-никак начальник управления административных органов. В подчинении — губмилиция, уголовный розыск, лагерь исправительный. Почитай, кроме ВЧК — ну, ГПУ теперь, все силовые структуры. Каждый день жалобщики табунами идут. Вон, тетка пятый раз пришла на зятя жалобиться. А я что сделаю? На службе парень в рот водки не берет, пьяным никто не видел. И соседей уже опрашивали — божатся, что ни разу не видели, чтобы он жену свою колом гонял. Так-то вот. Если за одни слова из милиции выгонять, кто работать будет? Там и так-то только половина штата. Коллегия через десять минут, а у меня еще конь не валялся…

— А что на коллегии? — усмехнулся Николаев, вспоминая заседания, на которых и ему приходилось бывать. Помнится, речей произносилось много, а толку — нисколько.

— Да все тоже… — неопределенно протянул Курманов.

— С дезертирством вроде дел не должно быть — война закончилась, — стал рассуждать вслух Иван. — Кто саботажил, тех давно в расход пустили, а контрикам в нашей губернии взяться неоткуда. А возьмутся — так это Чека решать станет, не милиция. Разве что борьба с самогонщиками да конфискация оружия. Так?

— Точно, — кивнул Курманов и с любопытством посмотрел на Ивана: — А ты, Афиногеныч, откуда знаешь?

— Ну как же не знать? — усмехнулся Николаев. — С оружием — тут все просто. Так и в семнадцатом было. Народ с фронта пёр, у каждого если не винтарь, так наган с собой. А после Гражданской так у половины "максимы" стоят. А оружие — это для новой власти одна сплошная головная боль. И с самогонкой все просто. Я уже наслушался, как милиционеры с самогоноварением борются. День борются, ночь борются, пока все, что изъяли, не уничтожат. Ух, люто уничтожают!

— Ну, бывает и такое, — не стал кривить душой Алексей Николаевич. — Разбираемся, под суд отдаем. Ну сам понимаешь, где сейчас людей-тο в милицию набрать? Оклад мизер, обмундирование — только звездочки синие прислали. Еще хорошо, паек выдают да одежду какую-никакую подкидывают. Цинцарь, бедолага, с ног сбился, чтобы хоть как-то народ на местах удержать.

— А что, губначмил до сих пор Цинцарь? — удивился Иван.

— А куда ему податься-то теперь? — пожал плечами Курманов. — В Венгрию вернется, так расстреляют его.

Людвиг Людвигович Цинцарь, бывший гонвед австровенгерской армии, попав в русский плен, строил шлюзы на реке Шексне. После революции стал активным борцом за Советскую власть. Правда, бравый интернационалист, по-русски, помнится, говорил плохо.

— Как он? Русский язык выучил?

— Материться умеет, а что еще? — усмехнулся Алексей. — Как выдаст: "В душу твою колом да в титулярного советника, через два присвиста!", не то что подчиненные — лошади шарахаются! Бюро губкома ему уже два выговора влепило за матюги. Ну, Цинцаря на повышение скоро пошлют, Крымской милицией руководить, он уже и дела сдает. Степанова Виктора не помнишь? Тоже из наших, из Кириллова. Правда, не из солдат, а из матросов балтийских, — с легким сожалением добавил он. — Но не анархист, большевик. Замом у Цинцаря ходит, недавно орденом наградили, за подавление Кронштадтского мятежа.

— Кто еще остался? — поинтересовался Николаев, подразумевая тех, кто устанавливал когда-то новую власть в Череповецком уезде. — Я ведь из армии неделю назад пришел, ничего не знаю. Сам понимаешь — встретили, то-сё.

— Жена-тο рада небось, — кивнул с пониманием Курманов, а Иван, смущенно кашлянув, не стал рассказывать, что неделю провел у вдовой солдатки.

— Ладно, Алексей Николаевич, — поднялся Николаев со стула, заметив, что друг украдкой поглядывает на стол, где лежали бумаги. — Не буду тебя задерживать, пойду я. Дела у тебя.

— Дел — начать и кончить, — с облегчением сказал Курманов, провожая старинного приятеля. — Ты уж не серчай, Иван Афиногенович. И у нас завал, а что в Поволжье творится — слышал небось?

— Как не слышать, — вздохнул Николаев. — Народ, говорят, с голодухи не то что траву, а мертвяков ест.

— Вот-вот. Думать надо, как Поволжью помочь. Мы не поможем, никто помогать не станет. Прости, — еще раз повинился Алексей. — Давай-ка сегодня вечерком, часов в восемь, а лучше в девять, ко мне домой приходи. Чайку попьем, о жизни поговорим. Я в бывшем доме купца Чеснокова живу, на Социалистической. Ну, бывшая Благовещенская. Там рядом еще училище женское, кирпичное. Ты где остановился?

— Да нигде пока. Думал, с тобой повидаюсь — да засветло и обратно. Брат у меня здесь двоюродный живет, переночевать пустит.

— Подожди-ка, — остановил его Курманов и, отойдя к столу, оторвал от "обойной" тетрадки клочок, нацарапал что-то. — Я тебе записку дам, в Дом крестьянина — на улице Ленина, Крестовская бывшая, найдешь. Возьми, не выделывайся, — всунул Алексей бумажку. — У себя бы поселил, да негде. Значит, жду тебя в девять. Посидим, чайку попьем, по душам поговорим. Ну, давай пять… — протянул он широкую ладонь.

— Будет десять, — пожал Иван протянутую руку и подмигнул начальнику отдела: — Может, взять чего? Вроде… — щелкнул он себя по горлу.

— Н-ну, сам смотри, — неуверенно сказал Алексей. — Из меня-то питок, не очень.

Иван вспомнил, что в госпитале Лехе вырезали не только германскую пулю, но и то место, где она сидела — добрую треть желудка.

Первым делом Николаев отправился в военкомат. Пожилой военком с лицом застарелого язвенника равнодушно полистал бумажки, переписал данные в толстую книгу учета и выдал карточки на бесплатные обеды в столовой.

— Положено вам как демобилизованному красному командиру на месяц, — пояснил военком. Честно предупредил: — Только харч там не очень. Но в других губерниях и того нет.

Насчет харча Иван убедился на собственном брюхе. Суп из вяленой воблы и прогорклой квашеной капусты на первое, на второе — шрапнель, осточертевшая еще на фронте. Слышал, что перловку можно приготовить так, что пальчики оближешь, но верил в это с трудом.

Запив обед мутноватым пойлом, именовавшимся чаем, Иван торопливо выскочил, мечтая отыскать глоток самогонки, чтобы перебить отрыжку.

Биржа труда ничем не порадовала. Выстояв очередь, которая была длиннее, чем к кабинету Курманова (зато двигалась живее), выяснил, что могут предложить лишь должность постового милиционера да место в артели слепых. Артель отпала сама собой, а идти в милицию не хотелось, да и жалованье там — миллион рублей старыми деньгами, едва хватит на буханку хлеба, а паек, говорят, с прошлого года не давали. Работница биржи заикнулась о бесплатных милицейских талонах в столовую, но при воспоминании о сегодняшнем обеде Ивану опять захотелось самогонки. Повезло лишь в Доме крестьянина. Дежурный (по виду — из бывших половых) заявил, что "местов нет и не предвидится", но взглянул на Лешкину записку, сбледнул лицом и выдал ключ.

В нумере имелась кровать, заправленная солдатским одеялом, шкаф со сломанной дверцей и стол с графином воды, без стакана. Иван от усталости сделал глоток прямо из горлышка, но тут же выплюнул — не иначе воду не меняли с прошлого года. Еще немного — в графине лягушки заведутся. Спускаться вниз и материться с дежурным не хотелось, потому просто прилег поверх одеяла и подремал пару часов.

Перед тем как отправиться в гости к Курманову, Николаев решил поискать гостинцев — не идти же с пустыми руками! На рыночной площади уже никого не было, пришлось двигать на вокзал. Знал по опыту, что там всегда кто-нибудь торчит в надежде продать бутылку-другую самогонки пассажирам проходящих поездов.

На перроне, рядом с залом ожидания, до революции был ресторан. Местные барышни, совершали променад под ручку с кавалерами, глазея на проходившие поезда, а мальчишки, к ужасу вокзального жандарма, норовили подложить на рельсы кованые гвозди, чтобы раскатать их на ножички. В ожидании поезда публика заходила внутрь, где дамы баловались зельтерской водой с сиропом, а кавалеры лафитником коньячка и бутербродом с икрой. Мальчишки из реального училища предпочитали — те, кто помладше, конфеты, а старшеклассники эклеры (чтобы подарить девчонкам из Мариинской гимназии).

До революции Иван был тут один раз, когда их отправляли на службу. Двадцать крестьянских парней, отобранных в лейб-гвардию, на оставшиеся гроши упились сами и напоили сопровождающего унтер-офицера так, что два железнодорожных жандарма, призвав на помощь городовых, грузили новобранцев в вагон, как бревна.

С началом войны начались перемены. Вначале исчез коньяк (сухой закон!) и эклеры (ну и хрен с ними!), после свержения царя пропали конфеты "Жорж Борман" (тоже не жалко — все равно нос оторван!), а перрон заполнился не расфранченными кавалерами и кокетливыми мадамами, а грязными и вшивыми окопниками, дезертировавшими с фронта. Ремесленники, кого не отправили на фронт, были объединены с гимназистками в Единую трудовую школу номер один. Хозяин ресторана Теодор Мани не то сбежал в родную Швейцарию, не то убит в суматохе.

Здание ресторана, зияя выбитыми окнами в полстены, пустовало до апреля 1918 года, пока его не отдали под склад для зерна. Окна забили досками, щели замазали, а охранять мешки с народным достоянием заставили вечно пьяных красногвардейцев (Красной гвардии уже не было, но название оставалось). В одной из ресторанных подсобок в восемнадцатом ютилось транспортное Чека, начальником которого успел побыть Иван Николаев. Помнится, рядом с подсобкой лежали мешки с цементом. Народ думал, что это мука, и норовил украсть.

На пятом году Советской власти в здании снова открыли ресторан. Окон стало поменьше (стекла не напасешься!), зато из-за неплотно притворенных рам доносилась разудалая песня про сизого лебедя, который плыл "вдоль да по речке, вдоль да по канавке".

Бывший командир РККА Иван Николаев поморщился. "Нэпманов", вылезших из всех щелей, как тараканы, он не любил. Заходить в ресторан и обогащать совбуржуев не хотелось, но деваться некуда. Оглядевшись вокруг и не узрев никого, кто мог бы продать "гостинец", Иван Афиногенович вздохнул и пошел внутрь.

В зале, обставленном со смесью нищеты и роскоши — позолоченные столики соседствовали с грубыми столешницами, установленными на козлы, садовые скамейки с изящными креслицами, не иначе из особняка бывшего предводителя дворянства, восседали такие же разношерстные гости. Пиджачные пары чередовались с пропотевшими гимнастерками, а дерюжные армяки и шинели — с кожаными куртками. За одним столом под рюмку коньяка решали какие-то дела цивильные мужчины в пиджаках и шляпах, за другим целовались взасос всклокоченный юнец чахоточного вида и "барышня", годившаяся ему в матери, а за третьим, уставленным пустой и полупустой посудой, пять разомлевших бородачей тянули про речку-канавку.

Иван с удовольствием бросил бы бомбу в эту жирующую сволочь, но, как на грех, не было ни осколочной (или хотя бы фугасной!) гранаты, развернулся, чтобы уйти, а к нему уже подскочил парнишка в несвежей рубахе и когда-то белоснежном фартуке.

— Чего изволите, товарищ красный командир? — угодливо поклонился парень.

Новая форма, которую Иван Николаев успел получить перед демобилизацией, сидела как влитая. Все-таки годы службы даром не прошли — в шинели с "разговорами", при солидных усах, выглядел не меньше, чем на командира батальона. Ну, в губернском городе и за комполка сойдет.

— Я, товарищ, на вынос хотел, — солидно ответил Иван. — Негоже мне тут, с этими…

— Понимаю, товарищ краском. Но не положено-с, — с сожалением вздохнул парень. — По правилам, клиент должен заказ за столиком сделать. Спиртные напитки на вынос продавать запрещено-с!

— Да ну, скажешь, запрещено, — хмыкнул Иван. — Ты же, Кузя, должен знать — мне лишнего не надо.

Парень переменился в лице. Николаев когда-то собственноручно поймал его, когда тот тащил из опломбированного вагона мешок с зерном. Иван имел полное право пристрелить расхитителя народного добра прямо на шпалах, но пожалел. Надавал парню по шее и отпустил восвояси, обозвав почему-то Кузей.

Кузя на самом-то деле был Ванька Сухарев, а зерно пытался украсть, потому что после гибели отца мать и младшая сестра умирали с голоду.

— Иван Афиногенович, для вас… — прошептал Сухарев. — Все в лучшем виде. Только, — замялся он. — Лучше бы с черного хода. Увидит кто, вони будет.

— Лады, — покладисто согласился Николаев. Ну, зачем парня подводить?

Пока огибал длинное здание, Сухарев уже переминался в проеме дверей.

— Вот, — стал он совать в руки Ивану свертки и бутылку.

— Сколько с меня? — поинтересовался Николаев, распихивая гостинцы по карманам.

— Да вы что, Иван Афиногенович?! — замахал парень руками. — Мешок тот всей нашей семье жизнь спас.

Зерно Иван парню утащить позволил. Вначале корил себя за мягкотелость, потому что вагон предназначался для Петрограда, а потом жалел, что не разрешил забрать два мешка — вагон позабыли прицепить к составу и загнали в тупик, где хлеб сожрали крысы. А из-за мешка произошли неприятности — Мусик Рябушкин написал на своего начальника кляузу. Если бы Иван не ушел тогда на фронт, то неизвестно, во что бы это вылилось.

— Да нет, не надо задаром, — покачал Иван головой, вытаскивая из кармана горсть бумажных денег, что оставались от выходного пособия да от выручки за трофейные сапоги. (Наткнулись на остатки белогвардейского обоза, разграбленного буденновцами).

— Точно говорю, не надо, — стал отпихивать парень протянутые бумажки. Потом, оглянувшись, прошептал: — Нэпманы из Петрограда — которые под мужиков в армяках фасонят, второй день пьют. Ну, денег, понятное дело, не считают. Так что — за ихний счет.

— Эх, Кузя-Кузя, — вздохнул Иван и сунул все бумажки, что были в горсти, в карман Ванькиного фартука. — Отродясь объедками не питался!

— Гордый вы, — не то с уважением, не то с насмешкой, проговорил Сухарев.

— Какой есть, не переделать, — хмыкнул Иван. — Если понадобится — заработаю. А нет — силой возьму. Просить Христа ради да подъедать за кем — точно не пойду.

ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ В ОЗНАМЕНОВАНИЕ 2-ЛЕТНЕЙ ГОДОВЩИНЫ СВЕРЖЕНИЯ САМОДЕРЖАВИЯ 11 МАРТА 1919 Г. № 1948

Череповецкий Губернский Исполнительный Комитет доводит до сведения всех учредителей города Череповца и Череповецкой губернии, а также и всего населения, что с 12-го сего марта 1919 года улицы города Череповца переименованы и впредь они будут называться:

1. Воскресенский пр.

Советский пр.

2. Покровская ул.

ул. Зиновьева

3. Петровская ул.

ул. Труда

4. Александровский пр.

пр. Луначарского

5. Милютинская ул.

ул. Деревенской Бедноты

6. 2-я Покровская ул.

ул. Р. Люксенбург

7. Благовещенская ул.

ул. Социалистическая

8. Дворянская ул.

ул. Пролетарская

9. Источническая ул.

ул. Детская

10. Заводская ул.

ул. Володарского

11. Тюремный пер.

пер. Диктатуры

12. Федосьевская ул.

ул. Красноармейская

13. Коржавская ул.

ул. К. Маркса

14. Садовская ул.

ул. Энгельса

15. Крестовская ул.

ул. Ленина

16. Казначейская ул.

Ул. Коммунистов

17. Сергиевская ул.

ул. К. Либкнехта

18. Соборный пер.

Ул. Красный пер.

19. Северный бульвар

ул. Заря Свободы

20. Благовещенская пл.

пл. Революции

21. Соборная пл.

пл. Интернационала

22. Сенная пл.

пл. Красная

23. Торговая пл.

пл. 25 октября.

Всем лицам и учреждениям предлагается всю корреспонденцию адресовать по новым названиям улиц. Старые названия допускается приписывать в скобках. Городскому отделу хозяйства и благоустройства вменяется в обязанность в 2-х недельный срок со дня опубликования настоящего постановления дощечки со старыми названиями улиц заменить новыми.

Настоящее обязательное постановление входит в силу со дня его опубликования в местной газете "Коммунист".

Товарищ Председателя Горисполкома Золотов.

Секретарь Новожилов.

ОБ ОКАЗАНИИ ПОМОЩИ ГОЛОДАЮЩИМ В ЧЕРЕПОВЕЦКОЙ ГУБЕРНИИ

М.Ю. Хрусталев. Русская Православная Церковь в центре и на периферии

Как только открылись масштабы засухи, первым добровольно оказал весомую помощь голодающим Тихвинский Успенский монастырь. Уже к 15 августа 1921 года монастырь, бывший самым крупным среди обителей Череповецкой губернии, пожертвовал пострадавшим от неурожая миллион рублей. В октябре того же года в фонд помощи голодающим поступило 416 тысяч 168 рублей церковного сбора от настоятеля Тихвинского монастыря архимандрита Антония (Демянского).

Декрет ВЦИК от 23 февраля 1922 года о немедленной конфискации церковных ценностей явился полной неожиданностью для духовенства. Декретом предписывалось срочно предложить местным Советам изъять драгоценные предметы из золота, серебра и драгоценных камней, лишение которых не затрагивало интересов самого культа, и передать их в органы Наркомата юстиции. Пересмотр договоров на пользование переданным верующим имуществом необходимо было производить с обязательным участием представителей групп верующих.

ИЗ ИНФОРМАЦИОННОЙ СВОДКИ ПО ГУБМИЛИЦИИ ОТ 12.10.1922 ГОДА.

Угон лошади старым хозяином

7 октября с. г. гр-н Инюткин, проживающий в дер. Кадуй, продал свою кобылу гр-ну Ненашеву, жителю той же деревни. После продажи Инютин и Ненашев отправились к гр-ну Соколову, у которого был самогон, с целью обмыть сделку. После выпивки Инюткин стал жалеть о том, что продал свою лошадь. Соколов стал на сторону покупателя. Гр-н Инюткин ударил бутылкой гр-на Соколова, ушел из дома и угнал свою прежнюю лошадь.

Нанесение телесных повреждений

В дежурную часть Черепумил обратилась гр-ка Баранова Мария Ивановна, 1900 г. р., проживающая в г. Череповце по улице Заря Свободы в частном доме, неработающая, с жалобой на гр-ку Семенову Марию, причинившую ей легкие телесные повреждения, попортившие ее товарный вид. Установлено, что потерпевшая гр-ка Баранова М.И., она же Мурка-Щеголиха, занимается проституцией и подозревается в том, что она подпаивает своих клиентов и забирает у них деньги. 11 октября с. г. Мурку посетил гр-н Семенов В.И., совслужащий, являющийся мужем гр-ки Семеновой, получивший жалованье в размере 400 тыс. рублей совзнаками. После посе-щения он вернулся домой пьяным и без денег. Гр-ка Семенова отправилась к Мурке-Щеголихе и потребовала, чтобы та вернула деньги, украденные у мужа, а после отказа применила силу. Начальником умил тов. Михайловым по данному факту вынесено следующее решение: гр-ке Семеновой за рукоприкладство вынесено общественное порицание, а материалы по гр-ке Барановой М.И. направлены в народный суд с целью высылки данной гражданки за тунеядство и незаконное занятие проституцией.

Мошенничество с использованием гербовой печати

На территории склада № 2 по проспекту имени тов. Луначарского задержан гр-н Смирнов К.С., житель села Хантоново, 1883 г. р., несудимый. Установлено, что данный гражданин в течение года использовал печать упраздненной Югской волости Череповецкого уезда. Печать была похищена гражданином Смирновым для собственных нужд в бытность его делопроизводителем волостного управления. Используя печать, гр-н Смирнов оформлял заявки на мануфактуру, а затем перепродавал их с помощью друзей. Материалы переданы в ОУР для дальнейшего расследования.

Кража со взломом

В подотдел утро поступило заявление от религиозной общины села Никольского на Выксе о том, что в ночь с 5 на 6 октября с. г. путем распиливания решетки на окне была обокрадена церковь Николы и похищено церковное имущество. Задержаны подозреваемые — гр-н Захалустьев 26 лет и Калюжный 19 лет, оба родом из Рыбинска. Участие в совершении кражи отрицают, но при них были обнаружены инструменты: пила по металлу, пробойник, электрический фонарь, ранее похищенные из кузницы села Никольское, и набор отмычек. Также при осмотре сняты отпечатки пальцев, совпавшие с отпечатками пальцев рук ηρ-на Калюжного. Дознание по делу не прекращено, так как данные граждане подозреваются в краже из церкви Рождества на Мусоре и часовни Филиппа Иранского в Череповце. Не исключена причастность данных граждан и к другим преступлениям.

В Чуровской волости произошла кража со взломом из дома гр-на Куприянова М.С. На место происшествия выехал агент утро и собака Атлет. Агент утро пустил собаку по следу, и она привела на хутор Анцифирово, где проживает гр-н Орлов. Данный гражданин пытался скрыться, но был задержан Атлетом.

Неосторожное обращение с оружием

Гр-н Васильев Д., 16 лет, житель деревни Матурино, пошел на гулянку с охотничьим ружьем. Хвастаясь перед друзьями, сказал: "Не умею обращаться с оружием", после чего нажал на спусковой крючок и попал в живот гр-на Симакова 17 лет, от чего тот скончался через три часа. Васильев задержан, ружье изъято.

Изнасилование путем обмана

Гр-ка Танина Мария, 30 лет, сообщила угрозыску, что гр-н Романов, матрос с баржи, завел ее к себе на баржу под предлогом жениться и поимел половую связь, а наутро выгнал и сообщил, что уже женат. Романов связь не отрицает, но говорит, что жениться не обещал. Материалы по делу переданы руководству Череповецкого речного порта.

Глава четвертая

ФАНТАЗИИ АЛЕКСЕЯ КУРМАНОВА

"Апартаменты" начальника губернского управления умещались за ситцевой занавеской, отделявшей кровать, застеленную серым одеялом, и стол, заваленный книгами, от общей комнаты. Судя по всему, рядом обитал еще один "угловой" жилец.

— Да… — растерянно протянул Иван, думая, куда бы ему сесть. — Как тут и живешь-тο, полицмейстер?

— Давай прямо сюда, — показал Курманов на кровать. — Я же домой только ночевать прихожу, — словно оправдываясь, сказал Алексей, вытаскивая из-под стола хлипкую табуретку.

— Не женат, что ли?

— Женат. Дуня, жена моя, народная учительница. Нынче Красноборской колонией заведует.

— Это где? — удивленно спросил Николаев.

— Там, где Филиппо-Ирапский монастырь был, — пояснил Курманов. — Монахи землю пашут, картошку растят. А зачем им три церкви? Вот, в одной церкви колонию для беспризорных обустроили, а Дуню заведующей назначили.

— Правильно, — одобрил Иван. — Нечего долгогривым лодыря корчить. Пусть Богу молятся в свободное от работы время.

— Вот-вот, — кивнул Алексей, водружая на стол закопченный чайник. — Так, где-то у меня сахар был? А может, уже и нет.

— О, голова садовая! — хлопнул себя по лбу Иван, принявшись вытаскивать из объемистых карманов гостинцы и раскладывать их на столе.

— Ого, — вытаращился Алексей на бутылку хереса, пакет с колбасой и белым хлебом. — Откуда богатство? Никак к нэпманам ходил? На какие средства?

— Были средства, да вышли, — засмеялся Иван, сдвигая книги и пытаясь расчистить на столе свободное местечко. — В прежние годы, коли солдат в запас уходил, денег и на корову хватало, и на дом. А нонче — два раза в лавку сходить, и все. Ты бы, товарищ начальник, лучше стаканы нашел. Херес, он для твоего брюха пользительнее, нежели водка.

— Да где бы еще ее взять, водку-то, — улыбнулся Алексей, вытаскивая вместо стаканов две жестяные солдатские кружки. — Разливай, Иван Афиногеныч.

— Ну, Алексей Николаич, — поднял свою кружку Иван, — за встречу!

Николаев выпил до дна, а Алексей только губы намочил.

— Боюсь, — сказал Курманов, смущенно отставив кружку. — Я как-то с морозца спирта хряпнул, два дня загибался, чуть не помер. С тех пор в рот ничего не брал.

— Ну и ну, — помотал Иван головой. — Ты ж, Алексей Николаевич, на сколько лет-то меня моложе, на пять? Тебе сколько — двадцать семь?

— Да уже тридцать стукнуло.

— Ух ты, время летит, — посетовал Иван. — А давно ли мы День твоего ангела отмечали? Вроде двадцать три отмечали?

— Помню, — засмеялся Алексей. — Утром на плацу фельдфебель глазами сверкает, матерится, кулаками размахивает, а придраться не к чему — все стоят как положено.

— А запах! — протянул Иван. — Ротный командир нос платком прикрывал! Давай еще по чуть-чуть…

— Мне хватит, — твердо ответил Алексей, прикрывая ладонью кружку.

— Ну, нет так нет, мне больше достанется, — пожал Иван плечами, придвигая Алексею хлеб с ветчиной. — Ну, поешь хоть, а то глаза голодные.

— Точно. Чего, думаю, есть-то мне хочется? А я же сегодня ни пообедать, ни поужинать не успел.

— А что, паек для ответственных работников отменили? — удивился Иван. — Я-то думал, что вы как сыр в масле катаетесь.

— Да ну, Афиногенович, какой там сыр в масле! — махнул Курманов рукой. — На месяц положено пятьдесят фунтов муки, картошки тридцать фунтов да капусты. Мясо, если убоина есть. Но по мясу нынче губерния план не выполнила, все в центр отправлено. Ну, масло там, фунт, сахара фунт, если от детских пайков останется. — Увидев непонимание в глазах, Иван, пояснил: — В двадцатом году губерния решение приняла — всем городским детишкам до десяти лет каждый месяц по десять фунтов манки давать, фунт сахара и два фунта масла. Если на эти пайки хватает, то и нам достается. Нет, значит, нет. Иногда вместо пайка деньгами дают. Мне, если старыми деньгами мерить, в миллионщиках ходить можно. Только на один "лимон" разве что фунт хлеба купить можно. Так и то — в этом месяце половину жалованья в "Помгол" отдал.

— А говорят, губернская власть ситный с маслом ест да колбасой закусывает? — ухмыльнулся Николаев.

— По мне, понимаешь, лучше пусть голодно будет, зато совесть чистая. Мне так жить легче. И большинство таких. Есть, конечно, шкурники, к себе гребут. Помнишь, хохол у нас в роте был, что сало втихаря жрал? Ты его, Иван Афиногеныч, колодкой для обуви учил.

— Не помню, — покачал головой Иван. Действительно, не помнил, что "учил" кого-то колодкой для снимания обуви.

— Ну, как же… — слегка растерялся Алексей. — Ты же, батька, его из-под одеяла вытряс, схватил колодку и заставил все сало съесть.

— А! Этот… — вспомнил-таки Иван. — Было дело.

Новобранец Видута, которого он колодкой для сапог заставил съесть за один присест добрых четыре фунта сала без хлеба, с тех пор от него нос воротил. Зато потом, все новобранцы, получив посылочку из дома, бежали к нему и выкладывали все, что присылали. А он, самый старый солдат во взводе (не по возрасту, а по службе!), которого уважительно именовали "батькой", делил все по совести.

— Когда вижу такого, что ситный с маслом втихаря жрет, а народ голодает — твою колодку вспоминаю. Думаю, заставить бы его жрать, чтобы нажрался до посинения!

Разволновавшись, Курманов разлил по кружкам остатку хереса, негромко сказал: — Давай за тех, кто в Пруссии да в Прибалтике лежать остался да на фронтах белогвардейских погиб.

Выпили не чокаясь. Курманов, слегка опьянев, налил себе кипятка, заправив сушеной морковкой. Покосившись на фронтового товарища, усмехнулся:

— А что, Афиногеныч, может, тебе еще чуток?

Иван, которому выпитый херес показался чем-то вроде женского пива, от которого ни в голове, ни в другом месте, радостно кивнул.

— Во! — поднял указательный палец вверх Курманов, забираясь под стол и вытаскивая оттуда косушку, запечатанную сургучом: — Похоже, ее туда давненько заныкали да забыли, а я нашел.

Иван, рассматривая бутылку, только похмыкивал. Последний раз он видел такую году в четырнадцатом. Осторожно сбив сургуч, понюхал горлышко:

— Ишь, водкой пахнет, не выдохлась, — уважительно сказал Николаев и, обращаясь к другу, спросил: — Сам-то как, будешь?

— Нет, хватит, — покрутил тот головой. — С брюхом беда, да и с сердцем что-то не то. Да и тебе косушка на один глоток — тут пить-то всего ничего…

— С сердцем-то давно неполадки? — обеспокоился Иван. — Брюхо-то, понимаю, помню, а сердце чего?

— Э, долго объяснять, — махнул рукой Алексей. — После польской кампании стали виноватых искать. Ну, особые отделы армию шерстить принялись. В первую очередь военспецов, а потом нас, комиссаров. Прихожу как-то, а у меня два латыша обыск проводят. Я спрашиваю: "Товарищи, на каком основании?", а они бурчат что-то по-своему. Спрашиваю: "Где ордер на обыск?", а они — сиди, мол, а не то будет тебе ордер. Тут я не выдержал, за револьвер схватился. Кричу: "А ну, руки вверх, а не то пристрелю, как грабителей!" Они с лица спали, говорят — товарищ Лацис приказал. Я им: "Покажите приказ в письменном виде!" Ну, я их под собственным конвоем до штаба бригады довел, приказал под арест взять.

— Ну а чем все кончилось?

— А чем… Ордера-тο на самом деле не было, приказа письменного тоже. Ну нервы помотали. Может, под арест взяли, да тут из столицы приказ — мол, товарища Курманова, за храбрость, проявленную во время польского похода, наградить золотыми часами ВЦИК. Награду следует получить в наградном отделе, в Москве.

— Ну, герой! — уважительно сказал Иван. — У меня только наган именной, от комфронта. А тут часы золотые от ВЦИК! Показал бы, что ли.

Курманов вытащил из кармана здоровенные часы-луковицу. Иван, внимательно их осмотрел, открыл крышку, прочитал дарственную надпись и удивленно спросил:

— А где золото-то?

— А золота-то и нет, — засмеялся Алексей. — Когда во ВЦИК пришел, мне в наградном отделе говорят — есть, товарищ, на вас приказ, только часов золотых нет. Берите серебряные. Ну, не отказываться же?

— Лучше бы тебе орден вручили, — засмеялся Иван. — Представляешь, идешь по Череповцу, а на груди у тебя крест, рядом — "Красное Знамя". Все девки твои!

— В "Торгсине" Георгий мой, — вздохнул Алексей. — А твой-то жив? Помню, когда я пришел, ты уже с двумя медалями щеголял. Знаешь, как я тебе завидовал?

— Сохранил, — хмыкнул Иван и полез во внутренний карман.

Курманов бережно развернул тряпицу и стал перебирать награды — Георгиевский крест и медали. Кроме первой, "За беспорочную службу", тут были "Трехсотлетие дома Романовых" и две георгиевские "За храбрость".

— А я за службу непоротую так получить и не успел, вздохнул Алексей.

— Да и куда, комиссару, медали-тο царские хранить, — понимающе кивнул Иван, убирая обратно свои сокровища.

— Ты сам-то кем на Гражданской был? — поинтересовался Алексей.

— Да кем… Взводным был. Ротой одно время командовал, под Перекопом. Потом, когда сокращение началось, предлагали кадровым командиром стать или инструктором, отказался. Не по мне сопли подтирать.

— Странно, — пожал плечами Курманов. — Я думал, ты не меньше, чем комполка.

— Ну, какой из меня комполка… — смутился Иван. — Ни грамоте толком не обучен, ни желания не было. Это ты у нас до комиссара бригады дослужился. А мы что…

— Я ведь не просто так спрашиваю, — построжел взглядом Алексей. — Мне начальник губрозыска нужен, а у тебя опыт. Ты с какого года в партии? В том смысле, в эркапэбе? Если в эсэрах состоял, это хуже.

— Да я вообще ни в каких партиях не состоял — ни в большевиках, ни в эсерах. Потому даже комбатом не стал.

— Как так? — удивился Курманов. — А как же тебя начальником трансчека назначили?

— А меня никто о партиях не спрашивал, — пожал Иван плечами. — Из Череповца в волость курьер прискакал, бумагу привез — вот, есть решение укома ВКП(б) командировать в распоряжение трансчека товарища Николаева. Прибыл в Чека, там сказали — принимай двух агентов. Один, совсем молодой парнишка, из реалистов, фамилию запамятовал, а второй солдат из слабосильной команды. Как там его, Рябушкин, кажется? Я тогда подумал: на кой мне инвалид, а тут выходит дылда, ряха с сажень. Думаю, ни хрена себе, слабосильная команда! Мне потом мужики рассказывали, что этот… слабосильный, в синематографе перед сеансами гирями народ развлекал.

— Мусик Рябушкин, — кивнул Курманов. — Знаю такого. Он всю Гражданскую в Череповце просидел. Ты же на фронт раньше меня ушел, а мы с ним еще восстание в Шексне ликвидировали.

— А что, у нас еще и восстание было? — удивился Иван.

— А то… — хмыкнул Алексей. — Почитай, половина волостей против продразверстки выступила. А в Чуровской волости белогвардейцы целый полк собрали, станцию Шексну захватили. Дрались, пока из Вологды да из Петрограда бронепоезда не подошли.

— Много народа побили?

— Кто ж его знает? — досадливо поморщился Алексей. — Бронепоезда вначале по деревням стреляли, что вдоль железки. Кое-где ни одного дома не осталось… Королев, военком, приказал, чтобы пристрелочными били и народ бы успел уйти, но кто успел, а кто не захотел… Война. Жалко, учителя старого расстреляли, не разобравшись. Когда мужики собрались, он перед ними выступил, отговаривал. Многие послушались, по домам разошлись. А когда карательный отряд пришел, стали расспрашивать, один мужичонка и вылез — вот, дескать, учитель Смирнов призывал к восстанию! Ну, старика и расстреляли. Потом, конечно, разобрались.

— А с этим, с мужичонком-то, что?

— А что с ним? Он на своем стоял — слышал и все тут! Слышал, как говорится, звон, да не знает, где он. Может, учитель ему когда-то неуд за поведение поставил?

— Мусик Рябушкин?

— Ну, после трансчека его в губернское Чека перевели, в начальники особого отдела. Когда в Воскресенском мужики бучу подняли, он туда с отрядом прискакал, заложников взял, без суда и следствия всех расстрелять приказал. Когда разбираться стали, сообщил, что против него целый батальон был, при пулеметах, при двух полковниках с генералом! Он, мол, приказал чекистам окопы в лесу рыть, а потом целый день отстреливались. А когда патроны кончились, в штыковую атаку пошли! Каждый чекист, дескать, один с десятерыми дрался.

— В лесу, в штыковую?! — удивился Иван. — Это какой дурак в лесу в штыковую атаку ходит? Разделали бы их там безо всяких пулеметов.

— Вот-вот, — развеселился Курманов. — Какому окопнику об этом ни скажешь, ржать начинают. Ну, в городе-то и откуда фронтовикам взяться? Все, кто ни есть, на фронт ушли. Тем более заложников-то все равно расстреляли. На веру слова приняли.

— А где он сейчас, Мусик-то?

— В Вологде, в ссылке. Опять-таки в Кондошской волости, в прошлом году мужики зернозаготовителей побили. Так он туда ездил, всех арестовал, из мужиков кулаками показания выбивал — дескать, они супротив Советской власти пошли!

— А мужики?

— А что мужики? Они на своем — заготовители вместо зерна самогон заготавливали да баб щупали. Вот им и всыпали. Не удалось Рябушкину мужичков под расстрельную статью определить. Иван Васильевич Тимохин, он же сейчас в комиссии партийного контроля, дело рассмотрел, да по полной катушке Михаилу Семеновичу и отвалил — перевел в кандидаты РКП(б), а в губчека такую телегу накатал, что те его из органов в Вологду отправили, комендантом полка. Ну, типа в завхозы. Спасли его. Иначе Тимохин бы его под суд отдал, как Андрюху Башмакова.

— А что с Башмаковым? — полюбопытствовал Иван.

Башмаков — это вам не Мусик Рябушкин. Андрей Афанасьевич революционер с дореволюционным стажем, в эмиграции был. В октябре семнадцатого Андрей Башмаков объявил о победе революции в Петрограде, возглавил Череповецкий Военно-революционный комитет, арестовывал уездного комиссара Временного правительства. Он же накладывал контрибуцию на мировую буржуазию, в лице местной буржуазии — собрал в зале заседаний богатых горожан, выставил на сцене пулемет и пообещал расстрелять каждого второго, если они срочно не соберут деньги. Учитывая, что двумя днями ранее Башмаков застрелил собственного дядьку, отказавшегося давать зерно новой власти, ему поверили…

— В восемнадцатом Башмакову двенадцать лет тюрьмы трибунал присудил за то, что двух человек по пьянке застрелил. Ну, он тогда на фронт попросился, так вместо тюрьмы комиссаром полка сделали. Воевал, говорят, геройски, два раза к ордену представляли, но оба раза отменяли. Опять-таки, стрелять любит направо и налево. Сейчас секретарем Череповецкого укома назначили.

— Ну, ничего себе! — удивился Иван. — Он же тут всех постреляет, к ядреной фене.

— Тимохин вообще считает, что Андрея нужно из партии гнать к чертовой матери. А ежели что, выгоним! Знаешь ведь, как у нас Тимохина уважают? Он, когда с фронта пришел раненый, ему предлагали снова предгубисполкома стать, а то и секретарем губкома — отказался! Сейчас заведующий земельным отделом.

Ивана Васильевича Тимохина Николаев знал и уважал чрезмерно. Народный учитель, старый большевик, организатор восстания крестьян еще в первую революцию, неоднократно бывавший под арестом и в ссылке. Его избрали председателем губисполкома — губернатором, если по-старому, а он добровольцем на фронт ушел. Если бы все большевики были такими, как Иван Васильевич да Лешка Курманов, он и сам бы давным-давно вступил в партию. Только насмотрелся Иван Николаев на разных большевиков, большинство из которых ему ой как не нравилось.

— Ну, как насчет начальника уголовного розыска? — вернулся Алексей к прерванной теме.

— Так сам говорил — партийным надо быть.

— И что? Я тебе рекомендацию дам. Поговорю с Иваном Васильевичем — он не откажет. Предлагают на эту должность Люсю Рябушкина, так мне не хочется. Да и Степанов против. Виктор два года немецкие мины на Балтике вылавливал — слабосильную команду не уважает. Уголовный розыск милиции не подчиняется, но работать-то всем вместе надо. Не хочешь в уголовку — давай в Парфеново, председателем совхоза.

— Кем? — вытаращился Иван. — Так там же монастырь женский!

— Там военный совхоз нынче. Монашки — бабы работящие, овец для Красной Армии выращивают, шерсть прядут. Игуменья что на молитву, что на работу — всех наставит.

— Ну и зачем тогда председатель нужен? — не понял Иван. — Пускай игуменья и будет председательшей.

— Ну, хватил! — покачал головой Курманов. — Игуменья — председатель образцового советского хозяйства? Так над нами вороны хохотать будут! Нет, там солдат нужен. Есть там заведующий, из латышей — Пургаль, он больше в Череповце околачивается, а на хозяйство носа не кажет. Хочешь, заведующим туда поставим?

Николаев, представив себя начальником над монашками, покачал головой:

— Ну уж нет… Не хочу я начальником быть — ни над сыскарями, ни над монашками. Я бы сам по себе.

— Сам по себе… — задумчиво протянул Алексей. — Тут даже и не знаю. Если только землю пахать. Так сможешь ли?

— Землю пахать да зерно сеять, чтобы с голоду пухнуть? Налог-то я с каких шишей платить стану?

— Неправильно ты рассуждаешь, Иван Афиногенович, не по-советски, — твердо сказал Курманов. — Ведь что на десятом съезде товарищ Ленин сказал? Он сказал, что нужно от продразверстки перейти к продналогу. Что это означает? А то, что крестьянину будут заранее сообщать, сколько он должен сдать налога государству. Не будут все подчистую выгребать, как в войну, а столько, сколько положено. Значит — можно будет тебе и братьям твоим все излишки себе оставлять. Или в город отвезти, продать.

— Землю, Леша, мне только на корове пахать придется. Двое братьев у меня, отец, а лошадь одна на всех. Так много ли на одной-то вспашешь? Баба моя в Гражданскую одна осталась, пришлось ей надел родичам отдавать. А я лишний рот получаюсь. Нет, конечно, — поправил себя Иван. — Землю они не отбирали — хоть сегодня отдадут, а толку-то? Лошади нет, семян нет, купить не на что. А вот налог по полной катушке платить нужно. Скотину опять соломой с крыш кормить? Так у родителей уже вместо соломы земля настелена.

— Ну, Иван Афиногенович, потерпеть нужно. Сам видишь, что творится. Не получится, сам понимаешь, чтобы все и сразу. В Поволжье голод такой, что сами люди солому едят с корой напополам.

— А я слыхал, что уже и людей едят. В поезде рассказывали — мамаша младшего сына сварила, чтобы остальных детишек спасти. Там голод, а у нас нэпманы в ресторанах сидят, вино пьют, жрут в три горла, с девками лижутся. Как подумаю — зло берет! Мы что — за это воевали? За то, чтобы какая-то сволочь на нашей крови да нам же на шею села?

— А меня, думаешь, не берет? — посмотрел ему в глаза Курманов. — Меня иной раз так берет, что думаю — вывел бы свою бригаду да так вдарил по всем нэпманам. Только, Афиногеныч, не может сейчас Советская власть без нэпмана обойтись. Нэпман, он как посредник между селом и городом. Вон в Череповце пять сапожных мастерских появилось, две механические. С древесиной работа пошла. А что было после войны? Двадцать пять лесозаводов в уезде да сто в губернии — а все стояли! За полгода почти все запустили. Скоро механический завод восстановим, работа у людей будет.

А нэпман… Временная это мера. Ну, как только государство сильнее станет — отомрет он, нэпман, как класс отомрет. Понятно, воевал ты, кровь за Советскую власть проливал. Так не ты один. Закончилась война, работать надо. Потерпеть нужно, чуть-чуть. Иван Афиногенович, дольше терпели.

— Дожить бы…

— Ничего, доживем. Эх, деньжат бы немножко! Тогда и литейный завод можно запускать, судостроительный подремонтировать. А там, годик-другой, сами будем деньги зарабатывать. Глядишь, наш Череповец не хуже других губцентров станет!

— А вы клад найдите, — усмехнулся Иван.

— Клад, Афиногеныч, штука хорошая, — кивнул Курманов. — Я когда в госпитале лежал, книжки читал. Вот интересная попалась. Там про моряка одного рассказывалось — уже и не помню, не то Данзас, не то Дантес, кажется. Его в тюрьму безвинного посадили, а из соседней камеры старый аббат, игумен, по-нашему, дырку к нему проковырял, а потом парню про клад рассказал. Дантес этот в тюрьме двадцать лет просидел, потом сбежал. Только, — вздохнул Алексей, — половина листов у книги выдрана была. Не знаю, нашел он клад или нет. Надо бы поспрашивать кого-нибудь, не знают ли эту книгу.

— Так ты жену спроси. Сам же говорил, что она у тебя училкой работает, — предложил Иван.

— Н-ну, жену спрашивать вроде и неудобно, — замялся Алексей. — Я, как с делами разберусь, сам в библиотеку схожу. Мы недавно из помещичьих усадеб книги изымали.

— Книжку про клад почитаешь, сразу поймешь, где клад найти!

— Ну, пусть себе клад лежит, как лежал, — отмахнулся Курманов. — Есть у меня идея получше. Задумка, понимаешь ли, появилась, где деньги взять. У нас ведь губерния земледельческой считается. Денег в казне — с гулькин хрен. Придумал я ипподром открыть.

— Ипподром? А это что такое? — спросил Иван, вспоминая, что где-то он такое слово слышал, но где — не мог вспомнить.

— Ну, это когда лошади наперегонки бегают… — попытался объяснить Курманов.

— А, лошадиные бега, скачки, то есть, — понимающе кивнул Николаев. — Помнится, когда в Гатчине стояли, поручик Шамин деньги казенные на скачках просадил, не на ту лошадь поставил. Пошел, застрелился с горя. Хочешь, чтобы нэпманы на лошадей деньги ставили, а доходы в губернскую казну?

— Сразу видно — бывалый ты человек, догадался! — удовлетворенно воскликнул Курманов. — Но, — поднял он вверх указательный палец, — дело не только в доходах! Жеребцы, которые на скачках побеждать будут, это же лучшие производители. У нас после Гражданской лошадей осталось вполовину того, что при царе было. Зачем кобыл под кого попало подставлять? Так, глядишь, годика за два, за три, мы все конское поголовье восстановим.

— Ну, Алексей! — с восхищением покачал головой Иван. — Мужики сами будут за хорошего жеребца приплачивать. Только… — с сомнением покачал он головой. — Для скачек-тο вроде дорожки особые нужны, трибуны сколачивать. Опять-таки, деньги нужны, лес.

— Так ведь не все сразу. Мы зимы дождемся, устроим бега прямо по Шексне-реке. В газете пропишем, местные ячейки озадачим, волостным исполкомам прикажем, чтобы до сведения народа довели — так, мол, и так, в воскресенье лошадиные бега. За первое место, допустим, яловые сапоги, за второе — еще что-нибудь… Ну, по сусекам поскребем, отыщем. Хомуты на складе видел, седла тоже сгодятся. Расходов почти никаких, а мужикам — и почет, и польза. Зато будем знать лучших кобыл и жеребцов. А кто нам помешает ставки на лучших коней принимать? Я уж и в Питер ездил, смотрел, как там ипподром работает, как ставки принимать — ничего сложного. Для начала безо всяких тотализаторов обойдемся. Билетов в типографии напечатаем, кассира посадим потолковее. А уж потом, когда какая-никакая денежка появится, можно и о самом ипподроме подумать, о ставках. Я с Тимохиным говорил. Иван Васильевич поначалу на дыбы — ты, Алексей, коммунист, бригадный комиссар, как о каких-то скачках говорить можешь? А я ему — так мы же с нэпманов деньги-то собираемся брать. Рабочий да крестьянин на ипподром не пойдет, а почему бы у "совбуров" лишние деньги не забрать? Все равно пропьют да на баб истратят. Подумал Иван Васильевич, подумал и говорит: а прав ты, пожалуй!

— А что, пойдет ведь мужик-то, — прикинул Иван. — Зимой все равно делать нечего, а ежели подарки пообещаете. У нас в волости, помнится, мужики на интерес да на пузырь самогона состязались — чья лошадь лучше. Да, Николаич, ты — голова!

Алексей, явно польщенный похвалой, слегка качнулся на табуретке:

— А мне, Иван Афиногенович, понимаешь ли, еще кое-чего хочется…

Курманов смущенно замолчал, видимо, не знал — стоит ли говорить или нет?

— Ну, договаривай, раз начал, — попросил Иван, которому стало любопытно — чего же хочется Лешке, уже ставшему большим начальником в губернии — народным комиссаром стать, что ли? Может, к звездам взлететь?

— Мне, Иван Афиногеныч, учиться хочется, — выпалил Алексей и зарделся, как девка: — Понимаю, что староват. Поздно в тридцать лет на учебу идти, но все-таки…

— Леха, да куда же тебе еще-тο умнее быть? — всплеснул руками Иван. — Ты же и так из ума сложен.

— Понимаешь, вроде бы не совсем я дурак. Но чувствую — не хватает мне знаний. Я даже церковно-приходскую школу не закончил.

— Как это? — удивился Иван, закончивший двухклассную школу в селе Абаканово. — У тебя сколько сестер-братьев?

— Два брата старших.

— А я четырнадцатый в семье! Мы хоть и не голодовали, да все равно тяжко приходилось. Помнится, сапоги хотелось, так к батьке пристал — купи да купи! Так пристал, что отец у кого-то денег занял, купил, а как пришел — мне эти сапоги в лицо и швырнул. Как вспомню — до сих пор обида берет. Я же в отход с десяти лет работать пошел. Маленький был, дворнику помогал, а когда двенадцать исполнилось, вместе с отцом да братьями бревна возил в Пошехонье. Впервые досыта наелся, как на службу солдатскую попал. Учится хочу, чтобы и самому жить интересно было, и людям чтобы пользу принести.

— Да, Алексей… — протянул Иван. — Точно, будешь ты наркомом, если только головушку кто-нибудь не открутит. Умных да честных никто не любит.

— Все может быть, — усмехнулся Алексей. Потом вдруг спросил: — Иван, а у тебя какая мечта?

Николаев пожал плечами — на империалистической выжить мечтал, потом о победе над белыми, мечтал о возвращении домой. Брякнул первое, что пришло в голову:

— Я на рассвете мечтаю помереть.

— Чего это ты вдруг? — вскинул брови Курманов.

— Вспомнилось — лежал я в госпитале, о смерти говорили. Мол, морякам погано соленую воду глотать, когда тонешь, летчикам — с неба падать больно, кавалеристам — от шашки или от пики чужой. А пехоте хорошо: пуля в грудь и никаких мучений. Да еще на солнышко взглянуть перед смертью неплохо.

Верно, Курманов и сам такие глупости не раз слышал, потому отвечать не стал.

— Ладно, пора мне, — начал собираться Иван. — Тебе ж небось завтра вставать чуть свет? Заснешь на службе, товарищ красный генерал, и подорвешь авторитет ответственного работника.

— Подожди чуток, — попросил Курманов. Покосившись на косушку, сказал: — Плесни мне на донышко, да и споем нашу…

— Я вернусь в село родное,

Дом срублю на стороне.

Ветер воет, ноги ноют,

Будто вновь они при мне.

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТЫ "КОММУНИСТ". 1922 ГОД

О коммунальном хозяйстве в Череповце

У нас есть водопровод, но нет канализации. Еще в 1920-м году первый председатель Коммуноотдела тов. Харламов намеревался устроить канализацию. Был составлен проект и смета. Но Харламов погиб в Кронштадте, а после его гибели проект был забыт.

…Не следует забывать, что до революции городская управа занималась благоустройством города за счет займов в банках, на что были построены здания театра (теперь губисполком) и Дворец труда.

Не пора бы и нам брать займы в социалистических банках, чтобы построить новые здания?

Объявляется месячник помощи школам!

Комсомолец, раскуси!

Бородачей порастряси!

Красноармейцы 8-й роты решили раз и навсегда объявить войну матерщине, позорящей звание красноармейца!

2 марта с.г. в 7 часов вечера в районе Борисовской волости мною и членом ВИК замечено падение метеорита.

Доктор Фурнье д’Альт изобрел способ передачи изображения на расстоянии с помощью звуковых волн.

Из доклада студента Вологодского рабфака Григория Зайцева, проживающего на зимних каникулах в Череповецкой губернии, составленный для Череповецкого уездного исполнительного комитета.

Школьное и внешкольное образование

В районе моего проживания школы нет, ближайшая школа в 4 верстах, детишки все неграмотные, а за 4 версты ходить нет обуви и одежды. Всего школ в волости 4. Учительство, кроме школьной работы, среди населения не ведет никакой другой, исключая практикантки, которая вместе с местной молодежью занимается постановкой спектаклей.

Отношение к власти

В отношении к власти наблюдается перелом в молодом элементе, который подходит к взгляду, что ближе Советской власти и компартии к ним нет никаких партий; а вообще дух крестьянина анархический: ни та, ни другая власть не нужна. И только старики и кулацкие элементы еще придерживаются враждебного мнения. Отношение к местной власти не очень лестное, но и не чересчур враждебное.

Быт деревни

Праздники проводятся так же оживленно, как и в довоенное время, одна только положительная черта, что нет такого пьянства и драк, какие были раньше. Причина: волость бедная, не на что гулять. Второе: поумнел народ.

Раньше жена была рабой мужа, он что хотел, то и делал со своей женой. В настоящее время дело обстоит в другом виде. Мужья стали умнее, считают жену как подругу жизни, а не рабу и дают ей полную свободу. Зато отношения жены изменились. Свою свободу они пересолили и теперь стараются подчинить себе мужа, ввиду чего отношения мужа с женой нехороши. Между невесткой и свекровью существуют еще старые традиции, что "свекровь и невестка непримиримые враги". Но уже есть, появляются первые ласточки хорошей совместной жизни. Хотя и мало, но уже есть. Вообще все-таки деревня хотя и черепашьими шагами, и с трудом, но развивается и принимает в себя различные нововведения, т. е. деревня постепенно прогрессирует.

Глава пятая

ВРАГ ТРУДОВОГО НАРОДА…

Значит — фамилия, имя, отчество? — казенноравнодушным голосом спросил чекист. — Сколько лет, какого сословия?

Иван, сидевший на табурете, намертво вмурованном в пол допросной камеры, покорно вздохнул. Назвавшись, отвечал дальше — от роду тридцать три года, по происхождению — крестьянин, до семнадцатого года был на фронте, партийная принадлежность — сочувствующий большевикам, в годы Гражданской войны опять же на фронте, имеет ранения и именное оружие от комфронта. В данный момент — безработный. Мурыжили вторую неделю. Вроде бы все, что можно, выспросили в самом начале. Ан нет — по десять раз записывали ответы на одни и те же вопросы, словно и не было у Советской республики недостатка в бумаге. То, что он защищался от грабителя, оказавшегося чекистом, не верил никто. Или делали вид, что не верят.

Череповецкое губчека, с февраля ставшее губернским отделом ГПУ РСФСР, занимало дом бывшего виноторговца Горбаненко. Может, не самое подходящее место, но должно же губернское управление где-то находится! К тому же новое название ГПУ еще не прижилось и "гепеушников" по старой памяти называли чекистами. Огромный подвал — бывшее винохранилшце, был переделан во внутреннюю тюрьму. Если принюхаться, еще чувствовались винные запахи, хотя все вино было выпито еще в семнадцатом — упившихся до поросячьего визга революционеров отливали холодной водой. Кое-кто, дорвавшись до дармовщины, протрезветь не сумел — пошел на тот свет пьяным! Был здесь штурм Зимнего дворца в миниатюре. Кормили сносно — на завтрак и на ужин — ломоть хлеба с воблой, в обед "шрапнель" или щи из капусты. В выходные к завтраку добавляли куриное яйцо! Для питья и умывания стояло ведро, а на оправку выводили по требованию арестанта. Словом, грех жаловаться. Одно плохо — смертельно хотелось курить. Махорку отобрали при аресте, а попросить папироску в одиночной камере было не у кого. Под нарами отыскалась "заначка" от предыдущих сидельцев — парочка окурков, ломаная спичка. Расщепив ее пополам, кое-как протянул два дня.

Сегодня, судя по яйцу, был выходной, но чекисты работали.

— Кого из руководящего состава губкома, губисполкома или губчека вам надлежало убить? Кто послал?

— Никого я убивать не собирался, никто не посылал, — упрямо повторял Иван в десятый или сотый раз и добавил: — К террористам, левым и правым эсерам не принадлежу и никогда не принадлежал.

— А мы, гражданин Николаев, не настаиваем, что вы принадлежите к социал-революционерам, — торжествующе заявил чекист — молодой парень в кожаной куртке. — У нас есть доказательства, что принадлежите к одной из монархистских организаций.

— К какой организации? К монархической? — удивился Иван. — Да вы что, опухли? Я супротив царя два с липшим года воевал!

Не удержавшись, Николаев сказал все, что он думает о царе, монархистах и дурнях, кто причисляет честных красноармейцев к кадетам и прочим контрикам.

Чекист слушал не перебивая, словно пытался запомнить все многоэтажные загибы. Потом с видом циркового фокусника, что вытаскивает из шляпы испуганного кролика, полез в карман.

— Это ваше? — развернул тряпицу с наградами.

— Мое, — не стал отрицать Иван.

— С какой целью носили с собой портреты царя Николашки? — задал чекист неожиданный вопрос.

— Какие портреты? — не понял Иван.

— А это что, хрен в пальто? — повысил голос дознатчик и ткнул обгрызенным ногтем в медаль "За беспорочную службу", на которой красовался портрет последнего императора. — А это — теща твоя? — ткнул "В 300-летие дома Романовых", где были профили первого и последнего Романовых. — Так с какой целью?

— С какой целью? — оторопел Иван. — Никакой цели не было. Просто носил — и все.

— Что значит — просто так? — повысил голос дознаватель. — Вы носили с собой символы свергнутой власти и портреты кровавого царя?

— Я эти награды кровью заработал. А уж носить ли, выкидывать — мое дело! Да и не на груди я их носил, а за пазухой.

— Значит, за царя кровь проливал, награды от него получал? — с удовлетворением сказал чекист. — Так и запишем..

— Пиши, мне не жалко, — пожал плечами Иван и попросил: — Ты бы закурить мне дал да воды попить принес.

— Ничо, на тот свет без курева пойдешь. — Ивану Николаеву стало не по себе. Конечно, трусом он не был — отвыкаешь пугаться за шесть с лишним лет войны, но все же… Одно дело, когда словишь пулю или осколок в бою и другое коли тебя к стенке поставят. Эх, нагляделся он, как к стенке-то ставят. Ничего хорошего! — Ты, мил-друг, меня с контрой-то не равняй, — мягко сказал Николаев, подавив дрожь в кончиках пальцев. — Я, к твоему сведению, в Череповце Советскую власть устанавливал и на фронте против белых воевал!

— Ты хайло-то не разевай, фронтовик сраный! — презрительно бросил ему в лицо дознаватель. — Много вас, героев, развелось. Думаешь, если на фронте вшей кормил, так все можно? Да я таких, как ты, итит твою, сотню положу!

— Чего?! — набычился Иван. — Сотню, говоришь? Да мы таких, как ты, раком ставили!

Николаев соскочил со стула, сгреб чекиста за отвороты кожаной куртки, приподнял и приложил об стену. Дознаватель издал жалобный писк и стек на пол, как весенняя сосулька с крыши… Видимо, услышав шум, в камеру ворвались два здоровых лба, с веселым азартом набросившиеся на подследственного.

"Драться — это вам не кулаками махать! Драться нужно так, чтобы супостату было тесно, а тебе — просторно! Поняли, долбодуи?!" — добродушно приговаривал ротный фельдфебель Елкин, награжденный крестом за Порт-Артур, отшвыривая от себя очередного недотепу. Сколько соплей и расквашенных носов, набитых шишек и синяков было у новобранцев, пока постигали нелегкую премудрость "окопной драки"! Но зато когда врывались в австрийские окопы, то им было просторно, а австриякам тесно. Если бы у каждого солдата был такой фельдфебель, так и войну бы выиграли в году пятнадцатом!

… Оглядывая допросную, где на полу корчились поверженные "супостаты", Иван едва не упустил из виду "дознатчика", подававшего признаки жизни — чекист, малость очухавшись, тащил из кобуры револьвер! Будь это обычный наган, извлечь не составило бы труда. У этого же был маузер в громоздкой деревянной кобуре. Отобрав оружие, стукнул парня кулаком в живот.

Иван Афиногенович связал всех их же собственными поясами, без зазрения совести выгреб из карманов кисеты с табаком (у одного даже пачка "Герцоговины" нашлась) и с наслаждением закурил. Стараясь не слушать угрозы, чтобы не врезать разок-другой, позатыкал парням рты, сотворив кляпы из листов бумаги, "позаимствованных" из картонной папки, на которой было выведено химическим карандашом: "Дело гр-на Николаева И.А., виновного в преступлениях против Советской власти". Матюгнувшись, Иван полистал разнокалиберные листочки.

Как следовало из рапортов, "доведенных до сведения начальника Череповецкого отдела ГПУ, в ночь с 20 на 21 июня (по новому стилю), 1922 года "агенты Череповецкого отдела ГПУ Полозков, Киселев и Королев, заметив на углу Советского проспекта и улицы Ленина неизвестную подозрительную личность, остановили оную для проверки документов, но в ответ на справедливое требование оная личность выстрелила из револьвера системы Нагана, метя в сердце чекиста Королева, но промахнулась. Сделав покушение, преступник ударил в лицо агента Полозкова, потом бежал, но был задержан сотрудниками губчека вместе с милицейским патрулем". Рапорта, составленные на обороте дореволюционных ценников магазина "Зингер", были одинаковые — тютелька в тютельку!

Далее шли листы, характеризующие гр-на Николаева. На осьмушке тетрадного листочка комендант Вологодского кавалерийского полка Михаил Семенович Рябушкин, сообщал, что в ответ на запрос "о личных и деловых качествах гр-на Николаева Ивана Афиногеновича, крестьянина, русского, беспартийного, ранее не судимого, в бытность его начальником Череповецкого транспортного отделения ВЧК, может сообщить следующее — вышеозначенный Николаев при задержании неустановленной мешочницы буржуазного происхождения, вместо поступления с оной по законам революции, выругал мешочницу и подчиненных нецензурной бранью и отпустил домой, попустительствовав тем самым нарушению соцзаконности. Кроме того, оный Николаев самолично отдал мешок зерна мелкобуржуазному прохиндею Сухареву, о чем он, Рябушкин, уведомлял руководство". Иван усмехнулся. Кузька Сухарев, он точно прохиндей. А вот с мешочницей было по-другому. Младший агент Рябушкин, поймав на вокзале старуху-учительницу из Мариинской гимназии, ездившую в деревню менять на хлеб уцелевшие от экспроприации вещи, притащил бабку в отдел и принялся сочинять рапорт для передачи ее в ревтрибунал, а он, начальник трансчека, выставив мешочницу вместе с мешком, велел катиться к едреной фене! Мусику же приказал идти и проверять документы у подозрительных мужиков, похожих на переодетых офицеров.

В конце Лука делал вывод, что "работа гр. Николаева на транспорте носила ярко выраженный стихийный протест против действий партийных и государственных органов. Николаев во время службы наччерептрансчека неоднократно упоминал, что пошел служить в карающие органы революции в личных целях и допускал анархические выпады в адрес Советской власти…" Запутавшись в словоизвержениях бывшего подчиненного, Иван взял служебную записку начальника управления Курманова. По мнению Алексея, "в данном случае имеет место заблуждение гр-на Николаева, принявшего чекиста за бандита, а не контрреволюционная выходка. Следует передать дело на рассмотрение народного следователя, изъяв его из компетенции ГНУ". По записке, составленный на обороте куска обоев, прошелся красный карандаш, оставивший резолюцию: "Отказать", ниже — неразборчивая подпись начальника губчека. "Ай да Лешка! — с теплотой подумал Иван о фронтовом друге, с грустью добавив: — Но плетью обуха не перешибешь…"

Еще раз осмотревшись, Иван забрал у чекистов все, что могло пригодиться — деньги, документы, табак со спичками. Рассовал по карманам два нагана и все патроны. Маузер брать не стал — громоздкий, да и боеприпасов к нему не отыщешь. К нагану же у любого мужика патроны попросить можно. Жаль только, что своего "наградного" не отыскал. Верно, хранился в дежурной комнате. Уже выходя из камеры, вспомнил, что чуть не забыл Георгиевский крест и медали.

К удивлению и радости арестанта, длинный коридор оказался пустым, а дежурный, вместо того чтобы бдить, сидел за столом и читал газету, время от времени поглядывая на входную дверь. Что творилось за спиной, чекиста не интересовало!

"Я бы тебя сортиры мыть отправил навечно!" — посетовал старый солдат и подошел ближе.

— О чем пишут, браток? — поинтересовался Иван, заглядывая через плечо чекиста.

— Да, все о том же — о контриках, что в Питере окопались… — буркнул дежурный и, приподняв взгляд от газетной полосы, вскочил, чтобы получить рукояткой нагана в лоб.

Иван придержал обмякшее тело и усадил парня туда, где он и сидел. Поднял с пола слетевшую фуражку, аккуратно водрузил ее на голову сидевшего, чтобы козырек скрыл набухавший кровоподтек. Опять же, обшарил карманы незадачливого дежурного, выгребая оттуда патроны, деньги и кусок хлеба. Прикинув, что с двумя наганами да тремя дюжинами патронов жить можно, Иван повеселел. То, что в одночасье из демобилизованного командира он превратился в "беглого преступника", конечно, не радовало. Но что делать? Если всего бояться, то проще сразу взять ствол чекистского револьвера да сунуть его в рот, чтобы не думалось. А вот, хрен вам! Не для того он прошел войну, революцию и еще одну войну, чтобы стреляться, как пленный офицерик! Попы говорят — грех самому себя жизни-тο лишать! Но долгогривые много что говорят, а за столько лет войны Иван уже не верил ни в грех, ни в ад с раем. Хуже ада, что был под Барановичами или под Перекопом, уже не придумать. А рай… А чё в нем, в раю-то, хорошего?

Без приключений выйдя со двора на бывший Воскресенский, а теперь уже Советский проспект, Николаев в задумчивости постоял, думая, куда бы податься. Ехать в деревню? Там-то и будут искать в первую очередь. Искать Лешку Курманова? Так тот раньше полуночи домой не явится. А коли и явится, так неизвестно, что скажет товарищ начальник управления губисполкома. И еще надо было срочно найти шинель и фуражку! В одной гимнастерке, без пояса, Иван чувствовал себя дезертиром.

Торговая площадь, втиснувшаяся между каменной стеной бывшего подворья Леушинского монастыря и кладбищем, во время Гражданской войны превратившаяся в пустырь, опять ожила. Хотя день был непраздничный, но народу толпилось много. Торговали всем подряд — проросшей картошкой и гвоздями, кубанским салом и подсвечниками, солеными дынями из Астрахани и расписными матрешками.

Самым длинным был рыбный ряд. Разбитные молодки и степенные бородачи разложили на лотках осетров и севрюгу, белорыбицу и стерлядь.

Почему-то при упоминании Шексны все вспоминали о стерляди. Даже ротный командир Слащев (тот самый, что потом армией у Врангеля командовал), заслышав, что он родом из Череповецкого уезда, где течет река Шексна, хмыкнул: "Шекснинска стерлядь золотая!" Верно, если ее в постном масле обжарить, до хрустящей корочки, так и будет золотой.

Около прилавков с рыбой толклись коты. Вели себя чинно-благородно, словно семинаристы на каникулах — не мяукали и не пытались ничего спереть, а только выжидательно заглядывали в глаза людям. Продавцы время от времени порыкивали, но подбрасывали мохнатым попрошайкам то хвост, то голову. Торопливо проглотив угощение, хвостатики подходили за новой порцией. Чуть в сторонке сидела и тщательно умывалась рыжая кошечка — стеснялась подойти ближе. Не выдержав, Иван, купил небольшую стерлядь и бросил рыжей. Та, даже не поблагодарив, ухватила рыбину и потащила в кусты. Вдогонку помчались двое драных котов, но Николаев, заступив им дорогу, цыкнул так, что невежды поджали хвосты.

— Вон еще один сердобольный нашелся! — весело выкрикнула одна из девок-торговок, а наткнувшись на укоризненный взгляд Ивана, объяснила: — Муська-то, которая рыжая, сидит тут, скромничает. Вон, все ее и жалеют — по целой рыбине дают. За сегодня уже третью схарчила.

— Так ведь котята у Муськи, — заступилась за кошечку другая торговка, пожилая. — Лбы здоровенные вымахали, а мамка им до сих пор еду таскает.

— Ниче, пускай побалует деток, — усмехнулся Иван в усы. Ну, все, как у людей!

На базаре можно купить что угодно — хоть пулемет "Максим", хоть голую бабу, а хоть медведя в шерсти. Народ тоже стоял разный. Миловидная женщина продавала офицерский мундир без погон, а чопорная старуха в черном балахоне, похожая на монахиню глиняные свистульки. Старорежимного вида дед, при шляпе и очках, разложил на замусоленном платке сахарные петушки на палочках, а красномордый мужик в поддевке пытался продать две стопки книг в добротных кожаных переплетах и ящик журналов. Иван, из любопытства взявший один из журналов, хмыкнул, обнаружил, что держит в руках "Ниву" за 1914 год. Полистал, глянул на яркие картинки, повествующие, как русские поддают жару австриякам, положил обратно и, не обращая внимания на уговоры продавца, пошел дальше. Иван раза два отмахивался от девок, предлагавших зайти в ближайший сарайчик, и от парня в телогрейке, из-под которого торчала драная тельняшка. Морячку, признавшему в Николаеве фронтовика, хотелось выпить и поговорить "за жизнь". Николаев вышел к утоптанной площадке, обнесенному забором из жердей — конному ряду. В загородке дремала каурая лошадка, вполне почтенного возраста. Хозяин — цыганистого вида мужик, о чем-то горячо спорил с двумя крестьянами. До уха донесся возглас: "Вай, чавела! Огонь лошадь, шестилетка! Устала только! Двести пудов — даром отдаю!"

Крестьяне вдумчиво осматривали скотинку. Верили они в то, что лошади шесть лет (на морде написано — двенадцать!), нет ли, трудно сказать. Может, для них двести пудов — ерунда? Каурка худо-бедно два-три года протянет, а на безрыбье и ерш рыба.

Засмотревшись на мужиков, Иван едва не прозевал двух служивых с винтовками и синими звездами на фуражках. Хотел уже дать деру, но милицейские только скользнули взглядом. Видимо, человек в гимнастерке, без пояса, подозрительным не показался, а команды искать беглеца еще не поступало! Один из служивых стал беседовать с хозяином, а второй, вытащив из сумки пачку бумаг, стал вдумчиво их листать, время от времени поглядывая на лошадь. Не иначе проверял — не числится ли каурка в краденых.

Иван решил не искушать судьбу и пошел дальше, продираясь сквозь толпу. Торговали старыми и крадеными вещами, предлагая взять за смешные деньги — "лимон", икону в серебряной ризе старого письма, а за два "лимона" — электрическую лампочку и дверную ручку. Можно было приобрести канделябры, украшавшие когда-то уездное дворянское собрание (небось ими-то и били шулеров?), сундук, обтянутый изнутри японским шелком (не иначе притащили из японского плена), казацкую шашку без ножен или певчего дрозда в клетке. Канделябры, сундуки и шашки, не говоря уже о канарейках, Ивану были не нужны. Зато приобрел "командирский" пояс (торгаш просил три "лимона", сошлись на одном) и шинель. За шинель, почти новую, хоть и пробитую напротив сердца, продавец запросил четыре "лимона", но уступил за десять патронов к нагану, а еще за два — сам пробежался по рядам и принес покупателю подходящую фуражку! (Иван хотел обменять на револьвер, но продавец уперся — оружия завались, с патронами беда!)

Разжившись шинелью и фуражкой, Николаев почувствовал себя человеком. Выбравшись из рыночной толкотни, попил пива в трактире для извозчиков, заев ржаными блинами со стерляжьим бочком. Пиво — не в пример хуже деревенского и сильно разбавлено водой, а вот бочок — ничего! Никого из знакомых не встретил (может, оно и к лучшему…), посидел на лавочке Александровского проспекта (по-новому — проспект Луначарского?), полистал газетку, прихваченную у дежурного.

Посидев еще немного, решил куда-нибудь зайти. Береженого, говорят, сам Бог бережет, а небереженого — конвой стережет! Вспомнил, что на Загородной улице живет двоюродный брат Николай.

Аграфена, жена брата, встретила нежданного гостя неласково, но выгонять не стала. Глянув исподлобья, как родич, не перекрестив лоб, уселся на скамью, загремела посудой.

— Как жись-здоровье? — поинтересовался Иван, принюхиваясь к аромату, что шел из-за печной заслонки. Пахло щами!

— Жись — токмо держись! — хмыкнула баба, трогая самовар. — Ишь, теплый еще… Чай будешь? Токмо пустой, на листе смородиновом!

— А где хозяин? — вместо ответа поинтересовался Иван, хотя и чаю хотелось (хрен с ним, пусть и на смородиновом листе!), а пуще всего хотелось есть. Надо было к пиву кроме стерляди что-то посущественней брать. Голод обманул, но ненадолго.

— На лесобирже бревна таскает, — отозвалась Аграфена и вновь поинтересовалась: — Чаю-то наливать?

— Попил бы, — кивнул Иван, зашелестев скомканными "совзнаками", стеснительно попросил: — Щей мисочку не нальешь? Я и заплатить могу.

— Ну уж, чего ты так-то… — обиделась Аграфена, поворачиваясь к печке и выставляя на обозрение широкий зад, обтянутый юбкой.

— Да я так, — хмыкнул Иван, засмотревшись на телеса своячницы. — Чай, не богачи — объедать не хочу.

— Не объешь, — отозвалась баба, еще державшая в голосе обиду. Вытащив из печки теплые щи, налила миску. Поставив ее на стол, положила рядом деревянную ложку и небольшой черный сухарь: — За крапиву да за щавель платить не надо, а картошки до нового урожая хватит. Только щи-то пустые. Хлеба не дам, не обессудь — самим не хватает. Детишки скоро прибегут — жрать запросят. Ну, хоть сухарик — вприглядку.

— Ниче, я со своим, — отмахнулся Иван, вытаскивая краюху, которую умыкнул у чекистов.

— Ишь, молодец! А мой-то Колька приведет кого из дружков, за стол сажает, а мне — корми да пои. Или гости с самогонкой придут. Самогонки-то, дивья не купить, а жратвы-то где напасешься? Все бы так — из тюрьмы да со своим хлебом! — похвалила Аграфена, прибирая сухарик.

— Откуда знаешь? — насторожился Иван.

— А чего не знать-то? — ухмыльнулась баба. — На базаре говорили — солдат, мол, пьяного чекиста грохнул. Знамо дело — чекисты, коли денег на выпивку не хватает, ходят по городу, народ трясут. Попробуй не дай! А тут на дембилизованного нарвались. А когда мой-то с работы пришел и сказал: "Ванька, братан двоюродный, чекиста грохнул. Тот у Ваньки документы проверял, а Ванька с войны пришел контуженый, нервный очень. Вот и тогось — семь патронов из нагана всадил!"

— Чекиста, положим, я не грохал, — степенно пояснил Иван, доедая щи. — В морду дал, вот и все.

— Вот и я грю — грохнул бы чекиста, самого бы давно грохнули. Так тебя как, насовсем отпустили или на побывку?

— Беглый я.

— Как, беглый? Да ты что?! — запричитала Аграфена, бросаясь задергивать занавески. — Да чего ж ты, нас-то под монастырь подводишь?! Давай, доедай и уматывай!

— Да хватит, трендеть-то! — прикрикнул Иван. — Слышала, чего я сказал? Я задами шел, от церкви. Никто не видел. Поняла?

— А вдруг? — не унималась баба, трясясь, словно овечий хвост. — Щас вон, время-тο какое — сын на отца идет, брат на брата. Придут из Чека да заарестуют. А у меня деток двое!

— Говорю тебе, дура, никто меня не видел! А коли и видел, кто меня тут знает? Я и в городе-то сколько лет не бывал. Ну, скажешь в крайнем случае, не знала, мол, что беглый. Тебе говорил кто, что надо обо мне властям сообщать? Нет? Ну, сиди себе спокойно и не треньди!

Баба немного успокоилась. А может поняла, что деваться ей некуда — все равно, раз уж пришел, так пришел. Хлебая щи, Иван поинтересовался:

— Детки-то хорошо учатся? Нонче, говорят, на горох ставить нельзя! Аграфена, при упоминании о детях напряглась, но потом, когда вопрос до нее дошел, хмыкнула:

— Ну, моих-то и в прежнее время на горох бы не ставили! Петька, второй класс на "хорошо" все сдал, а Пашка уже шестой — на одно "отлично". Ему и книжку в награду дали.

Аграфена подскочила к сундуку, вытащила тонюсенькую брошюрку, напечатанную на серой бумаге.

— Я-то, неграмотная, — смущенно призналась баба. — А Пашка, грит — тут речи товарища Троцкого пропечатаны!

— Ну, молодцы-то! В кого это они умные-тο такие? Колька-то, как сейчас помню, учиться-то не больно хотел. Верно, в тебя детки пошли. Ты-то всегда умной девкой была! — подмигнул Иван бабе.

— Ну, скажешь тоже!. Я ж ни читать, ни писать не разумею! — совсем растаяла Аграфена. — Может, еще щечек подлить?

— Подлей, — крякнул Иван. — Больно уж они у тебя вкусные. Ну, мастерица прямо!

Аграфена расцвела, как майская роза. Метнувшись к устью, налила еще миску, а потом, всплеснув руками, кинулась за печку и вытащила оттуда бутыль с самогоном: — Ой, растяпа, совсем забыла! Может рюмочку налить? — Вытирая склянку передником, пояснила: — Вишь, прятать приходится. Мой-то, как найдет, сразу всю вылакает. А вылакает — новую пойдет искать, да приключений на свою жопу и найдет. Он пьяный — дурак дураком. Дела не сделает, намелет, а ему — то нос разобьют, то карманы вывернут. Один раз с работы выгоняли. Хорошо, кум словечко замолвил — на лесобиржу взяли. Вот, прячу теперь — нажрется, опять выгонят, как жить-то будем? С работой-то нынче худо. Хорошо еще, что корова есть — молоко да сметана свои. Худо только, самим пасти приходится. Вон — Петька с Пашкой и пасут. Боюсь — не стали бы пить, как батька. А с Колькой-то не знаю, что и делать. Может, к знахарке сходить?

Иван только пожал плечами. Двоюродного брата он не видел давно, но считал, что если Колька пьет, так это его дело. В рот ведь, никто не льет.

— Ну, давай еще одну, а остальное обратно убери, чтобы Колька не углядел, — усмехнулся Иван. — Пьяный придет — везде углядит, — отмахнулась своячница. — Ты мне еще воды горячей налей, да бритву мужнину дай. Умоюсь— побреюсь, да и уйду. А о том, что я у тебя был, никому ни слова.

Иван, убрав со щек и подбородка щетину, появившуюся за время отсидки, хотел сбрить и усы, но передумал. Нехай растут, как росли! Усы эти, как отпустил по первому году службы в лейб-гвардии (вся рота была усатая, единственная в пехотном полку!), так и берег до сих пор. Торопливо осмотревшись в тусклое зеркало — вроде ничего, принялся одеваться. Оправляя шинель, спросил:

— Ну, как, похож я на беглого?

— Скажешь тоже! Красавец! — улыбнулась Аграфена.

А шинель-тο тебя зачем? На дворе жара.

— Шинель для солдата — первое дело! — хмыкнул Иван. — Знаешь байку? Едет как-то барин, лето, жара, а навстречу ему солдат идет, в шинели. "Солдат, а солдат, не жарко тебе в шинеле-то?" — спрашивает барин. А солдат ему: "Не, шинеля-то у меня без подкладки!" Едет барин в мороз, в самую стужу. Глядь — а навстречу ему тот же солдат в шинели. "Солдатик, а тебе не холодно?" — "Нет, — говорит солдат. — Шинеля-то у меня суконная!" Аграфена, смахнув слезинку и закрывая дверь за Иваном, прошептала в спину: — Может, тебя еще и не поймают.

ГАЗЕТА "ИЗВЕСТИЯ ВЦИК" ОТ 24 ИЮЛЯ 1921 Г.

Раскрытые заговоры

Петроградская губчека в начале июня раскрыла и ликвидировала крупный контрреволюционный заговор. По делу арестованы сотни членов объединенных боевых и террористических организаций, обнаружены штабные квартиры, найден динамит, оружие, тайная типография, отобрана уличающая переписка. Организация именовала себя "Областным комитетом союза освобождения России", состоящая из ряда организаций: Боевого комитета, Народного комитета восстания, Петроградской народной боевой организации, Объединенной организации и др.

90 % участников организации из более чем 200 человек составляли "потомственные дворяне, князья, графы, бароны, почетные граждане, духовенство и бывшие жандармы. Установлено, что гр-н Таганцев и его соратники планировали сжигать заводы, истреблять жидов, взрывать памятники коммунаров.

Коллегия Петрогубчека постановила 24 августа расстрелять 61 участника организации, как то: Проф. Таганцев В.Н., Таганцева Н.Ф….б. дворянин Н.С. Гумилев, профессора Н.И. Лазаревский, С.А. Ухтомский, М.М. Тихвинский…

ИЗ ИНФОРМАЦИОННОЙ СВОДКИ ПО ГУБМИЛИЦИИ ОТ 24.04.1922 ГОДА. СЕКРЕТНО

В дежурную часть милиции Череповецкой губернии явился гражданин Шибаев, торговец из Пачевской волости, и попросил, чтобы ему выдали справку об изъятии у него фальшивых денег для предъявления фининспекции. С его слов записано — 6 апреля с.г. в его лавку нагрянул председатель сельского совета тов. Тузов, в сопровождении сотрудника губернского утро товарища Павлова, который обследует губернию с целью выявления фальшивых денег. Агент уголовного розыска, под видом секретности, пояснил, что в губернии орудует целая банда фальшивомонетчиков. В результате проверки все деньги в кассе — 184 рубля бумажками и 47 рублей 20 копеек, оказались фальшивыми! Товарищ Павлов сказал, что Советская власть не карает за случайные промахи, а изъятые деньги он сдаст в Череповецкий губфинотдел. Со слов Шибаева, Павлов ему никаких документов не показывал, тем более что его личность подтвердил председатель сельсовета.

Со слов Павлова, преступник был высокого роста, одет в черный кожаный плащ, хромовые сапоги и шапку-ушанку из дорогого меха. Из особых примет — глаза чуть навыкате. При разговоре потирал шрам на щеке.

Можно предположить, что вышеупомянутый "Павлов" причастен к иным преступлениям, совершенным подобным же способом: 3 марта 1922 года он совершил "изъятие" якобы фальшивых денег на сумму 230 рублей в деревне Дор Ягановского сельского совета у владелицы мельницы Гулиной, а на станции Ефимовская 556 рублей у торговца Хамидулина. Не исключено, что подобных случаев еще больше, потому что не все нэпманы обращались в милицию. "Павлов" действует одинаково — вначале обращается к представителю местной власти — председателю сельсовета и объясняет тому цель визита. По объяснениям, данными председателями, ни один из них не потребовал предъявить документы, так как агент выглядел очень убедительно.

Дополнительно сообщаем, что в оур поступила ориентировка из Тверской губернии, в которой описывается схожий случай мошенничества и приметы злоумышленника совпадают. Но в том случае фамилия "Павлова" была Петров.

В настоящее время художником утро составлен портрет преступника и разослан во все волостные и уездные отделения милиции. Сотрудникам милиции приказано довести данные до сведения председателей сельсоветов, а в случае обнаружения принять меры к задержанию. Печатать портрет "Павлова" в газете пока преждевременно, так как это может спугнуть преступника.

ИЗ МАТЕРИАЛОВ АТТЕСТАЦИОННОЙ КОМИССИИ ЧЕРЕПОВЕЦКОЙ ГУБМИЛИЦИИ

1922 год. Секретно.

Анкеты сотрудников, предназначенных на вычистку.

АНКЕТА БАРСОВА В. В., ПОМОЩНИКА НАЧАЛЬНИКА ШКОЛЫ МЛАДШИХ МИЛИЦИОНЕРОВ

Я, Барсов Василий Васильевич, уроженец Пачевской волости, деревни, а ныне станции Шеломово, беспартийный. В собственности имею дом, одну корову и одну лошадь совместно с престарелой матерью и братьями 29 лет и 16 лет.

Окончил сельскую школу, крестьянствовал. В 1919 году призван в ряды РККА. Участвовал в защите Петрограда от войск Юденича.

23.04.1921 году из-за плохих бытовых условий и голода дезертировал из 10 строевого полка, в мае того же года добровольно явился в комиссию по борьбе с дезертирством и получил направление в милицию.

11.05.1921—29.10.1921 гг. — младший милиционер губрезерва, 30.10.1921 — 12.02.1922 гг. — курсант губернской школы милиции. За отличное окончание школы была объявлена благодарность от имени начальника губмилиции, а сам оставлен инструктором школы. 23 октября 1922 года утвержден в должности помощника начальника школы.

Барсов.

Приписка начальника школы: честен, не пьяница.

Резолюция аттестационной комиссии: тов. Барсова оставить на службе, но снять его с должности помощника начальника школы как бывшего дезертира, не оправдавшего надежд коммунистической партии. Есть предложение назначить Барсова начальником административного отдела арестного дома[3].

АНКЕТА ГАРМАНОВА А.Е., ДЕЛОПРОИЗВОДИТЕЛЯ АДМИНИСТРАТИВНОГО ОТДЕЛА

Я, Гарманов Анатолий Евграфович, 1898 года рождения, уроженец города Благовещенска Амурской губернии.

Социальное происхождение до революции — мещанин. Закончил в 1915 году реальное училище. В 1916 году поступил на — Значит, Иван Афиногенович, в бегах ты? — почти спокойно спросил Алексей. — Знаешь, что в розыск тебя объявили как врага трудового народа?

— Догадываюсь, — хрипло буркнул Иван. — Такого обо мне наплели — сам бы такого на месте прикончил!

— Как там все было, своими словами расскажи, — попросил Курманов. — Я только из рапортов знаю, что милиционеры писали. Чекистские мне не показали.

— А что рассказывать? От тебя вышел, в Дом крестьянина пошел, а там, на углу Благовещенской и Покровской…

— Социалистической улицы и имени товарища Зиновьева, — поправил Курманов.

— Зиновьева? — удивился Иван. — Уж лучше бы имени товарища Троцкого. Он все-таки Гражданскую выиграл.

— Назовем еще, улиц хватает! — пообещал Алексей и нетерпеливо мотнул головой: — Дальше…

— Ну, на углу три мордоворота стоят. Один наган достает, говорит: "Мужик, деньги давай!", а два других скалятся. Ну, одному-то я засветил неплохо. Этот с ног долой, а двое бежать кинулись. Достал я свой наградной, стрельнул. В воздух стрельнул, — уточнил Иван. — Думаю, постою, подожду — милиция рядом, должны выстрел услышать. Смотрю — два милиционера бегут, винтовки на меня наставили. Я наган свой отдал, думаю— посижу до утра, объясню, что к чему, меня и выпустят, а может, еще и спасибо скажут. Я же первого-то хорошо припечатал, но не насмерть! А за милиционерами эти двое… Я только в Чека узнал, что бандит этот — не бандит вовсе, а чекист.

— А знаешь, как все расписали-то?

— Знаю, — усмехнулся Иван. — Товарищи чекисты меня террористом и монархистом решили сделать. Так разукрасили, пробы ставить негде! Какой же из меня террорист?

— Какой, на хрен, из тебя террорист да еще и заговорщик? Не знаю, что и сказать… — покачал головой Алексей. — Тебя же сегодня отпустить должны были.

— Отпустить?

— Ну да. Мы сегодня на коллегии твой вопрос обсуждали. Ничего за тобой нет. Характеристику подняли из военкомата — как есть герой! Чекисты эти те еще субчики. Поступали на них сигнальчики, что по ночам людей грабят. У меня в сейфе на них целая папка с компроматом лежит. Были бы они милиционерами или агентами угро — давно бы под трибунал отдал. Губчека, тьфу ты, отдел ГПУ, все никак привыкнуть не могу, — поправился Курманов, — не моя епархия. Начгубчека я не один раз докладывал, на партбюро вопрос ставил, а он и ухом не ведет. Только твердит, как попка: "Проведем служебное расследование, установим истину. Нельзя огульно хаять рыцарей революции!" Рыцарь, мать его… Слышал я, что начальник Чека всю троицу хотел куда-нибудь подальше перевести. Чтобы, значит, тихонько все замять. Эх, Ваня-Ваня, — покачал головой Курманов. — Угораздило же тебя так вляпаться!

От того, что Леха назвал его не по отчеству, как повелось еще со срочной службы, а по имени, Николаеву стало не по себе — будто разжаловали в рядового.

— Ну, что уж теперь делать, — повел Иван плечом. — Не стреляться ж идти.

— Я ведь, Иван Афиногенович, должен тебя арестовать, в ГПУ отвести, — произнес Алексей и снова вытащил из кармана трубку. Подумав, махнул рукой, набил ее табачком и стал раскуривать.

Иван, глядя на него, сам свернул "козью ножку", прикинув, что сквозь густые кусты огонек не будет заметен, по фронтовой привычке, прятал цигарку в кулаке.

— Ты почему на допросе не сказал, что от меня шел? — поинтересовался вдруг Курманов.

— А зачем? Мне бы от этого лучше не стало, а тебя бы подвел. Ну что, Алексей Николаевич, будешь меня арестовывать?

— Дурак ты, Афиногенович и не лечишься.

— Поздно, — усмехнулся Иван. — Так и помру нелеченым.

— Ну, дурак! — вздохнул Курманов с тоской. — Если бы сразу сообщил, что шел, мол, от товарища своего старого, то они бы и меня допрашивать стали. А я бы показал, что вышел ты от меня ровно за пять минут до вашей встречи. От меня до Дома крестьянина ровно десять минут идти, а до угла, где тебя ждали, и того меньше. Значит, никак ты не мог в засаде сидеть, как чекисты обрисовали. Милиционеров бы самолично расспросил — когда они выстрел услышали, бежал ли ты, пытался ли скрыться. А меня ведь вначале толком не известили. Милиционеры рапорта сдали, утром сменились. Я о твоем аресте только через день узнал. Мои бы показания, рапорта да компромат, что собран, — деваться-то губчека некуда было! И в Чека ведь порядочные люди служат — их там поболе будет. А коли что — так есть еще и губком, комиссия партконтроля. Не было террористического выпада против чекистов — представителей Советской власти, а имело место добросовестное заблуждение! А теперь что? Ты сам-то понимаешь, что натворил? Чекисты землю носом роют, чтобы тебя изловить. Ты ж пятерых агентов из строя вывел — считай, пятую часть всего личного состава губчека.

— Спасибо, что аттестацию мне хорошую дал.

— М-м, аттестацию… Ты на хрена агентов Чека бумагой кормил?

— Бумагой? — удивился Иван, — Не кормил я их бумагой. Просто кляп больше не из чего было сделать, пришлось листочков в рот насовать.

— Во-во, листочков он насовал… А у агента Полозкова непроходимость кишечника. Брюхом мается, клизма не помогает. Говорят, операцию придется делать. У Киселева, которому ты по лбу съездил, — сотрясение мозга, у этого, как его… фамилию забыл — челюсть сломана и зубы выбиты. У чекиста, что дознание вел, — четыре ребра сломаны и сотрясение мозга. А еще — ты же их на посмешище выставил! Четверо рыл, да пятый дежурный, с одним арестантом справиться не смогли! Начальник ГПУ уже рапорт подал, в отставку попросился, но ему из Петрограда позвонили — сказали, что ежели он бандита — тебя, то есть, в течение суток не поймает, так самого под трибунал отдадут! Тут и я не спасу.

— Это я понимаю, — согласился Иван. — В тюрьму ты хоть сотню посадить можешь, а от тюрьмы спасти — хуже.

— От тюрьмы… — хмыкнул Курманов. — Тебя теперь в тюрьму никто и сажать не станет. Кому это надо? Шлепнут на месте — и все!

— Это да, — кивнул Иван, осознавая, что живым он теперь не нужен. С мертвым-то — завсегда проще.

— Слушай, Афиногенович, — вдруг заинтересовался Курманов. — Ты в волости-то своей что учудил?

— Это ты про что?

— А сам-то не знаешь? — усмехнулся Алексей Николаевич. — Ты зачем начволмила напугал?

— Не пугал я его, — пожал плечами Иван. — Сам виноват! Сразу наганом стал грозить ни с того ни с сего. Представился бы как положено — слова бы поперек не сказал. А что, рапорт накатал? Вот собака, а мы ж с ним пили потом вместе!

— Ну да, накатал. Он же не последний дурак, чтобы рапорта на самого себя катать, — хмыкнул Курманов. — Знает, шельма, что, если напишет, так сам же и огребет…

— Донесли?

— Ну, не донесли, а проинформировали, — уклончиво пояснил Алексей. — Начволмил думает, что о его шашнях с бабами никто не знает? Как же. И о бабах сообщают и о том, с кем и когда самогонку пьет. Давненько уже письмецо прислали, что какой-то фронтовик начальника волостной милиции с коня снял да под наганом уму-разуму учил. Я-то гадал — что за фронтовик такой, а сейчас и понял — ну, кто же еще, окромя Ивана Афиногеновича?

— А что, не надо было?

— Ну, как не надо, надо. В следующий раз умнее будет, — согласился Курманов. — Только тебе надобно было не наганом махать, а мне сообщить. Так, мол, и так, имеет место нарушение соцзаконности. У меня бы и повод был начальника волмилиции наказать, а то и с должности снять! А ты словно на фронте! Опять же если Зотин виновен, так и ты хорош! Угрожал наганом представителю Советской власти! И с чекистами-то, коли на то пошло мог бы и без кулаков справиться. Ну, ограбили бы тебя, скверное дело, но перетерпел бы. Ты же взял бы да заявление принес. Ведь почему они до сих пор на свободе ходят? Потому что боится народ. Так нет, тебе бы все кулаком. Не кулаком да прикладом, а по закону надобно все делать.

— Легко говорить, — пробурчал Иван, подумав, что лучше бы ему, дураку, в тот раз всех троих чекистов на месте положить, а самому бы сбежать. Но сказать об этом Курманову не решился. Хороший человек Алексей, но правильный очень. Как же его самого до сих пор к стенке не поставили?

— Афиногенович, я же не меньше твоего повоевал. Пойми, чудак-человек, война закончилась! Хватит ломать, строить нужно. Как же не понимаешь, что мирная жизнь — она куца лучше? Иначе на хрен мы царя свергали, землю делили? Жизнь налаживать нужно. Вон земляк мой, из Вахонькина, Гришка Белов[4], на фронте отвоевал, теперь в губтеатре играет. Скоро, думается, куда-нить в Питер его или в Москву позовут. Я не к тому, чтобы ты в артисты шел, — пояснил Курманов, — а к тому, что дело надобно по душе выбрать.

— Да кто бы спорил, — покладисто сказал Николаев. — Я что, разве против? Я же б со всем удовольствием. Тока косо как-то все выходит. Вот, Леха… Алексей Николаич, ты мне скажи, ежели по старым чинам-званиям судить, ты кто будешь — полковник? Или статский советник?

— Ну, как сказать, — вздохнул Курманов. — Мне тут один делопроизводитель из бывших чиновников говорил, что, по старым меркам, чин у меня вроде полицмейстера, а то и выше. Раньше полицмейстер только полицией заведовал. А у меня еще и тюрьмы. Стало быть, должность на тайного советника тянет.

— По армейским чинам целый генерал-майор, ваше превосходительство, — прикинул Иван, вспоминая уроки в учебной команде, когда новобранцев учили титуловать без запинки всех августейших особ и разбираться в хитрости Табеля о рангах.

— Ты чего? — запоздало удивился Алексей вопросу. — Кой черт разница — полковник я, генерал?

— Так все о том же… — задумчиво протянул Иван. — Вроде власть большую имеешь, а справедливости нету даже при честных генералах.

— Будет Иван Афиногеныч справедливость, будет, — с убеждением сказал Курманов. — Ну, не все сразу. Война еще только-только закончилась, не привыкли мы, что можно по-другому-то решать, не с револьверами!

— Эх, Лешка, ну ты как дате малое, хоть и генерал.

— Послать бы, Иван Афиногеныч, это генеральство, куда подальше, — сказал вдруг Алексей.

— Чего это вдруг? — удивился Николаев. — Туг у тебя власть, жизни да судьбы в руках держишь. А, — вспомнил, — ты же учиться хочешь.

— И это тоже, — кивнул друг. — Главное, надоело мне эти самые жизни в руках держать. Мне другое нужно. Я же в Гражданскую в кавбригаде служил ("Угадал!" — подумал Иван), как вспомню, сколько мы в Польше коней под пулеметами потеряли, так с сердцем худо. Когда от Варшавы уходили, по обеим сторонам дороги конские трупы лежали. Людей, кого сумели, в землю закапывали. А лошади-то в чем виноваты? Сломает коняга ногу, ржет. Тоненько так, словно ребенок плачет…

— Эх, Алексей, — в который раз покачал головой Иван, старательно затаптывая окурок. — Дай-тο бог, чтобы у тебя все ладно было. Ну, если ты меня арестовывать не будешь — пойду я.

— А куда пойдешь-то? — забеспокоился Алексей. — Может, сейчас в милицию пойдешь, явку с повинной оформим? Я вместе с тобой схожу, присмотрю, чтобы сразу не пристрелили.

— А что потом? Нет, Лешка, пули я не боюсь. Когда с белыми воевали, не побоялся бы к стенке стать за Советскую власть! А так, от своих же, как контру. Не хочу!

— А как по-другому? — тихо спросил Курманов. — Ты ж, по-любому, от своих пулю получишь. Так-то хоть какая-то надежда есть.

Последнюю фразу Алексей произнес неуверенно, словно сам сомневался: а есть ли надежда? Но как "красный" полицмейстер лучше Николаева понимал, что надежды-тο нет. Вытащив из-за пазухи сверток, Иван протянул его старому, теперь уже бывшему другу:

— Медали тут мои, крест Георгиевский. Не хочу, чтобы в чужие руки попали. Может, на память обо мне сохранишь. — С нарочитой веселостью добавил: — Или в могилку положишь, ежели могилка у меня будет. Может, амнистия мне от власти будет как бывшему красному командиру. Тогда и вернешь.

— Может, — глухо обронил Курманов, пряча награды в потайной карман. — Все может быть.

— Ну, прощай. Руку-тο на прощание дашь?

— Я же говорю, дуракам лечиться надо, — провел Курманов по щеке, стряхивая непрошеную слезу, обнимая старого друга. — Может, свидимся еще. Я всю милицию в Улому отправил — там какие-то Бекешкины объявилась. Пусть тебя одни чекисты ловят, а они без нас и курицу не поймают. А больше, прости, ничего для тебя сделать не смогу. Сразу поезжай, без прощаний. В Москву, в Питер, на Урал куца. Подожди-ка…

Алексей начал копаться в карманах, вытащил на свет божий пачку скомканных совзнаков, сунул их в руку Николаева.

— Не хрен тут сколько, но все лучше, чем ничего. Бери, не кочевряжься.

Иван кочевряжиться не стал. Понимал, что дает ему друг от души.

— Спасибо, Алексей.

— И вины за тобой нет, а кругом виноватый. Уедешь куда подальше, никто тебя ловить не станет. Обвинения за тобой нет, в розыск подавать не будут. А чекистов этих ушлют куда-нить подальше, чтобы глаза не мозолили, ты и вернешься. По осени, глядишь, амнистия выйдет. Верно же ты сказал, для красных командиров.

Курманов оживился прямо на глазах. И впрямь, Афиногеныч-то никого не убил, против власти не выступал.

— Спасибо! — еще раз искренне поблагодарил Иван, вставая с места и оправляя складки шинели, загоняя назад, под ремень. — Ну, ладно, Алексей Николаевич, прощевай. Как там, в песне-тο? Из села мы трое вышли, трое первых на селе…

— И остались в Перемышле, двое гнить в сырой земле…

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Алексей Николаевич Курманов (1891–1934)

Алексей Николаевич Курманов родился в деревне Михайловское Череповецкого уезда Новгородской губернии в семье крестьянина. Семья Курмановых была многодетной, даже по прежним меркам — кроме Алексея в ней воспитывалось еще 13 детей. Окончил церковно-приходскую школу. Зимой вместе с отцом ходил на заработки в город Пошехонье Ярославской губернии и в Санкт-Петербург. Отец возил бревна, а четырнадцатилетний сын был пристроен помощником дворника. В 1912 году был призван на службу в лейб-гвардии Финляндский полк. С начала Первой мировой войны воевал на Северо-Западном фронте. В 1914 году награжден георгиевской медалью, в 1915 году Георгиевским крестом 4-й степени, произведен в унтер-офицеры. Был тяжело ранен и почти целый год пролежал в различных госпиталях. По возвращению в полк представлен к званию старшего унтер-офицера. После Февральской революции Алексей Курманов был избран в ротный и полковой солдатские комитеты. В июле 1917 года он вступает в ряды ВКП(б) и избирается в Военный-революционный комитет XI армии Северо-Западного фронта. Демобилизован в декабре 1917 года. Весной 1918 года организовал один из первых волостных Советов крестьянских депутатов Череповецкого уезда. С осени 1918 по февраль 1921 года участвовал в Гражданской войне. В декабре 1918 года был одним из руководителей подавления Шекснинского антибольшевистского восстания. В марте 1920 года Курманов становится заместителем председателя комиссии по борьбе с дезертирством и бандитизмом на польском фронте. В августе 1920 года его назначают комиссаром 16-й бригады. За героизм был награжден именными часами от ВЦИК РСФСР. С 1921 по 1923 год занимал должности заместителя заведующего земельным отделом, заведующего административными органами губисполкома. Активно занимался учреждением в Череповецкой губернии ипподрома. С 1924 по 1927 год Курманов занимает должность директора 2-го государственного Петроградского ипподрома. В 1927–1930 годах он работает: директором Госмелиотреста, заместителем директора Мелиоративного института, заместителем заведующего Ленинградским областным земельным управлением. В период с 1929 по 1932 год обучался в институте красной профессуры при Тимирязевской академии. По завершению учебы, по представлению С.М. Буденного, был назначен на должность директора НИИ коневодства Наркомата земледелия РСФСР института. В январе 1934 года Алексей Николаевич Курманов умер от инфаркта. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТЫ "КОММУНИСТ" (ЧЕРЕПОВЕЦ, 1922 ГОД)

"Неделя больного ребенка" нужна детской больнице. В ней нет рентгеновской лампы, корсетов и специальных препаратов для детей с горбами, не хватает посуды, стекла для зимних рам. Слабым больным требуется белый хлеб и рис, а больница получает лишь немолотый ячмень. Здоровое будущее поколение — гарантия завоеваний революции!"

1 октября

Сообщаем, что детская больница города Череповца получила от прошедшей "недели помощи больному ребенку" 32 600 рублей от кружечного сбора, 62 300 рублей от гуляний в Соляном саду, 35 600 рублей от концертов в Большом театре, 1500 рублей от спортивных состязаний и 250 000 рублей от сбора по подписным листам. Все средства будут потрачены на нужды больных детей.

2 октября

В день открытия занятий во вновь отремонтированной Леушинской школе-коммуне состоялся спектакль, которому предшествовали речи приехавших на празднество из Череповца коммунистов: председателя Уисполкома М.Т. Наговицина и председателя УОНО А.А. Коро.

3 октября

Призываем всех читателей быть разборчивыми во время выборов в Советы. НЭП вызвал у кулацких элементов желание принять участие в работе органов власти. Сейчас особенно важно иметь стойкие Коммунистические Советы в целях защиты и поддержки бедноты.

ОРИЕНТИРОВКА ПО ЧЕРЕПОВЕЦКОЙ ГУБМИЛИЦИИ

Секретно

У псаломщика Чуровской церкви Починковской волости Филатова имеется два револьвера. Один из револьверов он давал своему племяннику Степанову, из которого тот стрелял публично.

В Пачевской волости д. Пасмурново у гр-на Веревкина Василия Васильевич имеется револьвер системы Нагана, который он променивал на собаку у гр-на Кузнецова Никиты, но не променял.

Мальчишка (неизвестный) хвастался в лавке деревни Петринеево, что у его брата Федора имеется револьвер, который тот привез с войны. Предположительно, речь идет о гр-не Кожемякине Федоре Петровиче, 1896 г.р.

В деревне Матурино Матуринского сельского совета у бывшего волостного старшины Феофанова Кондрата хранится трехлинейная винтовка.

В деревне Степаново у местного лавочника под прилавком лежит револьвер американской системы Кольта. Недавно он ездил в Череповец, чтобы купить к нему патроны. Приобрести патроны не смог, но приобрел у неустановленных лиц револьвер системы "Велодог".

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА СЕКРЕТНОГО СОВЕЩАНИЯ НАЧАЛЬНИКОВ УЕЗДНО-ГОРОДСКИХ МИЛИЦИЙ ЧЕРЕПОВЕЦКОГО УЕЗДА. 11 ФЕВРАЛЯ 1922 ГОДА

Начальник губернской милиции Цинцарь:

— По имеющимся оперативным данным, у населения губернии имеется не менее тысячи винтовок и около пятисот револьверов. В этом году изъято пятьдесят единиц боевого оружия. Это чрезвычайно мало. Оружие у населения должно быть изъято в кратчайшие сроки. До сих пор результаты работы не улучшились. Приказы об изъятии оружия не выполняются.

Комиссар милиции Михайлов:

— Полученный из волостей материал приходится направлять на прекращение прокурору, ибо такой заключается только в бумагомарательстве. В приведенных материалах нет конкретных фактов. Такая работа тормозит основную линию милицейской деятельности.

ДЕКРЕТ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ РСФСР ОТ 11 ОКТЯБРЯ 1922 Г.

ОБ УЧРЕЖДЕНИИ ЛОМБАРДОВ

1. В целях предоставления нуждающемуся городскому населению возможности пользоваться доступным потребительским кредитом городские Советы рабочих и крестьянских депутатов могут открывать при отделах коммунального хозяйства ломбарды (ссудные кассы) для выдачи ссуц под ручные заклады (исключая процентные и ценные бумаги).

2. Круг действий ломбардов (ссудных касс) и порядок ответственности их за сохранность принятых закладов определяется уставом ломбарда, утверждаемым по соглашению Народных комиссариатов финансов и внутренних дел.

3. Разрешается организация ломбардов (ссудных касс) смешанного типа с участием частного капитала на основании особых правил, устанавливаемых Народным комиссариатом финансов по соглашению с Народным комиссариатом внутренних дел и утверждаемых Советом народных комиссаров.

4. Народный Комиссариат финансов осуществляет через подлежащие свои органы надзор за правильностью действий ломбардов (ссудных касс) и за соблюдением ими требований устава.

5. Поручается Народному комиссариату финансов совместно с Народным комиссариатом внутренних дел в месячный срок выработать примерный (образцовый) устав для ломбардов коммунального типа.

Заместитель Председателя

Совета народных комиссаров.

Л. Каменев

Глава седьмая

НЭПМАНСКИЙ ПЕТРОГРАД

Последний раз Николаев был в Петрограде в восемнадцатом году, когда надо было с тамошними товарищами с Гороховой определиться — где будет разделительная черта, от которой заканчивается влияние Петроградского Чека и начинается Череповецкое. Опять-таки — кому должно подчиняться трансчека? Имеет ли оно свое начальство или должно слушаться губернское? В ту пору так ничего не решили, потому что новые губернии утвердили, а их границы не установили. Касательно же начальства, то, как всегда, выполняли те приказания, которые считали удобными.

Поезд тащился двое суток. Иной раз приходилось самим дрова заготавливать, потому что на станциях шаром покати, а все ближайшие заборы уже разобраны. И воду в паровозный котел вручную заливали. Теперь же вошел в вагон вечером, а утром уже на месте. Можно бы и подольше, если харчи с собой, а кипятка у проводника хоть залейся!

От Николаевского вокзала до Кирпичного переулка, где проживал "верный человек", идти-то всего ничего. Ежели строевым шагом, то с полчаса, а прогулочным — минут сорок. Кузя, который Ванька Сухарев, официант с вокзального ресторана (он и на поезд помог попасть, и харчей в дорогу собрал!) клялся-божился, что приютят на первое время, подскажут, куда и как. А он, Иван Афиногеныч, им маленькую посылочку передаст вместе с запиской.

Где находится переулок, Иван представлял. Можно бы пройти побыстрее, срезая лишние углы, но захотелось пройтись по Невскому, с него повернуть на Большую Морскую, или как там ее по-новому? Не то Хер-Цена, не то еще кого-то.

Питер не испортили ни войны, ни революции. Даже загаженные лошадьми мостовые и заваленные шелухой от семечек дворы не мешали любоваться красотой. По-прежнему высились дворцы, обжимавшие Невский проспект, словно воротник мундира, укрощали жеребцов голые греки на Аличковом мосту, грузная статуя Екатерины прикрывалась зеленью, а шпили Адмиралтейства и Биржи указывали путь, словно путеводная звезда. Красота. Только эта красота вызывала у Николаева раздражение. И окна-витрины на Невском, кои по восемнадцатому году были заколочены досками, распахнулись. Повыползали, как поганки, всякие вывески — Галантереи и Жоржи с Борманами, папиросы "Ира" и "Герцоговина Флор", прочее. Одних только ювелирных магазинов Иван насчитал шесть штук. А уж парикмахерских… Верно, питерцам теперь делать нечего, только стричься и бриться. А вот тут "Сукин Сын". Иван даже остановился от изумления. Нет, "Сукин и Сын". Из распахнутых дверей ресторанов, несмотря на утро, одуряюще пахло жареным мясом, свежей сдобой. Тут вам не Череповец. Уж если в родном городке от вывесок не продохнуть, то в бывшей столице и подавно. У, сволочи! В Поволжье народ голодает, траву ест, покойников из земли выкапывает, а тут такое!

Иван не любил Питер. Ни прежний, именуемый Санкт-Петербургом, ни нынешний, ставший в августе четырнадцатого Петроградом. А за что его было любить? За слякоть и сырость? Это в умных книжках да в стихах, что в учебной команде читали ученые господа, запущенные к солдатам по придури ротного командира. Как там? "Люблю тебя, Петра творение, люблю твой строгий, стройный вид". Это, помнится, кто-то из господ офицеров читал. Стихотворение длиннющее, как и выучил? А еще и солдат заставлял учить. Не все, но пару четверостиший должны были знать. Вот сейчас разбуди ночью, прочтет:

— Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих отрад узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей…

А вот это какой-то волосатый читал… "Белой ночью месяц красный, выплывает в синеве. Бредит призрачно-прекрасный, отражается в Неве!" И чего этот месяц бредит? Напился, что ли?[5] Глупость какая-то, а запомнилась.

Конечно, если доходило до разговоров с земляками и прочими крестьянами, дальше своего села не вылазившими, то Иван мог порассказать и об Исаакиевском соборе ("Высотишшы огромадной! Четыре колокольни сложи друг на друга, вот и будет. И купол из чистого золота!), о Медном всаднике ("На настоящей скале стоит, из моря достанной, а сам камень — как волна морская! И конь копытом змею бьет — это иносказательно врагов России поражает. Петр Великий с вытянутой рукой, а лицо как живое!), столп Александрийский! ("Не столб, дурак, а столп. Столбы у тебя в огороде да по дорогам стоят. А тут — столп! Его после победы над Наполеоном поставили. И высота — двадцать две сажени!

И все из цельного гранита высечено, ни кирпича, ни камушка не вставлено!"), Сфинксы возле Невы ("Кошки каменные, а морды, как у человека. Из Египету притащили, за каждую по пуду золота отдали!").

Порасскажешь такое, будут ахать и охать. Не поймет никто, зачем за каменную кошку золотом платить? На хрен кому нужны эти гранитные колонны да дворцы? Наверх посмотреть — фуражка падает. Строили простые люди, а прославились господа-архитекторы за деньги да за кровь народную! Может, как в главной песне — разрушить весь мир насилья, вместе с его бронзовыми жеребцами, грязно-серыми домами и гранитными облицовками?

На самом-то деле Николаев толком и не видел города на Неве. Два раза в год — на День Тезоименитства и на День полка было шествие по Дворцовой площади, под восторженные оханья, да еще маневры на Марсовом поле. Там только грудь четвертого человека в шеренге видишь да пятна пота на спине впередистоящего.

Ивану вспоминалась каменная казарма на Косой линии, напоминавшая холодный сарай. Обитал там шесть лет, без малого. Летом куца ни шло, а зимой, топи ты ее не топи, все равно холодно. И мокрый ветер с Невы… Бр-р. Каменный плац перед казармой, истоптанный сотнями солдатских каблуков, где каждодневно, до одури, тянули ножку и чеканили шаг господа гвардейцы. Редкие увольнительные в город, когда можно пройтись по улицам и площадям, завернуть в какие-нибудь увеселительные заведения. Но не любил Иван Николаев по проспектам ходить. Пока идешь, рука отвалится — тут тебе обер-офицер, а там и штабс, где и целый генерал. А честь не отдашь — будешь потом на гауптвахте нужники драить каустической содой. И в заведения особо не походишь, потому как в господские рестораны или синематограф нижним чинам, будь они хоть трижды лейб-гвардейцы, проходу нет. И на Летнем саде табличка висит, уведомлявшая, что "Собакам и нижним чинам вход воспрещен!" Вот и гуляли гвардейцы где-нибудь на Выборгской стороне, где глаз поменьше.

Нет-нет, саму службу Иван Николаев не хаял. Стрельба да штыковой бой в охотку шла, а подраться он с детства был не дурак и силенкой Бог не обидел. И работы разные, что в дежурство рота несла, не в тяжесть были. Ну, после деревенских дел, да чтобы дров не наколоть или воды не наносить? Так это и не работа, если с пахотой, с жатвой сравнивать. Вот полы тяжеловато было мыть. И то с непривычки. В деревне-то этим делом бабы занимались, да и мыть по-другому приходилось. По первому году, бывало, и по мордасам получал от фельдфебеля, и матом обкладывали таким, что мухи дохли с перепугу, но как без этого? А чем в деревне лучше? Батька, пока в силе был, и ему, и братовьям еще не так поддавал. А уж кормили в полку, как на убой. Парни крестьянские вроде Ивана, ни до, ни после службы так не едали. Так, чтобы кажный божий день, кроме скоромных щи с мясом, каша, чай сладкий, хлебушка вдоволь. И спали на постелях, где каждую седмицу белье меняли. А уж одежды было завались: парадная, повседневная и рабочая. А если на летние квартиры выходили, в Красное село, так и совсем лафа! Кому-то не нравилось спать в палатках, а ему было куда приятней, чем в каменных стенах. Конечно, в окопах потом вспоминали казармы как дом родной, так то в окопах.

Пока думал, ноги сами принесли на место. Вот и поворот от Морской, проходной двор и "колодец". Дойдя до нужной двери, Иван, как велел ему Сухарев, три раза крутанул тусклое колесико.

Вместо "верного человека" дверь открыла накрашенная фря с папироской в зубах. Молодая черноволосая, в шелковом халате, под которым вроде бы ничего не было. Не крокодил, если на личико глядеть, но тощая, ровно вобла. Николаев, вспомнив худосочную пишбарышню в кабинете Лехи Курманова, вздохнул — и чего они все такие?

— Н-ну? — выдохнув дым черноволосая.

— Здрасьте, значит, вам, — вежливо кивнул Иван. Улыбнулся мамзели: — Мне бы Льва Карловича Вольтенкова повидать. Сообщите, что из Череповца, от Кузьмы… виноват, от Вани Сухарева. Записочка от него и посылочка.

Мамзелька молча посторонилась, пропуская гостя внутрь квартиры, повела по длинному затхлому коридору, уставленному и увешанному всякой всячиной — ведрами, детскими саночками, корзинками, мимо множества дверей. Некоторые молчали, из-за других доносились крики, пьяные вопли, детский плачь.

Лев Карлович, обитавший в крайней угловой комнате, оказался носатым коротышкой. Возрастом чуть постарше Ивана, но успевший поседеть и слегка облысеть. Как и мамзель, хозяин оказался в одном халате, из-под которого торчали толстые волосатые ноги. Впрочем, носатого это нисколечко не смущало, а уж самого Ивана Афиногеновича тем более.

Иван оглядел комнату. Большая, в два широченных окна, разделенная надвое ширмой. Посередине круглый стол, покрытый клеенкой, с медным пузатым чайником, какая-то снедь, аккуратно прикрытая салфеткой. Огромный шкаф с книгами. Еще один, поменьше, со стеклянными дверцами, за которыми виднелись какие-то пузырьки и бутылки. И еще один, видимо, с одеждой, коли с закрытыми дверцами. Все прибрано, все опрятно, если не считать мужской и женской одежды, валявшейся вперемежку на диване, и скомканного постельного белья. Но это дело житейское. А еще запахи лекарств и больницы, которые не мог перебить едкий папиросный дым. Вольтенков, судя по всему, либо лекарь, либо аптекарь. Ну, кем еще может быть еврей? Если только часовщиком или ювелиром. Какие у него дела могут быть с официантом железнодорожного ресторанчика, Иван Николаев не знал, но представлял. Скорее всего, Кузька продает лекарства, полученные от питерского знакомого, а выручку делят пополам.

С таблетками и микстурами нынче беда, а больных и увечных после двух войн много. А может быть, аптекарь приторговывает еще кое-чем. Вон у Адочки зрачочки широкие. Видел Иван такие — у тех, кто в госпиталях долго лежал, лекарства особые принимал, потом без этих лекарств уже жить не мог. У ротного командира — геройский был человек, даром что оказался потом белогвардейской сволочью и генералом, такие зрачки после пятого ранения появились.

Откуда-то изнутри у Ивана Афиногеновича начал подниматься чекист восемнадцатого года — торгует контра лекарствами, что у народа украл! За такие дела можно в расход пускать, без суда и следствия. Но на дворе нынче не восемнадцатый, а двадцать второй год и торговля не преступление! Посему, засунув куда подальше праведный гнев, Иван Николаев еще раз изложил — кто он и откуда.

Лев Карлович энергично поручкался с Николаевым, выставил стул, представил мамзель.

— Это Адочка.

— Аделаида Мицкевич, — поправила барышня. Усевшись совсем не по-женски закинув одну ногу за другую, закурила очередную папиросу.

— Адочка, ты бы расстаралась насчет чайничка, — льстиво попросил подругу Лев Карлович. — Гость наш с дороги, надо его чайком напоить.

Аделаида послушно взяла медный чайник и удалилась.

— Ну-с, почтеннейший Иван… э-э?

— Афиногенович.

— Значит, Иван Афиногенович… что там у вас?

— Записочка вам, с посылочкой.

Николаев полез за пазуху, вытащил увесистый шуршащий сверток. Что было в свертке, он догадался сразу. Так и дурак догадается. Но его дело маленькое — просил Кузя передать, он передал. А брать чужое Иван Афиногенович в жизни б не стал. (Трофеи, что с боем добывались, не в счет. Это законная добыча, за которую кровь проливали!)

Записочку Лев Карлович прочитал, хмыкнул, передал Адочке, а деньги лишь полистал, но пересчитывать не стал. Не иначе пачка того не стоила.

Адочка, одевшись (за ширмой все-таки), упорхнула. Попили чайку с колбасой и свежими булками, поговорили о жизни. А вечером аптекарь повел гостя на какую-то окраину. Пока добирались на извозчике, Николаев еще понимал, где они, но потом Карлович повел его какими-то дворами, огородами, петляя и путая следы, словно заяц. Иван, если бы и хотел, все равно не сумел бы запомнить дорогу — не настолько он знал Питер. Добравшись до невзрачного домика под драночной крышей, без забора, аптекарь постучал в дверь особым стуком, изображая мелодию.

— Кто? — донеслось из-за калитки.

— Аптекарь с другом, — отозвался Вольтенков.

— Что за друг? — продолжался допрос.

— Верный, — так отрекомендовал спутника Лев, и калитка открылась.

Первым, кого увидел Николаев внутри дома, была уже знакомая мамзель. Ада Мицкевич скромненько сидела в уголочке и дымила папироской, пытаясь не попортить ярко накрашенные губки. На сей раз была одета более соответствующе — в кремовую юбку и лиловый жакетик, а голову украшала вычурная шляпка с замысловатым пером. Если у Ивана и были сомнения, кто такая Аделаида, то теперь они окончательно исчезли.

Но "ночная бабочка" интересовала Ивана меньше всего. Гораздо интереснее были трое мужчин, сидевших вокруг стола с едой. Бросилась в глаза огромная сковородка с жареным мясом, глубокая миска с вареной картошкой. Николаев, хотя и угостил его Карлович хлебом с колбасой, невольно сглотнул слюну. А выпивки всего полуштоф. На троих мужиков да под хорошую закусь — всего ничего.

— Вот, друзья мои, товарищ из города Череповца, — велеречиво произнес Лев Карлович. — Думаю, что он тот, кто нам нужен. Рекомендации самые благожелательные, а кроме того — честнейший человек. Вез с собой кучу денег, все в целости и сохранности довез. Зовут Иваном Афиногеновичем.

Решив, что миссия выполнена, аптекарь отошел в уголок, уселся рядом с мамзелькой и принялся ей что-то нашептывать на ушко.

Иван Афиногенович, без приглашения уселся на табурет, начал сворачивать, "козью ножку" исподлобья оглядывая и оценивая присутствующих. Он с самого начала подозревал, что Кузька его отправит к бандитам. А куца еще? В половые наниматься или в вышибалы?

Бандитов бывший командир взвода не уважал, но терпел. Как-никак тоже борцы с царским режимом, хотя и несознательные. Но эти мужики на бандитов не походили. Вот разве что один, если по манерам и одежде смотреть, из "блатных". Лет тридцати, морда небритая. Мясо глотает, не прожевывая, словно боится, что отнимут. На ногах щегольские сапоги, за которые, по царским временам, пятьдесят рублей брали (жалованье полковника за месяц!), а штаны устряпаны чем-то грязным. Новый пиджак напялен на грязную рубаху. Пофорсить любит, а вот следить за собой не приучен. И одежда будто бы с чужого плеча. Второй — коренастый мужчина лет сорока, бритый налысо, одетый в выцветшую от частых стирок гимнастерку, туго подпоясанную армейским ремнем. Движения выверенные, неторопливы. Встреть Иван такого на фронте, принял бы за командира батальона, не меньше. А вот третий… Совсем молодой — навскидку года двадцать два — двадцать пять, в костюмчике, облегающем фигуру, при галстуке-бабочке. Если бы не оттопыренные уши и не шрам на левой щеке, то совсем красавчик. А шрам этот не от ножа, не от пули. Не то осколок гранаты, не то шрапнелью зацепило. Стало быть, воевал паренек.

Молодой и лопоухий ничего не говорил, не пил, только крошил кусочек хлеба, лежащий перед ним, но по его облику Иван Николаев понял, что этот-то и есть тут главный. По прежним-тο временам, совсем молодой и зеленый, но то по прежним. Видел Иван и двадцатилетних комиссаров и командиров рот. Слышал, что какой-то пацан в шестнадцать лет командовал полком, но то враки. Ни один комдив не поставит на полк желторотика. Взводом командовать, ротой, на крайний случай — худо-бедно сойдет, а на полк рано. Да что там на полк, на батальон рановато. Будь он семь пядей во лбу, но батальон положит, потому как окромя мозгов еще опыт нужен. А вот этот мог бы командиром быть. Комвзвода — хоть сейчас, а через годик можно комбатом ставить.

— А скажи мне, товарищ, какова у тебя политическая платформа? — вдруг спросил бритый.

От неожиданного вопроса Иван поперхнулся дымом. Онто ждал, что спросят — как зовут, да откуда взялся. Но не растерялся, доложил:

— Платформа моя простая, революционная. Я с семнадцатого года за революцию. Зимний не брал, врать не стану, но против Деникина воевал и против Врангеля. Я — за народную власть.

— Так революционная платформа, она не одна, — ухмыльнулся бритый. — И власть трудового народа каждый по-своему понимает. Есть большевистская платформа, есть меньшевистская. А еще есть социал-революционеры. А чем большевики от меньшевиков отличаются, знаешь?

Чем отличаются меньшевики от большевиков, а те и другие от эсеров, Иван знал. Знал, что большевики и меньшевики были вместе, но потом разошлись по вопросу о диктатуре пролетариата — Ленин был "за", а меньшевики против. Знал еще, что эсеры хотели свергнуть царя и министров "индивидуальным террором", а это глупо, потому что только революция могла смести старый режим. Но вести разговоры о политических партиях Николаеву не хотелось.

— Что-то, товарищ, ты на нашего полкового комиссара похож, — скривился Николаев. — Тот тоже любил на митингах покричать — вот, мол, меньшевики — идейно враждебные люди, а социал-революционеры — это попутчики. Пока нужны эсеры делу революции, они с нами, а как не станут нужны, можно в расход пустить, пока они нас не пустили.

При слове "комиссар" бритоголовый покрылся краской, "блатной" захохотал в голос, а лопоухий заулыбался.

— Вишь, Гаврик, как солдатик тебя на чистую воду вывел, — вытер слезы "блатной".

— Васька, если ты меня еще раз Гавриком назовешь, голову оторву, — мрачно предупредил бритый, приподнимаясь с места. — Сколько раз говорил — для тебя я товарищ Гавриков!

Николаев, желая предотвратить назревавший скандал (ему совсем не улыбалось втягиваться в чужие дрязги), сказал:

— Я, товарищи дорогие, больше всех батьку Махно уважал. Ведь что у него, что у большевиков — цель-тο одна.

Кажется, Иван сумел удивить народ. Бритоголовый, передумав драться с "блатным", сел обратно.

— Так ты, товарищ, к анархистам принадлежишь? Не махновец ли, часом?

— Большевикам я сочувствую на все сто, — веско пояснил Николаев. — С февраля семнадцатого года свое сочувствие винтовкой доказывал. Я за всю империалистическую австрийцев столько в землю не вбил, сколько беляков положил. И дальше бы сочувствовал, если бы они снова буржуев на нашу голову не посадили. А касательно анархизма, то чем он плох? Я в ноябре двадцатого Перекоп брал. Скажу так — хрен бы Советской власти, а не Перекоп, если б не батька с его тачанками. Анархисты, они против любой государственной власти. Налоги платить не надо, ни армии тебе, ни денег. Каждый трудится на себя, на семью свою, а все важные дела сообща решают. Это же коммунизм в чистом виде! Только, — вздохнул Иван, — не подумал батька, что, пока мировая революция не свершится, нельзя анархизм построить. Пока царства да королевства кругом, не позволит никто в сторонке отсидеться да пашенку пахать. Потому и армия нужна, и налоги мужику платить придется. Вот тут большевики правы. Прежде чем строить коммунизм, следует социализм построить, государство не отменять пока. Слово такое есть — "идеалист". Ну, тот, который настоящую жизнь сказкой считает. Вот, Нестор Иванович таким и был.

Был как-то разговор среди взводных и ротных, а не податься ли к батьке Махно всем батальоном, а то и полком? Решили повременить, все равно ж батька шел рядом, на штурм Перекопа. Хоть так воюй, хоть этак, но в первую очередь Врангеля-гада бить надо! Вот после Перекопа (коли живы будем!) можно и к батьке. Оказалось — поздно. Остатки батькиного войска, которое из Крыма вышло, кавдивизия Апанасенко окружила, с латышскими стрелками. Что сталось с батькой, никто не знает. Комиссар Пеккер сказал — расстрелян Махно, как враг трудового народа. А народ трудовой шушукался — мол, за границу утек — не то в Румынию, не то в Польшу.

— Звать-то тебя как? — поинтересовался бритоголовый. Виновато пожал плечами: — Называл Левка твое имя, да не запомнил.

— Иваном Афиногеновичем его звать, — первый раз подал голос лопоухий. Посмотрев на Ивана, улыбнулся: — А меня Леонидом зовут. Можно Ленька. Хочешь, можешь Пантелеем называть.

— Как я понимаю, ты здесь главный? Атаман! А если главный, то Леонид. А лучше и по батюшке.

— У нас всё больше по матушке, — хохотнул "блатной", но сник под суровым взглядом Леньки-Пантелея.

— Расскажи-ка нам, друг служивый, кто таков да чего вдруг в бега подался?

Иван вкратце рассказал и про фронт, и про деревню свою убогую, и про арест. Слушали внимательно, не перебивали. Когда закончил, "блатной" поинтересовался:

— Правду брешешь? Может… — Посмотрел на Леньку-Леонида. — Он к нам с Чека заслан? Нутром чую, что чекист.

— Дурак ты, Васька, — скривил шрам Леонид. — С февраля месяца не Чека, а Гэпэу.

— Чека, Гэпэу, кой хрен разница? — сморщился "блатной".

— На нашего брата уголовный розыск есть, а у легавых ума не хватит, чтобы такую подсаду заслать. У них там мутотень всякая — урки колотые, на марафет подсаженные. Они за щепотку кокаина мать родную сдадут. Помнишь, в том месяце был такой — мол, с вами хочу? А чуть прижали, всю правду выложил. Такой вот тайный агент, царство ему небесное. Я Афиногеныча насквозь вижу — нашенский брат, фронтовик. А коли еще и империалистическую отхватил…

— Я ее от начала и до конца хватил, — перебил Иван атамана. — Наш полк в августе первый бой принял.

— Небось георгиевский кавалер?

— Как догадался? — удивился Иван.

— А что тут догадываться? Кавалера сразу видать. Две войны прошел, жив остался. Я когда-то наборщиком был, в типографии. Книжки любил читать. Таких, как ты, Иван Афиногенович, когда-то "псами войны" называли.

"Пёс войны", покатал Иван прозвище в мозгу. Поначалу оно показалось обидным, а потом понял, что нет. Умные люди придумали. Не сторожевой пёс, не гончая собака, а тот, кто живет войной. Подумав немного, решил говорить все.

— Касательно Чека, гражданин хороший, — посмотрел на бритого, перевел взгляд на "блатного". — Прав ты, не подвело нутро, служил я в Чека. Почитай весь восемнадцатый год был начальником Череповецкой трансчека. И таких, как ты, немало повидал…

Хотел добавить, что и к стенке ставил, но не стал. Не дураки, сами догадаются. Сам же слегка напрягся, придумывая — кого валить первым. Но вместо драки народ принялся хохотать. Первым заржал "блатной", за ним бритый, а потом не удержался и сам главарь.

— Да, компания у нас собралась, — отсмеявшись, сказал Леонид. — Не красноармейцы, так чекисты. Или и те, и эти. Вон тот товарищ, которого ты комиссаром обозвал, он вправду комиссар.

— Бывший, — угрюмо изрек бритоголовый. — Бывший комиссар особого батальона Петроградского ВЧК Дмитрий Гавриков. Будем знакомы.

Николаев встал, пожал протянутую руку. Не успел сесть, как со своего места поднялся и "блатной".

— Пулковский Василий. Агент Чека. Бывший.

Значит, не из "блатных" Василий, а из чекистов? Оплошал. Хотя кто его знает, откуда он в ВЧК пришел?

Последним протянул руку атаман.

— Бывший агент Чека, бывший следователь ВЧК, бывший командир пулеметного взвода Рабоче-крестьянской армии. А еще мы с тобой земляками будем. Я с Тихвина родом, а Тихвин теперь в Череповецкой губернии. Земляк земляка видит издалека. Кажется, не зря ты к нам пришел. Нам тоже не нравится, как наша (подчеркнул Пантелеев) власть себя ведет. За что сражались? За то, чтобы нэпманы жировали, а простой человек шиш с маслом кушал? Мы же с тобой, Иван Афиногено-вич, и другими такими, как ты, чего хотели? А хотели, чтобы все по справедливости было. Сам-то ты что думаешь? Верную политику товарищ Ленин ведет?

— Ленин, конечно, товарищ авторитетный. Только он сверху сидит, того, что на местах делается, не видит. Есть у меня друг душевный, — усмехнулся Николаев, вспомнив Леху Курманова. — Всю империалистическую вместе прошли, теперь он в нашей губернии начальник большой. Говорит — все правильно сделали, политика РСДРП(б) верная. Нэп для того введен, чтобы крестьянин вздохнул свободнее, твердый налог государству отдавал, а все остальное на себя мог потратить. Будет крестьянин доволен, все будет прекрасно. Государство с тех налогов обогатится, фабрики-заводы построит, с заграницей торговать станет. Я ж все понимаю — да, нужно было продразверстку продналогом заменить. Но ведь налог-то одинаковый для всех, с земли. А земля-тο сама по себе хлебушек не даст. Ее пахать надо, боронить, сеять. А кто будет пахать-сеять, если лошадей нет? Вот и получается, что в деревне мироед бедняка задавит, на шею ему сядет. Не сможет бедняк налоги платить, придется ему кулаку в ножки кланяться да землю ему же и продавать, а то и даром отдать за хлеб-соль. И что потом? К своему же брату-кулаку в батраки идти? Пошли бы бедняки в город, на завод, так ведь заводов нет. А власть теперь кулака-мироеда защищает, потому что он зерно в город везет. А в городе "совбуры", купцы да лавочники. Что же получается, еще одну революцию делать?

— Верно мыслишь, Иван Афиногенович, — кивнул комиссар Гавриков. — Мы тоже не согласны с линией партии. Верно, Леонид?

— И что предлагаешь? — деловито поинтересовался Иван, хотя уже догадался, что предложит Пантелеев. И не ошибся.

— Если мы власть народную сами завоевали (мы с товарищем Гавриковым, к слову, Зимний брали, хотя я тогда пацаном был), то имеем полное право этой властью распоряжаться. Ну, если не дают нам этого права, то можем на ошибку указывать. А можно и самим эту ошибку поправить.

— С властью бодаться? — усмехнулся Иван. — С властью Советской бодаться бесполезно, пупок развяжем. Вон дал я чекисту по морде, теперь бегаю.

— Боишься, служивый? — нагло усмехнулся Васька.

— Боюсь, — ответил Иван. — Не боятся только придурки вроде тебя.

— Ты меня кем обозвал? — подскочил "блатной" с места и, распаляя себя, начал орать: — Да я за дело революции крови пролил не меньше тебя! Да я тебя щас…

— Цыц! — негромко, но внушительно прикрикнул Леонид на сотоварища, и тот притих.

— Боюсь умирать, — еще раз сказал Иван, на этот раз обращаясь к Пантелееву. — И в империалистическую боялся, и в Гражданскую. Но если в атаку идешь да товарищи рядом — тогда не страшно. У нас дураки были, больше всего конницы боялись, а что ее бояться? Если плечом к плечу, штыками отбиться можно! Лошадь на живого человека не полезет. Страшно, если к стенке поставят ни за что ни про что. Обидно, если тебя к стенке та власть поставит, за которую ты воевал.

— А мы с властью бороться не будем. Мы с нэпманами будем бороться. Помнишь, как в семнадцатом было? Экспроприация экспроприаторов.

Николаев с уважением посмотрел на Пантелеева. Ишь ты, такое мудреное слово сумел без запинки выговорить. Он сам когда-то пытался выучить, но так и не получилось. Экспло… эксплу… тьфу. Лучше сказать попросту — грабь награбленное!

— Будем, стало быть, нэпманов грабить?

— Не грабить! — наставительно произнес Леонид Пантелеев. — Мы будем перераспределять нетрудовые доходы! Мы не с Советским государством будем бороться, а с теми, кого оно породило.

ГАЗЕТА "ПРАВДА" О ГОЛОДЕ В ПОВОЛЖЬЕ

21 января 1922 г.

От редакции: "В симбирской газете "Экономический Путь" напечатаны впечатления товарища, побывавшего в голодных местах. Впечатления эти настолько ярки и характерны, что не нуждаются в комментариях. Вот они:

"Заехали мы вдвоем в одну глухую заброшенную деревушку, чтобы согреться, отдохнуть и закусить. Продукты были свои, надо было только найти угол. Заходим в первую попавшуюся избу. На постели лежит еще молодая женщина, а по разным углам на полу — трое маленьких ребят. Ничего еще не понимая, просим хозяйку поставить самовар и затопить печь, но женщина, не вставая, даже не приподнимаясь, слабо шепчет:

— Вон самовар, ставьте сами, а мне силушки нет.

— Да ты больна? Что с тобой?

— Одиннадцатый день не было крошки во рту…

Жутко стало… Повнимательнее взглянули кругом и видим, что дети еле дышат и лежат со связанными ручонками и ногами.

— Что же хозяйка у тебя с детьми-то, больны?

— Нет, родные, здоровы, только тоже десять суток не ели…

— Да кто же их связал-тο да по углам разбросал?

— А сама я до этого дошла. Как проголодали четыре дня, стали друг у друга руки кусать, ну и связала я их да и положила друг от дружки подальше.

Как сумасшедшие, бросились мы к своей маленькой корзинке, чтобы дать погибающим детям по кусочку хлеба. Но мать не выдержала, спустилась с постели и на коленях стала упрашивать, чтобы мы поскорее убрали хлеб и не давали его ребятам. Хотелось выразить порицание этой матери, выразить свое возмущение; но слабым плачущим голосом она заговорила:

— Они больно мучились семь ден, а потом стали потише, теперь уже ничего не чувствуют. Дайте им спокойно умереть, а то покормите сейчас, отойдут они, а потом опять будут семь ден мучиться, кусаться, чтобы снова так же успокоиться… Ведь ни завтра, ни через неделю никто ничего не даст. Так не мучайте их. Христа ради, уйдите, дайте умереть спокойно…

Выскочили мы из избы, бросились в сельсовет, требуем объяснений и немедленной помощи.

Но ответ короткий и ясный:

— Хлеба нет, голодающих много, помочь не только всем, но даже немногим нет возможности".

27 января 1922 г.

В богатых степных уездах Самарской губернии, изобиловавших хлебом и мясом, творятся кошмары, наблюдается небывалое явление повального людоедства. Доведенные голодом до отчаяния и безумства, съевши все, что доступно глазу и зубу, люди решаются есть человеческий труп и тайком пожирают собственных умерших детей. Из с. Андреевки Бузулукского уезда сообщают, что "Наталья Семыкина ест мясо умершего человека — Лукерьи Логиной". Начальник милиции 4-го района Бузулукского уезда пишет, что по пути его следования в трех волостях он "встретил бывалые древние случаи людоедства древних индусов, индейцев и дикарей северного края" и что эти "бывалые случаи" выражались в следующем:

1) В селе Любимовке один из граждан вырыл из могилы мертвеца — девочку лет 14, перерубил труп на несколько частей, сложил части тела в чугуны… Когда это "преступление" обнаружилось, то оказалось, что голова девочки "разрублена надвое и опалена". Сварить же труп людоеду, очевидно, не удалось.

2) Из слов членов Волисполкома с. Любимовки видно, что "дикое людоедство" по селу принимает массовые формы и что "в глухие полночи идет варка мертвецов", но фактически "преследовал" лишь один гражданин.

3) В с. Андреевке, в складе милиции лежит в корытце голова без туловища и часть ребер шестидесятилетней старухи: туловище съедено гражданином того же села Андреем Пироговым, который сознался, что ел и не отдавал голову и мертвое тело.

4) В с. Утевке Самарского уезда гражданин Юнгов доставил в исполком некоего Тимофея Фролова, "объяснив, что в ночь на 3-е декабря он, Юнгов, пустил Фролова к себе на квартиру и, накормив его, лег спать. Ночью Фролов встал и украл один хлеб, половину его съел, а половину положил в свою сумку. Утром в этой же суме у него найдена удушенная кошка Юнгова". На вопрос, зачем удушил кошку, Фролов объяснил: для личного потребления. "Кошку он удушил ночью тихонько и положил в суму, чтобы после съесть" — так гласит акт.

Исполком постановил: задержанного Фролова отпустить, так как преступление им сделано в силу голода. Сообщая об этом, Исполком добавляет, что вообще граждане села "устраивают охоты на псов и кошек и питаются пойманной добычей"".

Глава восьмая

БАНДИТСКИЙ ПЕТРОГРАД

Все было сделано по всем процессуальным нормам и правилам и так, что никакой проверяющий не подкопается. Имелся объект, подлежавший обыску, с последующей выемкой незаконно нажитого имущества, имелись два понятых (семейная пара, испуганно жавшаяся друг к другу, но втайне счастливая, что по душу соседа-крохобора прибыли-таки чекисты!). Само собой имелись строгие люди с красными удостоверениями, где на сафьяне прописано черными буквами грозное "ГПУ", и имевшие не менее грозную бумагу с печатью. Другое дело, что удостоверения выписаны на агентов, к Петрограду отношения не имеющих (зря, что ли, Иван Николаев тащил документы из Череповца?), а "ордер", отпечатанный на машинке мамзелью Адой, заверен печатью, сооруженной Васькой Пулковским из старой подошвы. Но кто из "совбуров", с самого начала нэпа ожидавших, что за ними придут" (из милиции, из прокуратуры, из Чека — не суть важно), будет вчитываться в бумаги? А если дело происходит в то время, когда белая петроградская ночь только-только превращается в хмурое июльское утро, до вчитываний ли?

Но все по порядку. Весь вечер Пантелеев распределял и определял — кто и что должен был делать. Василию, скажем, надлежало "обеспечивать отход". Пулковский должен был заранее появиться у нужного дома, посмотреть — нет ли там чего подозрительного, а потом караулить до конца операции. Так же ему следовало покинуть место операции последним. По-простецки это называется "стоять на стреме", но стоит ли выражаться, как в бандах, если имеет место борьба с нарождающейся буржуазией?

Иван Николаев был обряжен матросом. Пантелеев выдал ему брюки-клеш, бушлат и тельняшку, посетовав, что бескозырки подходящей не отыскал, но для такого дела подойдет фуражка инженера черная, а молоточки можно заменить на пятиконечную звезду. Ивану не слишком хотелось натягивать чужие обноски, но раз признал за Пантелеевым главенство, надобно подчиняться. Дисциплина нужна хоть в армии, хоть в банде. По замыслу Леонида, матросу следовало напускать на себя грозный вид, играть бровями и без надобности рта не открывать. Молчаливый матрос, прожигающий взглядом "контру", это даже страшнее.

Сам Пантелеев напялил гимнастерку на два размера больше, обвисшие галифе и башмаки с обмотками, став похожим на бойца-первогодка. Еще у него была самодельная полевая сумка, сшитая не иначе, как из старых сапог — воняла жутко.

Комиссар Гавриков менять ничего не стал, только накинул поверх потертую кожаную куртку, сразу же придавшую ему 127 облик начальника средней руки. Скорее всего, это была его собственная куртка, в которой он недавно комиссарил. У Николаева в восемнадцатом году была такая же (выменял на австрийские часы), но потом куда-то пропала. О куртке Иван не слишком жалел, потому что шинель не в пример удобнее и теплее.

Прибыли на извозчике, убедились, что Васька Пулковский уже трется возле парадной, кепочку вертит на пальце — все нормально.

А дальше все просто. Гражданин Богачев? Не волнуйтесь, мы из ГПУ. А за той дверью ваши соседи? Позвольте-ка… Граждане, будете понятыми. Не надо бояться, мы не из ВЧК, а из ГПУ. Как это какая разница? Мы со всем уважением к простому человеку и со всем соблюдением норм строгой социалистической законности. Всероссийская чрезвычайная комиссия, она потому и страшной была, что чрезвычайная, а мы только политическое управление. Понимаете разницу? Нет? На нет, так и трибунала нет. Шутка. Гражданин, вот ордер на обыск. Ну, какая ошибка? Видите, черным по белому пропечатано — ваша фамилия, адрес. Печать есть, все чин по чину. Поступили сведения, что у вас хранится иностранная валюта. Нет? Верим, что вы честный и порядочный человек, имеет место оговор, вот сейчас и проверим. Сами понимаете, сигнал поступил. Что вы, не анонимный. Сигнал не простой, не по телефону, а как положено — заявление с подписью. Чья? Ну, это уже служебная тайна. Пожалуйста, предъявите ценные вещи. Да-да, которые в квартире имеются. И в комодах тоже. Кладовки и комоды вам еще послужат, ни к чему дверцы выламывать. Вы гражданин Богачев трудитесь в артели "Центрзаготпушнина"? А, так вы еще и председатель артели?! Ух ты, сколько пушнины! И не надо трясти накладными, мы и так верим, что меха приобретены честным путем, за наличные деньги и подлежат продаже. Вы нам скажите — почему храните в своей квартире меха, если их положено держать на соответствующем складе с охраной? Ну и что, что у вас нет склад? Вы не в лесу, чай, а в Петрограде. У нас здесь в каждом доме склад можно устроить. Своего нет — арендуйте. Кто вам сказал, что нет соответствующих предписаний? Никто до вас постановления доводить не будет, сами должны следить за декретами и постановлениями. Газета "Известия" для кого выходит? Как это не читаете? Значит, меха пока полежат на складе ГПУ, под охраной. Оно же и вам спокойнее будет, а не то, знаете ли, придет какой-нибудь Ленька Пантелеев да вас, дорогой гражданин, и обнесет. Не знаете, кто такой Пантелеев? Ну, ваше счастье, что не знаете. И не волнуйтесь, мы вам расписку выдадим и копию акта изъятия. Вон, видите, товарищ уже сидит, протокол осмотра составляет. Копию протокола осмотра? Непременно выдадим. Водички попить? Пожалуйста, сходите. Вас товарищ революционный матрос проводит. Он у нас молчаливый, потому что контуженый. Сами знаете, матросы, они все через одного контуженые. Можете, можете попить. Да хоть и водочки. Нет, нам не нужно, мы при исполнении. Вы, гражданин… э-э… Богачев, лучше помогите нам все ваше имущество упаковать. Да-да, чтобы поплотнее, чтобы на складе места поменьше занимало. Конечно же, можно в мешки, так даже удобнее. Вот, молодец гражданин, сознательный. Да не волнуйтесь вы так, заплатите штраф, придете на Гороховую, и все вам вернут. А пока тот шкафчик откройте — столовое серебро? И канделябры?! Ух ты, тяжелое. А документы у вас есть на приобретение? Нет? Так это, дорогой гражданин, очень плохо. Конечно, не возбраняется делать покупки. Но знаете ли, гражданин… виноват, товарищ… серебро с монограммами великого князя — это же музейная вещь, достояние республики. Или сплошная контрреволюция. Да нет, дорогой товарищ, то есть гражданин, мы предметы эти поштучно описывать не станем. Видите, устал человек писать. Просто запишем — четыре подсвечника, двадцать четыре предмета столового серебра. Как сорок четыре? Ну, как скажете — запишем, что сорок четыре. Мы вам на слово верим. Да, укладывайте-укладывайте. Нет, не в ящик, лучше чемодан возьмите, чтобы нести удобнее. Что, чемодана нет? Как же вы живете без чемодана? Граждане понятые, у вас есть чемодан? Ох, спасибо вам от Советской власти. А тут, в нижнем ящике, что — украшения? Ваши? И тоже без документов. Ну, гражданин, вы как дите малое. Разумеется, мы их тоже изымем, на предмет проверки — не краденые ли. Сейчас, знаете ли, грабителей много развелось. Так, впишем в протокол — десять колец желтого металла. Почему говорите, что золото? Вдруг сплав или еще что-то другое. Ну, мы сейчас пробы смотреть не станем, на то у нас люди обученные есть. И цепочки… сколько? В штуках считать не будем, с фунт… А, про деньги-то мы забыли. Вот — раз, два, три. Да, три пачечки. Номера переписывать не будем, примем по сумме. Три тысячи червонцев. Почему деньги изымаем? Так они не на квартире должны храниться, а в конторе, в железном ящике. Сбережения? Ну, гражданин, если сбережения, то вернем. Попозже. Если переживаете, возьмем бумажку, все три тысячи аккуратно завернем. А тут вот вы свою фамилию напишите, дату и подпись вашу поставьте. Все. Спасибо. Вот, теперь уже совсем все. Протокол составлен, товарищ Пантелеев там внизу и распишется, фамилию свою разборчиво напишет, чтобы знали, с кого спрашивать. И помогите нам вещи вниз спустить, у нас там извозчик. Видите, как у нас со служебным транспортом худо. И на Гороховую приходите. Когда? Да хоть сегодня. Можете прямо сейчас. Подождите, пока не отъедем.

С доктором Шильдиковским вышло еще проще. "Наколку" на него лично Лев Карлович выдал — мол, живет на Воинова (бывшая Шпалерная) неподалеку от Образцово-показательной тюрьмы, докторишка. Содержит медицинский кабинет прямо в квартире. Днем у него все честь по чести: разденьтесь — дышите — не дышите, вот вам рецептик, с моей личной печатью, лекарство покупайте на Радищева — непременно там, в другой аптеке обманут (то, что доктор имеет долю за каждого покупателя, пациенту знать необязательно), с вас четыре рубля. Зарабатывает Шильдиковский и так неплохо, а ежели учесть, что он еще и аборты делает, так и совсем богач! И не то плохо, что доктор абортомахерством промышляет (с тыща девятьсот двадцатого года любая гражданочка РСФСР может избавиться от нежелательного ребенка, не спрашивая разрешения ни у мужа, ни у властей), а то, что аборты разрешено производить лишь в больницах, где соответствующее оборудование есть и уход. Но немало дамочек в больницу идти не хотят — тут тебе и рабфаковки, не желающие тратить время на буржуйские предрассудки вроде лежания в больнице (хотя, скотина такая Колька-секретарь — развел, понимаете ли, бодягу, что комсомолка не может отказать комсомольцу, а про аборт-то ничего не говорил, сам бы попробовал!), порядочные женщины, обрюхаченные во время отсутствия супруга (бывает!), девицы с панели (проституция запрещена в октябре 1917 года, потому как сродни рабству!). Брал доктор по червонцу за чистку. Недешево, зато из клиенток никто не умер. А еще у доктора есть одна баночка, которую Вольтенков очень желал иметь!

С доктором никаких мандатов, никаких ордеров не понадобилось. Хватило лишь волшебной фразы: "Мы с ГэПэУ", как струхнувший коновал сам вытащил и червонцы из сейфа, и брюлики. С чем не хотел расставаться, так это с банкой, наполненной белым порошочком, твердил — мука, мол, такая, но пришлось и ее отдать.

Леонид грустил второй день подряд. Отшил смазливую девицу, не поддавался на уговоры Васьки сходить в кабак. Сидел, уставившись в одну точку, потом заявил:

— Не так нужно.

— Что не так? — удивился Иван, занимавшийся важным делом — сортировал меха, изъятые у Богачева.

Утром он договорился с барыгой у Гостиного двора — тот был готов взять белку по тридцать копеек новыми деньгами за штуку. Цена грабительская, потому что сырую шкурку заготовители брали у мужиков по десять копеек, а здесь уже выделанная, хоть щас на воротник пришпандорь. В коопторге, как выяснял Иван, стоила каждая по пятьдесят копеек. Но барыга — приказчик какого-то большого оптовика, продающего пушнину американцам, тоже хотел урвать свою копеечку. Так что выбирать не приходилось. Тем более что вороватый приказчик мог пригодиться на будущее. Жаль, что белки не насчитывалось и сотни, но тоже хлеб. Барыга был готов взять соболя с песцом (по три рубля), но эти шкурки Леонид уже распределил — какие-то для своих бабенок, такие-то нужным людям. И ничего здесь не скажешь, надо.

Иван Николаев не думал, что в эрэсэфэсэре грабителям живется так трудно. Он-то считал, что у бандитов с большой дороги не жизнь, а сказка, если, конечно, вовремя унес ноги. Потом-то один хрен — либо пристрелят, либо посадят, либо свои прирежут. Но в промежутке между грабежом и тюрьмой — гуляй, не хочу.

Но все оказалось сложнее, чем казалось — мало сходить на дело, вернуться с добычей и без потерь, а надобно еще и сбыть награбленное и желательно с наименьшими потерями. Золотое колечко с красивым камушком, что в ювелирке лежит за сто червонцев, перекупщик возьмет за тридцать. И это неплохо, потому что "красная цена" всему награбленному-наворованному — одна десятая от стоимости. Ворчат граждане-грабители, но отдают серебро и золото по бросовым ценам. А куда деваться? Не будешь же стоять на Невском или на "Апрашке", предлагая прохожим товар. Вот мол, люди добрые, купите сережки золотые, с бриллиантами. Товар первоклассный, свежий — только вчера из ушей у барышни выдрал! И барышня замечательная — только дура набитая, потому как умные по вечерам гулять не ходят. Есть, конечно, такие (не барышни, а налетчики), молодые да начинающие, нужными связями не обзаведшиеся, кто после "дела" сами хабар продают, но ловят их быстро.

Прикинул как-то Иван — а сам-то бы смог все провернуть от начала и до конца? Положим, ограбить сумел бы и от погони ушел. А потом? Вещички в трактирах сбывать? Владельцы питейных заведений — народец пуганый и до незнакомцев опасливый. Ладно, если просто пошлют, но могут и в утро сдать. Или того проще — подпоят чем и возьмут даром.

Пантелеев — голова. Прежде чем пойти на первое серьезное дело, почти полгода примеривался, зарабатывая гоп-стопом. Поначалу вышел на Вольтенкова, а уже через Леву других барыг отыскал. В старое время, говорят, в Питере было до сотни "ночных банкиров". Потом кого шлепнули, кто сам сбежал от греха подальше. Новая власть не слишком церемонилась со скупщиками краденого, не заморачивалась с доказательствами, а ставила к стенке. Но только нэп объявили, повылезали из темных щелей не только бандиты, но и падальщики, норовящие честную добычу оттяпать.

Перекупщика-жучилу понять можно — ты-то ушел с деньгами, а он остался с "паленым" товаром, который еще пристроить куда-то нужно. Вполне возможно, что в тот же самый ювелирный магазин, где его прежние хозяева и купили. А хозяин магазина, опять-таки, хочет свой куш урвать. Тут и за риск отдельная плата, и за молчание (ну-ка, придет пострадавший да опознает свои брюлики). Со временем, конечно, скупщиков будет побольше и цены будут давать справедливее, а пока приходится довольствоваться тем, что есть.

Так что о "перераспределении богатства" речи не было. Самим еле-еле хватало на жизнь. А впереди еще расходы нешуточные. Иван хотел, чтобы у всех в команде (слово "банда" старому солдату не очень нравилось, хотя Леонид и говорил, что оно когда-то означало "отряд") были наганы, как у него. Не как сейчас — у Пантелеева браунинг, у бывшего комиссаpa — маузер, у Васьки Пулковского вообще что-то несуразное вроде велодога, из которого только муху завалишь[6]. Четыре вида оружия на один отряд — многовато, а надо, чтобы при случае каждый мог поделиться патронами с товарищем. Маузеры и браунинги — штука хорошая, но вот патроны к ним "кусались" — по золотому червонцу за сотню. К нагану за тот же червонец можно было купить хоть ящик. Правда, следовало еще и сами наганы купить, опять траты.

Была и еще одна закавыка, о которой случайный человек не догадывается. Надобно знать, кого и когда грабить! Вроде бы чего уж проще — выбирай "кабанчика" пожирнее да потроши. Но не все так просто. А вдруг "кабанчик" сегодня не при деньгах? Товар прикупил, долги отдал, фининспектор пришел не вовремя — ну, мало ли еще что может быть? Рассчитывал взять мануфактуру, а она уже продана или на склад отправлена. Хотели золотишка перехватить, а оно тю-тю. Стало быть, для настоящего дела нужен наводчик. Тот, кто может четко сказать — есть ли что нужное на квартире, во сколько уходят да когда приходят хозяева, и не схватится ли нэпман за револьвер (бывали и такие случаи). Желательно знать, куда жадные люди свои червонцы заныкали. Иные такие хитрые тайники сооружают, что и при вдумчивом обыске не сразу найдешь. А где его, время-тο, взять, чтобы искать? Чай, не уголовный розыск.

Леонид считал, что лучшие наводчицы — это бабы из прислуги. В няньки да домработницы кого берут? Правильно, девок деревенских, что рожей не вышли. Нэпманши, они хоть и темные, но не совсем дуры. На хрен им писаных красавиц в свой дом вводить? А тебе и приятственно и польза — приголубишь такую крокодилину разок-другой (иной раз терпеть приходится, не без этого), колечко подаришь, сережки, шмот-ку, она и рада. Даже и спрашивать ничего не нужно, сама расскажет. Главное, правильно разговор составить, чтобы девка не догадалась, что не она тебя интересует, а ее хата. На правильный разговор вывести тоже не сложно. Заикнись только, что не ценят ее хозяева, не доплачивают — вот тут и полезет! Не родилась еще прислуга, которая бы хозяев уважала.

— Так что не так-то? — переспросил Иван.

— Да все не так, — отмахнулся Пантелеев. — Что толку, что мы чекистов изображаем? Богачев вон до Гороховой дошел, с дежурным поговорил, а потом понял, что облапошили. Так он, скотина такая, не стал даже заявления писать. А без заявления гражданина, сам знаешь, ни ГПУ, ни милиция работать не станет.

— Да ну? — удивился Иван.

— Точно тебе говорю. Мне Машка сказала — ну, горничная евонная, что хозяин сам не свой ходит, боится, что милиция начнет спрашивать — откуда богатство. Рыльце-тο у него в пушку. Лучше, мол, от греха подальше, помалкивать.

— Так, Пантелей, чего тут плохого? — удивился Васька. — Рыльце в пушку, так не у одного его. Нам лучше, искать никто не станет.

Леонид с сожалением посмотрел на парня. Ну, не понимает человек. А вот комиссар Гавриков и Иван Николаев поняли атамана сразу. Ведь не ради грабежа они грабить стали, а ради идеи!

Краса и гордость Невского проспекта — ювелирный магазин братьев Авдеевых. А витрина, где выставлены эти сокровища! Прозрачная, до состояния родниковой воды! Аграмадная витрина! Витринища! Да если ее разрезать на кусочки, то можно застеклить окна в целой деревне! Только не так-то легко ее разрезать, потому как стекло не простое, а закаленное, толщиной с палец. Не нашенское, конечно же, из Германии привезено, за большие деньги! Красота неописуемая!

Говорят, когда стекло в витрину вставляли, то и поленом стучали, и булыжники кидали, а немец, что стекло привез, только посмеивался, поднимал отскочившие камни и приговаривал: "Битте! Битте". Дескать — бейте, пожалуйста!

Как же драгоценное стекло разлеталось сотнями кусочков, мелкими брызгами рассыпаясь по Невскому, острой сахарной пудрой припорашивая зазоры между булыжниками! Не придумали еще такого стекла, что выдерживало бы тупоносую револьверную пулю.

Золото и драгоценные камни во все времена были мерилом богатства и лучшим местом, куда это богатство можно спрятать. Особенно в такой беспокойной стране, как Россия, где землю и фабрики могут отобрать, а акции и бумажные деньги будут стоить дешевле, нежели старая газета, потому что не годятся даже на раскурку. Новоиспеченные богачи старались скупать золото и камни, не слишком-то доверяя Советской власти. Власть, разрешившая свободное предпринимательство, может в один прекрасный день его же и запретить. И лучше, если после запретительного декрета оказаться не в Соловецкой тюрьме, а где-нибудь в Швеции или Франции, унеся с собой жменьку-другую бриллиантов!

Братья Авдеевы поставили дело широко. Могли бы и шире, но власти не позволяли. Зато товары радовали глаз (огорчая при этом кошелек), а продавцы были по-европейски образованы и по-русски сильны. Любой из них мог не только подобрать бриллианты под цвет глаз клиентки, разъяснить — почему в этом сезоне в Париже вошли в моду жемчужные колье, но и выкинуть разбушевавшегося скоробогатея, не призывая на помощь дюжих охранников из подсобки.

Чего там только нет! Кольца дутые и литые, с камушками и без. Золотые цепочки и толстенные цепи, брошки и кулоны, запонки и булавки для галстука. Жемчужное ожерелье сведет с ума заморскую графиню (своих мы еще в семнадцатом вывели, пусть хоть чужие порадуются!). Диадемы, перед которыми диадема Марии Дагмары покажется театральной бутафорией!

Первым в ювелирный магазин вошел Иван, сегодня мало походивший на самого себя. Вместо воинской одежды, ставшей для него второй кожей, он был одет в шикарный костюм-тройку, обут в лаковые штиблеты, а на голове имел шляпу-котелок. Николаев походил на очень солидного нэпмана — не то на оптового виноторговца, не то на книгоиздателя. А то, что бывший солдат чувствовал себя в новом обличье неловко, так ничего страшного — добрая половина скоробогатеев недавно обходилась поддевками и парусиновыми штанами, а калоши надевали при хорошей погоде, чтобы похвастаться.

Стараясь держаться степенно, Иван подошел к витрине, с золотыми и серебряными часами. Сделав вид, что не шибко удивляется ценам (за золотые можно дом выторговать, а за серебряные — корову), перешел к другой, с портсигарами.

— Может, подсказать что-нибудь?

Вынырнувший откуда-то добрый молодец с улыбкой в тридцать четыре зуба, с набриолиненной шевелюрой, обряженный в белоснежную косоворотку с вышивкой, вызывал у Ивана странное ощущение. Не так он часто сталкивался с приказчиками ювелирных магазинов (да что уж там врать, никогда в жизни не сталкивался), но с этим молодцом что-то было не так. Вроде бы сама обходительность, услужливость, льстивая улыбка на морде, но приказчик остается приказчиком, будь это ювелирный магазин или галантерейная лавка. Ну, как если бы денщик полковника, имевший унтер-офицерские лычки, стал драть нос перед денщиком подпоручика. Что тот, что другой все равно остаются прислугой. А вот у этого… Выправка ли, легкий прищур ли, левая ли рука, привычно полусогнутая, как бы придерживающая эфес шашки. И еще взгляд — не просто прищур, а брезгливость.

— А посоветуйте-ка, что можно прикупить на именины для молодого человека? — спросил Иван, выдавая домашнюю заготовку. Не удержавшись, добавил: — Подскажите, темному человеку, ваше благородие.

И сразу все встало на свои места. И уже перед Иваном не холуй, а бывший офицер. Битый и стреляный волчара, сумевший пережить империалистическую и Гражданскую, невесть как попавший в Петроград, да еще и работающий на Невском проспекте. Контрик, одним словом.

И офицерика не ввел в заблуждение наряд Ивана. Понял, что перед ним не совбур, а бывший солдат — один из тех, кто в марте семнадцатого поднимал на штыки его сослуживцев.

Они стояли и смотрели в глаза друг другу. Два бывших соратника, мерзнувших и мокнувших в одном окопе, а потом смотревшие друг на друга сквозь прицел. Неизвестно, чтобы произошло, если бы не появился новый посетитель.

Пантелеев вошел в магазин красиво, распахнув дверь пинком.

— Граждане, сердечно всех попрошу оставаться на местах, не сопротивляться! — гаркнул Леонид, подкрепляя приказ выстрелом в потолок.

Офицерик, забыв о классовом враге, на секунду отвлекся и ринулся навстречу грабителю. Куда там… Иван с удовольствием приложил его рукояткой револьвера по затылку, помог ему осесть на пол, направил оружие на комнатушку, где встрепенулись мордовороты.

— Сидеть!

Один из охранников попытался вскочить, но другой, более благоразумный, удержал товарища. Заработать пулю за чужое добро — слуга покорный!

Больше героев или желающих оказать сопротивление не было. К тому же среди покупателей волшебным образом появились еще два налетчика — коренастый и тощий.

— Ключики, пжлста! — вежливо попросил Пантелеев кассира, а когда тот замешкался, ткнул его стволом под ребро. — Веселее гражданин, мы спешим!

Продавцов и покупателей посадили на пол рядом с оглушенным офицером, а Пантелеев с товарищами принялись за работу. Требовалось уложиться в пятнадцать минут — ровно столько, сколько понадобится постовому милиционеру у Казанского собора, услышавшему выстрел, трелью свистка позвать на помощь двух-трех соседей. А соседи — один на Дворцовой площади, другой на Апраксином дворе (в старое время городовые стояли ближе друг к другу, но у республики средств не хватает!). Пока добегут — минут десять, сообразят, где стреляли, — вот вам еще пять минут. Но очень даже возможно, что постовые не услышат ни свистка, ни выстрела (что на "Апрашке" шумно, что на Дворцовой). Есть и другой вариант, что подмога приспеет раньше, но о худом лучше не думать…

"Эх, сюда бы на пару человек побольше, быстрее бы дело шло", — грустно подумал Иван, карауливший лежавших, наблюдая, как Васька Пулковский, Гавриков и Пантелеев потрошат сейф, сбрасывая тугие пачки в мешок (одна улетела под прилавок — так и чёрт с ней, некогда лезть!), бьют витрины, торопливо засовывая в саквояжи драгоценности, не слишком-то разбираясь, где серебро, а где золото. Да и часики стоило поаккуратнее складывать, а не ссыпать, будто зерно.

— Граждане совбуры и к ним примазавшиеся! — на прощание заявил Леонид. — Развела вас Советская власть, на нашу голову. Власть у нас добрая, а мы — нет! А если вы считаете, что можете пить кровь у трудового народа, то ошибаетесь. Передайте остальным толстосумам — пусть делятся с ближним своим, как завещал наш учитель Карл Маркс. А не поделятся добровольно, возьмем силой! Это говорю вам я — Ленька Пантелеев.

Выходя из ювелирного, Пантелеев выстрелил в витрину. Словно печать поставил.

"ХРОНИКИ ПРОИСШЕСТВИЙ" ГОРОДА ПЕТРОГРАДА

Красная газета. 1922 год

На углу Садовой ул. и Международного пр., под трамвайный вагон маршрута № 13 попал неизвестный мужчина, одетый в черный пиджак на вид лет 37, который по дороге в Обуховскую больницу умер. Личность раздавленного не установлена.

Загадочное убийство совершено в д. Ястребино Кингиссеппского уезда. Одиноко проживавший со своей родственницей кр. А.П. Успенский в первый день Пасхи сидел и разговлялся за столом. Раздавшимся выстрелом с улицы через окно он был убит на месте. Преступник, взломав окно, вошел в хату и похитил со стола белый хлеб и пасху, затем скрылся.

В доме № 23, кв. 3, по Надеждинской ул. застрелился из револьвера в правый висок гр-н Ананченко, Софрон, 24 лет. Найдена записка, — просит в смерти никого не винить, т. к. разочаровался в жизни.

По заявлению гр. Хуторовского, из помещения городской скотобойни, по Международному пр., похищены две бочки бараньих кишок, стоимостью 15 миллиардов рублей.

Административной комиссией В.-О. райисполкома оштрафован на 100 руб. за порчу квартиры гр. Г.А. Витте (родственник бывшего царского министра), проживающий по 1-й линии, 24.

В сломанном доме под № 93 по пр. Карла Маркса случайно обнаружены две обрубленные мужских ноги, завернутые в наволочку от перовой подушки. Обстоятельства дела выясняются.

В Летнем саду на одной из дорожек застрелился неизвестный мужчина, труп которого направлен в ближайшую больницу. Производится расследование.

Глава девятая

МАЛЕНЬКАЯ ВОЙНА В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ

Вечерами, свободными от дел, Васька с Леонидом любили посидеть в ресторанах и трактирах, комиссар Гавриков уезжал куда-то на окраину, где у него была не то семья, не то родственники. Комиссар порой прихватывал с собой что-то из барахла для соседей. Пантелеев с Васькой Пулковским делились добычей в трактирах. Раздавать бедным награбленное было приятно, но утомительно. Была и другая беда — бедные получали что-то, а потом снова уже не просили требовали да ворчали, что мало дали.

Иван, с общего согласия, отправил кое-какие деньги на родину, поддержать родителей и жену. Они ведь, как ни крути, тоже бедные и властью обиженные. Кое-что (это уже из собственной доли!) послал вдовой солдатке. Запала ему Фроська в душу, ох запала!

Николаеву не нравились рестораны и трактиры. Одно дело — перекусить: пообедать, поужинать, совсем другое — сидеть целый вечер, когда вокруг шум и гам. Если захотелось выпить, то лучше сделать это в хорошей компании, без суеты. Ивану полюбилось гулять. Можно просто бродить, оглядывая влажный гранит Невы, зеленоватую воду, бьющуюся о набережные, посматривая на невозмутимость львов — крылатых и бескрылых. Хорошо помолчать рядом с исполинскими каменными кошками, покурить, поглазеть на парней и девчонок, вымазанных красками, с чудными дощечками на подставках — мольбертами, что приходили сюда при любой погоде.

"И как это не надоедает рисовать эту монстру? — порой недоумевал Иван. — Уж и так-то ее срисовали, и этак. Стену можно оклеить! Куда же еще-тο?" Здесь шла какая-то другая жизнь, непонятная Николаеву. Непонятная, чужая, словно бы тут не голодная Россия, а что-то другое. Парни в старых гимнастерках и протертых до дыр пиджаках, девки в коротких юбках и красных косынках — веселые, жизнерадостные, хотя видно, что недокормленные, вместо того чтобы работать, зарабатывать на хлеб, пачкали холсты и бумагу. Как-то Николаев заметил, что какая-то пигалица рисует не монстра, а его самого — слегка усталого, уже немолодого мужика в солдатской шинели. Хотел прикрикнуть, но, посмотрев на сосредоточенную конопатую мордочку, орудующую огрызком карандаша, решил — пущай рисует. Еще рассмотрел, что ребятишки рисуют на старых обоях да на каких-то истертых картонках. Верно, настоящая бумага не по карману. Вздохнул, пошел в лавку (тут же, на берегу), купил два фунта картона и десяток карандашей. По нынешним временам — царский подарок, но надо было видеть, как обрадовалась конопушка! Вытянулась на цыпочках, чмокнула в щечку. Заверещала и побежала делиться навалившимся богатством с друзьями.

Иван в раздумчивости потер щеку, хмыкнул, вздохнул. Больше он сюда не приходил. Решил, что лучше с Леонидом и Васькой сходит в кабак, наклюкается до поросячьего визга.

Но напиться до бесчувствия ни Иван, ни Леонид не могли. У того и у другого был какой-то внутренний контролер, позволявший уходить на своих ногах и не болтать лишнего. А Пулковского нельзя было остановить ни уговорами, ни угрозами. Пил, как не в себя, становился дурным. Мог полезть в драку по пустякам. Иногда Леонид, словно строгий отец, не разрешал Ваське выпить лишнего, и тот убегал куда-нибудь подальше, чтобы избавиться от нежданных опекунов. И добегался…

Запыхавшийся Лев Карлович прибежал на хазу (в домик неподалеку от бывших складов Адмиралтейства), где последнюю неделю обитал Пантелеев с командой, позабыв все правила безопасности — и про пароли, и про то, что являться сюда лишний раз не стоит. Отпихнул опешившего Гаврикова, упал на табурет.

— Иван Афиногеныч, дай воды человеку, — распорядился атаман. — Кипяченой налей, Лева здоровье бережет.

Сам он был занят важным делом — раскладывал пасьянс. Если Пантелей раскладывает карты, то размышляет об очередной операции и отвлекаться ему нельзя.

Посему Иван не стал кочевряжиться, а пошел исполнять приказ. Но кипяченой воды, конечно же, не нашлось. Маленький "кабинетный" самовар был пустым, а кипятить долго. Пришлось Карлычу довольствоваться колодезной. Скривился, но кружку взял.

Отпившись, слегка отдышавшись, аптекарь сказал:

— Ваську мне утром привезли.

— Живой?

— Живой, только битый весь. Я не врач, но могу сказать — два ребра сломаны, нос тоже и сотрясение мозга.

— Живой — это уже хорошо, — флегматично изрек Пантелеев. Отвлекаясь от карт, поднял глаза на аптекаря: — А хазу, Левочка, ты нам спалил!

— Да ты что, Леня?! Я ж не совсем дурак, сюда осторожно ехал, на двух извозчиках. Побожусь — хвоста не было! — заволновался аптекарь.

— Так чего бежал-тο? Гонится кто? Ну, избили Ваську, не в первый раз. Напросился, чай, по пьянке. Помню, в прошлом году к бабе замужней полез — под юбкой чё-то нашарить хотел, еле-еле от мужа спасли. По мне — так и спасать дурака не стоило. Переломом больше, переломом меньше. На Ваське все, как на собаке, заживает. Опять на кого-то нарвался?

— Если бы, — хмыкнул слегка успокоившийся аптекарь. — Рассказываю. Сплю. С утра звонок. Выхожу открывать — два бугая Ваську держат. Шпалер в морду суют да говорят: "Привет Пантелею от Косого. Большой привет, с кисточкой". Пулковского они пока поучили, без чрезмерного членовредительства. Знают, под кем он ходит. Если не хочет Ленечка долг отдать, всех покоцают.

Пантелеев хмыкнул, смешал карты. Вздохнул.

Вот же, непруха какая. Мало мне, что Косого нелегкая принесла, так еще и пасьянс не сходится.

— Это у тебя что такое? — заинтересовался аптекарь, сам любитель раскинуть карты. — "Могила Наполеона"?

— Могила, Левочка Карлович, это вчерашний день, — фыркнул Леонид. — Могилу нынче школяры второй ступени раскладывают, а это — "Часы моего дедушки". На днях один студент научил. Сложная штука. Хочешь, тебя научу?

— Эй, пасьянщики, — перебил завязавшуюся беседу Николаев. — Может, толком скажете, что стряслось? Что за косой такой?

— Да ничего страшного, — отмахнулся Пантелеев. — Есть, Иван Афиногеновыч, у нас в Питере один барбос, тузом себя козырным считает. Косым прозвали, потому что один глаз остался. Его при старом режиме на каторгу отправляли, с этапа бежал. Конвой, пока ловил, рассвирепел малость — сапогом по морде приголубили, глаз-тο вытек. А после февраля он Марсово поле под себя подмял. Говорит, если мы на его территории работаем, то пятьдесят процентов ему должны отдать да десять в общак! Он ко мне шестерку подсылал, так я послал.

— Косой не туз. Фраер он козырный, — авторитетно заявил Гавриков. — В лучшем случае на валета тянет. А по прежним временам — десятка беспонтовая.

— Мужики, давайте по-человечески! — взмолился Иван.

Николаев не очень разбирался в птичьем языке, на котором изъяснялись "блатные". "По фене ботал, права качал, я шпалер вынул, он замолчал!" Тьфу. Дед называл бродячих торговцев "офенями". Торговцы так между собой разговаривали, чтобы покупатель не догадался, что его обжулить хотят. Может, отсюда блатной язык и пошел? Как хорошо, что в команде Пантелеева, за исключением Пулковского, "блатных" не было и все говорили на нормальном языке. Иногда, правда, срывались.

— А по-человечески, Иван Афиногенович, так: туз — он как генерал. Генерал, сам знаешь, на всех свысока глядит и ничего не делает, только приказы отдает. Но все его уважают, слушают. В тузы из старых каторжан выбиваются. Не всякий тузом может стать, а только тот, кто никогда с государством никаких дел не имел, ни дня ни работал. В былые времена вся Россия была поделена между тузами. Те суд вершили, арестантов да каторжан "подогревали". В бандах да в шайках короли — главные, но и те тузу долю отстегивали. Ниже короля валет шел, ну и дальше, все ниже и ниже.

Николаев не стал спрашивать дальше. Начни, так выяснится, что он, по блатным раскладам, всего "шестерка". Лучше не узнавать.

— У Косого пятнадцать стволов, а у нас на сегодняшний день три, а с Васькой — три с половиной, — покачал головой Гавриков.

— Может, отсидеться пока? — предложил Лева, не обидевшийся, что его в полноценные стволы не засчитали. — У меня пара адресочков надежных есть. Если что — можно в Сестрорецк податься, месяц-другой там пережить. На худой конец, к финнам уйдем, от Сестрорецка там две версты, граница дырявая. Пограничники тоже кушать хотят, товар туда-сюда пропускают, можем под контрабандистов закосить.

Пантелеев осмотрел соратников. Крякнул. Посмотрел с усмешечкой на Николаева:

— А ты, Афиногенович, что скажешь? Предложишь в Череповецкую губернию двигать, коровам хвосты крутить?

Иван пропустил насмешку мимо ушей. Понимал, что волнуется атаман, а волнение за усмешкой скрывает.

— Не дело это, если мы от бандюганов бегать станем. От чекистов, от мусоров — это не стыдно. Из пятнадцати рыл, которые у Косого под ружьем, пороха кто-нибудь нюхал? Так, чтобы не трам-пам-пам, как в семнадцатом, а всерьез?

Все задумались, запожимали плечами. Ну, кто его знает, кто в шайке Косого? Могут простые "гопстопники", из деловых, а могут и матерущие волки вроде самого Николаева. По нынешним временам, дочери камергеров на панели стоят, а дочки кухарок государством управляют. Никого не удивит, если бывший уголовник окажется начальником утро, а бывший полицейский налетчиком.

— У Косого только блатные, — решил Пантелеев. — Я с ним пару раз виделся, еще когда в Чека служил. Кичился, что старые порядки уважает, в шайку кого попало не берет. У него малина где-то за Нарвской заставой. Не то в Автово, не то в Тантеевке, не знаю.

— В Волынино у него малина, — сообщил аптекарь.

— Откуда знаешь? — удивился Леонид.

— Так Адочка как-то сказала, — пожал плечами Лев Карлович. — А наша Адочка, она все знает.

— Если за Нарвской заставой, то не Волынино, а Волынкино, — сказал Иван. — Бывал я там, в прежние времена. Пешком часа два идти, на извозчике — с полчаса.

— Извозчики туда не ходят, боятся, — сообщил аптекарь.

— А чего там страшного? Там, почитай, одни работяги жили, с Путиловского завода. Ну, пивали по праздникам, не без этого.

Добрая половина поселка состояла из приземистых бараков. Для мужиков и парней, только-только приехавших из деревни и нанявшихся чернорабочими (котлы чистить, подай-принеси), для возчиков, решивших подзаработать за зиму копеечку-другую, были уготованы длинные сараи с маленькими окошками. Тесновато, соседи по нарам храпят денно и нощно, зато дешево, всего два рубля в месяц. При заработной плате в восемнадцать рублей — очень даже неплохо. Для тех, кто профессию освоил (это, худым концом, двадцать пять-тридцать рублей после всех вычетов), семьей обзавелся, предназначались бараки с комнатушками, выстроившимся вдоль тесного коридора, с двумя общими кухнями и "удобствами" за пять рублей в месяц. А крепко на ноги встал, жалованье пошло в сорок, а то и в пятьдесят рублей, можно и об отдельном жилье подумать — либо о своем доме (хрюшку-поросюшку завести, садик-огородик вскопать), либо о многосемейном доме (вход-выход и прочее отдельно от соседей, собственная печь, но общая стена, такой дешевле обойдется).

— Лейб-гвардейцы в гости к рабочим захаживали? Или к работницам? — подначил Ивана атаман. — Не иначе строевой подготовке девок учили!

Иван Афиногенович закашлялся. Ну, была у него там когда-то зазнобушка, Полинкой звали. Красивая, чем-то на Фроську похожая (ну, или Фроська на нее). Обе ладные, черноглазые, за словом в карман не полезут. У Полинки отец умер рано, братья остались младшие и мать больная. На завод вместо отца пошла и не метелкой махала, как остальные девки, а инструменты делала, резцы токарям правила. Женился б на ней, если бы не Марфа. Когда узнала, что у гвардейца жена дома осталась, отшила сразу. Слышал, что судьба у девчонки худая сложилась — рука попала в станок, кровью изошла. Известно, капиталисты о своих работниках не особо печалились.

Впрочем, компания не стала особо выяснять, что там делал гвардеец.

— Из "путиловцев", почитай, половина на фронт ушли, а вернулись не все, — пояснил комиссар. — Как хозяев поперли, рабочие начали ближе к заводу перебираться, на городские квартиры. Они из бараков уходили, а разная шваль на их место вселялась. В двадцатом мы там дезертиров выковыривали.

— Стало быть, отступных Косому платить не станем, если налезет, отпор дадим. Так? — подвел итог Пантелеев.

— А чего же мы ждать-то будем? — не согласился Иван. — Мы их не трогали, а они нашего Ваську обидели. Дурак он и обалдуй, но свой. Такое спускать нельзя.

— Да я сам бы Косому башку открутил, — раздраженно огрызнулся Леонид. — Но мы против них не потянем. Отобьемся если, так и то хорошо.

— Не обижайся, Леонид, но маловато ты на фронте побыл, — сурово кашлянул бывший унтер-офицер лейб-гвардии Финляндского полка, отставной комвзвода Красной Армии. — Самая лучшая оборона — нападение. Только не с дурику надо, а как положено. Разведку провести, кое-что из оружия да боеприпасов подкупить.

— Иван Афиногенович, никто тебя за язык не тянул. Если берешься, то на тебе и разведка, и командование. А мы с комиссаром, да с Васькой, как оклемается, в исполнении. А ты, Лева, да не бледней, никто тебя воевать не заставляет, интеллигента плюшевого, ты у нас на интендантстве.

Лучший разведчик не должен быть похож на разведчика. И хотя Николаеву за время боевых действий ни разу не доводилось ходить в разведку, основные правила он знал. Посему отправился пешком и налегке (не считая мешка, где было кое-какое барахло и кусок хлеба). Оружие с собой брать не стал (ножичек небольшой разве оружие? За грибами ходить, карандаши чинить). Не приведи господь, попадешься с наганом, не отмажешься. С револьвером нынче либо деловые, либо милиционеры ходят, а ни с теми, ни с другими Николаеву связываться не резон. К тому же, если ты без оружия, то остерегаешься больше.

Прибыв на место, перво-наперво переоделся. Добротную одежду и обувь спрятал в мешок. Облачившись в несвежую рубаху, напялил на ноги драные башмаки. Про обувку все почему-то забывают. Вот стоит нищенка возле храма, вся в дранье, без слез не посмотришь, рука сама в карман лезет за копеечкой, а тянешь на ноги, а на них лакированные чеботы! Помнится, в девятнадцатом году деникинского шпиона поймали. Хорошо мужик перекинулся — блуза, пропахшая машинным маслом, кепка старая, окалиной прожженная. Посмотришь — пролетарий чистейшей воды. Только в офицерских сапогах. И не то смутило, что в офицерских, а что начищены до блеска. Ну, не чистят пролетарии сапоги до зеркального блеска!

Иван не ждал, что удастся сразу отыскать лежбище Косого. Волынкино хотя и именовалось деревней, но по размерам тянуло на село. Но жилых (или живых) домов осталось немного — что сожжено, что заброшено. Больше всех пострадали бараки. Тоже ничего удивительного. В прежние времена за каждым бараком надзор был. Хозяин смотрел, чтобы трубы были вычищены, печи в исправности содержались. И полицейские хотя бы раз в полгода обход проводили. Взятку было бесполезно давать — загорится, надзиратель первым по голове и получит. Так и то всякое случалось — и с папиросой в постели засыпали, и сажа в трубе загоралась. А теперь, если хозяев в бараке много да кто во что горазд, долго ли до беды? А дезертиры с бродягами станут чужое добро беречь?

Вот тут когда-то жила дролюшка — стекла выбиты вместе с рамами, крыша выровнялась с бурьяном. Вздохнул. Давно ли вместе с Полинкой слушали песню, которую пели подвыпившие мастеровые?

Трансвааль, Трансвааль, страна моя!

Ты вся горишь в огне!

Где такая Трансвааль, мало кто знал, но песню любили. А ведь не так и давно. Десять? Или одиннадцать? Тьфу ты, откинул Иван ненужные мысли. Делом надо заниматься, подходящий дом отыскать.

"Баранья я башка! — выругал себя Иван, спохватившись. — Мне же не позицию для обороны высматривать надобно, а схрон!"

Точно. Он-то выискивал дом, откуда легко отстреливаться — с круговым обзором, да чтобы открытое пространство вокруг — скрытно не подобраться, а требовалось искать другое — избу, примыкавшую к зарослям или к нежилым домам.

Воры-разбойники до последнего патрона отстреливаться не станут, им бы удрать. А еще надобен забор, чтобы соседи глаза не пялили. А ведь есть такой дом! Надо теперь все осмотреть и уточнить — а он ли?

… К дому подходили со стороны заброшенного кладбища, где сотню лет хоронили рабочий люд. Ни гранитных склепов, ни скорбящих ангелов, понятное дело. Холмики расплылись, сравнялись с землей, от крестов и оградок осталась одна труха. Еще немного — и деревья с кустами превратят заброшенное кладбище в еще одну рощу. Может, оно и не хуже. Будет куда погулять выйти.

Дом, облюбованный Косым и его бандой, прозывался "поповским". Почему "поповским", Иван не знал. В те времена, когда он был лейб-гвардейцем, здесь обитал кто-то из полицейских чинов, призванных надзирать над рабочей окраиной. Верно, был он из поклонников старины — деревянные стены покрашены под кирпичную кладку, как Петровский домик.

Команда Пантелеева шла гуськом, словно волки. Впереди Иван (дорогу проверил, когда разведку вел), потом атаман с комиссаром. Замыкающими брели двое крепких парней, отысканных Леонидом. Как их звали, какие претензии к Косому, Николаев не спрашивал. Ежели для одного дела, сойдет и так, а коли примкнут к команде, тогда и познакомиться можно.

Что делать, кому и где встать, было обговорено заранее. Да что там, Иван даже планчик набросал — вот дом, вот забор вокруг дома, туточки главный вход, а тут задние ворота. Верно, раньше из них скотину выпускали на задний двор, а теперь все кустами поросло — в этом месте кустики обрезаны, чтобы тайному выходу не мешали.

Молодцы, предусмотрительные. Вот тут один и встанет. Или нет, не управиться одному, если все сразу наружу ломанутся. Пусть двое. Значит так, парни. Напротив дверей не стойте, могут сквозь двери выстрелить. Что делать — знаете. Если кто живым из дома уйдет — не обижайтесь… Остальные — за мной. Теперь встали вдоль стеночки, не торопимся, не шумим, я вперед пойду. Часовой должен быть у забора. Ага, есть часовой. Вернее, был… Ножик бы не забыть забрать, хороший ножик. Теперь разбираем бомбы, по две. Не забыли, что чеку надо вынимать? А прежде чем чеку выдернуть, заглушечку надо снять. Ну, не обижайтесь, это я для порядка. Значит, комиссар, ты спереди, с фронта, мы с атаманом с флангов. Ну, буду считать до трех. Как бросите, отскакивайте подальше и падайте. Домик крепкий, стены не разнесет, а куда взрывной волне деваться? Конечно, на волю через самое слабое место, вышибая стекла. Мало ли…

Иван опасался, что кто-нибудь из метателей промажет и бомба, вместо того чтобы влететь в окно, отрикошетит от стенки. Добро, если успеют перехватить и кинуть подальше, а если нет? Но все обошлось.

Бабахнуло знатно, словно снаряд со шрапнелью рванул.

Шесть ручных гранат для одноэтажного домика многовато. Хватило бы и трех. Да что там, будь Иван уверен в своих товарищах (не так, чтобы нэпманов на понт брать, а как на фронте, плечом к плечу), хватило бы всего пары. Открыть дверь, закинуть первую гранату, подождать, пока не рванет, перебежать через сени, открыть двери в саму избу. Вторую бомбу лучше не бросать, а запустить перекатом по полу. Ну а потом заскочить и перестрелять уцелевших. Если кто и остался живой, не контуженный и не раненый, в первые пару минут он не боец. Но рисковать Иван не хотел. К тому же деревенский дом — это не городская квартира. В деревенском доме имеется такая штука, как русская печь, — не крепость, конечно, но от взрыва и осколков убережет.

Вокруг дома сразу же стало жарко. Но слышно лишь треск пересушенных бревен, шум пламени. Неужели всех положили? А если не слышно криков, никто не пытается выскочить наружу — значит, всех! Словно в ответ, с заднего двора сухо затрещали выстрелы. Один, второй, третий, четвертый… Кто-то уцелел. Но к тому времени, пока Иван с остальными прибежал к задним воротам, там все было кончено. Один из парней лежал и морщился, зажимая прострелянную руку, а второй нервно стрелял в тело, наполовину торчавшее из ворот. Барабан опустел, но парень этого не замечал.

— Стой! — перехватил Иван руку стрелка. — Чего патроны зря переводишь? Мертвый он уже.

— Он, зараза, из дверей выстрелил, в Колюху попал, — объяснил парень.

— А хер ли вы у дверей стояли? — озлился Иван. — Я вам что говорил? Стоять в сторонке, перед дверями не отсвечивать. Полоротые.

— Да я и стоял в сторонке. Колюха, когда бабахнуло, с места стронулся, ворота на прицел взял — грит, щас полезут.

— А в него прямо через дверь и пальнули.

Ивану захотелось дать в ухо Колюхе (ишь ты, почти складно!), но передумал. Парень и так себя наказал, ладно, если кость не задета. А что не прислушались к совету бывалого человека, понимавшего, что дюймовая доска для пули не преграда и что стоять напротив двери смертельно опасно, так не они первые.

— Уходим! — скомандовал Иван, подталкивая своих бойцов в сторону кладбища.

Пора уносить ноги, уводить Колюху. Ничего, до города доберемся, фельдшера отыщем, пулю выковыряют, перевяжем, водочкой запьем. И до свадьбы все заживет. Конечно, если сам Колюха доживет.

Домик горит ярко, словно облили керосином. Скоро сюда набежит народ — вон уже кричат, а там и пожарные с милицией подтянутся. Ну, тушить уже поздно. Дождутся, как все прогорит и остынет, начнут горелые бревна разбирать, трупы считать. Взрывы народ слышал — народ здесь бывалый, разрывы гранат с чем другим не перепутает, кое-кто даже марку на слух определит. Но что тут случилось, никто толком не скажет. Чужих не видели, забор вокруг дома. Решат в милиции, что имело место быть самоподрывание ручных гранат, незаконно хранившихся у гр-на Косого, или как там его (милиция имя-фамилию знает, в протокол осмотра места происшествия впишут), послужившее причиной пожара, в результате которого погибло сколько-то неустановленных и установленных лиц (если опознают). Выстрелы? Так опять же — из-за жары патроны стреляли. Самопроизвольно. Есть, конечно, вероятность, что убитый у задних ворот не обгорит, а экспертиза определит, что погиб не от пламени, а убили его из револьвера системы Нагана. И незадачливый караульный у калитки (ножичек вытащил, не забыл!), с "проникающим ножевым ранением, повлекшим смерть потерпевшего". Этот-то точно не обгорит, но пеплом его присыплет. Да, вероятность есть, но очень слабая вероятность, что кто-нибудь станет назначать экспертизу. Ну, кому надо себе работу искать, если можно отделаться отпиской? Спишут и ничего искать не станут. Тем более из-за бандита. Участковый соберет все бумажки, заключение пожарных, напишет рапорт и сдаст начальству. Опера полистают папочку, хмыкнут и скажут — подорвался Косой, так и хрен с ним, работы меньше. В Питере окромя Косого еще два десятка банд промышляет. Ежели бы все бандиты на собственных гранатах подорвались, так, глядишь, наступил бы революционный порядок! Но, как известно, это самое "бы" мешает!

ОБ ИЗЪЯТИИ ЦЕРКОВНЫХ ЦЕННОСТЕЙ

Из письма Л.Д. Троцкого П.А. Красикову, заместителю наркома юстиции РСФСР от 25 апреля 1922 года

"1. Из всех обстоятельств дела вытекает, что главные церковные ценности уплыли за годы революции… Совершенно очевидно, что тут работала влиятельная организация, более или менее совпадающая с верхушкой церковной иерархии… Нужно запросить главных деятелей церкви относительно того, какие ценности имелись в церкви до революции? Какие велись описи этим ценностям? Где эти описи находятся? И по установленным несоответствиям между описями и наличностью предъявлять этим руководителям прямое обвинение в организации вывоза ценностей за границу.

2. То же самое необходимо сделать в отношении церковных капиталов, явно вывезенных в значительном количестве.

3. Равным образом нужно запросить правящую иерархию о тех церковных капиталах, какие имелись до революции в заграничных банках… Дознание по этим пунктам необходимо вести с величайшей энергией".

ГАЗЕТА "ИЗВЕСТИЯ" ОТ 28 АПРЕЛЯ 1922 Г.

"В Москве закончилось следствие по делу 54 человек, и над ними начинается суд по обвинению их в сокрытии церковных ценностей, а также в неподчинении властям при их изъятии. В числе обвиняемых было 20 священников, 2 профессора, 1 инженер, 4 студента, торговцы и т. д.".

ЗАПРОС ИЗ ПЕТРОГРАДСКОГО ОТДЕЛА ОГПУ ОТ 23 СЕНТЯБРЯ 1923 ГОДА

Начальнику Череповецкой губернской милиции. Срочно. Секретно.

По случившейся надобности просим в срочном порядке сообщить Петроградскому ОГПУ — не поступало ли в адрес череповецкой милиции в конце августа — начале сентября заявления о пропаже черно-пестрой коровы без особых примет. В случае утвердительного ответа просим немедленно телеграфировать нам.

Начальник 3 отделения Калънинг.

Начальнику 3 отделения Петроградского отдела ОГПУ. Срочно. Секретно.

По наведенным справкам, заявления о пропаже чернопестрой коровы в пределах Череповецкой губернии не поступало. Имело место заявление о пропаже рыжей коровы в Кирилловском уезде, но данная корова благополучно найдена и возвращена владельцам.

Начальник Череповецкой губмилиции Цинцарь.

Глава десятая

ВСТРЕЧА НА КАНАЛЕ

Иван снова гулял вдоль Невы, посматривая на белые буруны пены и паровой катерок, бодро прущий поперек реки. Катерок едва-едва разминулся с могучей самоходной баржой, груженной лесом, и та возмущенно гудела, выражая негодование наглецу.

Помнится, под Царицыным на таких самоходках орудия ставили, и попробовал бы катерок своевольничать — в щепки бы разнесли.

По Питеру второй месяц ползли слухи о неуловимом Леньке Пантелееве. Мало того, что он милицию и уголовный розыск ни во что не ставит, так еще и "беспределыциков", что честных советских граждан на Марсовом поле грабит, к ответу призвал.

Бывшего солдата начала тяготить ненужная слава. А поначалу, что уж греха таить, нравилось. Эка, гуляет себе Ленька Пантелеев с верными друзьями по Питеру, у богатых отнимает, бедным отдает! Герой! Пролетарский Робин Гуд, мать твою, на шестом году пролетарской революции!

Кто такой Робин Гуд, Иван Николаев знал. Когда в госпитале лежал, читали им милосердные сестрички разные книги. А что непонятно — своими словами пересказывали. Был там роман про рыцаря, который из крестового похода приехал, а потом в своей стране на состязаниях рыцарских победил да в плен попал. И выручали парня разбойники во главе с атаманом и неизвестный рыцарь, оказавшийся королем. Все, конечно же, закончилось хорошо. Как называлась книга, Иван не помнил, но про разбойников и атамана отложилось в памяти. Тем более что сестричка про этого парня в других книжках читала и раненым пересказала — жил Робин Гуц давным-давно, в Антии, не из господ он, но и не из простых крестьян, а вроде как однодворец. Потом у него землю отобрали, так он в лес ушел, собрал дружков и начал грабить богачей, что через лес ехали. У богачей отбирал, бедным раздавал. А, он еще из лука за версту в цель попадал. За версту — вранье, конечно, но если и полверсты, так и то неплохо.

Вроде бы молодец этот Робин Гуц, только Ивана смущало (раньше не думал, а теперь пришлось) — а на что он шайку-то содержал, если все деньги раздавал? Свое хозяйство имел? Это вряд ли. Разбойники, они как солдаты, должны постоянно в ратном деле тренироваться, а коли начнут хозяйственными делами заниматься, то пропадут как боевая единица. Бандитов поить-кормить надо, бельишко им стирать, мыть. Иначе завшивеют, коростами покроются. А спать в лесу круглый год? А если все богатеи знают, где злые разбойники сидят, то они туда и носа не покажут, за семь верст объедут. Выходит, приходилось банде находиться на иждивении крестьян. Или этих же крестьян грабить. Но для бедняков — что постой, что грабеж одинаково.

Петроград не английский лес и не херсонская степь, богачей хватает. Но уж очень бывшему солдату не нравились люди, желающие примазаться к Ленькиной славе, всеми правдами и неправдами прибивающиеся к их команде. Какие-то Сашки-Паны, Мишки Корявые. Тьфу. Не люди, а клички собачьи. Это как в двадцатом, когда Красная Армия с победой в Крым шла, добровольцы в нее и повалили. А где они были в восемнадцатом, когда беляки лезли со всех сторон? Или в девятнадцатом, когда Деникин на Москву пер? Небось у беляков и были. Мало народу — плохо, много — тоже нехорошо. Как их понять-проверить, за идею пришли служить или просто пограбить? Говорил Иван с Пантелеевым, с Гавриковым о том, но отцы-основатели лишь отмахивались — мол, это и хорошо, что народу много, значит, поддерживает народ. Хм… поддерживает. Не случилось бы с Леонидом то же, как с Робин Гудом. Того-то предатель в спину стрельнул.

С недавних пор Иван начал разочаровываться в том, что они делают. Ну, ограбили с десяток совбуров, деньги раздали, а толку? Что, после налетов лавки да ювелирные магазины позакрывались, нэпманы шиковать перестали, а народ стал лучше жить? Шиш! Народ как голодовал, так и продолжает голодовать, а нэпманы как жировали, так и жируют!

Иван Николаев вообще не понимал, почему их до сих пор не поймали или не перестреляли. Питер — город огромный, но, коли угрозыск соединится с ГПУ, от их банды мокрого места не останется. Везет? Или, как болтали, Леньке Пантелееву дружки из ГПУ помогают? Так или нет, но ноги уносить надо. Был ему сегодня знак. Иван никогда никому не рассказывал, да и сам до конца не понимал — было ли такое, поблазнилось ли, но верил. Это батьке Афиногену хорошо говорить, что Бога нет, а не ему, вспоминавшего Всевышнего перед каждой атакой.

А все началось давно, когда он с приятелем Андрюхой ходил искать клад! Понесло их в Белозерский уезд, где стоял когда-то монастырь. От Демьянки часа четыре пилили, но дошли. От монастыря остались лишь руины каменной церкви да заброшенное кладбище с обвалившимися могилами. С одной стороны покоились монахи, с другой — миряне. Где искать клад, мальчишки представления не имели. Может, в могилах? Иван подошел к одной, где вместо привычного холмика лежали четыре небольшие каменные плиты с полустершейся надписью, писанной, как в церковной книге: "АгрфнаМтнки-накрсткадвкаушлкГспдучетрндцтилетъ". В Абакановской двуклассной им говорили, что когда-то слова писали слитно, а некоторые буквы выносили наверх, либо совсем не использовали. Ну, если на камне писать, то каждая буква — тяжелый труд! Иван сумел понять, что в могиле лежит какая-то Аграфена Мотинкина, крестьянская девка, помершая в четырнадцать лет. Почитай, ровесница. Иван представил себе девчонку — в сарафане, с босыми ногами, белозубую. И не важно, что ее нет в живых лет двести.

Оторвав взгляд от могильной плиты, Иван опешил — за ближней березой (старой, втроем не обхватить!) стоял незнакомый черный мужик. Длинный, в долгополом балахоне, как монахов в книжках рисуют, но почему-то без лица. Иван решил поинтересоваться, что тут дядька делает, сделал шаг вперед, но черный мужик как-то быстро — глазом не успел моргнуть, оказался у другого дерева.

Иван посмотрел под ноги. Прямо перед ним шевелилась здоровенная гадюка, уже открывшая пасть. Тихонько, чтобы не потревожить гадину, Иван отошел, оглянулся — а где Андрюха? А тот уже увлеченно ковырял могильную плиту.

— Стой, дурак, не трогай! — крикнул Иван другу, но было поздно.

Жирная гадина — та ли, другая ли, укусила приятеля за босую пятку…

Иван тащил приятеля на себе до самого Абаканова.

— Поздновато ты товарища-то принес, — с сожалением сказал старый земский врач, закрывая Андрюхе глаза. — Сердечко у парня слабое, яд быстро дошел. Притащил бы пораньше, может, и помогли бы чем…

Черного мужика без лица Иван видел еще пару раз. Первый раз в Галиции, перед химической атакой. Никто из роты не хотел брать противогазы, а Николаев подумал-подумал, взял сам, и взвод свой заставил. Глядя на них, вся рота нацепила смешные хари. Зато и осталась рота в живых, одна от всего батальона. А во второй раз встретил уже в Херсонских степях. Взвод, усталый от дневного перехода, разместился на ночлег в каком-то курене. Иван пожалел бойцов, сам встал на караул. Если бы не сам — сомлел бы часовой, не смог бы предупредить о налете белых.

А сегодня он увидел черного мужика у Казанского собора, за колоннадой. Как в лесу — вот у одной колонны, потом у другой, а потом пропал.

По уму, стоило бы плюнуть на все и уезжать из Питера, куда подальше. Устроиться куда-нибудь. Может, впрямь податься в милицию? А можно домой вернуться. Ванька Сухарев весточку прислал, что по череповецкому делу его никто не ищет, гэпэушников, с которыми он подрался, уже уволили, а на их место взяли комсомольцев. Можно вернуться. Но уехать — это все равно что дезертировать.

— Иван Афиногеныч! Ваня! — услышал Иван женский знакомый голос. Обернулся.

— Фроська?!

А Ефросинья подскочила, ухватилась за шею, заливая слезами новехонькую шинель, принялась целовать в щеки, в губы. Иван попытался отстранить от себя обезумевшую бабу — неудобно ж, люди смотрят, но той было наплевать. Наконец-таки удалось успокоить солдатку, усадить на скамейку.

— Фроська, шальная! Ты откуда взялась?

— Да все оттудава, из деревни.

— Как хоть и нашла-то?

— Да так вот и нашла, — вздохнула счастливая Ефросинья, прижимаясь к солдату. — Захочешь счастье отыскать — где хошь найдешь.

— Да ты, голодная небось? — спросил Иван, глянув на ее запавшие щеки.

Фроська лишь что-то промычала, отмахнулась и только крепче вцепилась в рукав шинели.

— Ну, вначале есть пойдем, а потом расскажешь, — решил Николаев, поднимаясь со скамейки. Усмехнулся, пытаясь отодрать от себя Фроську. — Да не цепляйся ты за меня, как кошка, не пропаду, под руку меня возьми, как положено.

В ресторанчике неподалеку от Невского, где Иван привык перекусывать (уж очень там вкусно рыбу жарили!), случилась закавыка. Официант, из новеньких, увидев человека в военной форме (ну, это еще ладно, в Питере по ресторанам и не такие ходят), ведущего за руку бабу самой что ни на есть крестьянской наружности — в старой кацавейке, задрипаных сапогах и в темном платке, повязанном по самые брови, с узелком, заартачился.

— Вы, граждане, в другое место идите, — заявил официант, становясь на пути парочки.

— Это еще почему? — удивился Иван.

— Не любит хозяин всяких разных, — скривился халдей, посматривая на хозяина заведения, сидевшего в глубине зала. — Сюда чистые люди кушать ходят. Иди, солдатик, в другом месте шалаву деревенскую корми. Или с другой приходи, почище.

— С кем и куда мне приходить, не твое собачье дело, — начал закипать Иван Николаев, готовясь поучить парня уму-разуму, но ему не пришлось ничего делать самому.

Официант — парень неслабый, приготовившийся вступить в драку с посетителем (на помощь прибегут, не впервой, вон — сам хозяин идет!), уже протянул руку, чтобы толкнуть нежданного гостя в грудь. Улыбнулся подошедшему толстяку. Но тот вместо похвалы вдруг залепил работнику звонкую оплеуху. Потом еще одну.

— Проходите, проходите, гости дорогие! — заюлил ресторатор, распуская толстые щеки в льстивой улыбке. Повернувшись к остолбеневшему официанту, прошипел: — Пшел вон, скотина!

Усадив "дорогих гостей" в отдельную кабинку, лично приняв скромный заказ (жареная рыба с картошкой, хлеб и бутылка пива), хозяин подозвал метрдотеля:

— Рассчитай этого сукина сына.

— За что, Прохор Иванович? — вытаращился тот. Ему официант приходился племянником, хозяин прежде был очень доволен парнем.

— Будешь много спрашивать — сам на улицу пойдешь! — злобно огрызнулся ресторатор. Оглядевшись по сторонам, сказал прямо в ухо метрдотелю: — Ты знаешь, кого твой племянник пускать не хотел? Это же Иван Афиногеныч, правая рука Леньки Пантелеева! Скажи ему, идиоту, пусть радуется, что жив остался.

Метрдотель, спав с лица, попытался защитить родную кровь:

— Да откуда Никитка мог про то знать? Видит, какой-то мужик зашел в шинели с бабой деревенской.

— Да он нюхом это чуять должен, нюхом! — еще страшнее зашипел хозяин. — Хороший официант нутром чует, коли клиент опасный! Его-то убьют — хрен с ним, нового найму, а коли меня ограбят? А не ограбят, посуду побьют, мебель попортят? Ты мне убытки возмещать станешь али племянник твой бестолковый? Так он за всю жизнь столько не заработает.

Иван Николаев не знал о несчастье, постигшем официанта, а если бы и узнал, то не пожалел бы. Убивать бы, конечно не стал, но смазливую морду попортил. Ну да хрен с ним, с холуйком!

Он почти ничего не ел — перекусил давеча, только пил пиво, сидел и смотрел, как ела Фроська — баба старалась не спешить, но получалось плохо.

— Рыбка чудная, — проговорила Ефросинья, обгладывая косточки. — Мелкая, как пескарь, а вкусная! Огурцами свежими пахнет. На грядке б такую вырастить, так кошки съедят.

— Это корюшка невская, — пояснил Иван. — Ее только тут ловят, в Неве. Еще будешь?

Ефросинья не стала отнекиваться и с удовольствием умяла его порцию. Понравилась рыбешка! А вот жареная картошка, хотя и навернула баба полную тарелку, Фроське понравилась меньше.

— Я бы лучше изжарила, — авторитетно заявила она, отодвигая опустевшую посуду. — Масло надо свежее брать да укропчика сушеного насыпать. — Помешкав, изрекла: — Нет, не нажарила бы лучше. Одно дело — для семьи жарить, другое — для уймы народа. Никакого масла не напасешься.

Хлеб Ефросинья вообще не тронула. Аккуратно завернула в платок и спрятала за пазуху.

— Ты чё это? — повел подбородком Иван.

— Хлебушек на потом оставлю, мало ли что.

— Фрось, да ты чего? — вытаращился Николаев. — Я тебе сколько хоть, столько его и куплю. Хочешь, пирог сладкий сейчас принесут?

Иван уже открыл рот и приоткрыл дверцу кабинета, чтобы позвать официанта, но баба ухватила за рукав:

— Ты что, Иван Афиногенович, не надо ничего. Мы тут и так сидим, ровно короли какие. Расскажу в деревне — не поверят.

— Ладно, давай чайку попьем, — предложил Иван, на что Фроська затрясла головой. Поняв ее затруднения, ухмыльнулся и проводил ее в "дамскую" комнатку.

Фроська вернулась довольная и посвежевшая.

— Хоть харю умыла, как человек. Еще бы в баньку сходить, да с мылом! Грязная вся, аж противно.

— Ты сколько здесь?

— Так почитай неделю уже. Вот хочется тебя целовать, но боюсь, что завшивела вся.

Иван покачал головой. Тяжко ей, бедной, целую неделю не мывшись. Ефросинья, как он понял за краткое время знакомства, самая чистоплотная баба из всех, с кем ему доводилось встречаться. Те жили "от бани до бани", а Фрося никогда не ложилась спать, не сполоснувшись хотя бы холодной водой.

Ивану это нравилось. Он и сам любил чистоту и опрятность. В окопах да блиндажах мыться-бриться удавалось не каждый день, но он старался блюсти тело в чистоте. Зимой, едва ли не каждый день обтирался снегом до пояса. Дураки над этим смеялись — мол, кому твои телеса нужны, коли портянки воняют и вши кругом ползают, а умные начинали брать пример. Те из солдат, кто на себя рукой махнул, помирали не от пули или шрапнели, а от вшей да фурункулов.

— Фрось, ты как в Питере-то очутилась?

Иван, собственно говоря, знал ответ, но хотел услышать своими ушами. Фроська, поправив платок, виновато улыбнулась:

— Тебя я искала. Соскучилась я по тебе. Думала, найду, обниму, а не обниму, так хоть издалека погляжу. Может, и не прогонит. Вань, ты же меня не прогонишь?

— Да что ты, дурочка?! Куда же я тебя прогоню? — искренне удивился Иван. — Я ведь и сам…

Иван Николаев хотел сказать, что и сам соскучился, но стушевался. Признаться, что соскучился по бабе, это как в любви признаваться. А какая любовь на четвертом десятке лет? Он и молодым был, никому в любви-верности не клялся. Откашлявшись, спросил:

— Как там мои-то? Лошадку небось купили, дом поправили? Я же им денег посылал.

— Какое там! — махнула Фроська рукой. — Бумага пришла из Череповца — ну, извещение с почты, что перевод пришел. Дядька Афиногон в город поехал, деньги получил…

Фроська вздохнула и горестно покачала головой. Теперь настала очередь вздыхать Ивану.

— Понятно. Получил батя деньги, нажрался на радостях, а деньги — тю-тю, профукал.

— Божился дядька Афиноген, что всего пару рюмок в чайной и выпил, а потом ему худо стало. Мол, пока он беспамятным был, деньги кто-то и вытащил. Тетка Ульяна в голос орет, дядьку костерит и Марфа с ней на пару. Вроде побили старика. Зато нет худа без добра, — усмехнулась баба, — дядька уже два месяца в рот ни капельки не берет.

Иван призадумался. Кто его знает, все могло быть. Мог старый хрыч и сам все пропить, а могло и так — увидел кто-то у старика деньги да сыпанул чё-нить в рюмку. Ну, хорошо еще, что башка у батьки цела. По нынешним временам и убить могли. Да он и сам виноват — послал отцу с матерью сразу двести рублей, не подумав, что могут ограбить. Но он-то считал, что батька возьмет с собой кого-то из братьев.

— Ладно, — махнул Иван рукой, словно отсекая лишнее. — Деньги, что навоз, сегодня нет, завтра воз! А сама-то на что потратила?

— Да вот почти что и не на что. Узнала, сколько билет до Питера стоит, взяла с собой деньжат на обратную дорогу да на прожитье. Жаль вот, на прожитье взяла мало. Не подумала, что в Питере все дорогое. А остальное дома припрятано. Куца мне столько деньжищ? Корова есть, изба, слава богу, в порядке, а лошадь без мужика все равно не потянуть. Страшно было все деньги с собой брать. Думала, вдруг ограбят? У нас мужики говорили, что в Питере какой-то Ленька Пантелеев разбойничает. Всех, у кого деньги есть, грабит. Сам на ходулях ходит, в окна заглядывает. Не спрячешься от него! В прошлом месяце мужики из Абаканова решили новую маслобойку справить, деньги собрали — пять тысяч рублев! В Череповце не могли купить, поехал Генаха Малышев в Питер. Вернулся — ревет белугой. Мол, только с поезда сошел, как к нему страшный мужик подошел, наган к голове приставил и деньги отнял. Грит — я, мол, Ленька Пантелеев, деньги давай, а не то убью!

Иван слушал рассказ Фроськи и посмеивался. Вона как приукрасили! А с этим Генахой надо будет поговорить по душам, чтобы он честное имя Леонида не трепал. Не бывало такого, чтобы атаман мужиков грабил! Ну да ладно, с ним потом можно разобраться.

— Как хоть и нашла-тο меня?

— Я поначалу думала, что ты куда-нибудь на юг уехал. А как извещение с почты пришло, там прописано — из Петрограда. Я же неграмотная, но добрые люди прочитали. Домой вернулась, решила — поеду. Марфа твоя за коровой приглядит, за огородом тож.

— Марфа? — удивился Иван. — А она знает, куда ты поехала?

— Знает. Мы же с тобой как муж с женой неделю жили, хоть и невенчанные. Так мне Марфа еще тогда сказала — забирай, мол, себе мужика. Нам с Иваном все равно не жить, так его кто-нить заберет. Уж лучше ты, чем какая шалава. Вот и поехала. Первое время страсть как пугалась. Людей много, дома огроменные, да еще эти, как их там? — мобили да трав… трамаи разные. Жуть… Ну, потом попривыкла. Я ж помню, что ты по вечерам любишь вдоль речки бродить. Вот я по вечерам вдоль речек ходила, искала. А около кошки, с мордой, как у бабы, прямо на набережной рисунки выставлены. Много там чего понарисовано, а всё больше кошка та страшная, да мужики каменные, голые, тьфу, а у одной гляжу — Ваня мой! Ну, как живой, только осунувшийся весь. Я к девчонке, что у рисунка стоит — где, мол, ты его видела? А она, засранка такая, только плечиками пожимает — мол, гулял тут какой-то дядька военный, картон ей купил с карандашами, но больше не показывался. Так и ушла я ни с чем. Зато поняла, что правильно ищу! Стала дальше ходить.

Иван только руками развел:

— Фрось, да тут рек да каналов всяких — считать замучаешься, а уж человека на них искать… Я ж мог не у Невы, у Фонтанки или у Мойки бродить.

— Так ведь нашла же.

Нашла. Против такого не попрешь.

— Где жила-то?

— То тут, то там. Первое время на вокзале ночевала, потом у какой-то тетки сговорилась на кухне спать, на сундуке. Правда, две ночи всего довелось там спать, родственник к ней приехал. Однажды хотели в милицию забрать, за курву приезжую приняли, но пронесло. Сказала, на фабрику приехала, квартиру ищу. А документов нет, потому что неграмотная.

— Во! — поднял палец вверх Николаев. — Про квартиру ты правильно сказала. Давай, подруга моя бедовая, поедем квартиру искать.

— Вань, мне бы вначале в баню, — застенчиво попросила Фроська. — Ну, не могу я так. Поросята чище, чем я. Или давай хоть до Невы дойдем, а? Уж всяко местечко спокойное найдем где-нить. Ты вещички покараулишь, а я искупаюсь. Я уж одна хотела, да боюсь — пока купаюсь, барахлишко мое сопрут. Не из корысти — кому бабьи тряпки нужны? — а из озорства. И куда я потом? Но я бы, наверное, все равно пошла, но думала — пойду купаться, а ты мимо пройдешь.

Ивана охватила странная волна. Нежности, что ли? Удивительно, никогда с ним такого не было.

— Ох, Фроська-Фроська, — вздохнул Иван неизвестно который раз за сегодня. — Давай я квартиру с ванной найду? Знаешь, в городских квартирах, в них есть…

— Иван Афиногенович, ты уж меня совсем-то за дуру не держи, — перебила Фроська. — Видывала я эти ванны — корыто корытом, только побольше. В одной и той же воде жопу мыть, а потом голову. Да пошла эта ванна куда подальше. Уж лучше в Неве.

— Ну, хочешь в баню идти, сходим, — засмеялся Иван. — Бельишко на смену есть? Если нет, купим.

— Эх, Иван Афиногенович, — покачала головой Ефросинья. — Что-то у тебя денег много. В ресторацию меня привел, бельишко купить вздумал. Ты где работаешь-то? Или опять в армию служить пошел? Ну, дело твое. Захочешь, сам расскажешь.

— Расскажу, — пообещал Иван, хотя и не знал, о чем он станет рассказывать? О том, что вместе с бандитами нэпманов грабит? Так про то Фроське слушать неинтересно. Потому добавил: — Расскажу как-нибудь. Потом.

Раньше, говорят, мужики и бабы в городских банях вместе мылись, а потом Катька-императрица это велела запретить! И чего бы, скажите, доброму человеку да не помыться в бане, да не попялиться на голых баб? Чем плохо?

"А тем плохо, — ответил Иван сам себе, — что если ты будешь пялиться на чужих баб, то кто-то из мужиков станет пялиться на твою". На Ефросинью, хоть голую, хоть одетую, может пялиться только он, собственный муж. Ну, пусть он не совсем муж, но это уже неважно. Так что пущай Ефросинья моется в бабьем, то есть в женском, отделении "Петроградского банно-прачечного треста ГУОБСИН".

Ефросинью пришлось ждать часа три. За это время можно было целую роту красноармейцев вымыть, а не одну грязную бабу. Иван, ожидая свою милаху, искурил полпачки папирос, попытался разобрать — что означает "ГУОБСИН" на вывеске бани, но не сумел и уже сто раз пожалел, что сам не пошел мыться. Или же за это время успел бы подыскать новую квартиру, предупредить Пантелеева, что со старой, на Фурштадской (угловая комнатка), съезжает. Ну, скорее всего, за три часа он бы квартиру найти не успел, но Фроську поругал изрядно! Вот выйди только, задам тебе жара!

Но все ругательства застряли где-то внутри, когда из бани появилась Фроська. Вроде бы и была она в той же замызганной кацавейке, в старом платке, но какая-то не такая.

Но для порядка надо было поворчать:

— У тебя хвост не вырос, как у корюшки? Чё мылась-то долго?

Фроська, как девчонка, подбежала к Ивану и чмокнула его в губы и тот сразу же оттаял. Вот как теперь ее будешь ругать?

— Ну, пока сама помылась, гриву отмывала, бельишко постирала. Куда же я с грязным-тο? Мне бы теперь посушить.

Фроська упиралась, так ей не хотелось ехать на извозчике. Потом снова упиралась, когда Иван привез в гостинцу — мол, в гостиницах живут баре да шлюхи. Но деваться ей было некуда, да и гостиницу Иван нашел скромную, едва ли не на окраине. (Николаев мог позволить себе и "Англетер" или "Савой", но липший раз привлекать к себе внимание не стоит, да и Ефросинья в своем деревенском обличье будет чувствовать там себя как ворона в хоромах!). Завтра надо по лавкам пройтись, приодеть бабу. Новую юбку, блузку какую-нить, жакетик. И вместо платка косыночку белую.

В ведомственной гостинице "Совтрестгосттрамзвак" обитали только командированные совслужащие, но серебряный полтинник, вложенный в руку дежурного, сошел за командировочное удостоверение, а "красненькая" (новая бумажка, образца одна тыща девятьсот двадцать второго года была беленькой, с розовым краем, но именовалась почему-то по старому), позволила отыскать ключ от комнаты на двоих. Дежурный аккуратненько намекнул, что в здании бывают проверки, комендант иногда забегает, но решить вопрос можно. Еще бы не решить, коли жалованье дежурного составляет рублей пятнадцать новыми деньгами, а у коменданта немногим больше.

Номер был ничем не лучше, чем в череповецком Доме крестьянина. Кровать, платяной шкаф, неизменный графин на колченогом столе. Все удобства, конечно же, в конце коридора. Ну, хоть дверь запиралась изнутри, так и то ладно.

Фроська обрадовалась, обнаружив натянутую через комнату веревочку, немедленно принялась развешивать влажное белье. Закончила, уселась на кровати, улыбнулась, потянулась губами и… заснула.

Иван вздохнул. У него-то были свои соображения на сегодняшний вечер, да что уж теперь. Умаялась бедная. Сняв с ног у бабы башмаки, осторожно уложил ее на постель. Чтобы не будить, не стал вытаскивать из-под нее одеяло, укрыл собственной шинелью, а сам лег рядом, с краешка. Посмотрев сбоку на Фроську, умилился. Вроде бы баба, солдатка. Нестарая еще, но в годах — двадцать пять, а то и все двадцать семь. А лежит так — дитё дитем! Сопит, улыбается невесть чему. Рассердившись на самого себя, Иван отвернулся. Эдак, чего доброго, раскиснешь и в любви начнешься признаваться, как в театре показывают. А может, обойдется Пантелеев и без него? Людей у атамана теперь хватает, а него Фроська есть. Вон счастье такое, лежит и сопит себе в обе дырочки.

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТЫ "БЕДНОТА" ЗА 1922 ГОД

14 января

Рубрика "Нам пишут"

Гражданин Кузнецов со ст. Пригорье пишет:

"Уважаемый тов. Редактор, покорнейше прошу не отказать ответить лично мне, Кузнецову: можно ли обменять на мануфактуру пеньку и многое другое сырье и сколько аршин ситцу и сатина можно получить с одного пуда пеньки?".

Тов. Кузнецов, очевидно, представляет себе редактора "Бедняка" в виде молодца в фартуке с аршином и за прилавком? Не туда попали гр-н Кузнецов. Ред. Сергеев.

17 января

Ввиду того что одним из источников распространения эпидемий являются эшелоны арестованных, пересылаемые в другие города, Наркомздрав разработал ряд декретов с целью улучшения дезинфикционного характера, — устройство бань, улучшения питания и т. д. В целях разгрузки мест заключения намечается применение амнистии для тех категорий заключенных, которые подлежат амнистии, но в силу тех или иных причин остаются в тюрьме. Проекты декретов вынесены на рассмотрение Совнаркома.

19 января

Три телеграммы.

Их нельзя только читать. Прочитавши, надо что-нибудь сделать. Если в деревне — немедленно собрать сход, устроить сбор и послать собранное с делегатам.

Надо требовать внеочередной посадки в поезд этих делегатов и внеочередного наряда на груз.

I. Самара. Губ. — пом. голоду. Отдел общественного питания. 3.1. 1922.

Из Пестравки

Голодная в Пестравке отрубила от человеческого трупа руки и ноги, каковые съела. Наблюдается, что голодные таскают с кладбища трупы для еды. Смертность взрослых с каждым днем увеличивается. Наблюдается, что детей не носят на кладбище, оставляя для питания. Нет возможности описать все ужасы голода, который убивает чувства еще живых. Просим срочно отпустить продовольствие — и для взрослых.

Райуполномоченный по Общ. питанию Калашников.

II. Бузулукскому Уездному Отделу Управления 20/ XII. 1921 г.

Доношу, что в Любимовской волости вверенного мне района было обнаружено в декабре месяце человеческое тело у гр-на села Любимовки, той же волости Степашникова Василия, каковой вышеуказанное тело вырывал из могилы и употреблял со своим семейством в питание как продукты.

Начальник 5-го района (подпись).

III. Самара. Губсоюз, Отдел Общ. Питания. 3.1. 1922 г.

Из Грачёвки

Доводим до вашего сведения, что катастрофа голода в нашем районе принимает самые ужасные и невыразимые размеры…

Глава одиннадцатая

ДЕРЕВЕНСКИЙ РОБИН ГУД

Вагон слегка покачивался, колеса постукивали на стыках. Иван сидел и смотрел в окно, разглядывая мелькавшие сосны. Больше ничего интересного не было, а из-за сгущающихся сумерек скоро и этого не увидишь. Дорога знакомая, все, что впереди известно. Сейчас поезд затормозит, делая остановку на станции Кадуй.

Так и есть, долгий гудок, остановка. Из окна хорошо видно, как пассажиры — в основном крестьяне с мешками, лезут в общий вагон, отпихивая друг друга. Здесь стоянка десять минут, зачем пихаться? А вот пара молодых мужиков в осенних пальто, в кепках, с портфелями — командированные, направились в плацкарт. Можно бы на перрон выйти, покурить на свежем воздухе, но курить можно и тут, а выходить лень.

Часа через два Бабаево, а там можно на боковую.

Николаев первый раз в жизни ехал в желтом вагоне. Допрежь обходился зелеными или синими[7]. Даже когда в трансчека служил, не шиковал. Да и были ли в ту пору купейные? А в Гражданскую все больше теплушками добирались. Будь он сам по себе, взял бы билет в плацкартный вагон — незачем ради одной ночи деньги тратить, но Вольтенков рассудил иначе, откупив целое купе. Зато можно поговорить, не опасаясь чужих ушей. А поговорить было о чем.

Плавно отошла дверь, без стука заглянул проводник, осклабился:

— Товарищи пассажиры, чайку-с?

Чай по вкусу напоминал веник, вместо сахара сахарин. Но что делать, если ложиться спать еще рано?

Чай им предлагали во второй раз. Не иначе начальство требовало от проводников зарабатывать деньги. А как заработать, если купейный вагон идет полупустым от самого Екатеринбурга?

Вольтенков посмотрел на Ивана, сидевшего напротив.

— Может, попросим у товарища чего покрепче?

— Небось дорого, — пробурчал Иван.

Льва Карловича никакие траты не смущали. Видимо, рад, что удалось уговорить Николаева ехать в Питер.

Проводник покочевряжился для порядка — сухой закон, но желание подзаработать пересилило. Загнул такую цену, что Вольтенков крякнул.

— Так сами понимаете, товарищи, риск, — виновато пояснил проводник. — Узнает начальство, турнут с работы. А где нынче ее найдешь, работу-то?

— За червонец и в ресторане посидеть можно, — хмыкнул Вольтенков, но отказываться не стал: — Неси.

Спустя две минуты на столике появились два стакана в тяжелых подстаканниках, а проводник осторожно вытаскивал из-за пазухи бутылку.

— Только, товарищи, если проверка какая, вы уж меня не выдавайте. Скажете — с собой взято. Вам-то ничего не будет, а мне… Закусочки не желаете?

Закуска имелась своя. Фроська напихала в дорогу и пирогов, и вареных яиц, и соленых огурчиков. Ее бы воля, заставила бы взять с собой целый мешок. Мол, в дороге не съедите, потом уйдет. Помнила, как сама в Питере голодовала. Эх, бедная Фроська. Вроде убедил ее Иван, что ненадолго он в Питер отъедет, дела у него остались, но бабу не обманешь. Провожала, а в уголках глаз стояли слезы. Ефросинья ни разу не спрашивала, чем занимался Иван Николаев целых два месяца, на каких таких "заработках" он был, что хватило на новый дом, осталось на лошадь и на многое другое. Да что там — юбки да кофточки, купленные Иваном для Фроськи, стоили больше, чем зарплата совслужащего за год. Честным трудом такие деньжищи не заработаешь!

Но, может быть, все бы утряслось, пахал бы Николаев пашенку, вспоминая питерские приключения, как страшный сон, а то и не вспоминал бы. На фоне всего того, что уже пережито, налеты на нэпманов — тьфу да растереть. А тут принесла нелегкая Льва Карловича. По уму — стоило бы послать аптекаря подальше, но когда мы по уму поступали?

Начинать все сначала очень трудно. Но если постараться, то можно. Иван уже второй месяц жил на хуторах (здесь почему-то "хутор" именовали во множественном числе). Ну, не в Демьянку же возвращаться? Хотя бывает и так, что уходят мужья от жен да и живут себе рядышком с новой половинкой.

Дом на хуторах пустовал лет пять. Прежний хозяин — их же мужик, с Демьянки, после Столыпинской реформы кусок земли у общины оттяпал, дом выстроил. Но что-то у пошло не так — и лошадь сдохла, и на коров какой-то мор напал. Плюнул, продал все да и уехал куда-то. Иван откупил дом за бесценок, привел его в божеский вид — подлатал крышу, заменил кое-какие половицы, поправил рамы, вставил новые стекла — дорогие, заразы, пришлось за ними в Череповец ехать. Переживал из-за печки, не дымит ли. Но ничего — трубу почистил, протопил пару раз — тяга хорошая, нигде ничего не дымит. Будет в избе еще месяц-другой пахнуть сыростью, но бывало и хуже.

С землей тоже решили полюбовно — Иван обменял свой пай, бывший в распоряжении родичей, на двадцать десятин вокруг хуторов. Вроде бы много, но земля тут худая, болотистая. Да и удастся ли ее сразу распахать? Не пришлось бы вначале вырубать кустарник, а потом выкорчевывать пни.

Можно бы начинать вспахивать землю (есть пара мест почище) под озимые, но Иван решил повременить. Позарез нужен конь, а покупать его прямо сейчас, так чем кормить? Нет уж, лучше по весне купить трехлетку. Деньги от питерских "заработков" есть, а там видно будет. Сейчас нужно дров на зиму запасти, вокруг дома все поросло свежим осинником и кустами. Неважные дрова, зато носить недалеко, а вырубать здесь все равно надо.

Иван не думал, что можно так вот, запросто, начать заниматься крестьянским трудом; что, оказывается, душа может болеть не за недостаток патронов, а за нехватку дров в доме, что топором не австрийскую проволоку рубить хорошо, а деревья, радоваться не свежим портянкам, а тому, что нашел поблизости сухостой — сырые дрова веселее гореть будут. Прежняя жизнь не то чтобы забылась (как же, забудешь такое!), но начала забиваться в дальние уголки памяти. Прав, оказывается, Лешка Курманов, говоривший, что война закончилась! Хотел повидать Лешку, но тот уехал в Москву, на повышение.

Фроська пока оставалась в Демьянке. Корова у нее стельная, вот-вот должна отелиться. Баба жила на два дома — и там, и тут. Ночевала на хуторах, с Иваном, варила-стирала, отскабливала стены и половицы, белила печку.

Иногда у Ивана ёкало сердце — а не начнут ли его искать? Слабая надежда, что Питерское утро не определит — кто и откуда был в шайке Пантелеева. Пока Леонид на свободе, может, и ничего. Но как только хоть одного из банды заарестуют — всех установят. Может, схватить Фроську в охапку да и рвануть куда-нибудь в Туркестан или на Дальний Восток? Там-то точно искать не станут. Но пока не решил, прятаться или нет, надо дрова заготавливать.

Иван тащил за собой пару хороших осин, решив разделать их во дворе, как вдруг увидел Черного мужика, стоящего у крыльца. Пересиливая себя, сделал один шаг навстречу, потом второй, третий. "Черный", как на грех, не пропадал. Сделав еще пару шагов, рассмотрел, что перед ним не призрак, не привидение, а Лев Карлович Вольтенков, одетый в черный клеенчатый плащ с капюшоном. Может, лучше бы "черного монаха" встретил…

— Какими судьбами? — вместо приветствия поинтересовался Иван. Покачал головой, пожал потную ладошку, в избу аптекаря пригласил. Все-таки Вольтенков приютил его, накормил-напоил, с Пантелеевым свел.

— Беда у нас, Иван Афиногенович, — выдохнул Вольтенков, снимая дождевик.

— Ты проходи, мил-друг, чайку попей, все и расскажешь, — хмуро предложил Николаев, пристраивая плащ на гвоздик.

Ефросиньи не было, пришлось самому ставить самовар. Пока он займется, пока вода вскипит — времени много пройдет. Иван подумывал, что неплохо было обзавестись "кабинетным" самоварчиком, вроде того, что был у них на "малине". На двоих с Фроськой много воды не выпьешь, а кипятится малыш не в пример быстрее, нежели ведерный. Видел в Череповце такой. Но супруга гордилась ведерным красавцем и ни в какую не хотела менять. Дескать, самовар ей маманя в приданое дала, овцу на него потратила!

Видя, что Вольтенков не в силах дождаться чая, спешит выговорится, Иван свернул цигарку, закурил. Пуская дым в устье печи, кивнул:

— Ну, рассказывай, Лев Карлович, что стряслось? Неужто на вас снова какой-нибудь Косой или Сивый напал? Если так, не по адресу прибыл — я к вашим делам теперь отношения не имею. С Леонидом мы полюбовно расстались, ты знаешь. С бандюганами сами как-нибудь разберетесь.

— Повязали Леньку, — плачущим голосом произнес Вольтенков. — А вместе с ним и всех остальных. И Гаврикова, и Лисёнкова с Рейнтопом.

Можно бы начинать вспахивать землю (есть пара мест почище) под озимые, но Иван решил повременить. Позарез нужен конь, а покупать его прямо сейчас, так чем кормить? Нет уж, лучше по весне купить трехлетку. Деньги от питерских "заработков" есть, а там видно будет. Сейчас нужно дров на зиму запасти, вокруг дома все поросло свежим осинником и кустами. Неважные дрова, зато носить недалеко, а вырубать здесь все равно надо.

Иван не думал, что можно так вот, запросто, начать заниматься крестьянским трудом; что, оказывается, душа может болеть не за недостаток патронов, а за нехватку дров в доме, что топором не австрийскую проволоку рубить хорошо, а деревья, радоваться не свежим портянкам, а тому, что нашел поблизости сухостой — сырые дрова веселее гореть будут. Прежняя жизнь не то чтобы забылась (как же, забудешь такое!), но начала забиваться в дальние уголки памяти. Прав, оказывается, Лешка Курманов, говоривший, что война закончилась! Хотел повидать Лешку, но тот уехал в Москву, на повышение.

Фроська пока оставалась в Демьянке. Корова у нее стельная, вот-вот должна отелиться. Баба жила на два дома — и там, и тут. Ночевала на хуторах, с Иваном, варила-стирала, отскабливала стены и половицы, белила печку.

Иногда у Ивана ёкало сердце — а не начнут ли его искать? Слабая надежда, что Питерское утро не определит — кто и откуда был в шайке Пантелеева. Пока Леонид на свободе, может, и ничего. Но как только хоть одного из банды заарестуют — всех установят. Может, схватить Фроську в охапку да и рвануть куда-нибудь в Туркестан или на Дальний Восток? Там-то точно искать не станут. Но пока не решил, прятаться или нет, надо дрова заготавливать.

Иван тащил за собой пару хороших осин, решив разделать их во дворе, как вдруг увидел Черного мужика, стоящего у крыльца. Пересиливая себя, сделал один шаг навстречу, потом второй, третий. "Черный", как на грех, не пропадал. Сделав еще пару шагов, рассмотрел, что перед ним не призрак, не привидение, а Лев Карлович Вольтенков, одетый в черный клеенчатый плащ с капюшоном. Может, лучше бы "черного монаха" встретил…

— Какими судьбами? — вместо приветствия поинтересовался Иван. Покачал головой, пожал потную ладошку, в избу аптекаря пригласил. Все-таки Вольтенков приютил его, накормил-напоил, с Пантелеевым свел.

— Беда у нас, Иван Афиногенович, — выдохнул Вольтенков, снимая дождевик.

— Ты проходи, мил-друг, чайку попей, все и расскажешь, — хмуро предложил Николаев, пристраивая плащ на гвоздик.

Ефросиньи не было, пришлось самому ставить самовар. Пока он займется, пока вода вскипит — времени много пройдет. Иван подумывал, что неплохо было обзавестись "кабинетным" самоварчиком, вроде того, что был у них на "малине". На двоих с Фроськой много воды не выпьешь, а кипятится малыш не в пример быстрее, нежели ведерный. Видел в Череповце такой. Но супруга гордилась ведерным красавцем и ни в какую не хотела менять. Дескать, самовар ей маманя в приданое дала, овцу на него потратила!

Видя, что Вольтенков не в силах дождаться чая, спешит выговорится, Иван свернул цигарку, закурил. Пуская дым в устье печи, кивнул:

— Ну, рассказывай, Лев Карлович, что стряслось? Неужто на вас снова какой-нибудь Косой или Сивый напал? Если так, не по адресу прибыл — я к вашим делам теперь отношения не имею. С Леонидом мы полюбовно расстались, ты знаешь. С бандюганами сами как-нибудь разберетесь.

— Повязали Леньку, — плачущим голосом произнес Вольтенков. — А вместе с ним и всех остальных. И Гаврикова, и Лисёнкова с Рейнтопом.

Иван не сразу понял, кто такие Лисёнков и Рейнтоп, потом сообразил, что это Мишка Корявый и Сашка-Пан. Ну, если этих поймали, так и черт-то с ними. А вот Пантелеев и Гавриков — это другой расклад.

— Как дело-то было?

— Да как было… — пожал плечами Вольтенков. — По-дурацки все было. Когда ты уехал, мусора за нас всерьез взялись. Говорят, из Москвы специальная бригада приехала Леньку ловить. А нашим-то, питерским, обидно стало, что не доверяют им, стали гайки закручивать. Милицейские посты усилили, чуть ли не через сто метров стоят, а не как раньше, за две версты. Все Ленькины хазы обложили, Мишку с Сашкой на них и взяли, один Васька Пулковский утек. А Леньку с комиссаром в магазине арестовали. Они в обувном были, на 25-й октября, хотели ботинки справить, а там нэпман недобитый Леньку узнал. Выскочил, побежал к милиционеру. Ну, тут все и завертелось. Они даже оружие не успели вытащить, как повязали. Говорили умные люди — нельзя свидетелей в живых оставлять, не послушал.

— И что теперь? — глухо поинтересовался Иван. — Они на Шпалерной сидят или в Крестах?

— В Крестах. Их даже в допр не возили, прямо на кичу законопатили. Через неделю суд будет.

— И ты думаешь, я из Череповца смогу атамана из тюрьмы вызволить? Или мы с тобой на конвой нападем, когда мужиков в суд повезут? Вроде в книжках о таком писали.

— В книжках много чего пишут, — покрутил головой Вольтенков, доставая из кармана папиросы. Закурил, предложил Ивану. — Не хочешь?

Николаев из интереса подержал пачку в руках, почитал надписи, понюхал. Папиросы "Дюшес" московской фабрики "Дукат". Запах, будто от проститутки. Можно не пробовать, так ясно — легонькие, слабенькие. Хуже их только "Кальян", где гильзы ватой набиты. Нет уж, пусть такими Левка балуется да барышни с панели. А нам бы покрепче.

Пока шел разговор, засвистел самовар. Вытряс заварочный чайник, окатил крутым кипятком. Щедро насыпал чая, залил кипятком. Подождать, пока настоится. Вот теперь можно и разливать. Фроська на днях купила пару нарядных чашек, но Иван предпочитал пить из стакана. Из стакана вкуснее, да и цвет сразу видно.

— Крепачок! — оценил Вольтенков, выгружая на стол городские гостинцы — конфеты в ярких обертках, кульки с сушками и печеньем.

— Это мы Фроське оставим, — решил Иван, доставая деревенские деликатесы — ржаные пироги и смородиновое варенье.

— Не довезут Леньку до суда, — заявил Левка, отхлебнув чай. — Пристрелят его и комиссара при попытке к бегству. Пантелеева в Питере любят, народ на суд валом повалит. У Леньки ни одной "мокрухи", грабил лишь нэпманов. Нэпманов грабить — вроде и не преступление. Еще бандюганам от него перепадало. Не зря его деловые не любят. У них разборки простые — перо в бок, маслина из-за угла. А Ленька с Косым разобрался, словно боевые действия проводил.

— Да уж, — усмехнулся Иван, вспоминая.

— Иван Афиногенович, мы с тобой знаем, кто командовал, но народ-то на Леньку думает. Судья ему срок начнет впаивать, а народ здравницы петь да власть ругать. Так и до беспорядков дойдет. Кому это надо?

— А на хрен тогда ловили? Проще было сразу, при аресте шлепнуть.

— Так его простые патрульные брали, они политесам не обучены. Их дело — бандита задержать да передать куда следует.

— Ясно-понятно, — вздохнул Иван. — Значит, надобно Леонида из Крестов выручать. И как? Лев Карлович, коли прибыл, значит, и план у тебя есть. Чтобы Кресты штурмом брать, батальон нужен, с артиллерийской поддержкой. Есть у тебя батальон?

— Можно, Иван Афиногенович, без батальона обойтись, — усмехнулся аптекарь. — В Крестах тоже люди работают. Только деньги нужны. Большие деньги!

К дому семьдесят семь на Комиссаровской улице явились порознь. Иван пришел пешком, а Васька Пулковский вместе с новым приятелем, Сашкой Капраловым, прикатили на извозчике. Проходной двор, второй этаж.

Иван нажал на кнопку электрического звонка. Из-за двери донеслось шарканье подошв, мужской голос пробасил:

— Кто там?

— Оленичев Павел Петрович здесь проживает?

— Допустим. А вы кто такие?

— Из ГПУ к вам, гражданин инженер, — строго произнес Иван. — Будьте любезны, откройте дверь.

Дверь приоткрылась на длину цепочки.

— Удостоверение предъявите, — потребовал Оленичев.

Васька Пулковский аж опешил от такой наглости.

— Ишь, ему говорят — ГПУ, а он не верит. Эй, гражданин хороший…

— Отставить! Гражданин Оленичев прав. По инструкции мы обязаны предъявить служебное удостоверение, — повысил голос Николаев, пробуравив подельника суровым взглядом. Упрется хозяин, что будут делать? Настоящее ЧК-ГПУ взломали бы дверь, а они? Вытащив удостоверение череповецкого чекиста, уже не раз послужившее ему верой и правдой, приоткрыл и показал хозяину. Оленичев, наклонив голову, внимательно читал.

— Здесь написано — агент Череповецкого губотдела ГПУ, а мы, товарищ, пока еще в Петрограде, — с насмешкой произнес инженер. — И где такой Череповец находится?

— Неподалеку от улицы Гороховой он находится, по новому, как вы знаете, Комиссаровская улица, дом номер один, — хмыкнул Николаев. — Жаль, гражданин инженер, что географию плохо в гимназиях учат. Очень жаль. Не хотите сотрудничать со следствием, придется по-другому. Товарищ Петров, — кивнул Иван Сашке Капралову, — вызывайте "чоновцев". Скажите, что сопротивление.

Услышав про "чоновцев", инженер занервничал, но цепочку с дверей не снял.

— Постойте, товарищи, какое сопротивление? Я просто хочу понять — при чем здесь Череповец?

— Не при чем, а при том, — улыбнулся Николаев. — О чём с вами говорить, если вы сотрудникам ГПУ открывать не хотите? А ГПУ, оно везде ГПУ. Хоть в Петрограде, хоть в Москве, а хоть в Череповце. У нас к вам пара вопросов была, хотели мирно решить. Ну, что уж теперь…

Отойдя от двери, склонился к лестничному проему и крикнул вниз:

— Петров, скажи товарищу Мухину, что нам отделения хватит. И пусть гранаты не забудут, двери взрывать придется.

— Да подождите, зачем гранаты?

Инженер снял-таки цепочку, открыл дверь.

Мать честная! Они-то думали, коли инженер, то будет субтильный интеллигент в пенсне. А тут Илья Муромец! Косая сажень в плечах, рыжая борода лопатой и на полголовы выше лейб-гвардейца Ивана Николаева. Такому протодиаконом быть, а не инженером. Не предупредил Левка.

Шикарно жил инженер Оленичев. Трехкомнатная квартира, комнаты с хорошей мебелью. Из прихожей сквозь приоткрытую дверь виден буфет с дорогой посудой — фарфор, серебро. В прихожей даже телефон есть. Хорошо, что не догадался на Гороховую позвонить, выяснить, что за люди к нему пришли, но кто в здравом уме станет в ГПУ звонить? А еще гражданин инженер не в меру самоуверен. Отчего, понять можно — занимал Павел Петрович серьезную должность в лесозаготовительном тресте, и не в советском даже, а в шведском. Советская власть таких инженеров, что приносили живую валюту, холила и лелеяла, а шведы на него чуть ли не молились. Оленичев имел связи в наркоматах, мог без труда обеспечить иностранных капиталистов рабочей силой и транспортом. Через его руки проходили тысячи шведских крон — отчисления концессионеров в казну РСФСР и сотни российских червонцев, потому что служащие наркоматов РСФСР тоже хотят кушать, а нематериальные связи неплохо поддерживать чем-то весомым. Потому-то Вольтенков и дал наводку на инженера, а не на какого-нибудь владельца суконной лавки.

— Итак, товарищи, чем я могу быть полезен? Имейте в виду, — кивнул инженер на аппарат, — у меня есть телефон товарища Попкова.

Кто такой Попков, Иван не знал, но догадался, что кто-то из высоких чинов Петроградского ГПУ[8]. Сам он помнил только начальника.

— А чего же не сразу Станиславу Адамовичу? — с усмешкой поинтересовался Николаев. — Могу телефон подсказать. Уж как товарищ Мессинг обрадуется, если узнает, что товарищ Попков в ваших делах замешан.

— В каких делах? — насторожился инженер, но быстро взял себя в руки. Отступил на пару шагов, вскинул голову: — Знаете, что, товарищи, перестаньте морочить мне голову. Задавайте вопросы, если смогу — отвечу. А нет, присылайте официальную повестку. Если арестовывать пришли — предъявите ордер на арест. Если нет — выход вон там.

Николаев даже зауважал инженера. Давненько он не встречал людей, не пугавшихся чекистов. В восемнадцатом такие еще были, а к девятнадцатому уже повывелись. А может, наврал Лев Карлович, и инженер Оленичев — честнейший человек? Сам взяток не берет и другим не дает? Нет, не может этого быть. Не бывает у честных советских инженеров таких мебелей и фарфора. Пока Иван думал, чем бы ему еще напугать Оленичева, вылез Васька Пулковский. Вытащив из кармана револьвер, парень навел его на инженера.

— Ты, сявка, язык-тο поприкуси, а иначе укоротим. Ну-ка, быстро ручонки вверх, лицом к стене. Показывай, паскуда, где деньги прячешь!

— А, так это не чекисты пришли, а бандиты пожаловали! — с радостью выкрикнул инженер.

Васька пытался вскинуть оружие, но Оленичев сгреб его руку вместе с наганом, вывернул. Револьвер полетел в одну сторону, а Васька в другую. Иван, оценив обстановку, отступил и вытолкнул вперед Сашку Капралова.

У Капралова дурости поменьше, чем у Васьки, а трусости больше. Похоже, парень был готов улизнуть, а ему пришлось драться. Ну, если можно назвать дракой то, что Капралов схватил инженера за грудки, а тот, взревев разъяренным медведем, ухватил парня за шею и принялся ее ломать. А ведь и сломал бы, если бы не Иван.

Оленичев падал, подминая под себя Сашку. Иван с трудом разжал его руки, высвобождая задыхающегося Капралова, и только потом вытащил нож из-под лопатки инженера.

— Здоровый чертяка, — пробормотал Васька, поднявшийся на ноги.

— Руку покажи, — попросил Иван. — Ну-ка, пальчиками поработай.

Рука болела, но пальцы двигались. Значит, не сломаны. А как там Капралов?

Сашка сидел на корточках, держась за шею и кашляя. Может, повредил ему инженер какие-нибудь позвонки, но это только доктор скажет.

— Аф-финогеныч, — прокашлял Сашка. — Ты не мог эту падлу сразу зарезать? На хрен было толкать-то?

Вместо Николаева ответил Васька.

— Чтобы ты, дурик, внимание на себя отвлек, — снисходительно объяснил Пулковский. — Афиногеныч ничего зря не делает.

Угадал Пулковский! Если бы Иван с самого начала собирался инженера зарезать, нож бы держал ближе. А из-за голенища достать, так это время нужно.

— Ладно, мужики, — пресек пустопорожнюю болтовню Иван. — Все живы, все здоровы, давайте деньги искать.

По сведениям, раздобытым Левкой, инженер жил один, без прислуги. Семья когда-то была, но куда делась, неизвестно. Может, в Швеции уже, может, еще где. Постоянной любовницы тоже не было. Стало быть, квартиру можно обшаривать не спеша. Но особо медлить не стоило. Мало ли что может случиться.

Жил Павел Петрович на широкую ногу. Мебель, картины, столовое серебро и фарфор стоили бешеных денег! А была еще библиотека, заставленная книжными полками. Ни один из троих грабителей не был докой ни в мебели, ни в фарфоре, не говоря уже о книгах, но даже они понимали, что, если продать все добро, можно озолотиться. Беда в том, что вывозить барахло пришлось бы долго, а потом неизвестно кому это всё продать. Посему принялись осматривать комоды и ящики столов, разыскивая золотые побрякушки, а самое главное — деньги!

Вольтенков говорил, что деньги инженер хранит в сундуке, а не в сейфе. Будь они в сейфе, расклад был бы иной. Может, пришлось бы и вовсе отказаться от ограбления. В банде Пантелеева не было ни одного взломщика, а искать такого на стороне чревато. Опытных спецов, с дореволюционным стажем в Питере осталось раз-два и обчелся, да и не пойдет ни медвежатник, ни шнифер на "мокрое".

Железный сундук обнаружился под кроватью. Спрашивается, зачем нужен прочный сундук, если он запирается на хлипкий замок?

Откинув крышку, грабители ахнули. Столько денег они еще не видели. Даже в ювелирном магазине на Невском было меньше. Сколько здесь? Ладно, потом посчитаем. Тугие пачки червонцев пришлось упаковывать в наволочки. Золотые царские монеты скинули в один из саквояжей. В сундуке оказались еще и иностранные. Вот эти, коричневые, скорее всего шведские, а те, зелененькие, доллары. Не побоялся инженер валюту хранить, а ведь за это можно получить срок.

— Я прикинул, — сообщил Васька, сосредоточенно шевеливший губами. — Тута двести пачек, не меньше. Если в пачке по тышше рублей, двести тысяч. И золотишка еще с тышшу.

— Наша доля — по тысяче червонцев на брата, — напомнил Иван.

— А остальное кому? — насторожился Капралов, не посвященный в тайны.

— А остальные вертухаям из Крестов. Леньку выкупать станем.

Николаев удивился — чего это он назвал атамана Ленькой? Верно, Ленька Пантелеев, это уже не имя и фамилия, а боевое прозвище.

ИЗ ИНФОРМАЦИОННОЙ СВОДКИ ПО ГУБМИЛИЦИИ ОТ 20.10.1924 ГОДА

Кражи путем мошенничества

Из губернского Промпита сообщение — помощник кассира Губернского промпита Костылысова 23 сентября 1924 года получила в губернском финансовом отделе (Советский, 35-А) деньги на закупку продуктов — 976 рублей новыми деньгами. Пересчитав деньги, Костылькова положила их в парусиновый портфель и направилась к выходу. На полу она увидела гербовую марку в два рубля. Костылькова наклонилась, чтобы поднять марку, а так как она была приклеена к полу, то портфель она поставила рядом. С ее слов, отвлеклась на минутку, а когда потянулась к портфелю, того уже не было. Вместе с деньгами пропал револьвер системы Нагана, положенный кассиру для самообороны. Милиционер, дежуривший у входа, никого подозрительного не заметил. С его слов — в коридоре финотдела находились только проверенные люди.

По горячим следам преступление раскрыть не удалось.

4 октября того же года артельщик и кассир Череповецкого конного союза Кудряшов пришел в Госбанк, чтобы сдать выручку за месяц. Деньги в количестве двух тысяч рублей он держал в портфеле. Заняв очередь, артельщик отошел покурить в угол, где стояло несколько незнакомых мужчин. Кудряшов полез за кисетом, чтобы свернуть "козью ножку", как один из курильщиков угостил его папироской. Пока Кудряшов прикуривал, неизвестный держал его портфель. Пока курили, подошла очередь артельщика. Кудряшов подошел к окошечку, расстегнул ремешки и обнаружил, что вместо денег он набит старыми газетами.

Путем опроса негласной агентуры утро установило, что данное преступление совершено гастролерами. Артельщику Кудряшову был предъявлен альбом со старыми фотографиями гастролеров, действовавшими во время царской власти. На фотопортрете за 1910 год он обнаружил злоумышленника. Гражданин, угостивший его папироской, оказался уроженцем местечка Горловка (Донбасс) Константином Петровым. На следующей странице артельщик опознал некого Ивана Смоленского (он же Иван Соколовский, он же Демент). Со слов артельщика, этот Смоленский-Соколовский стоял рядом. Установлено, что на данных граждан имеются ориентировки из разных городов СССР. Петров и Смоленский подозреваются в совершении целой серии краж, совершенных с помощью подмены портфелей и отвлечения внимания. При этом для совершения преступлений они выбирали помещения, где располагались государственные организации. В Тамбове подельники сумели украсть портфель у кассира губернской милиции, рассыпав по коридору патроны.

Начальник череповецкого уездного утро тов. Андраковский приказал раздать фотографии преступников постовым милиционерам. Кроме того, агенты утро предполагали, что Петров и Соколовский могут объявиться на т. н. "Сергиевской" ярмарке, которая проводилась каждое 8 октября, куда съезжался народ не только из Череповецкой губернии, но и из других мест.

При обходе ярмарки были задержаны трое крестьян, торгующих самогоном, а также их покупатели. По фотографиям в двух из них были опознаны Петров и Соколовский и задержаны. Оба злоумышленника были очень удивлены, узнав, что их опознали по фотографиям, так как были уверены, что все старые фотографии Департамента полиции были уничтожены.

Глава двенадцатая

ПОГОСТ ЧУДЬ

Рожь Ефросинья убрала вовремя, высушила, снесла в амбар, но пока Ивана искала, дождем размыло крышу. Будь она дома, присмотрела бы, а так кого винить? Кроме себя, некого. Из того, что осталось, в еду годилась едва ли четверть. До Рождества хватило, а там… А там уж как Бог даст!

Зерна нигде не достать, хотя Иван и сулил за него хорошие деньги. Родственники и знакомые лишь пожимали плечиками, вздыхали — мол, отдали продналог, а излишки распродали еще в октябре. Кабы знать! А семенное зерно да то, что на еду отложено, никто продавать не станет. В городе дивья — можно хлеб в лавке купить, а в деревне?

Одолжив у знакомого мужика кобылку и розвальни, Иван поехал в город. Ехал неспешно, не подгоняя лошадь. Мороз в меру, но уши щипало. Иван порадовался, что поехал в тулупе и теплой шапке. Снежка бы подсыпало, так авось мороз бы утих. Вспомнилось, что последний раз держал в руках вожжи еще до армии. А когда сани одалживал, боялся, что не вспомнит, как запрягать. Оказалось — руки все помнят. И как шлею набрасывать, как хомут вздевать, куда оглобли просовывать.

В городе с зерном не лучше. Иван объехал все лавки, заглянул к знакомым. Щиш с маслом! Все в один голос твердили — нету! Ни ржи нет, ни пшеницы, ни ячменя. Вот в сентябре — октябре бы пришел, а нынче все продали. Слышали, что в Пошехонье с рожью получше, так дотуда не ближний свет. Совсем расстроившись, Иван направился на вокзал. Привязав кобылку, бросил ей сена, пошел в ресторан. Полдень, обедать пора, да и Ваньку Сухарева хотелось повидать.

Зал был пустым. Сухарев вместе с официантом постарше протирал вилки. Иван пристроил полушубок, уселся за столик.

— А я, ить, Иван Афиногенович, тебя не сразу признал. Подумал, мужик какой-то, выгнать хотел.

Иван только хмыкнул. Вернувшись из Питера, решил сменить одежду. Вместо гимнастерки нарядился в рубаху с косым воротом и пиджак, влез в простые крестьянские штаны. Как-никак Иван Николаев теперь обычный крестьянин, а не солдат и никто его формой обеспечивать не обязан.

Ванька Сухарев был невесел, дергал небритой щекой и блистал свежим синяком под глазом.

— Кто это тебя? — поинтересовался Иван.

Сухарев потрогал блямбу, поморщился.

— Нэпманы заезжие два дня гуляли без продыху, деньги платили хорошие. На второй день орать начали, что я, дескать, вместо коньяка им самогонку налил.

— А ты?

— А что я? — хмыкнул Ванька. — Где я им столько коньяку найду? Они тут два дня пили, все выжрали. Думал, не разберут с пьяных глаз. Разобрали, сволочи…

— Умный нынче нэпман пошел, в коньяках разбирается, — покачал головой Иван. — Ну, что там у тебя перекусить? Рыба какая-нибудь есть?

— Иван Афиногенович, ни шиша нет. Я ж говорил, что выставить тебя хотел, кормить-то нечем. Повар в запой ушел, хозяин по городу бегает, нового ищет. Все, что наготовлено было, те нэпманы и сожрали, а больше ничего нет. Скоро поезд с Архангельска подойдет, у него стоянка двадцать минут, пассажиры в буфет повалят. Поварята бестолковые, ничего делать не умеют, только картошку чистить да яичницу жарить. А яиц у нас раз-два и обчелся.

— Так картошки пущай наварят, — подсказал Иван. — Картошки наварят, а уж селедка соленая всяко у тебя есть. Ну, купить можно, до базара недалеко. А поварят в город пошли, пусть котлет каких-нибудь возьмут. Там купят — тут подогреете. Пассажиры за милую душу стрескают.

Сухарев уставился на Ивана, словно в первый раз увидел. Хлопнул себя по лбу, побежал на кухню.

— А мне яичницу пусть пожарят! — крикнул Иван вдогонку. Уточнил: — Из пяти яиц, с салом.

Отдав распоряжение поварятам, Сухарев присел за столик. Не положено официантам к клиентам подсаживаться, но раз других посетителей нет, хозяин не видит, то можно.

— Ну, Афиногенович, молодец! — с восхищением сказал Ванька. — И чё я сам-то не догадался?

— А раньше повар в запой уходил?

— Ни разу! Золотой мужик. Не знаю, что на него нашло? Третий день пьет без продыха.

— Вот тебе и ответ, — хмыкнул Иван. — Раньше все гладко было, думать не надо. А как попали впросак, забегали. В следующий раз умнее будете. Скажи-ка лучше, из Питера новости есть? — спросил Иван.

— Худые новости, — вздохнул Ванька. — Лев Карлович второй месяц ничего не шлет, клиенты сердятся. Глядишь, к другим переметнутся.

— А что, кроме тебя кто-то еще лекарствами торгует?

— Да полно! В больнице можно купить, на рынке палатку поставили, около Соляного городка аптека есть. Вон, на Воскресенском проспекте, на Советском, то есть, где до переворота была аптека, снова открыли. Еще хорошо, что государственная, цены у них в два раза выше. А снизят, кто ко мне пойдет покупать?

Николаев для приличия покрутил головой, поддакнул, жалея Ваньку. Было у него подозрение, что Вольтенков официанту не только лекарства шлет, но и другое что. Не факт, что кокаин, а клофелин — вполне возможно. Пивнёт какой пассажир самогонки с клофелином, да и заснет. А Сухарев либо подручные его доброе дело сделают — бесчувственного мужика в вагон снесут, по дороге карманы обшарят. Ищи их потом, свищи. Но про клофелин у Ивана только догадки. Знал бы наверняка — начистил бы Ваньке морду до кровавых соплей.

Другая новость была интереснее.

— Ленька, говорят, совсем озверел. Раньше на "мокруху" не шел, а после Крестов будто с цепи сорвался. Двух постовых на Апрашке пришил, опера на малине кончил, а теперь в терпил начал стрелять.

— На "мокруху"? — не поверил Иван. — Не может такого быть, чтобы Пантелеев на "мокрое дело" шел. Может, под него кто работает? В Питере, помнится, чуть что — Пантей, Пантей… Теперь каждый бандюган себя за Пантелеева выдает. Самозванцы, ети их мать. В прежние времена бандиты себя за царей выдавали, а нынче — за Леньку Пантелеева.

— Не, точно Ленька, — твердо заявил Сухарев. Оглянувшись по сторонам и, хотя вокруг никого не было, приблизил губы к самому уху Ивана: — Человечек из Питера приехал, третий день у меня живет. Говорит, тебя знает.

— И кто такой? — заинтересовался Иван.

— Васька Пулковский. Знаешь такого?

— Знаю, — слегка скривился Иван, не особо жаловавший молодого вора. — А чего он сюда-тο приехал?

— Он с Ленькой поссорился, — пояснил Сухарев. — Вроде бабу какую-то не поделили. А может, — пожал плечами официант, — еще что случилось. Толком не говорит.

— А сюда его чего принесло? Других мест нету?

Сухарев не ответил, потому что его позвали за заказом для единственного клиента. Принеся яичницу с ветчиной, вилку и плетеную корзиночку с ломтиком хлеба, расставил все перед Иваном. Подождав, пока тот не начнет есть, склонился к уху.

— В Питере нынче зерно хорошо идет. С новой политикой муки надо много — пышечные там, кондитерские и прочее. Мукомольные заводы денно и нощно работают, а работали бы еще больше, так зерна мало. Заказец хороший есть. Поначалу хотели просто купить, не вышло. Все зерно уже скуплено! Вот Васька и собирается тутошних нэпманов тряхнуть, у кого зерна много.

Иван чуть яичницей не подавился. Вот поди ж ты. Он за зерном в Череповец приехал, и Васька туда же.

— В Питер зерно он как собирается переправлять? — хмыкнул Иван. — С собой везти, так не больше мешка утащит. Ну, два, если помогут. С проводниками посылать, так тоже не бог весть сколько увезешь. В служебное купе пять мешков засунешь, от силы — десять, так их еще к вагону тащить, грузить у всех на виду. Вон милиционер на перроне стоит, все увидит. Да и не стоит из-за десяти мешков огород городить.

У Николаева был опыт борьбы с мешочниками и спекулянтами. В годы "военного коммунизма" они все на себе волокли. Но тогда и время было другое, и цены иные. Бывало, десять фунтов сала меняли на империал, а пуд муки на кольцо с бриллиантами. Переправлять из Череповца в Петроград большие грузы — это железнодорожников брать в долю.

— Ну, Иван Афиногенович, есть способ… — туманно, но с некоторым превосходством в голосе прошептал официант.

Вона как! Значит, Пулковский с Ванькой Сухаревым в доле. А уж у Ваньки-то на железной дороге знакомых много. При желании можно лишний вагон к составу на Петроград прицепить, можно к чужому грузу добавить.

— Сколько пудов Васька хочет взять? — поинтересовался Иван.

— С тышшу, не меньше, — важно заявил Сухарев.

— Ни хрена себе! — присвистнул Иван. Прикинув, что тысяча пудов, это целый железнодорожный вагон[9], едва не заржал.

— А что не так? — забеспокоился Сухарев. — В Питере за пуд пшеницы пять рублей дают.

— Ванька, ты как себе представляешь — забрать тыщу пудов? Ну, зерно-то, предположим, Васька возьмет. Амбар найдет, где тыща пудов лежит. А дальше? Пулковский, он парень городской, а ты-то ведь деревенский, должен соображать. Тебе сколько лошадей понадобится, чтобы тыщу пудов перевезти? Одна лошадь пудов пятьдесят за один раз увезет. Ладно, пусть шестьдесят. Чтобы целый вагон загрузить, худым концом, шестнадцать коней понадобится — целый обоз! А придумали — кто повезет, кто грузить станет? Где вы с Пулковским столько народа найдете? В восемнадцатом разная шушера на вагоны с мукой налеты устраивали. Наскочит человек тридцать на подводах, охрану снимут, в полчаса вагон почистят да разбегутся. А загрузить вагон в полчаса не выйдет.

Официант растерялся. В отличие от Николаева, представлявшего, насколько трудно организовать погрузку-разгрузку, доставку, сколько мороки бывает с обозами, Сухарев о таких вещах представления не имел.

— Так не в один же прием, — нерешительно произнес Ванька. — Я же, Иван Афиногенович, к тебе хотел съездить. Может, подмогнешь по старой памяти, а?

— Ага, не в один. У одного нэпмана зерно взяли, у другого. Куда ты мешки складывать станешь? Тут, в ресторане? Или вагон у тебя на путях свободный стоит? А милиция, они дураки? Ты один раз возьмешь, второй возьмешь, а на третий раз тебя самого за жопу возьмут. Такие дела в тишине не сделаешь, следы остаются. И мне надо полным дураком быть, чтобы на такое дело согласиться. А еще, Ванюшка, самое главное — шкурка выделки не стоит. Весь вагон — в тысячу пудов, всего на пять тысяч выйдет. Деньги большие, не спорю. А сколько ты железнодорожникам отстегнешь? В восемнадцатом они треть брали, сейчас не меньше. А в Питере, ты не сам по себе товар продавать станешь, а через кого-то? Вот и посчитай, сколько на брата выйдет. И с пшеницей вы с Васькой промах дали. Ты ее, пшеницы-тο, много ли видел? У нас все больше рожь да ячмень сеют. Это в два раза дешевле будут.

Ванька Сухарев пригорюнился. Еще бы, рушилась мечта взять огромные деньги. А Николаев, подчищая остатки яичницы хлебной корочкой, посоветовал:

— Ты, Ваня, сиди себе потихонечку в ресторане, самогонку посетителям втюхивай вместо коньяка, лекарствами приторговывай. Сам знаешь, курочка по зернышку клюет, а сыта бывает. Вот и ты клюй себе, пока Льва Карловича не посадили.

Иван собрался рассчитаться, но передумал.

— Подскажи-ка, как мне Ваську Пулковского отыскать?

— Так его и искать не надо. Сам скоро заявиться должен.

Пулковский в модном кожаном пальто сидел в санях позади Ивана и помалкивал. Николаев не стал ему объяснять, куца и зачем они едут, но парень не совсем дурак, должен был догадаться, что не в гости на пироги. Но Ваське все равно делать нечего, съездит, развеется малость. Заодно на своей шкуре поймет, каково это — зерно у мужиков брать. Глядишь, фантазировать перестанет.

Молча ехать было скучно и Николаев спросил:

— Чё у тебя с Лёнькой-то вышло?

— Приревновал он меня, — нехотя объяснил Васька, пытаясь надвинуть кепчонку на уши — на одно надвинет, с другого съедет. Эх, беда. Говорено было — надень шапку да полушубок, так нет же, фасон показывает. Перед кем кажет, если вокруг ни одной души?

— Уж не к Адочке ли?

— К ней, не к ней, тебе-то какая разница? — окрысился бандит. — Не поняли мы друг друга с Ленькой, а с ним шутки шутить опасно.

Иван рассмеялся.

— Эх, Васька, ты чего-то недоговариваешь. Если бы приревновал тебя атаман, ушел бы ты от него, вот и все. А ты из Питера уехал, да не куда-то — в Москву там, в Харьков, а в Череповец. Считай, в деревню подался. Ну, захочешь, сам скажешь.

Молча проехали пару верст. В дороге хорошо петь, Иван с удовольствием спел бы про русскую бригаду, что брала Галицийские поля, но в последнее время эта песня не пелась. Частушку, что ли, спеть?

— Эх яблочко, да сбоку белое,

Будем рыбу кормить, офицерами!

Петь героические частушки в один голос не получилось, а Пулковский подхватывать не стал. Иван прокашлялся: — От милиции скрывался,

Во дворе с теленком спал!

Б..корова доказала,

Бык пришел, арестовал!

Верно, Васька никогда не слышал деревенских частушек. Послушал, начал смеяться. А где смех, там и откровенный разговор.

— Боязно мне стало, Афиногеныч. Помнишь, я над тобой смеялся — мол, не задрожишь ли, фронтовик, а ты ответил, что только дураки вроде меня ничего не боятся.

— А ты обиделся, что ли? — бросил за плечо Николаев. — Коли обиделся, так прости. Ты сгоряча брякнул, я сгоряча.

— Да я не про то, — с досадой сказал Пулковский. — Афиногеныч, ты человек правильный, хоть и мужик. Страшно мне стало. Уголовка с чекой нас ловят, дело привычное. Ленька взбесился — тоже не страшно. Перебесится, в тюрьму сядет, или пристрелят. Его не будет, кто другой будет. Другое худо. Нас все питерские деловые вне закона объявили, понимаешь? Меня теперь ни одна малина не примет. Кто угодно может перо в бок вставить, даже разборок не будет. На своих стучать — впадлу, за такое в опущенные переводят на любой киче, а на нас можно. Ты, Афиногенович, не из блатных, тебе не понять. Я с деловыми с двенадцати лет тусуюсь, это, считай, семья моя. Ты вон феню не любишь, а мне из-за Леньки заново переучиваться пришлось.

— Ты же агентом Чека был?

— Ну, что там я был-тο, два дня всего, — хмыкнул Васька. — Осенью восемнадцатого записался по дурости, так сразу и выгнали. Хотели к стенке поставить, да Ленька спас. Он хоть и самым молодым в Чека был, но в большом авторитете числился. Не. зря его старшим следователем назначили!

— Эх, яблочко,

куды ж ты котишься?

В губчека попадешь,

не воротишься! —

грустно пропел Васька. Иван только вздохнул. Была бы с собой самогонка, налил бы парню. Ладно, потерпит немножко, а там — хопп" залейся.

За что Ваську выгнали из Чека, Иван уточнять не стал. В восемнадцатом из Чека не выгоняли, а просто расстреливали. Неважно — двурушничал ты или чужое добро в карман положил. Повезло, что Ленька заступился. Он бы не стал.

— В общем, — подвел итоги Васька, — что так, что эдак, хана мне. Не от деловых перо, так от легавых маслина. А здесь, может, и поживу чуток.

Не пошел бы Иван Николаев на это дело, если бы не заставили обстоятельства. Ну, что поделать, коли зерна нет, а купить не у кого? Остается одно — взять у того, у кого оно есть. Должна же быть социальная справедливость?

Погост Чудь Иван знал хорошо. Церковь красивая, колокольня в три яруса. Каменный дом, где семья батюшки жила. При храме школа церковно-приходская, в которую он четыре года ходил[10]. Отец Михаил у них Закон Божий вел и церковное пение, а во втором классе историю. А матушка Ольга учила арифметике, письму и чтению. Церковные школы нынче принято ругать, но Николаеву она расчистила путь к унтер-офицерским лычкам. А унтерам, что ни говори, жить было легче, нежели простым солдатам. И жалованье шло не пятьдесят копеек в месяц, а рубль пятьдесят. Особо не разбежишься, но барышню городскую в синематограф пригласить можно и на пирожные оставалось. Барышни, хотя и считались городскими, на самом деле приехали из деревни, горничными служили или в няньках. Любили они фильмы про страдания женские да про любовь. Помнится, водил Иван в синематограф одну такую (это еще до встречи с Полинкой было!), на "Ключи счастья", где Ольга Преображенская танцовщицу играла, так девка вся уревелась. Ну, потом рассказал ей пару стихов из Николая Александровича Некрасова, про женскую долюшку. Ну, дальше уж можно и не рассказывать, все хорошо было… А кто их стихи заставлял учить? В школе и заставляли. Не шибко хотел учиться, отец орал, заставлял, а вишь ты, пригодилось.

Вон там должна быть отворотка на Селище, где стоял высоченный крест. Отец Михаил говорил, что крест тот поставлен лет триста назад, в память героя Матвея Пушментова. Или Пушмяка? Бился-де Матвей здесь с польскими панами, сотню перерубил, да сам полег. Правда то или нет, Иван не знал. Может, были в старину такие герои, способные сотню топором перерубить, так то раньше. Теперь героев нет, повывелись, да и крест куда-то подевался. Ну, за триста лет мог и упасть. А подновить или новый поставить теперь уже и некому. На могилы бы кресты ставить, так и то дело.

Церковь нынче закрытая стоит, школу при ней упразднили. Отец Михаил Миропольский от службы отставлен, живет со своей земли. Дети, чем могут, помогают. Говорят, втихаря батюшка и службы справляет, и крестит. Стало быть, зерно у отца Михаила должно быть. Он же и раньше свою пашенку имел, а как иначе? На жалованье священника не разгуляешься. И хотя отстранили батюшку от службы, но землю не отбирали. Мальчонком, помнится, не один раз помогал зерно в сарай свозить. Хороший сарай, теплый. Если есть зерно (а оно есть!), то в том же сарае и хранится.

За разговором тридцать верст промелькнуло незаметно. Вот и Чудь. Ночную тьму скрадывал свежий снег и яркая луна. Где-то в стороне залаяли собаки. До сарая, стоящего поодаль от дома, торной дороги не было. Иван, втайне опасаясь, что обнаружит вместо мешков с зерном голые стены, соскочил с саней и, взяв под уздцы кобылку, пошел вперед, пробивая дорогу.

Каменный сарай был добротным, ворота сбиты из дубовых плах. Иван грустно подергал солидный замок, потрогал пробой. Все крепко, все надежно. Он, конечно, прихватил топор, но о ломике не озаботился. Ну, кто ж его знал? Крушить топором такой запор — шуму не оберешься. Как говорится, поцелуй пробой да иди домой! Нет уж, так просто он не уйдет.

— Чё там у тебя? — поинтересовался Васька, не покидавший саней. Увидев, что Иван вытаскивает топор, хохотнул: — Афиногеныч, ты чё, дверь рубить собрался?

— Замок, — кивнул Иван.

— Эт-та разве замок? — еще раз хохотнул Васька, выбираясь из саней. Провалившись в сугроб, выругался сквозь зубы.

Пулковский принялся растирать замерзшие руки. Как им не мерзнуть в тонюсеньких перчатках? В таком прикиде, как у Васьки, хорошо по Невскому шляться — от трактира к трактиру, мелкими перебежками. А в наших краях зимой надо одеваться по погоде. Иначе враз себе все отморозишь.

— Ну-с! — торжественно изрек Васька, вытаскивая из кармана связку ключей. Или отмычек, Иван в этом не особо разбирался. А он и не знал, что Пулковский умеет замки вскрывать. Раньше не хвастал.

Красиво открыть не получилось. Замерзшие руки слушались плохо, и Пулковский уронил отмычки в сугроб.

— Твою мать!

Ругаясь вполголоса, принялись искать связку. Искали на ощупь, копаясь в снегу, да еще в полной темноте. Все-таки нашли. Пытаясь попасть отмычкой в замочную скважину, Васька опять выругался:

— Замерзла, б…!

Видимо, в скважину попала вода, а морозец превратил ее в лед.

— Отойди-ка, — отстранил Иван напарника. Вытащил из кармана огниво, сделанное из гильзы, высек огонь. Дунул, распаляя пламя. Будь это новомодная зажигался, жара бы не хватило. А тут будто паяльной лампой проняло.

Васька опять насмешил. Ухватился за горячий замок голой рукой, чуть не заверещал.

Подошла третья по счету отмычка. Васька издал радостный рык, размыкая дужку замка.

В сарае было еще темнее, чем на улице. Пришлось снова запаливать огонь. Одна из стен плотно заложена мешками. Навскидку — штук пятьдесят, не меньше.

Иван скинул полушубок и принялся таскать мешки. Васька, потоптавшись на месте, пытался помогать. Чувствовалось, что деловому иметь дело с тяжестями не приходилось. Пыхтит и кряхтит, словно старик старый. Пока Николаев укладывал десятый мешок, Пулковский еле-еле донес пятый. Еще пришлось переделывать его работу, иначе штабель бы просто рассыпался. Одно слово — городской!

— Хватит! — дал отмашку Иван.

— Так мы половины не взяли! — возмутился Васька.

Пришлось объяснять, словно маленькому.

— Все возьмем, так кобыла воза не сдвинет. А сдвинет, нам места не останется. Хочешь пешком идти, забирай все. Да и попу надо оставить. Мы же с тобой не звери.

Пулковскому идти пешком не хотелось. Ругнувшись, закрыл створки ворот. Следы от саней завтра заметят, но вдруг с утра снег выпадет?

Домой Иван приехал под утро. Васька, уставший и замерзший, всю дорогу молчал. Видимо, осознал, каково это — зерно воровать. И всего-то одни сани взяли, а он хотел целый вагон! Ладно, сейчас зерно в дом занесем, лошадку распряжем, можно и погреться. Ваську, обалдуя, загнать на печку, пусть там и сидит, задницу греет.

Фроська небось обрадуется. Поверит ли баба, что зерно купленное? Ну, там видно будет. Да, вот еще. Зарубка в памяти на будущее — надобно ломик завести маленький, с вывертом на конце и фонарь.

ГЕРОЙ МАТВЕЙ ПУШМЯК

Предание

Крепко запомнились абакановским жителям Череповецкой стороны поляки, гулявшие тут в XVII веке. В 1611 году пришли сюда два польских отряда: одним командовал пан Казимир, другим — пан Будимир. Отряд пана Казимира разбил лагерь у истока небольшого ручья, впадающего в реку Ягорбу. С тех пор ручей стали звать "Казимир". Другой отряд стал лагерем около деревни Аксёново, где берёт начало другой ручей, впадающий в реку Кошту. Его стали звать "Будимир". Оба отряда грабили окрестных жителей. Отряд Казимира разорил и сжёг село Пречистое. Жители его поселились невдалеке и новое селение назвали "Погорел". Отряд Будимира ограбил деревню Слабеево и оттуда направился к селу Пречистое. При выходе из Слабеева стояла мельница, крылья которой быстро вертелись на сильном ветре. Поляки подожгли мельницу, крылья запылали, разбрасывая горящие головни на соломенные крыши изб. Так сгорело Слабеево. По дороге из Слабеева в Пречистое стояла деревня Лихачёве. Жители её славились лихостью и храбростью и встретили незваных гостей дубинами и топорами. Завязался бой. Много полегло лихачёвцев, но немало полегло и поляков. Особенно отличился силач — крестьянин Матвей Пушмяк, вооружённый топором, насаженным на длинный шест, он рубил поляков направо и налево, но и сам пал, изрубленный саблями.

Записано учительницей А. Кулаковой в 1930-е годы.

Публикация Т.И. Осъминского.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ВЦИК ОТ 01.06.1922 Ό ВВЕДЕНИИ В ДЕЙСТВИЕ УГОЛОВНОГО КОДЕКСА Р.С.Ф.С.Р."

Для обеспечения страны и правопорядка в ней от того, кто его нарушает, а также от других опасных для общества элементов и установить твердые основы правосознания у граждан, ВЦИК принимает следующие решения:

принять новый Уголовный кодекс, который с 1 июня 1922 года распространит свое действие по всей территории страны РСФСР;

отменить действие всех других норм, которые до принятия этого закона устанавливали размер и основания уголовного наказания, с того момента, как закон вступит в силу;

применить положения нового Кодекса в отношении всех преступных деяний, которые не были рассмотрены до его введения в действия в суде;

изменять или дополнять Кодекс, в связи с условиями быта, возможно только по постановлениям отдельных ЦИК;

привнести в жизнь данный Кодекс, распространив его действие на всю территорию ССР, должен Президиум ВЦИК, согласно надлежащему порядку.

Глава тринадцатая

ВОРОВАННОЕ — ДЕШЕВЛЕ КУПЛЕННОГО

— Издевательство какое-то над людями! — возмущалась Фроська, вытаскивая из корзины покупки.

— А что такое? — не понял Иван. Нахмурился: — Обидел кто?

Ефросинья отмахнулась — мол, никто не обидел. Села, принялась развязывать праздничный платок.

— Прихожу нынче в лавку, лавочник — морда квелая, рядом милиционер стоит, ненашенский милиционер, из города. Думаю, чего тут стоит? Может, проверяет чего? И гирьки у весов новые поставлены, не медные, а стальные. Верно, из города привезли. Ну, ладно, думаю, мое дело маленькое, пущай проверяет. Говорю — мне, мол, два фунта пряников свешай. А он — килограмм, мол, могу свешать. Я ему — какой такой килограмм, если мне два фунта надо? А тут милиционер в стенку пальцем тычет, а там плакат. Я ж неграмотная, чё там написано, не знаю. А милиционер мне — с января одна тысяча двадцать третьего года велено переходить на метру… тьфу ты, не выговорить, на метруническую систему. И делать нечего, пришлось соглашаться. Вот, вижу я, что в этих, как их там, килограммах, больше веса. Килограмм пряников — это на пять пряников больше, чем в двух фунтах. Так и платить пришлось больше. Соли полфунта просила — половину килограмма завесил. Перцу хотела взять четыре золотника, но не осмелилась, думаю, завесит килограмм, а куда столько? А еще сказал, что мануфактуру будут мерить не в аршинах, а в метрах. Как я узнаю, сколько мне метров на юбку надо? Вань, да чё это делается-то? Ну, на хрена нам все это?

Иван поначалу не понял, о чем толкует Фроська, но потом до него дошло — еще в восемнадцатом году, сразу после того, как Советская власть украла из жизни тринадцать дней, переведя календарь вперед, хотели сделать метрическую систему, но она не пошла, власть не настаивала, не до систем было. Значит, теперь взялись?

— Хотят, чтобы все как в европах было, — хмыкнул Иван. — Там и бутылка меньше, чем наша, значит, и пить станем меньше.

— Мужикам тока бы о бутылках! — беззлобно замахнулась Фроська на Ивана, но тот лишь сгреб свою бабу в охапку, поцеловал, и та сразу обмякла, потянулась к нему, но, вспомнив о чем-то, вырвалась:

— Вань, мне ж еще Зорьку кормить.

Иван неохотно выпустил жену из объятий. Фроська, заваривая корове пойло, подмигнула:

— Ты говоришь — меньше выпьете. Знаю я вас — раньше-то бы одной бутылки хватило, а теперь по две брать станете.

— Эх, пить будем

И гулять будем,

А смерть придет,

Помирать будем!

Иван начал тяготиться сидением дома. Искал какую-нибудь работу, что-то там находил — тут подстрогать, там поправить, но не то. Васька Пулковский целыми днями спал, или играл в карты сам с собой. Фроська, как появился гость, ночевать не оставалась. Говорила, Буренка вот-вот отелится. От скуки мужики начали потягивать самогон, принесенный Фроськой. Не иначе баба решила пустить в дело порченое зерно.

На Старый Новый год из Абаканова пожаловал гость — Тимоха Мукобозов. Тот самый, у кого Иван одалживал кобылу. Нестарый еще мужик, считавшийся справным хозяином, Муковозов вернулся с войны в пятнадцатом, с культей вместо правой руки. Привязав лошадь, Тимоха вошел в избу. Усевшись на пороге, ловко свернул цигарку искалеченной рукой. Глядя на него, закурили и Иван с Васькой. Муковозов сидел-сидел, дым пускал, а потом прямо в лоб попросил:

— Мужики, возьмите меня в банду.

— Ты чё, охренел? Какая банда? — опешил Николаев.

— Так известно, какая — как у всех, — пожал плечами Тимоха. — Вон братья Бекешкины — пять рыл, второй год гуляют в Даргунской волости, коней уводят, самогонку попивают, а милиция ни ухом ни рылом не ведет. Панькины, два брата, тож банду собрали. Две почты обнесли да сберкассу. Мы-то чем хуже? А про тебя народ говорит, что ты, Иван Николаев, как есть теперь новый батька Махно. В Питере знатно погулял, теперь у нас будешь.

Николаев и Пулковский переглянулись. Васька задумчиво почесал за ухом, усмехнулся краешком рта.

— Тимоха, ты же непьяный вроде. Ты чё ко мне-то приперся? Какой я батька?

— Иван, я ж не дурак. Ты в Питер-то на сколько уезжал, на два месяца? А как приехал, дом новый купил, Фроську одел. Слышал, что жеребца собираешься покупать, а на какие шиши? Кобылу у меня брал, про зерно спрашивал. Ты в Питере-то золотом торговал али каменьями драгоценными? По старому времени на лошадь года два бы горбатился, а по нынешнему, и того больше. За два месяца ты и на хромовые бы не скопил, а ты в яловых ходишь.

— Ишь, настырный какой, — покачал головой Иван. — Все углядел.

— Не только. Кобылу ты у меня на день брал? Брал. Обещал, что деньгами отдашь али отработаешь. А ты мне мешок ржи отдал, хоть я меру за день беру. Я поначалу не понял, а как услышал, что у попа сорок пудов украли, сразу на тебя и подумал.

— А чё ты в милицию не пошел?

— А на хрен мне та милиция? Меня в прошлом годе в Череповце обнесли — в чайную зашел, миску супа съел. Вышел — а у меня ни хомута нет, ни упряжи. Кнут, что под сеном лежал, и тот сперли. Я на Советский, в милицию, а там ржут — скажи спасибо, дурак, что кобылу твою не свели. Ни искать не пошли, ни заявление не приняли. Я шуметь стал, так они меня на хер послали. Телегу оставил, охлюпкой домой уехал. Вернулся, а у телеги уже и колеса сняты. Хорошие были колеса, на железном ходу. Я за это железо полмешка муки отдал да за работу еще полмешка. На хер такая милиция, коли бандитов не ловит?

— М-да, — только и сказал Иван. Посмотрел прямо в глаза Муковозову. — Тимофей, а на хрена тебе это? У тебя дом свой, пашня. Вон, даже кобыла есть. Детки вырастут, помогать станут.

— Горбатиться надоело, — махнул мужик культей. — От зари до зари вкалываю, белого света не вижу, а кто-то — раз, да и взял себе все. Я тоже так хочу. И не желаю, чтобы детки мои всю жизнь вкалывали, как я. Я бы недолечко погулял, копеечку деткам скопил, а уж потом ладно, хрен с ним, снова работать буду.

— А если поймают? — поинтересовался Васька. Обламывая спичку, зажег новую папироску, жадно затянулся: — Поймают, к стенке поставят. И станут твои детки без батьки расти.

— Так вас-то ведь до сих пор не поймали, — бесхитростно заявил Тимофей. — А коли я с вами буду, так и меня не поймают. Вот и хочу, пока к тебе народу не повалило, первым вступить в банду.

— Ладно, Тимофей, ты это… сходи пока, погуляй.

Муковозов вздохнул, вышел. Васька, посматривая в окно, буркнул:

— Ишь, как он тебя обозвал — батька Махно! Уважают. А этот, гусь какой — примите в банду… Мне, чтобы в кодлу войти, два года понадобилось. Я с убегайлы[11] начинал да еще год на шухере стоял, еще год носильщиком был. Думает, в игрушки играет. Дернуть его вглухую или галстук повесить?

Иван не сразу понял, что Васька предлагает зарезать или задушить Тимоху, а когда дошло, покачал головой.

— Толку-то? Не один, так другой придет.

— Вот, Афиногеныч, чем хорош Питер, — изрек Васька. — Ты никого не знаешь, тебя никто не знает. Скок с прихватом на Выборгской сделал, сам на Нарвскую уканал. А тут — в одном месте чихнул, в другом здоровья пожелают.

Короче, не шелести хлеборезкой, батька Махно, банду собирай. Будем у нэпманов чмени чистить. Или ты в чесноки пошел? Пашеньку пахать станешь, коров доить? Не сможешь ты оттолкнуться, ой не сможешь. Впадлу тебе по мужицким понятиям жить.

Ивану захотелось съездить Ваське по морде, уже и кулак сжал. Но передумал, сдержался. Пулковский, блатная душа, прав. Не сможет он после Питера крестьянином быть. Крепко бандитское болото засасывает. Значит, придется ему атаманом становиться? Что ж, где наша не пропадала.

— Оружие надо.

— Нетряк у меня остался.

— Что? — вытаращился Иван. Вспомнив, что нетряк — это наган, вздохнул: — Василий, давай по-человечески. Я и сам-то тебя через слово понимаю, а мужики ни хрена не разберут. Наган и у меня есть, патронов мало. Ладно, зови Тимоху.

Муковозов, успевший замерзнуть и заскучать, ввалился в дом и выжидающе уставился на Ивана.

— Значится так, Тимофей! — строго обратился Николаев к мужику, осматривая его, как старослужащий новобранца. — Решил я, что в банду тебя возьму. Только ты мне вот что скажи, — кивнул на искалеченную руку мужика, — ты как стрелять-то будешь?

— А я и левой могу! — похвастался Муковозов. — Я ить даже на Всевобуч ходил, переучивался, на фронт идти хотел, белых гадов бить, да не взяли.

— Вона как! — помягчел взглядом бывший командир Красной Армии. — Молодец! А теперь слушай сюда — не банда у нас, а отряд, не нэпманов да кулаков будем мы грабить, а справедливость начнем восстанавливать.

— Это чего, с сирыми да убогими делиться? — скривился Тимофей.

— Сирых и убогих пущай Советская власть защищает, а мы о себе должны думать. Понял?

Тимоха радостно закивал, а Васька зашелся в беззвучном хохоте. Ну, еще бы. Одно дело — просто грабить, совсем другое — если под грабеж подвести правильную политическую платформу! Это уже другой коленкор.

— А теперь, мил-друг, думай, где нам оружие и патронов взять?

— А чего думать, есть одно место. Оружие возьмем, можно еще чё-нить.

Кобыла трусила себе, под розвальнями скрипел снег, Тимоха, держащий вожжи, дремал, Васька храпел, а Иван смотрел на сосны, между которыми была зажата заснеженная дорога.

Россия — лесной край лишь на словах. Все годные для хозяйства деревья, прораставшие вокруг деревень, вырублены под корень, раскорчеваны и запаханы. На дрова, на оглобли с черенками, есть разнолесье вокруг дорог. А избу подправить, сарай срубить, баньку отстроить? Весь строевой лес оприходован в казну еще при царе-батюшке, чтобы ему пусто было (не лесу, понятно)! Хочешь нарубить бревен на новый дом — плати в казну целый рубль. Приходилось мужикам рубить по ночам! Поймают — наложат штраф рубля два! А на эти деньги можно неделю из трактира не выходить!

Теперь власть своя, народная, но леса берегли пуще прежнего. Говорят, бревна вывозят за границу и продают за золото. Потому вооруженные до зубов лесники выискивали браконьерские делянки. Увидят, мигом поставят печать, "заклеймив" как народное добро. Поймают рубщика — отправят в город, а там народный судья вломит такой срок, что не дают и за убийство!

Шиляковское лесничество пользовалось недоброй славой еще до революции. Тамошние лесники, поймав порубщика, в полицию не вели, а раздевали донага и пускали по лесу кормить комаров. Зимой могли снять штаны и сунуть голой жопой в сугроб. И хуже всего — отнимали топор!

Добираться пришлось часа четыре. Но наконец-то услышали собачий лай, в воздухе запахло свежим дымком — не иначе готовят ужин!

Домик лесника (да какой там домик — усадьба!) обнесен частоколом. Псы заходились в лае. Пулковский скорчил свирепую морду, вытащил наган, а Тимоха полез за топором. Николаев, останавливая руку парня, повелительно крикнул: — Эй, хозяева, есть кто?!

— Кто такие? — донесся из-за ворот грубый голос.

— Из города мы, из Чека! — веско изрек Иван и повысил голос: — Долго мы тут морозиться будем? Живей отворяйте, да псов уберите. Не то — сами знаете.

За забором прикрикнули на собак, раздался звон цепи (видимо, псов решили привязать от греха подальше), ворота торопливо распахнулись.

Непрошеных гостей встречали лесники — два крепких мужика в гимнастерках и галифе, с изрядными бородами — у одного русая, с подпалинами седины, у другого иссиня-черная, как у цыгана. Наметанным взглядом Иван определил, что перед ним не цыган — нос с горбинкой, черные глаза навыкате — может, турок, а может, грузин.

— Здравия желаю! — вскинул Иван руку к шапке и, нарочитой скороговоркой представился: — Агент губернского управления Всероссийской чрезвычайной комиссии Киселев. Это, — кивнул на попутчиков, — местные граждане, понятые. Прошу ознакомиться с мандатом!

Николаев вытащил из-за пазухи захваченную из дома бумажку, помахал ею в воздухе и убрал обратно Он и не ждал, что мужики будут читать. По опыту помнил, что, ежели сам показываешь документы, поверят и так! А если к бумажке еще и наглость, так и трамвайный билет сойдет! Помнится, в армейской молодости, когда лейб-гвардии Финляндский полк стоял под Выборгом, ефрейтора Николаева едва не сцапал патруль. И быть бы ему на гарнизонной гауптвахте (а то и в арестантских ротах!), но начальник патруля — немолодой поручик, брезгливо взглянул на бумажку, которой гордо тряс лейб-гвардеец, уверяя, что это увольнительная записка, отпустил его с миром.

— Значится так — попрошу представиться и предъявить документы!

— Так это, документы-то, в доме, — оттопырил верхнюю губу русобородый, а чернобородый промолчал.

— Пройдемте, товарищи лесники! — строго предложил Иван, кивая на вход. — Заодно осмотрим помещение.

Лесники снова переглянулись, но интересоваться — зачем предъявлять документы и какая надобность осматривать помещение, не осмелились.

Жилище состояло из одной комнаты с печкой посередине. Убранство простое — грубый стол из горбыля, два топчана, застеленные дерюгой. Чисто, словно тут жили не два одиноких мужика, а семейные люди, где прибираются каждый день. На полу расстелена медвежья шкура, стены украшены лосиными рогами. Тут же, на деревянных колышках, висело оружие — охотничий карабин, "тулка" и две трехлинейные винтовки.

На плите что-то булькало и пахло вкусным. "Гречка с мясом!" — сглотнул Иван слюну и тоном, не терпящим возражений, повторил:

— Так, товарищи, проверка документов, предъявите удостоверения личности!

Русобородый с кряхтением склонился над топчаном, вытащил из-под него сундучок и принялся неспешно вытряхивать содержимое — чистое белье, какие-то коробки, коробочки и, даже книжки. Наконец, с самого донышка была вытащена целая пачка бумаг, перевязанная бечевкой. Так же неспешно лесник принялся перебирать листок за листочком, пока не извлек нужное.

— Вот, туточки мое удостоверение, а энто — помощника моего.

— Так, так… — сказал Иван, нарочито внимательно читая бумаги. — Вы, стало быть, гражданин Петров, главный лесник Шиляковского лесничества Череповецкого гублесзема. А это гражданин Кришьян, помощник… Ну, здесь у вас все в порядке, — вернул он документы. — Чужие есть в доме?

— Аткуда чужой взят? — подал голос чернобородый. — Нэт никаго, сам видыш!

— Угу, — кивнул Иван, снова пытаясь понять — какой национальности Кришьян. По фамилии армянин, а по говору — турок или татарин какой:

— В лесу никого не встречали?

— Так кого нынче встретишь? Зима. Охотников нет, мужички по мелочи шкодят — одно-два бревна срубят да и тащат. За всеми-то не уследишь, — сказал Петров, словно оправдываясь.

— Ну и ладно… — задумчиво протянул Иван, размышляя — чего бы еще спросить, к чему бы придраться? И тут до него дошло: — Предъявите-ка, граждане Петров и Кришьян, справку на оружие!

— Какую справку? — удивился Петров. — Нету у нас никакой справки. Мы ж лесники, нам оружье по должности положены. Не веришь — в Гублесзем езжай, к начальству, с него и спрашивай.

— Вам, граждане, снисходя к вашей профессии, положены охотничьи ружья. Верно, на них никаких справок не нужно. А винтовки трехлинейные — это оружие боевого назначения! Так что попрошу вас сдать оружие и боеприпасы, — казенным голосом сказал Иван.

— Это как — сдать? — заволновался главный лесник, а помощник, оскалив белоснежные зубы, выпалил какую-то фразу на непонятном языке и добавил по-русски: — Нэлзя ружья здат!

— Не волнуйтесь, граждане, — успокаивающе произнес Николаев. — Винтовки я у вас изыму, выпишу расписки.

— Гражданин начальник, а как же мы без винтовок-то будем? Мы чё, из расписки от браконьеров отбиваться станем или из полена?

Иван тяжело вздохнул, показывая, как трудно приходится сотруднику органов, если попадаются несознательные граждане, слегка повысил голос:

— Вы, граждане, последние новости из губернии знаете?

— Откуда? — почесал всклокоченную голову Петров. — В городе уже с месяц не были, к нам тоже никого не приезжало.

— Бандит особо опасный сбежал. Мы с товарищами, — кивнул на Ваську с Тимофеем, — этого бандита в настоящее время и ловим. А винтовки изымаем, потому что приказ такой — все винтовки должны со справками быть. Приказ у меня, товарищ Петров, понимаешь?

— Ну, коли приказ, — пожал плечами Петров и, обернувшись к помощнику, сказал: — Вартан, винтовки сними…

— И патроны, — напомнил Иван, повеселев.

— Подожди, гражданин хороший, — опомнился вдруг старший лесник. — Ты только что говорил, что понятые это, а сейчас говоришь — товарищи твои.

Иван не успел и слова молвить, как Васька вытащил из-за пазухи наган.

— Ну-ка, руки в гору! — приказал деловой, беря на прицел старшего по должности.

Петров без слов вскинул руки, Кришьян же, с гортанным выкриком, попытался броситься на обманщика, но Пулковский выстрелил в пол, под ноги, и горячий южанин притих.

— Мать вашу! — выругался Иван и приказал: — Веревку тащите!

Когда лесники были прочно увязаны, Иван на всякий случай потрогал путы (такие узлы навязали, что и вдвоем не развяжешь) и сказал:

— Ничего, посидите немножко. Авось сами развяжетесь, или заедет кто.

— Пападысь ты мнэ патом, зарэжу! — пообещал Кришьян, а Петров посмотрел таким взглядом, что стало понятно без слов — этот грозить не будет, убьет.

— Где патроны-то? — миролюбиво поинтересовался Николаев, подмигнул бородачам: — Лучше, мужики, сами скажите. Я их найду, а искать стану — все кверху дном переверну. А у вас тут порядок.

— Там, — кивнул Петров на топчан и, не удержавшись, добавил: — Сволочь ты однако.

Иван едва сдержался, чтобы не вдарить леснику под ложечку, но не стал — мужику погано, пусть выговорится.

— У, суки! — прошипел Муковозов, замахнувшись на Петрова. — А помнишь, козлина, как ты у меня топор в прошлом году забрал? А мне этот топор от отца остался. Ничё, отольются кошке мышкины слезки…

— Отставить! — прикрикнул Иван. — Связанных бить — последнее дело. Мы даже германцев пленных не били. Убивали, был грех…

— Афиногеныч, а чё с этими-то делать? — поинтересовался Тимоха.

— Во двор выведите, на повить, да и… — не закончив фразы, махнул Иван, вытаскивая из-под топчана зеленый ящик. С нетерпением откидывая крышку, увидел богатство, которое может оценить лишь настоящий фронтовик — россыпью навалены пули к карабину, гильзы для охотничьего ружья, а главное — цинковые коробки, набитые патронами к трехлинейной винтовке! В каждом цинке по сотне патронов. А тут восемь нераспечатанных! Клад! По четыреста патронов на ствол. У него столько за всю германскую и Гражданскую не было!

Пока перебирал коробки, взгрустнулось. Вот этакое богатство бы, да в Галицию, где на винтовку давали по три обоймы! Или когда шли по Сивашу, имея по десять патронов на рыло, а беляки поливали огнем из спаренных пулеметов. Воспоминания перебил запах паленого. Мать честная, а ужин-тο пропадет!

Иван метнулся к плите. Успел вовремя — вода почти выкипела, еще немного гречка бы пропала! Сняв с огня чугунок, Иван накрыл его крышкой, набросил сверху полотенце (пусть себе преет).

Увлекшись патронами и гречкой, старый солдат не сразу услышал душераздирающие крики с улицы, истошный вой собак. Выскочив во двор, увидел — его соратники, уложив лесников наземь, рубили им головы. Тимоха орудовал собственным топором, прихваченным в дорогу, а Васька колуном, найденным во дворе.

Двумя выстрелами Иван пристрелил осатаневших собак, еще двумя добил лесников. Эх, как хватило духу удержаться, не положить рядом с лесниками Ваську с Тимохой?

— Вы что творите-то?!

— Афиногеныч, ты ж сам велел зарубить, — воззрился на него Васька. — Ты ж нам рукой показал — рубите. Я удивился, ну, думаю, патроны решил сберечь…

— Так ведь видели они нас, — добавил Тимофей. — Пойдут в угро, выдадут. Как же их живыми-тο оставлять?

— Тьфу ты, — плюнул Николаев в сердцах, припоминая, что не обратил внимания, чего от него хотели. Остывая, спросил: — Зачем было по шее рубить? По башке бы тяпнули — и все!

— Мы, это… — засмущался Тимоха. — Посмотреть решили — будут они ногами дрыгать али сразу помрут. Васька-то грил — человеку башку срубить, он, как курица, бегать будет. Баран у меня как-то вырвался, без башки полдвора пробежал. Я, когда на фронте был, ни разу без башки никого не видел. Интересно стало.

— Вы на себя-то гляньте — в крови оба, ровно порося кололи.

— Ой, точно, — оглядывая себя, захлопал глазами Тимоха. — Мать твою за ногу, мне ж теперь Марья моя выпишет по первое число.

— Чтоб вас… — закрутил головой Николаев.

Чтобы успокоиться, Иван принялся перезаряжать барабан. Так пойдет — патронов не напасешься! Надо у лесников посмотреть, вдруг у них револьверные есть.

— Этих, — обвел Иван рукой двор, показывая на трупы людей и собак, — в сарай затащите, сами снегом почиститесь, пока кровь не въелась. Потом в дом идите. Перекусим, подумаем, что дальше делать…

Патронов к нагану не нашлось. Зато кроме охотничьих ружей и винтовок отыскался бельгийский браунинг. Машинка хорошая, надежная. Одна беда — патронов не было. Порывшись в вещах, отыскал пару гимнастерок и двое порток. Пока искал, вернулись душегубы.

— Все сделали, — бодро доложил Тимоха. — И псов и покойников всех в сарай спрятали, сеном прикрыли.

— Вон, — кинул вещи убитых, — это пока наденьте. А свое тряпье лучше выкинуть.

— Марья моя выстирает, — отозвался Муковозов, рассматривая штаны и рубаху. — Чего добру пропадать?

— Жрать будете? — хмуро поинтересовался Иван.

— А то! — чуть не хором ответили убийцы, ринувшись к столу.

Крепкие парни, однако, думал Иван, раскладывая кашу. В девятьсот четырнадцатом, когда взял на штык первого австрияка — крошка в горло не лезла. От большой дури пырнул так, что не только штык, но и дуло из спины вылезло — замучился вытаскивать! Потом был второй, третий… Нынче уже на маленькое кладбище наберется.

По вкусу мясо напоминало свинину, только жестковато. Не иначе кабанчика лесники завалили. Жаль, что у Петрова и Кришьяна не нашлось самогонки. Может, искали плохо?

— Иван, в погребе две туши лосиные? Можно с собой заберем? — поинтересовался Тимоха.

— Можно, — разрешил Иван.

Тимоха, обрадовавшись покладистости атамана, затараторил:

— Можно еще рыбу копченую взять, на повети висит. Им-то она без надобности, а мы все по совести, на троих поделим. И муку — в амбаре четыре мешка стоят.

— Тимоха, надо брать самое ценное, чтобы много места не занимало! — наставительно произнес Васька.

— Деньги у них в сундуке лежат. Сотни две, может, больше. Потом посчитаем и поделим, — сообщил Иван. — Золота-серебра здесь точно нет.

— Надо будет сюда еще раз приехать, — изрек Тимофей. — За одну ходку все не увезешь.

— Заруби себе на носу, дурень! — рявкнул Васька на Тимофея. — Никогда нельзя возвращаться на то же место, где дело делал. Кто возвращается — фарта лишается.

— Фарта? А это чё такое?

— Фарт — это удача воровская, — пояснил Иван Николаев. — Ежели вор из чужого дома добро увел, так обратно ему вертаться туда нельзя — засыплется. Понял?

Тимоха покрутил башкой. Обидно, конечно. Но коли есть удача — лучше ее не спугивать.

ПРИКАЗ № 342 ОТ 12.06.1922 ГОДА

ПО ЛИЧНОМУ СОСТАВУ ЧЕРЕПОВЕЦКОЙ ГУБЕРНСКОЙ МИЛИЦИИ.

17 апреля сего года в дер. Мусора Абакановской волости на старшего милиционера Абакановской волости тов. Смирнова без всякой на то причины напали граждане деревни Мусора Соколов и Смирнов и ударили камнями и поленьями, сшибли с ног и после чего били лежачего до тех пор, пока тот не потерял сознание. Соколов и Смирнов обошли деревню и затем продолжили избиение. Милиционер Смирнов помер не приходя в сознание.

Расследованием установлено, что убийство произошло с заранее обдуманными намерениями из чувства мести, так как в августе 1921 года милиционер Смирнов привлекал Соколова и Смирнова в качестве подозреваемых в краже коня.

На основании вышеизложенного и принимая во внимание, что массовые убийства в Череповецкой губернии на почве опьянения развились вовсю и что в связи с убийством должностного лица на почве мести Военный отдел череповецкого губернского революционного трибунала постановил Смирнова и Соколова к высшей мере наказания, к расстрелу.

Милиционера Смирнова заношу в список погибших при исполнении служебных обязанностей. Ходатайствовать перед губисполкомом о предоставлении пенсии семье погибшего.

Начгубмил Цинцарь.

ИЗ ДОКЛАДА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ЧЕРЕПОВЕЦКОГО ГУБЕРНСКОГО СУДА ТОВ. Н.А. БАРАШКОВА О ПРЕСТУПНОСТИ В ГУБЕРНИИ ЗА 1922 ГОД

Всего осуждено 8135 лиц

Против государства —10

Против порядка управления — 996

Незаконные лесопорубки — 3821

Против личности — 665

Половые — 34

Имущественные (кражи, мошенничества) — 753

Должностные и хозяйственные — 407

Самогоноварение—1021

Хулиганство — 206

Прочие — 222.

ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ СОВНАРКОМА О ТЕРРИТОРИАЛЬНЫХ ВОИНСКИХ ЧАСТЯХ

Наша армия постепенно будет переходить к милиционной системе. Теперь же делается опыт организации территориальных войск.

Опыт будет осуществляться следующим образом:

Войска территориального комплектования имеют в составе только кадры командного и политического состава;

Строевой красноармейский состав переменный, состоящий из периодически созываемых на обучение территориальных частей;

Территориальные войска могут перебрасывать из своей местности только в случае войны;

Военная служба считается 4 года, с фактическим прохождением службы 4–6 месяцев, не отрывая надолго от производственного труда;

Террчасти будут распылены по деревням, волостям, уездам и губерниям.

Таким образом, воинская служба не будет тяжелой повинностью для трудящихся.

Глава четырнадцатая

БАТЬКА МАХНО И ЕГО КОМАНДА

Третий петух не пропел, а бабы еще и коров не доили, как в окошко забарабанили. Фроська, повернувшись на другой бок, сонно пробормотала: "Энти пришли, дружбаны твои, черт бы их побрал. Сам открывай!"

Иван встал, зябко поежился в выстывшей за ночь избе. Глянул в окно — твою мать! — а там точно, Муковозов и Васька Пулковский. Питерский вор недавно встал на постой к какой-то вдовушке и был этим крайне доволен. Вдовушка, говорят, тоже. Но больше всех были рады Иван с Фроськой — Васька так храпел по ночам, что сотрясались стекла. Иван за долгие годы ночевок в казармах и блиндажах наслушался разного храпа, но такого даже он не мог припомнить. Не храп, а пулеметный обстрел!

Николаев хотел послать подельников подальше и лечь досыпать, но передумал. Хлебнул прямо из носика остывшего чая, оделся и, сворачивая по дороге цигарку, вышел.

— Не спится вам.

— Мы ж хотели обрезы делать, забыл?

Точно. Он вчера говорил мужикам, что с ружьями шариться по деревням неудобно. Лучше бы наганы, но с патронами беда.

— Ну ладно, — вздохнул Николаев. — Найдите пилу по железу, напильник, а потом обратно приходите.

Иван уже повернулся, радуясь отсрочке.

— Так у меня батька кузницу держал, весь инструмент есть — и тиски, и напильники всякие, — донеслось в спину.

— Ну, пошли, — обреченно кивнул Николаев, поняв, что поспать ему сегодня не светит.

За полдня сломали три пилки, вдоволь наметерились, но укоротили стволы у трехлинейки и у "тулки". Еще одну винтовку Иван решил не трогать — вдруг пригодится.

— Ну, стволов у нас теперь с перебором, — изрек Пулковский, не любивший оружия, хотя всегда таскавший револьвер.

— Оружия много не бывает, — хмыкнул Иван. — А вот людишек нам надо, хотя бы человечка два.

— Так братьев Ухановых возьми — Генаху с Тимохой, — предложил Муковозов.

— Генаху с Тимохой? — вскинул брови Иван. — Они же дурные. Им бы выпить только да подраться.

— Дурные, — согласился Муковозов. — Зато здоровые и тебя боятся, как огня. Слышал, что ты их как-то отметелил. Пуганешь разок — молчать будут. Хочешь, я с ними поговорю? Отец у них опять в исправдом угодил за драку, они сейчас смирные.

— А, давай, — подумав, решил Иван. — Бери парней, да и приходите ко мне вечером. Поговорим, обсудим, чайку попьем.

Фроськи вечером не было — убежала к своей корове. Иван угощал гостей чаем — к вящему разочарованию братьев Ухановых, рассчитывавших на выпивку. Но настаивать парни не осмелились. Вопрос был важным — к кому наведаться в "гости".

Братья Ухановы не понимали, зачем им куда-то ехать, если можно пощипать того же Славика-пасечника в Демьянке или смотаться в Абаканово, где постоянно торчат городские купцы. У Славика можно воска и меду взять, а у купцов и товары всякие, и деньги. Они бы и сами пошли, только у Славика оружие есть, пальнет вгорячах. А с купцами вдвоем не справится. Вот с дядькой Ваней если пойдут — другое дело.

Муковозов напомнил старую мудрость, что умный волк не дерет скотину в деревне рядом с логовом. Грабить в Демьянке или Абаканове — себе дороже. Сразу узнают, в милицию сообщат, а там и в исправдом попасть можно.

В исправдоме братишки уже сидели, не понравилось.

— На Романовский хутор можно, — предложил вдруг Генаха Уханов. — Хозяина два года назад шлепнули за бандитизм, а бабу с дочкой не тронули. Должно у них что-то остаться.

Иван с удивлением посмотрел на Уханова. Дурак-дурак, а дело говорит.

— А ить и точно! — загорелся Муковозов. — Илюха Очеленков от армии прятался, полиция его ловила, а в семнадцатом-восемнадцатом он барские усадьбы грабил.

— Очеленков? — вспомнил вдруг Иван. — Слышал я о таком. В восемнадцатом мы его вместе с угрозыском ловили, а он в Белозерск утек, мы и искать перестали.

— Так хутор, в котором Илюха жил, он же в Белозерском уезде числится. В двадцатом с подельниками на обоз напал, что из Белозерска в Череповец шел, да промашка вышла. Обоз военным оказался, красноармейцы их перещелкали, как семечки, а кто в плен попал, тех даже в трибунал не повезли — вывели на берег да расстреляли. А раз суда не было, то имущество не конфисковывали, все бабе его досталось. Не баба, конь в юбке. Замуж ее не один раз звали — ну-ко ты, хозяйство какое! — не захотела. "Нет, грит, такого мужика, чтобы лучше маво Илюшеньки был", — передразнил Муковозов бабу. — Все сама делает — землю пашет, работников строжит.

— А у нее и работники есть? — заинтересовался Иван. — Много?

— Один круглый год живет — по хозяйству помогает. Ну, может, еще чего делает, свечку никто не держал. Весной и осенью батраков нанимает, рыл десять — за харчи.

— Эксплуататорша, значит, — удовлетворенно хмыкнул Николаев. Вспомнив, что отец и ему предлагал податься в батраки к Очеленковым, заключил: — Такую и грабить не стыдно.

Муковозов угодливо хихикнул, а Ухановы вряд ли вообще поняли, что такое эксплуататоры.

— Только ехать туда далеко. Ежели через Бечевинку — часа четыре, а в объезд — так все шесть.

— Слышь, мужики, а может, без меня обойдетесь? — спросил Васька Пулковский. — Ну, никак не охота по холоду за тридевять земель тащиться. Я бы лучше в Череповец съездил, пошустрил там немного. Глядишь, надыбал бы кабанчика пожирнее. А мне моя Дарья сказала, что у нее в Череповце подруги есть, что в прислуге ходят. Познакомился бы с подружками, узнал чего-нить. Не верю я, что на ваших хуторах можно хрустиками разжиться. Чё там в восемнадцатом-девятнадцатом мог этот Илюха награбить? Мешок муки да хозяйственное мыло?

Николаева слегка задел пренебрежительный тон питерского бандита, но что поделать — по меркам бывшей столицы, здесь нищета и настоящему вору тут делать нечего. Ни ювелирных магазинов, ни капиталистых нэпманов.

— Давай, — разрешил Иван, прикинув, что они справятся и без Васьки, тем более что Пулковский до сих пор не приобрел себе ни тулупа, ни валенок. В модном кожаном пальтеце, да в кепочке недолго и окочуриться. Можно, конечно, вора одеть, да надо ли? Может, и впрямь найдет в городе подходящий адресок.

На дело решили выехать сразу — чего откладывать? — оружие поделили. Один обрез достался Муковозову, второй братьям Ухановым. Генаха с Тимохой едва не подрались, пришлось прикрикнуть. Свой собственный наган, разумеется, Иван никому не дал, а еще, на всякий случай, припрятал под сено винтовку.

Иван, позволив братьям Ухановым и Муковозову проспать всю дорогу, сам не смыкал глаз всю ночь, привычно перебивая сон махоркой. Самосад — дрянь, но хороший табак кончился.

Когда в предрассветных сумерках показался добротный дом, в два жилья, окруженный сараями, Николаев толкнул Генаху: "Вставай, боец, жратву проспишь!", но тот, перевернулся на другой бок, вяло послав атамана подальше. Хмыкнув, Иван натянул вожжи, останавливая кобылу.

Побудка была короткой и жестокой: Николаев, без разговоров схватил одного, потом и второго братца за ноги и сбросил их наземь, а когда те возмущенно завопили, успокоил скупыми оплеухами, от которых у обоих Ухановых из глаз посыпались искры. Умник Муковозов, не дожидаясь своей очереди, вскочил сам.

— Ты чё дерешься, дядь Ваня? — всхлипнул Генаха, прикладывая снег к покрасневшему уху.

— Сказано было — подъем, значит, подъем, — невозмутимо ответствовал Иван, вытаскивая из-под облучка завтрак — косушку[12] самогонки и хлеб с салом: — Каждому по паре глотков и закусить!

Братья, забыв об обиде, схватили бутылку и основательно приложились. Муковозов поскромничал — скривил нос, хотел отказаться. Правильный был мужик, не хотел пить с утра, но Иван показал ему кулак. От пары глотков никто не опьянеет, но кураж поймать нужно.

— Ох, хорошо, — помотал головой Тимоха и деловито спросил: — Сразу валить будем?

— Сразу не надо, — встрял Муковозов. — Вначале поспрошать надо — где добро хранят. Будем слушать, что батька скажет.

— Батька? — не понял Тимоха, а потом, переглянувшись с братом, радостно заключил: — А дядька Ваня у нас и впрямь как батька Махно!

Николаев закашлялся, от смущения поправил усы. Батьку, хоть и враг он Советской власти, в Красной Армии уважали. А как не уважать, если его армия из крестьян состояла, а крестьянам батька волю давал? И белым гадам Нестор Иванович давал прикурить!

Иван осмотрел свое "войско". Ну, до армии батьки Махно им, как до Китая раком. И его, если по уму, гнать надо из атаманов! Нужно бы вначале узнать, сколько людей на хуторе, есть ли оружие, отвязывают ли на ночь собак? И чего он об этом не подумал? Хм, а ведь понятно, почему. Он до сих пор мыслил как исполнитель, командир взвода, ну, от силы — роты, а захват села или деревни должны планировать те, кто по должности выше — комполка или комбат хотя бы… И в Питере за него думали Ленька и комиссар, а он только исполнял. Теперь все по-другому сложилось. Его отделение (маловато для отделения, но хоть так) — самостоятельная боевая единица, придется самому мозгами шевелить. Хотя, чего там думать, действовать надо. Баба с одним работником — это не белогвардейский форпост. А если и больше, то круговую оборону не займут, пулеметы не выставят. Не будут батраки за чужое добро головы класть.

— Значит, сейчас подходим. Что скомандую — то и делать, — строго сказал Николаев. — Скажу упасть — упадете, скажу стрелять — стреляйте. Слушать меня как Господа Бога, а не послушаетесь, башку оторву. Поняли?

Генка затряс обрезом, Тимоха топором. Муковозов только кивнул.

Забора нет, зато кобель есть. Ближе подойдем, начнет орать.

— Псину успокойте — нечего зазря гавкать… — кивнул Ухановым на кобеля. — Только не стреляйте пока.

Истошный лай сменился предсмертным визгом. Жалко собаку, но что поделать.

Как и думали — двери открывались наружу, плечом не выломать. Ухановы принялись вырубать петли. Николаев, внимательно прислушивающийся к шуму изнутри дома, прикрикнул:

— А ну-ка, в стороны!

Братья, усвоившие, что с батькой не спорят, отпрянули. И вовремя — из-за дверей раздался выстрел, просадивший насквозь доски!

— Из винтаря бьют! — уважительно сказал Иван, посмотрев на дыру. — Из обреза, — уточнил он и кивнул парням — рубите дальше!

Когда дверь зашаталась, Тимоха, как велено, ухватил створку, повалил ее, сам падая навзничь, а Муковозов и Генаха, встав с двух сторон сбоку, выпалили из обрезов в черноту, озарив двумя вспышками темные фигуры, сразу сломавшиеся попалам.

Когда Николаев вбежал внутрь, обнаружил, что на мосту, соединяющем жилую часть дома с повитью, лежат двое — мужик и баба. У хозяйки хутора, сжимавшей в руках обрез (ай да баба!), разворочено лицо, мужику с колуном заряд попал в живот… Выстрелы двух обрезов, заряженных крупной дробью — страшное дело! Оба еще живы. Выбив носком сапога оружие, сразу же оказавшееся в цепких ручонках ранее безоружного Тимохи Уханова, Иван обернулся к запыхавшимся братьям:

— Добейте, чтобы не мучились…

Слева от сеней была жилая часть — зимняя и летняя избы, справа чулан. Не услышав, а почувствовав какое-то шевеление, Иван гаркнул:

— Кто там есть? Выходи! Не выйдешь — бомбу кину!

Из чулана вышел мужик с лопатой наперевес. Иван, глядя не в лицо, а на руки, отметил, что тот держит лопату так, словно в руках у него винтовка с примкнутым штыком! Если заточена, такой можно и башку с плеч смахнуть.

— Ну-ко, мил-друг, инструмент поклади да руки вверх подними!

— Иван? Николаев? — изумленно спросил батрак, опуская лопату.

— А ты кто такой? — поинтересовался Иван, слегка ослабив палец на спусковом крючке. Вроде где-то он этого мужика видел? Но где, не мог вспомнить.

— Так я ж Петька Корюкин! Не помнишь? Мы с тобой в восемнадцатом на фронт уходили, Колчака бить. Только ты от ВЧК был, а я от народной милиции.

— А тут чего делаешь?

— Работаю я тут, у Очеленковых. С армии пришел — ни дома, ни коня. В городе работы нет. Хотел в милицию податься либо в исправдом, да Череповец не люблю. Мне бы обратно в Кириллов али в Белозерск. Но там пока мест нет. Вот в батраки подался. Думал, год-другой перебедую, а там видно будет. А сам-то как?

— Сам-то? — хмыкнул Иван, стараясь держать в поле зрения и бывшего сослуживца и замерших братьев Ухановых. — Вишь, после службы в бандиты подался. Со мной пойдешь?

— С тобой? — воззрился на него Корюкин. — В бандиты, что ли? Да ты что, Иван? Мы же с тобой сами с бандитами воевали. Нет, не пойду…

Петька начал поднимать лопату (а может, Ивану это только показалось?), но он вскинул наган быстрее…

Пока бывший сослуживец падал, Николаев рявкнул на братьев:

— Вам чего было сказано? Добить, чтобы не мучились. Ладно, — смягчился он, — во двор вытащите, в сарай сховайте, сами помрут. А этому, как его, — забыл имя Муковозова, — скажите, чтобы хозяйскую лошадь запрягал.

Осмотр избы Иван начал с горницы. Осторожно потянул на себя дверь, замер, развернувшись боком — не ровен час пальнут! Но выстрела не было, и, подождав немного, вошел внутрь.

В узкой — на одно окно и вытянутой, как пенал, летней половине, но с печкой, стояли кровать и сундук. Осмотревшись, насколько позволял свет из маленького окошка, Иван потрогал постель. Вроде теплая. Заглянув вниз, обнаружил, что там прячется толстоморденькая девка, в задравшейся до пупа рубахе. Потащил ее на себя. Истошно вопя, деваха попыталась залезть обратно, но Николаев, перехватывая девчонку, бросил ее на постель лицом вниз и крепко прижал — одной рукой за спину, а другой за крепкую, как репка, задницу!

— Ну-ко, красавица, лежи тихонько, да не ори, — приговаривал Иван, ослабив хватку. Только отпустил руку, как девка попыталась соскользнуть на пол — еле успел поймать!

— Ах ты, засранка! — выругался Николаев, отвешивая ей увесистый шлепок по заднице. Толстушка завыла в голос, а Иван, разохотившись, шлепнул еще раз.

— Баская краля! — раздался с порога восторженный голос. — Дядь Ваня, а с нами поделишься?

В дверях стояли братья Ухановы. Парни, разинув рты, уставились на голую задницу, только что слюну не роняли. Николаев, усмехнувшись (было на что посмотреть-то, было…), одернул на девке подол рубахи, скрыв от чужих глаз пышную прелесть.

— У! — в один голос разочарованно выдохнули братья, а атаман, чтобы не смущать подчиненных, подобрал с пола одеяло, укрыл им девчонку с головой, строго спросил: — Ну, бойцы, разыскали чё-нить?

— Так много чего, — растерянно сглотнул слюну Тимоха, пытаясь прожечь взглядом дырку в одеяле. — Зерно есть, мука разная, сало, мануфактура — сукна целый тюк, ситец, еще чего-то, железа кованого пуда три. Еще табаку мешок, крупы. Сахару одного пять головок!

— Ванька мерина тутошнего запряг, — добавил Генаха. — Спрашивает, не стоит еще жеребца взять?

— Пущай запрягает, — решил Иван. — В трех санях больше увезем. Ну, чего ждем?

Тимоха, пятясь, как рак, кивнул, а Генаха, уже повернувшийся, чтобы уйти, спросил:

— Батька, а ты ее будешь тогось, да? Или сразу убьешь? Давай ты ее вначале, а потом мы. А убьем потом. Свистни нам, как закончишь.

— Грузить идите! — повторил Иван, подпустив в голос железа и братьев, как ветром сдуло. Обернувшись к девке, спросил: — Ну, кончила реветь?

— М-м-м, — стуча зубами от страха, закивала девчонка, а потом, икнув, попросила: — Дяденька, не трожьте меня… Мамка ругаться станет, что меня замуж потом никто не возьмет!

— Вона! Неужто девка еще? — удивился Иван.

— Ага, — застеснялась девчонка и, опуская глаза, призналась: — Меня мамка на игрища не пущала, велела девство беречь…

— Ну, мало ли чего мамки велят, — ухмыльнулся Николаев. Всех мамки стращали, да не все честь смолоду сберегли. Ничего, все замуж вышли, деток нарожали. Марфа-то его тож не девкой была, когда он ей пузо сделал… Ну, это все быльем поросло!

— Я и сама хочу жениху честной достаться! — гордо заявила девчонка, шмыгнув носом.

— Ну, коли хочешь честной достаться, достанешься, никто не тронет, — пообещал Иван. — Только скажи — где мамка деньги да золотишко хранила?

— Ой, не знаю! — замотала девчонка головой, натягивая одеяло.

— Ну, тогда не обессудь, — замогильным голосом сказал Николаев и сунул руку под одеяло, нашаривая сокровенное…

— Ой, дяденька, все скажу! — зарыдала девка. — В голбце мамка деньги хранит, под кадушкой.

До Николаева не сразу дошло, что голбец — это подпол, где хранят картошку.

— Обманешь, сначала сам ссильничаю, а потом парням отдам, всем сразу.

Братья Ухановы, таскавшие мешки и тюки, как трудолюбивые муравьи, замерли, когда Иван провел девчонку в избу.

— Чего встали? Работать надо, а не на девок зыркать! — прикрикнул на них Иван, подталкивая вперед пленницу.

Пока девка откидывала крышку и, стыдливо прикрывая рукой ворот рубахи, спустилась вниз, Николаев зажег керосиновую лампу ("Ишь, богатеи!") и полез следом.

Спустившись следом, осветил подпол.

— Едрит твою! — не смог сдержать возгласа удивления.

Там, где добрые люди хранят картошку и прочие припасы, хозяева устроили настоящий склад: солдатские шинели — новые и прожженные, шубы, побитые молью, бабские городские жакетки, новенькие хомуты и подержанные седелки, хромовые сапоги и растоптанные башмаки, бутыли — не то с керосином, не то с маслом, какие-то мешки, коробки. В одном углу свалены ржавые топоры и ухваты. Похоже, хозяин ничем не брезговал, волок домой все. Правильно сделали, что расстреляли за бандитизм!

— Это все батюшка мой накопил, приданое мое, — со сдержанной гордостью сказала девка и кивнула на кадушку, стоящую в самом углу. — Там.

С усилием оторвав кадушку от земли, Николаев увидел под ней яму, где угнездилась кожаная сумка. В ней были "катеньки" и "петеньки", "керенки" и "колокольчики", невесть как попавшие в Череповецкую губернию, не говоря уже о "совзнаках"[13]. По прежним временам богатство, а нынче только сортиры оклеивать. Это что, из-за старых бумажек он своего сослуживца застрелил?

— Девонька, а где золотишко? — поинтересовался Иван, подавляя ярость.

— Да все там! Посмотри получше, под сумкой.

Точно, из-под осыпавшейся земли выглядывал край глиняного горшка… Когда Иван снял крышку, руки затряслись — горшок был набит золотыми червонцами и серебряными рублями! Вот точно пофартило!

— Не убивайте меня, дяденька, — тихонечко проскулила девчонка. — Хотите, я девство свое отдам? Все отдам, только не убивайте!

Что скрывать, девка была хороша! В ином случае попользовался бы, раз сама предлагает. Иван, подавив желание, стиснул зубы. Он еще в Питере перестал считать себя борцом за правое дело (какой он борец, грабитель и убийца, вот кто!), но насильником становиться не желал. Девке нынче и так досталось. Мать убили, саму ограбили. Пусть хоть девство свое сбережет.

— Сиди пока здесь. Вон, много всего тут теплого — укройся. Услышишь, как мы уедем, можешь вылезать.

Девка часто-часто закивала, еще не веря, что осталась живой и невредимой.

Прихватив с собой горшок с богатствами, Иван вылез наверх. Закрыв за собой крышку люка, демонстративно постучал по ней каблуком. Братья Ухановы, таскавшие вещи, встрепенулись.

— Девку не трогать! — строго приказал Иван, показав братишкам содержимое горшка. — Видали? Девок у вас теперь много будет.

Братья тихонько взвыли, но Николаев показал им кулак. Разыскивая во что бы пересыпать сокровища, усмехнулся, вспомнив про подпол. Если покопаться, то оттуда много чего можно взять. Приданое батька накопил! На большой дороге копил, с топором!

Богатство везли в трех санях. Впереди Тимошка и Генка передавали друг другу прихваченную бутыль самогона, горланили похабные песни. Муковозов, уже под изрядным хмельком, на вторых санях, подпевал парням и едва не ронял вожжи. В третьих был сам Иван.

Новый батька Махно, успевший вздремнуть пару часов, думал. С лошадями крадеными надо что-то решить. Себе оставлять не стоит, лучше продать. Можно цыганам, за полцены, а уж те перепродадут куда-нибудь подальше.

С хутором все чисто — Романов, он хоть и рядышком совсем, но числился в Белозерском уезде. Девчонка вряд ли в потемках кого запомнила, а коли запомнила, все равно искать станут долго. Пока девка дойдет до участкового, пока тот сообщит в Белозерск, угрозыск приедет, дня два пройдет. Искать станут поначалу в Белозерском уезде, сами не найдут, сообщат в губернию. К тому времени Васька какой-нибудь адресок раздобудет, можно в Череповец съездить, развеяться. Нэпманов трясти куда приятственней, чем своего брата-крестьянина.

"ДВЕНАДЦАТЫЙ СЪЕЗД РКП/Б/. 17–25 АПРЕЛЯ 1923 ГОДА. СТЕНОГРАФИЧЕСКИЙ ОТЧЕТ". ВЫДЕРЖКИ

Председательствующий: Итак, мы приступаем к докладу по национальному вопросу. Слово по докладу имеет т. Сталин. (Продолжительные аплодисменты.)

Сталин: Товарищи! Национальный вопрос имеет для нас значение и с точки зрения внутреннего положения, не только потому, что в численном отношении бывшая державная нация представляет около 75 млн., а остальные нации — 65 (это все-таки немало), и не только потому, что ранее угнетенные национальности занимают наиболее нужные для хозяйственного развития районы и наиболее важные, с точки зрения военной стратегии, пункты, не только поэтому, но прежде всего потому, что за эти два года мы ввели так называемый нэп, а в связи с этим национализм русский стал нарастать, усиливаться, родилась идея сменовеховства создать так называемую "единую и неделимую".

И, таким образом, в связи с нэпом во внутренней нашей жизни нарождается новая сила — великорусский шовинизм, гнездящийся в наших учреждениях, проникающий не только в советские, но и в партийные учреждения, бродящий по всем углам нашей федерации и ведущий к тому, что если мы этой новой силе не дадим решительного отпора, если мы ее не подсечем в корне, — а нэповские условия ее взращивают, — мы рискуем оказаться перед картиной разрыва между пролетариатом бывшей державной нации и крестьянами ранее угнетенных наций, что равняется подрыву диктатуры пролетариата.

Но нэп взращивает не только шовинизм русский, — он взращивает и шовинизмы местные, особенно в тех республиках, которые имеют несколько национальностей. Я имею в виду Грузию, Азербайджан, Бухару, отчасти можно принять к сведению Туркестан, где мы имеем несколько национальностей, передовые элементы которых, может быть, скоро начнут конкурировать между собой за первенство. Эти местные шовинизмы, конечно, не представляют по своей силе той опасности, которую представляет шовинизм великорусский. <…>

<…> Мы должны, несмотря на то, что мы бедны, несмотря на то, что наши ресурсы скудны, мы должны сейчас уже, при скудном бюджете, оказать посильную материальную помощь крестьянам и прежде всего крестьянам окраин, говорящим на других языках, всем народам, которые были раньше угнетены.

Мы должны остаться гегемонами не только в Иваново-Вознесенске и Костроме, а остаться гегемонами в Союзе Советских Республик и показать образец всем народам Востока и всему миру.

О ЧЕРЕПОВЕЦКОЙ ЕВРЕЙСКОЙ ОБЩИНЕ. 1923 Г.

В губмилицию из губюста

До сведения губюста дошло, что в городе Череповце существует еврейская молельня, не принятая в свое пользование и заведование религиозной общиною, как требуется декретом от 23.01.1918 г. Об отделении церкви от государства. Посему губюст просит губмилицию провести надлежащее расследование, а если такие еврейские молельни действительно существуют, то временно закрыть, впредь до принятия религиозною общиною порядком, установленным Наркомюстом путем заключения общиною верующих надлежащего договора с представителями Советской власти.

В губюст из губмилиции

В соответствии с указанием губюста 27 июня 1923 года в Череповецком губернском отделе управления был зарегистрирован Устав Череповецкой еврейской общины, состоялось собрание. Председателем исполнительного комитета избран Михаил Маркович Боханек, б., часовщик. Членами — Соломон Моисеевич Скегин, меховщик и Михаил Соломонович Пятов, служащий. Главной задачей общины указано: "Объединение граждан города Череповца и его окрестностей, отправление обрядности еврейского религиозного культа, духовные беседы, еврейское образование и благотворительная деятельность… Членом религиозной общины может быть каждый гражданин, принадлежащий к данному культу".

Глава пятнадцатая

ПРОПАЖА ЕФРОСИНЬИ

Вначале марта пропала Фроська. Иван привык, что баба живет на два дома — уходит, потом приходит, но тут совсем перестала появляться. В первый день Иван не шибко переживал — мало ли какие дела. Теленок родился слабым, пришлось его в дом брать, молоком отпаивать. Вдруг приболел — бегает Фроська, ищет коновала либо знахарку. Теленок — он как ребенок. На второй день начал думать, что Фроська знахарку нашла, сидит теперь, телю отпаивает — лекарствами, снадобьем каким. Но когда баба не явилась на хутор в третий день и не пришла ночевать на третью ночь, Иван заволновался. Еле-еле дождался утра, запряг в сани кургузого мерина (у цыган выменял на жеребца с хутора Романов), кинул мешок муки — подарок родителям и бывшей жене, и поехал в Демьянку.

До деревни можно было пешком дойти, если коня не запрягать — даже быстрее бы получилось, но как не похвастаться мерином?

Весна выдалась ранней. Санный путь, с ночи покрытый ледяной коркой, грозил к обеду превратиться в снежную кашу. А это и хорошо и плохо. Плохо, оттого что скоро будет ни пройти ни проехать, пока не высохнет. Хорошо, оттого что ловить их труднее станет. Покамест грех жаловаться, их не шибко-то и ловили. Местная власть — тот же начволмил Зотов, со своими двумя милиционерами, был прекрасно осведомлен, кто раскатывает по хуторам и грабит селян. Но арестовать Ивана или еще кого-то из банды не рисковал. Арестуешь, а доказательства где? К тому ж начволмил был трусоват, связываться с вооруженными людьми ему не хотелось. Говорили, что просил Зотов помощи в уезде да и в губернии (благо Череповец теперь и уездный центр, и губернский), но ни губерния, ни уезд помощи не прислали.

Слышали, что в Череповец обещали прислать нового начальника утро для борьбы с бандитизмом. Старый, говорят, поцапался с начгубмилом и уходит. Раньше уголовный розыск был сам по себе, а теперь его подчинили губернской милиции. Вот начальник губернского утро и обиделся, не желая подчиняться, приказы начмила не исполнял. Николаеву это было на руку — пока милиция и утро выясняли отношения, он со своей кодлой неплохо погулял. Случались, конечно, огрехи, как без этого? Была у Васьки наводка на лавочника — на улице Деревенской Бедноты керосиновую лавку держит, деньгами взяли немного — рублей пятьдесят, да бочку керосина ведер на пять. Даже и рассказывать не о чем. Мужичок их увидел, в лице изменился, все деньги, что в кассе были, выгреб да к ним и понес. Даже наган не надо было доставать. Как и догадался-то? Бочку ему было жальче, чем денег, но уступил. Ниче, у него таких бочек еще десять.

Попутно взяли еще сушеного леща — рыбак не расторговался, хотел домой уезжать, за пятьдесят рублей подвоза уступил.

Бочку толком не закрепили, на повороте сани тряхнуло, и вылетел годовой запас керосина в овраг. Лезть вниз, вытаскивать бочку не хотел ни Васька, ни Иван. А по приезду домой пришлось выкинуть и леща — вся рыба провоняла керосином. Такое вспомнить — и смех и грех. Зазря скатались!

В январе-феврале немного пощипали кулаков на хуторах. Себя зерном и мукой обеспечили с лихвой, пудов с сотню Ваньке Сухареву отдали на продажу. Официант брал и просил еще. В Петрограде у частников с мукой совсем худо, потому что мельницы, в первую очередь, отпускали муку государственным пекарням и хлебозаводам, а нэпманам — что останется. Сухарев теперь напрямую не мечтал о целом вагоне, но как-то обмолвился, что склад у него есть. Будет где мешкам отлежаться, пока он с железнодорожниками договаривается. И с грузчиками трудностей не предвидится. Можно вполне законно пойти к начальнику исправдома, запросить арестантов на погрузку вагона. И обойдется все это дело по два рубля на человека! Исправдом нынче имеет право давать арестантов — особенно тех, кто за мелкое хулиганство сидит, на общественно полезные работы. Двойная, нет, даже тройная польза получается: во-первых, арестанты при деле, а не плюют в потолок, во-вторых, физический труд воспитывает советского человека, а в-третьих, исправдом зарабатывает свою копеечку. При арестантах, конечно, надзиратель имеется, но он тоже человек. Может и не видеть, куда и откуда погрузка шла.

Но пока зерна на целый вагон не набиралось, промышляли другим. Васька Пулковский придумал интересную штуку — как заполучить деньги, никого не ограбив и не убив! Сам Иван до такого бы не додумался. А дело простое — разъезжай по губернии, заходи в лавки да кабаки, говори — мы из губернии, ищем фальшивые деньги. Ну-ка, граждане сельские нэпманы, открывайте кассы и железные ящики, предъявите нам деньги — и бумажные и серебряные! Медь показывать не нужно, она нас не интересует, не подделывают ее пока. Конечно же, все предъявленное оказывалось фальшивым. Огорченному лавочнику выдавалась расписка, что взамен изъятого он получит в губцентре настоящие деньги. Важна была тонкость — не говорить, от кого ты прибыл да в каком месте тебе деньги вернут — в уголовном розыске ли, в губернском ли казначействе или в ОГПУ. Пускай граждане потерпевшие сами ходят и спрашивают. Если в милицию придут — там посмеются, вот и все. Скажут — разини! Не стоит лишний раз злить власть, она этого не любит. И еще одну вещь не стоит делать — не замахивайся на социмущество! А уж замахнулся, свидетелей не оставляй. С Шильняковским лесничеством, хоть и озлился тогда Иван на парней, все правильно сделали. Останься лесники живыми, они бы уже сидели! Недавно в Большом Дворе в государственное агентство связи зашли два брата-акробата, заведующему ствол под нос сунули, забрали триста рублей и казенную винтовку с патронами. Обоих братишек арестовали через два дня. Васька Пулковский, дока в таких делах, рассказал, что у милиции имеются фотоальбомы, где карточки на всех бандюганов приклеены. Полистает альбом терпила, ткнет пальцем в обидчика. А дальше, если личность установлена, поймать — это дело времени. Иван, задним числом, пожалел, что в бытность его начальником трансчека у него таких альбомов не было. Чего бы проще — видели свидетели, как неустановленные контрики в буксы песок сыпали, альбом полистали, вот и выяснилось, кого к стенке ставить!

Муковозов и братья Ухановы гоголями ходили, а Николаев с Пулковским понимали, что бесконечно лафа длиться не будет. Рано или поздно их государство придавит. Был у Ивана в роте красноармеец из студентов, разъяснял им буржуазную теорию "естественного права и общественного договора". Мол, изначально все люди свободны и вольны делать все, что хотят — почти по батьке Махно. Но если каждый своеволить начнет, буза начнется. Сильные станут слабых давить, слабые сильных по одному отлавливать. Потому люди создали государство — выбрали лучших, назначили из них правителей, войско с полицией и прочих, заключили договор общества и государства. Государство своего гражданина защищает, а гражданин должен государство содержать — налоги платить, по законам жить, а не самому суд и расправу творить.

В речи студента Николаев не верил. Не потому, что парня особый отдел замел, чтобы тот не разлагал красноармейцев, а знал, что прав был товарищ Маркс — государство создают те, кто своего собственного гражданина желает грабить. По закону грабить — оно и выгодней, и безопасней. Простой грабитель с ножом или с обрезом, он государству как есть враг и соперник. А с конкурентами никто не церемонится. Верил Николаев когда-то, что можно создать справедливое государство, а не такое, как в прежние времена, когда богатые бедных давили, да разуверился. Пока государство есть, не будет никакой справедливости. Государство, это как паровоз, что по рельсам идет. Для него важно, чтобы дрова в топку кидали да воду заливали. А самые важные люди — это машинист и кочегары. Если какая-то деталь обветшает, ее другой заменят, вот и все.

Ну, вот деревня Демьянка, родительский дом — дым из печки идет, уже встали все, скотине пойло готовят и себе завтрак. К ним можно заехать попозже.

Подъехав к Фроськиному дому, Иван слегка опешил. У нее почему-то дым из трубы не шел, а на входной двери висел замок. В прежние времена обходились батожком, приставленным к двери, а нынче замки приходится вешать. От бандита-разбойника не спасет, только от случайного прохожего. Что за дела? Сошел с саней, заглянул в окна, зачем-то постучал в дверь. Тишина. Не мычала корова, не кудахтали куры. Куда баба делась?

Раздосадованный, Иван поехал к дому родителей. Зашел в избу, поздоровался, присел на краешек скамьи. Из кухонного закутка вышла мать, обрадовалась.

— Ой, Ванюшка, мы ж тебя только что вспоминали. Раздевайся, завтракать станем.

Откуда-то выполз отец, из своей комнатенки вышла Марфа. Бывшая (или нынешняя?) супруга, кивнула, будто ничего и не было.

— Оладушки будешь исть? Не картофельные, настоящие. Я, как чувствовала, побольше напекла.

— Фроську не видели? — спросил Иван вместо приветствия.

— Так ее позавчера забрали, — ухмыльнулся старик Николаев..

— Как забрали? Куда? — не понял Иван.

— Не в тюрьму, не бойся.

— Вань, ты разденься, перекуси, все толком обскажем, — предложила бывшая жена. — Не чужой ее мужик увел, а родной отец.

— Да уж, какая еда, — пробурчал Иван.

Хотелось вскочить, чтобы тотчас ехать, искать, но запах горячих оладушек был так хорош, а в брюхе предательски забурчало. Вчера доел остатки Фроськиных щей, а сегодня даже чаю не попил. Встал, потоптался, но решил остаться.

— Сейчас сяду, только мерина гляну. Мать, я муки вам белой привез, куда нести?

— Ух ты, лошадь купил?! А муку-то прямо в избу неси, потом пересыплю.

Все пошли смотреть мерина. Мать охала и ахала, Марфа молчала, разглядывая животину. А мерин был неплох — крепкий, лет семи. Ежели — тьфу-тьфу, ничего не случится, то прослужит такой лет десять-двенадцать, может, и больше.

Иван прислушался. Откуда-то из-за дома доносились странные вопли — не то детский плачь, не то еще что-то.

— А кто там орет? — поинтересовался Иван.

— Да кот соседский, подлюка, забрался на дерево, второй день сидит, — пожаловалась Марфа. — Щас-то помене, охрип уже. Полночи спать не давал. Я уж его и так, и эдак звала, не слазит.

Николаев покачал головой, пошел смотреть сам. На старой березе (отец все собирался срубить, но руки так и не дошли), в развилке, сидел грязно-белый котяра.

— Васька это, Славика-пасечника кот, — пояснила бывшая жена. — Славик мужик жадный, у него зимой снега не выпросишь. Мед соседям втридорога продает, ровно городским. Кота завел, а кормить не хочет. Мол, настоящий кот должен мышей ловить. Вот, Васька его по деревне и бродит, авось какая добрая душа и покормит. Мы с матерью иной раз чё-нить и кинем. Верно, собаки загнали.

Кот выглядел несчастным. Еще бы, просидел на морозе день и ночь, а тут еще и вредные вороны — которая в ухо каркнет, которая клюнет.

Иван вздохнул, прикинул высоту и полез на березу. Коту повезло — забрался не слишком высоко, можно снять. Залез бы чуть выше, где ветки тонкие, так и сидел бы.

Васька не сразу доверился человеку. Царапался, пытался шипеть, но от голода и холода получилось плохо. Иван посадил животину на плечо, начал спускаться. С трудом, но слез с дерева. Кот, даже не поблагодарив, поднял хвост и убежал.

— Ты Ванька, до седых волос дожил, а ума не нажил, — отчитала его Марфа. — Взрослый мужик, а по деревьям лазишь. Ничё бы с котом не сталось, посидел бы не жрамши день-другой, сам бы слез. А ты бы щас с дерева навернулся, что бы мы делали? Ладно бы сразу помер, а если б калекой стал? Кто бы за тобой горшки выносил?

Иван ничего не ответил. Хмуро посмотрел на бывшую жену, отряхнул со штанов ошметки коры, пошел за мукой. Отец, помогая сыну взвалить мешок, осторожно спросил:

— Мерин-тο краденый небось? Не боишься, что хозяин найдется? Топор возьмет да по башке тебе даст али в милицию заявит?

— Не краденый, — веско ответил сын, пристраивая мешок на спину. — В Кадуе у цыган выменял, а уж откуда они взяли — не знаю.

Занося муку и ставя мешок у печки, Иван усмехнулся в усы — в общем-то, он правду сказал. Выменял коня у цыган, а на что выменял, неважно.

— Рюмочку выпьешь? — поинтересовалась довольная мать.

— Чё спрашиваешь-тο, дура? — взвился отец. — Ты не спрашивай, ты бутылку неси.

Под горячие оладушки со сметаной так и выпить не грех. Николаев-старший, подобревший после первой стопки, стал вспоминать старое время:

— В прежние-тο времена коней редко крали. Боялись шибко. Щас-то чего — коли поймают, только в милицию сдадут, а на суде два года дадут, год отсидит да снова ворует. А раньше так было — мужики, коли конокрада поймают, ни в полицию, ни к исправнику не вели. Убийцу там, воришку какого могли и простить. А конокрадов били на месте смертным боем, чтобы все косточки до единой сломать, либо еще хлеще — подкоренивали. Вязали, значит, паскудника, потом дерево подрывали — подкорчевывали слегка, чтобы яма была, да в эту ямину и пихали. Бывало, говорят, по три дня стоны из-под дерева слышались.

— Афиноген, что ты за страсти-то говоришь? — рассердилась мать. — Лучше расскажи, куда Фроська подевалась. Ты ж с ее отцом говорил.

— Ну, налей нам еще по одной да убирай. После допьем.

Иван удивился — раньше батька, пока всю бутылку не выпьет да под стол не упадет, не унимался. Что такое со старым случилось?

— Трезвым мне надо быть, — неожиданно серьезно сказал отец. — Мало ли что ты удумаешь, а кто тебе помогать станет? Надо бы еще Яшку позвать.

— Да чё он удумает-то? — заголосила мать. — Сиди, старый дурак, на месте. Ничё он не удумает. И Яшку никуда звать не надо. Да, Вань?

— Так, — вскинул руки Иван, — вы мне все по порядку скажите!

— Ну, давай по порядку, — кивнул отец. — Довчерашнего дня Артемий — Фроськин отец, ко мне пришел, с сыновьями. Два лба здоровых, вроде тебя. Говорит — передай своему бандиту, что я Фроську домой забираю, в Дорку. Коли ни мужа, ни ума нет у бабы, пусть у отца с матерью живет. А сунется к нам Иван, мы ему башку оторвем. Так прямо и сказал — оторвем, мол. Корову с теленком увели, барахло на санях увезли.

— Чего? — вскипел Иван, вскинувшись с места. — Это кто кому башку оторвет?! Я сейчас сам им бошки поотрываю да в задницу вставлю. Герои, что ли? И не таким героям обрывал!

Иван рванулся к двери, но на дороге встала Ульяна. Мать, упав на колени, зарыдала, обхватив сына за ноги. Будь это кто другой — отшвырнул бы не думая, но через мать переступить не смог.

— Мать, да ты что? — растерялся Иван, поднимая Ульяну с пола. — Успокойся, не поеду я никуда.

Усадив мать на лавку, сел рядом. Ульяна, проревевшись и просморкавшись, начала выговаривать Афиногену:

— Вот ты, дурак старый, зачем парня подстрекаешь? Помочь ему надо, видите ли! Да еще и Яшку позвать! Ваньку хочешь под монастырь подвести да и Яшку заодно? У Яшки детишек трое, куда ему? Да было бы из-за чего, из-за бабы. Баб нынче всяких много, из-за каждой башку подставлять? А у Ивана своя жена есть, законная. Эх, Вань, не позорил бы ты меня на старости лет, жил бы ты с Марфой, все чин по чину бы было.

Фроськиного отца Иван помнил смутно. Да и откуда? Иван еще парнем был, а Артемий был уже женатым мужиком. Бывало, дрались Демьянка и Дорка между собой, а потом мирились. Но парни дрались и мирились с парнями, а мужики с мужиками. Артемия уважали, потому что он был мужик серьезный и малопьющий.

— Ваня, ты дядьку Артемия пойми — он из-за дочери сильно переживает, — неожиданно вмешалась Марфа.

— Налей-ка нам, мать, еще по рюмашке, — подал голос отец, обрадовавшийся, что помогать сыну не требуется.

— А чего ему переживать? — хмыкнул Иван, немного успокоившись. — Фроська — не девка на выданье, девство беречь не надо, баба уже, замужем побывала, мужа похоронила. Живет сама по себе, доедать-допивать к отцу с матерью не ходит. Не нравится, что с женатым мужиком живет?

— По нонешнему-то времени, хрен поймешь — женатый аль не женатый, — усмехнулась бывшая жена. — Раньше, коли в церкви венчанные, так женаты. А нонеча, как церкву закрыли, в сельсовет идти надо, бумажку тебе с печатью дадут — вот и женат. Развестись хочешь — опять в сельсовет, снова бумажку выпишут. Развод, вона как! Одни бумажки кругом, тьфу ты.

— Ну, мы с тобой и по старому времени могли развестись, — усмехнулся Иван. — Спрашивал я у одного попа — можно, мол, батюшка, венчанным супругам развенчаться? А он — христианин должен сочетаться браком один раз, но ежели, сын мой, в браке детей не нажито али жена изменяет, то следует испросить у правящего архиерея благословления.

— Да я это и без тебя знаю, — отмахнулась Марфа. — Я бы сама с тобой развенчалась, да где архиерея найти? Владыку Варсонофия расстреляли, других тоже не видно.

— У Варсонофия дома гранату нашли, — сказал Иван, вспоминая восемнадцатый год. — А еще он контриком был, целую организацию создал. Я сам про то в газете читал.

Марфа лишь отмахнулась и, словно не услышав бывшего мужа, говорила:

— Да что про архиереев говорить, если и простых попов не осталось. Кого не расстреляли, тот в тюрьме сидит. У тех, кто на воле остался, последнее отымают. Вон у батюшки Михаила в Чуди все зерно из амбара вывезли! (Иван чуть не заорал: "Не все, половину только!", но промолчал.) Если по церквям такое непотребство творится, что про другое говорить? По нонешним временам, кто с кем живет, всем нас… ть. Жила бы Фроська с женатым мужиком, простым да работящим, так хрен-тο с ней, перетерпел бы батька. Ну, разве что сходил бы да тебе в морду дал, а ты бы ему сдачи, потом бы сели да выпили, помирились. Или коли бы вы в законном браке были, так тоже деваться отцу с матерью некуда. А у вас — ни то и не се. Тебя убьют, а ее из-за тебя в тюрьму посадят, а чего ради? Не хочет Артемий, чтобы дочка с бандитом жила. Ну, подумай, какой отец такой жизни для дочери хочет? Доведись до тебя, коли бы у нас с тобой дочь была, хотел бы, чтобы родная кровинушка полюбовницей у бандита была?

— Марфа, ты скажешь тоже! — поджала мать губы, обидевшись на слова невестки. — Ты чё такое про Ваню-то говоришь? Какой он бандит?

— А кто он тогда? Труженик честный? Работает от зари до зари, пот льет? Все говорят, что Иван Николаев с бандой своей народ грабит. Сколько уже убили?

— Да мало ли что люди скажут! — попыталась мать заступиться за сына. — На каждый роток не накинешь платок! Все знают, что Ваня на двух войнах воевал, Советскую власть в волости да в уезде устанавливал, израненный весь. Ему Советская власть за службу денег дала!

— Ой, матушка, какая Советская власть? — всплеснула руками Марфа. — Что ты тут мелешь?! Советская власть лишь отнимать горазда. Откуда твой Ваня мерина взял, муки нам привез?

Марфа говорила чистейшую правду, но слушать ее было неприятно. Слова жены, пусть и бывшей, резали не хуже острого ножа.

— Ну, Марфушка, выдала ты мне на всю катушку! — скривился Иван. — Вон, значит, ты меня кем считаешь! Бандитом.

— А я что, осуждаю тебя, что ли? И за муку спасибо, и за другие гостинцы. Осуждала бы, так не брали бы мы ничего. Каждый как может, так и живет, кто вкалывает, а кто отбирает, — дернула плечом Марфа. — Конец-то у нас все равно один. Или работаешь, как лошадь, чтобы сдохнуть от такой работы, либо как ты — окаянствовать, чтобы в тюрьме сдохнуть.

— Ладно, родственники дорогие, пойду я, — начал собираться Иван.

Марфа вышла провожать бывшего мужа в сени. Неожиданно ухватила его за воротник полушубка и поцеловала в щеку.

— Ты уж, Иван, на меня сердце-тο не держи, — попросила Марфа. — Это я так, от злости да дурости, наговорила.

— А давай я тебя замуж выдам? — неожиданно предложил Иван. — А чё? Мы ж с тобой не муж и жена, считай, что развенчаны. Я тебе даже приданое справлю. Хочешь, пятистенок новый поставлю, скотину куплю? Неужто вдовцов в округе нет? Да с таким приданым тебя кто хошь замуж возьмет!

— Нет дураков, Ваня, всех война убила, чтобы меня замуж брать. С твоим приданым меня только в тюрьму возьмут. Иди уж да дурости не говори. И за Фроськой пока не езди. Зачем тебе с ейными родственниками цапаться?

— Думаешь, отца с братьями испугаюсь? — презрительно фыркнул Иван.

— Дурак ты, Иван Афиногенович, хотя и егорьевский кавалер. Знамо дело, не испугаешься. Ты ж у нас храбрый. Вон кота вшивого спасать полез. Только вот, коли за Фроськой сейчас поедешь, так точно сцепишься. Ну, убьешь ты дядьку Артемия с сыновьями, кому лучше станет? Они тебя голову отрубят — тоже худо. Фроська, она меж двух огней. И тебя любит, и отца с матерью ослушаться страшно. Отец, он и проклясть может! Ты подожди немного, все само образуется. Никуда твоя Фроська не денется. Уговорит отца с братьями, отпустят ее, а нет, сама сбежит. Она в Питер вслед за тобой махнула, не побоялась. Я бы такого ни в жисть не сделала. Я и в Череповец-то ездить боюсь, а тут — в Питер! Значит, шибко тебя любит.

Обратно Иван возвращался неспешно. А куца спешить? Вроде Фроська и показывалась набегами, а без нее все становилось серым и скучным. Хотелось сорвать на ком-нибудь собственную злость. Едва не вытянул кнутом мерина, но сдержался. Бессловесная скотина не виновата.

Мысленно Николаев уже не один раз съездил в Дорку, забрал Ефросинью, поучил уму-разуму ее отца и братьев. А чё тут думать, он сейчас так и сделает. Только винтовку с собой прихватит. А это еще кто там, возле дома скачет?

ИЗ ПИСЬМА ЗАВЕДУЮЩЕГО ПОДОТДЕЛОМ ЧЕРЕПОВЕЦКОГО ГУБЕРНСКОГО ЗЕМЕЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ В ГУБЕРНСКУЮ КОНТРОЛЬНУЮ КОМИССИЮ ОТ 26 МАРТА 1923 ГОДА.

"…B качестве квартиранта в совхозе Борисоглебское Череповецкого уезда Ягановской волости проживает бывший владелец усадьбы Чечулин[14]… От Наркомпроса имеет охранную грамоту. Занятый работами, имеет замкнутую жизнь…

Вопрос о его выселении не поднимается, тем более что совхозу не обременителен…"

ИЗ ПИСЬМА ЗАВЕДУЮЩЕГО ФИНАНСОВЫМ ОТДЕЛОМ ЧЕРЕПОВЕЦКОЙ ГУБЕРНИИ ОТ 24 НОЯБРЯ 1923 ГОДА

"…Ослабление поступления сельхозналога, главным образом, объясняется наступившей осенней бездорожицей и отсутствием сбыта скота и других продуктов. Для усиления же поступления сельхозналога к неплательщикам принимаются следующие меры: выявление платежеспособности и мощности недоимщика, причины неуплаты, описи имущества, после чего нерадивые неплательщики будут подвергнуты административному взысканию и отданию под суд…"

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СВОДКИ

ПО ЧЕРЕПОВЕЦКОЙ ГУБЕРНИИ, 1923 ГОД

22 февраля с.г. в гор. Устюжна гр-н Войш Виктор Николаевич, 19 лет, выстрелом из револьвера убил своего отца, затем явился в утро с повинной.

Обстоятельства: убитый Войш Николай Андреевич до революции служил в полиции помощником исправника, за что был предан Губсуду по ст. 64 УК РСФСР, предусматривающей ответственность за участие в выполнении в контрреволюционных целях террористических актов, направленных против представителей Советской власти и деятелей революционных рабоче-крестьянских организаций, но не уличенный в зверствах, от уголовной ответственности освобожден, но был лишен права голоса. Сын, прочитав объявление в газете и, к тому же был по этому делу исключен из РКСМ, придя в возбужденное состояние убил отца и таким образом расчистил себе дорогу к советскому будущему. Дело передано на рассмотрение Народному суду Устюженского уезда по ст. 142 УК РСФСР, предусматривающей убийство с корыстной целью.

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТЫ "КОМУНИСТ", 1923 ГОД

2 августа

В Череповце началась "Неделя помощи воздушному флоту" с целью сбора пожертвований на строительство двух аэропланов.

Крестьянин деревни Текарь Надпорожской волости Василий Яковлев сдал пуд ржи на усиление средств "Воздухофлота".

4 августа 1923

Товарищ М.М. Бохенек по вызову товарища Румянцева вносит 250 рублей и приглашает к пожертвованию следующих товарищей: Монина (ул. Коммунистов), Путова (ул. Энгельса), Ярославского (Советский пр., 109), Сегала (зубной врач), А.М. Кольмановича (слесарная мастерская), Барсукова (парикмахер) и Айнбиндера (фотограф). Не ответить на такой вызов было нельзя.

Глава шестнадцатая

ПОМИНКИ ПО ЛЕНЬКЕ ПАНТЕЛЕЕВУ

Ну, кто еще станет гулять по морозцу в кожаном пальто и городской кепочке, если не Васька Пулковский? В Петрограде Иван не шибко любил молодого бандита за наглость и воровскую браваду, а здесь словно другой человек. И наглость куда-то пропала, и по-человечески заговорил, да и пользы от него много.

— Ты чего в избу-тο не зашел? — буркнул Иван. — Видишь, не заперто. Стоишь у дверей, словно бродяга.

— Да я чё-то не решился к тебе войти, — простучал зубами Пулковский. — Кто тебя знает, какие сюрпризы у тебя в хате? Может, гранату в сенях привесил?

— Иди уж, грейся, — ухмыльнулся Иван. — Нет у меня никаких сюрпризов. Не хватало в собственном доме гранаты подвешивать. Подвесишь, сам первым и напорешься.

Радостный Васька скрылся в доме.

"Ê-мое, а печка-тο у меня не топлена! — запоздало вспомнил Иван. — Ну, ничего страшного, щас затоплю. В доме-то все теплее, чем на улице".

Николаев распряг мерина, завел конягу в хлеб. Щедро сыпанул овса, сходил на колодец, принес ведро воды. Работа настроила Ивана на миролюбивый лад — бросать все и ехать за Фроськой прямо сейчас уже не хотелось. Да и права Марфа— как баба жить станет, ежели Иван ее отца и братьев пристрелит?

Прихватив с собой охапку дров, Иван вошел в дом.

— У тебя тут как в погребе, — упрекнул его Васька. — Тараканов морозишь, что ли?

— Щас "голландку" затопим, — пообещал Николаев.

Тепло от русской печки идет не сразу, да и протапливать ее долго, потому во многих домах к ней пристраивали "голландки". На плите можно чайник вскипятить, еду сготовить. На нее и дров меньше уходит, и дом греется быстрее. Правда, в отличие от русской печи, тепло держится недолго.

Сложил дрова, нащепал лучины, чиркнул спичкой.

Крошечный огонек робко лизнул краешек сучковатого полена, слегка подрос, превращаясь в диковинный цветок, осмелев, ухватил багровым лепестком кусочек побольше, перекинулся дальше, обнимая другие поленья, и наконец пламя началось вырываться из устья. Иван прикрыл дверцу, послушал, как загудело в трубе, повернулся к гостю.

— Слышал, что Леньку Пантелеева грохнули? — спросил Васька, прикладывая ладони к кирпичам.

— Откуда? — вскинулся Иван. — А давно?

— С неделю назад, — сообщил Пулковский, покрякивая от удовольствия. Отдернул руки: — Жжется!

Не то чтобы Иван шибко удивился новости — все к тому и шло, что атаман сложит буйную голову, но смерть всегда приходит нежданно — хоть своя, хоть чужая. Леньку вроде бы пожалеть надо, но жалость куда-то подевалась. Стольких за последние годы друзей-знакомых потерял, что никакой жалости не хватит. А с Ленькой-Леонидом… Поначалу было к атаману уважение, да прошло. Иван ему свои долги отдал, помог из Крестов вылезти, а больше и видеть не хотел. Как говорят: "Помер Максим, так и хер с ним!"

— Сам-то откуда узнал? Вроде в газетах о том не писали.

— В тех, которые в Питере, — писали. Мол, так и так, убили самого опасного бандита-налетчика двадцатых годов. А я не в газетах, приятеля встретил из Питера. Он по "клюквам"[15]большой мастак, хотел у вас чё-нить надыбать, да по рогам получил. Угостил я парня, слово за слово, он рассказал. Засыпался Ленчик на хазе, на Можайской.

— Подожди-ка, — наморщил лоб Иван. — Можайская, Можайская… Что-то знакомое… Семеновские казармы там были, что-то еще?

— Какие казармы?! — хохотнул Васька. — На Можайской наша Адочка живет, а может, уже и нет. Адочка — она ж не просто жучка, а жучка с гонором. На панель пошла не от глупости или бедности, а по натуре своей блядской. На передок слаба да на приключения тянет. Муж у нее коммерсант, серьезный был дядька, хотел, чтобы с марафетом завязывала. На бабу орал, докторов звал, запирать пытался, да что толку? Обиделась Адочка, Леньке мужа слила — это еще до тебя было. С мужа-коммерсанта мы всего-то с полсотни ржавых взяли, а он возьми да в деревянный ящик сыграй — сердце, видите ли, слабое. Ленька к этой шалаве и прикипел. А когда потянули мусора за ниточку, клубочек-то распустился да и привел к Адочке. Поперся Ленька, цветочки взял, словно к крале пошел путевой, а не к марухе, а там засада — и безо всяких разговоров "маслину" ему в лоб всадили. Труп в Обуховской больнице выставили, в анатомичке. Говорят, неделю народ шел, пока покойник пахнуть не начал. А потом удумали — голову Ленькину отрубили, в банку сунули, спиртом залили да и выставили на обозрение. Угадаешь, где выставили?

— В Кунсткамере, что ли? — предположил Иван. Ну, где еще можно выставить отрезанную голову?

— Не угадал! А выставили ее на Невском, в том самом ювелирном магазине, который мы брали.

Услышав про банку с Ленькиной головой, Иван сел. Пантелеев бандитом был, оно и правильно, что пришили, но после смерти-то зачем изгаляться? Ну, прикопали бы где, да все дела.

— Ты чё, Афиногенович? — забеспокоился Васька. — Леньку пожалел, что ли? Так я тебе говорил — он в последние дни совсем озверел. Может, в Крестах по башке получил, может, еще чего. У него шарики за ролики зашли. Я в последние дни к нему боялся спиной повернуться. Сидишь и думаешь, не шмальнет ли в тебя? Братва говорила, что Гаврика-комиссара сам Ленька и порешил. Может, правда, а может, и врут.

— И комиссара убили?!

— А я тебе что, не рассказывал? — удивился Васька. — Про комиссара Сухарев мне месяц назад сказал. Ему ж проводники новости сообщают.

Комиссара Гаврикова, в отличие от Леньки, было жаль. Дмитрий был настоящим комиссаром, правильным. Не из тех, кто на митингах речи толкал, а потом в тылу отсиживался да бойцам маузером в зубы тыкал. Комиссар был из тех, кто красноармейцев в атаку за собой вел.

— Надо бы помянуть мужиков, — предложил Иван. — У меня где-то бутылка была припрятана.

— Самогонка? — скривился Васька. — У меня кое-что получше есть. Заходил к Ваньке Сухареву, у него, кроме коньяка, ничего нет, пришлось в ресторан на Ленина топать. На вынос продавать не хотели, еле уговорил. Вот — французское хлебное вино, водка по-нашему!

Пулковский с гордостью вытащил из карманов две бутылки с зелеными этикетками, где было написано не по-нашему — "Wódka".

— Что за хрень? — удивился Иван. Взял бутылку, не сразу, но разобрал. — Какая же это французская? Это польская водка. Поляки ее "вудкой" называют.

— Откуда знаешь? — недоверчиво посмотрел Васька. — Федька-официант клялся-божился, что лучшая французская водка.

— Вась, мы когда в Галиции воевали, такую водку у тамошних корчмарей на нижнее белье выменивали. За пару белья нам две бутылки давали да еще и закуски. Дрянь, конечно, по сравнению с нашей, но пить можно. У поляков лучше всего зубровка выходит.

— Чё-то тебя несет, Афиногеныч. Сам сказал, польская водка, теперь про какую-то Галицию говоришь?

— Галиция — это область такая, в Австро-Венгрии, — терпеливо пояснил Иван. — Все равно что Череповецкая губерния в России. Раньше Галиция польской была, потом австрийской, теперь снова польская. Мы ее в четырнадцатом году взяли, больше месяца нашей была, а потом нас оттуда выперли.

— Польская, австрийская — хрен поймешь, — скривился Васька. — А Федьке я завтра по морде дам, за вранье. Ишь, польскую водку за французскую выдал.

— Так у французов водки вообще нет. У них вина всякие да коньяк.

— Это как? — не поверил Васька. — Не может такого быть, чтобы водки не было. У немцев водка шнапсом называется, у англичан — виски.

— Может, что-то такое и есть, — не стал спорить Иван. — Но против русской — никакая водка не сравнится. Так мы

Леньку с комиссаром поминать-то будем или спорить? Сам попробуешь, скажешь — хорошая водка али нет.

Чтобы помянуть Гаврикова и Пантелеева, нужна закуска, да и время к обеду шло. Николаев притащил из кладовки кусок сала, отыскал половину хлебного каравая. Что бы еще такого сотворить на скорую руку?

— Может, яичницу зажарим? — неуверенно предложил Иван. — Или картошечки отварить?

Была у Ивана одна беда — кроме варки картошки, ничего больше не умел. С картошкой просто — вымыл, залил водой, на огонь поставил, а потом ждешь, пока не сварится. Пытался как-то поджарить яичницу — спалил. Да и откуда было научиться? До царской службы мать готовила, потом, хоть и недолго, жена. А в армии повара есть, накормят. Если случалось "позаимствовать" на стороне картошку или куренка, то всегда находились умельцы. А сейчас Николаев даже не знал — где и что у него лежит. Картошка вон, под столом стоит, с полведра, Фроська приволокла.

— Слушай, а хозяйка-то твоя где? — вспомнил гость. — Она же с утра и печку топила, и щи варила. Куда девалась?

Иван только махнул рукой — мол, не спрашивай.

Васька плечами пожал — ну, не хочешь рассказывать, как хочешь.

— Давай картошечки на сале пожарим. Страсть как картошку люблю.

В два ножа дело шло быстро, хотя любая хозяйка прибила бы за такую работу — вместе со шкуркой мужики срезали едва не по половине картошины.

— А ты жарить умеешь? — поинтересовался Иван.

— А я думал, ты жарить будешь, — поскучнел Васька.

Надо было в мундирах варить, меньше б испортили.

Леньку Пантелеева и комиссара Гаврикова помянули хорошо. Польская вудка после пары выпитых рюмок оказалась не хуже водки. К концу первой бутылки мужики уже и забыли, что они поминают и начали рассказывать друг дружке смешные истории. Васька Пулковский вспоминал, как он по молодости помогал форточнику, когда тот, выбросив на улицу облюбованные вещички, попался хозяевам.

— Прикинь — Фома клювом прощелкал, не услышал, как лох с лохушкой на хату вернулись, он начал наружу лезть, лох его с той стороны за ноги стаскивает, благим матом орет. Вот умора! Думаю — чё делать-то? Не то Хлам хватать и подрывать, не то Фому выручать. Камень схватил да в стекло запулил — второй этаж. Стекло — брямс, терпила ноги отпустил, а Фома ходу дал.

Николаеву отчего-то вспомнилось, как в восемнадцатом они отбивали винный склад у матросов.

— Стоит один такой, весь в пулеметных лентах, наганом машет, будто на баррикады зовет — мол, зачем мы товарищи Зимний брали, если власть выпить не разрешает? Законы царские отменили, стало быть, "сухой закон" теперь побоку! А комиссар наш, Боря Куракин, подходит к нему, говорит: "А чего ты, дорогой товарищ, наганом трясешь? Водку надо пить из стакана, не из нагана!" Наган отобрал, отмашку нам дал. Мы матросиков прикладами оттерли, у входа встали, штыки выставили. Ну, мореманы — пока они трезвые, на штыки к окопникам не полезут. Поорали, поорали да разбрелись.

Вот и вторая бутылка "вудки" пошла в дело, Николаеву с Пулковским стало совсем хорошо. Они уже порывались спеть, но не сошлись, с какой начинать. Ивану хотелось про русскую бригаду и Галицийские поля, но эту песню Васька не знал, потому затянули про Лельку из утро, влюбившуюся в жигана с золотой фиксой.

— Он лежал так спокойно и тихо,

Как гитара осенней порой,

Только кепка валялась у стенки,

Пулей выбило зуб золотой, — вытягивали на два голоса Иван и Васька, когда заскрипела дверь и в избу ворвался Тимоха Муковозов. Вместо приветствия мужик зарыдал:

— Беда у меня!

— Тимоха, ты чё? — засуетились Васька с Иваном, оборвав песню. Усадили Муковозова на табурет, налили ему вуцки. (Были бы трезвыми, плеснули бы самогонки, ее-то не жалко.)

Муковозов выпил, скривился, занюхал рукавом. Глянул на бутылку.

— Беда у меня! — повторил мужик.

— Ты толком расскажи, — понял Иван намек, разливая остатки. Ну, теперь точно самогонку придется доставать! Тем более что от воплей и рева Тимохи они с Васькой даже и протрезвели.

— Парни у меня растут, Сашка и Пашка, знаете?

— Н-ну!

— Парни толковые, из ума сложены. Учатся — учителка хвалит, мы с матерью не нарадуемся. Так что они, паразиты, удумали — в совхозе Парфеновском пять овец сперли и домой притащили!

— А где это? — в один голос спросили Николаев и Пулковский.

Ни тот, ни другой не знали, что за совхоз такой. Ну, Пулковский неместный, но Николаев-то должен знать.

— Деревня Парфеново, где женский монастырь был. В восемнадцатом обитель бабью закрыли, а на его месте совхоз открыли, овец для Красной Армии разводить. Ну, мясо там, шерсть, кожа. Пока война шла, овец было штук пятьсот, может, больше. Мужики туда в зачет гужповинности сено возили, солому. Как армию сокращать стали, поголовье уменьшили, но все равно — сколько-то осталось.

— А, точно, — вспомнил Николаев. — Мне про совхоз Леха Курманов говорил, директором предлагал стать. Мол, монашки работают хорошо, настоятельница над ними властвует, а директор так, для проформы. Значит, твои оскорботки овец из совхоза украли?

Пулковский заржал, словно жеребец:

— Не иначе в батьку пошли. Теперь Тимоха всей семьей на гоп-стоп выходить будете!

Муковозов аж затрясся, вскочил. Верно, хотел вцепиться в Ваську. Но, помахав руками, сел обратно.

— Я ведь, мужики, не такой жизни для Пашки и Сашки хотел, — простонал Тимофей. — Я ведь чего хотел? Хотел деньжат сколотить, чтобы их в город отправить учиться. И не в Череповец, а в Питер либо в Москву. И теперь что? Они же теперь, как мы, в бандиты пойдут?

— Стоп! — остановил начавшего впадать в истерику мужика Иван.

Подошел к русской печке, пошарил за трубой и вытащил заветную бутылку самогона. Разлил по полной, кивнул мужикам — давай, мол. Выпив, закусил остатками картошины, сказал:

— Ты Пашке и Сашке ремня хорошего дай, чтобы на жопу неделю сесть не могли.

— Уже дал, — мрачно сказал Тимофей. — Здоровые лбы, еле справился. Орут: "Батюшка, мы ж как лучше хотели, для дома старались!" Мол, видели, как вы с дядькой Ваней да с дядькой Васей по хуторам ездили, зерно у кулаков отбирали. А монашки, они хоть и советские работницы нынче, но все равно — враги трудового класса и крестьянства!

— Вот ведь засранцы! — хохотнул Иван. — Это их в школе такому научили?

— Это все фуфло! — авторитетно заявил Пулковский, перебивая вожака. — Ты нам скажи — ну, чё такого страшного, что парни у тебя начудили? Ну, украли овец, ну и что? По-молодости, по глупости — с кем не бывает? Думаешь, раз ты бандит, так обязательно они бандитами станут? У меня батька при Пулковской обсерватории сторожем был, вместе с профессорами каждую ночь в телескоп на звезды смотрел, и что? Я же не сторожем стал, а налетчиком. А звезды только в камере видел, если не спалось ночью.

— Подожди-ка, — заинтересовался Иван. — Так Пулковский — это по обсерватории, что ли? Я ж там бывал, в Пулкове.

— Да кликуха это моя, — признался Васька. — Фамилия-то у меня простая — Алексеев, но раз я с Пулкова родом, так и прозвали — Пулковский.

— Значит, ты у нас Васька Алексеев, не Васька Пулковский, — хмыкнул Иван. — Ну да ладно, кой хрен разница? А ты, Тимофей, рано печалишься, не факт, что детки твои по твоим стопам пойдут. Пендюлей им отвешай, на первый раз.

— Так я не о том печалюсь, — смахнул слезу Тимофей. — Видели их, как они овец крали.

— А вот это худо, — сказал Иван, почесав небритую щеку. — Да, а как они вообще-то овец украли? От нас до Парфенова — верст пять будет. Волоком волокли или гнали? Это ж любой дурак видеть может.

— Так они, стервецы, ночью сани взяли, кобылу впрягли. В Парфеново приехали, стенку в сарае разобрали, где овец держат. Вытащили, ноги да пасти овцам связали, в сани бросили. Еще додумались требухи с собой взять, собакам тамошним кинуть. За три часа обернулись, я и не слышал, спал.

— Хитро! — покрутил головой Пулковский. — Я б до такого не додумался!

— Утром пошел скотину кормить — мать честная, вчера у меня десять овец было, а тут пятнадцать! Откуда еще пять взялось? Ну, во двор вышел — сани не так стоят, как я их ставил. Ремень схватил, детки все и рассказали.

— А с овцами что?

— Я овец в тот же день зарезал, всех пятерых. А че мне с ними делать? У меня и сена-тο столько не заготовлено, а до травы свежей еще дожить надо. Шкурки да мясо продать можно. А баба моя с утра в лавку ходила — ей говорят — мол, видели в Парфенове, как твои сыновья овец крали! Послушница бывшая — Августа Тепленичева видела, настоятельнице рассказала, а та велела в милицию идти. Говорят, ко мне милиционеры с обыском придут да всю семью арестуют.

— Так может, пришли уже? — усмехнулся Васька.

— Может, и пришли. Я, как про милиционеров услышал, к вам сюда сразу и рванул. Вы скажите мужики, чё мне делать-то?

— Ежели с обыском пока не пришли, хабар спрячь понадежнее, а то и выбрось куда подальше и мясо, и шкуры, — начал поучать более опытный Васька. — Жалко, конечно, но хрен с ним, свобода дороже. Бабе своей скажи — ничего не видели, все дома были, все спали. И детки пущай отпираются — никуда не ездили, спали крепко. А Августа на них это самое, как его, клевету наводит. Мало ли, вдруг они снежком в нее кинули или камнем? Социально чуждый алимент, вот и не утерпели. Может, она сама овец на сторону продала, а на честных людей клевещет?

— Ну, Василий, силен! — повеселел Муковозов. Но тут же снова загрустил: — А если милиция уже пришла, обыск идет, что тогда?

— На шкурках да на мясе подписи с печатями есть?

— Какие подписи да печати? — не понял Тимоха. — Ты чё, Вась?

— Ну, чтобы написано было и печать гербовая стояла — мол, шкурка овечья, из совхоза Парфеновского?! А нет печати, так кто докажет, что овечки совхозные? Может, ты их купил? Ехал мимо цыган с бородой, мясо да шкуры вез. Разве Советская власть запрещает покупать? Откуда ты знал, что ворованное? Или, — подмигнул Васька, — у тебя ж свои овцы есть. Можешь говорить — мои, мол, овечки, решил зарезать.

— Да кто поверит, что в марте месяце скотину режут?

— Так ведь моя скотина — когда хочу, тогда режу! Морда мне у овцы не понравилась, вот и прирезал! Поверят, не поверят, другой вопрос. Ты, Тимофей, главное помни: чистосердечное признание это прямая дорога в тюрьму. Мало кого на чистых уликах в тюрьму загнали. Не выдержал, раскололся, во всем признался — вот тебе и дело состряпано безо всяких улик!

— Ну, чё-то мне не верится, что все так просто, — хмыкнул Муковозов.

— Прикинем, что у них на твоих парней есть, — начал загибать пальчики бандит. — Показания послушницы — раз. При обыске найдены шкурки и мясо —1 вещественные доказательства, это два. Чистосердечное признание — это три. Ты с женой подтвердишь, что детки овец украли да вам сказали — вот и четыре. А теперь — если ты в отрицаловку ушел, то второе доказательство под сомнением, верно?

— Так может, детушек-то моих не посадят? — повеселел Тимоха.

— Довелись до меня, я бы с этой теткой потолковал, которая свидетельница. Так, мол, и так, не бери грех на душу, тварь божья, не то худо будет. Стучать станешь на честных фраерков, будет твоя харя коцаной, как яичко пасхальное. Скажешь мусорам — ничего не помню, ничего не видела, детишек оговорила по дурости. Нет — перо в бок получишь. Откажется тетка от заявы — не будет свидетеля, считай, все овечки в "глухарь" ушли.

— А за ложный донос? Испугается на попятную-то идти.

— За ложный донос больше года не дадут, да и то условно. А жизнь-тο всего одна. Ей что дороже — овцы драные или жизнь?

— Тимофей, — подал голос Иван, слушавший разговор и не встревавший. — Сколько твоим оболтусам годиков?

— Пашке на Рождество четырнадцать стукнуло, а Сашка его на год старше.

— Вась, ты ж у нас все законы знаешь, что скажешь? Вроде бы по закону с семнадцати лет уголовная ответственность? Или нет?

— Не, Афиногенович. В девятнадцатом, когда я на киче сидел, там "законник" нам новые законы разъяснял. Делать-то на киче все равно нечего, вот и учили. А по закону от девятнадцатого года сказано… дай, щас вспомню — лица, в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет, совершившие преступления, надлежит уголовному наказанию, если они действовали с "разумением"!

— С разумением, это как? — не понял Муковозов.

— Ну, если дураки, так дело без разумения делают, а умные — по разумению, — разъяснил Васька. — У тебя ж детки в школу ходят, не в божедомке сидят. Так что могут твоих ребятишек на кичу замастырить[16].

— Так ведь и сам Тимоха в тюрьму пойдет, — сказал Николаев. — И не один, а со своей бабой.

— Бля, а ведь и точно! — выругался Васька.

— А мы тут при чем? — не сразу догадался Муковозов, а потом дошло и до него. — Ети его мать! Соучастие — это мне точно пришьют! А еще и недоносительство.

— Не менжуй, Тимоха, — хлопнул Васька окончательно растерявшегося мужика по плечу, пытаясь утешить — Сделаешь, как умные люди велели, все будет как в синематографе — любовь и счастье!

— Ну, мужики, спасибо, надоумили, — поднялся Муковозов с места и пошел одеваться.

— Может, еще посидишь? — предложил Васька без особого энтузиазма.

— Не, мужики, идти надо. И с этими, как ты сказал — вещественными доказательствами надо что-то решать, да еще дела…

Останавливать Тимофея не стали. Самогонки самим мало, а дела с детишками — это его дела. Конечно, если понадобилась бы помощь Тимохе Муковозову, то помогли бы. Но какую помощь можно оказать? Шкурки с мясом он сам спрятать сумеет, обормотам своим наставление дать — тоже сам. Если только съездить свидетельницу напугать, так ее искать надо. Да и лень вставать, куда-то ехать, если самогонка не допита, песни еще не все спеты.

"ЗАПОВЕДИ" НАЧИНАЮЩЕГО СЕЛЬКОРА И РАБКОРА

Брошюра 1923 г.

1. Только участвуя активно в общественной жизни, ты можешь сделаться хорошим корреспондентом.

2. Наблюдай за всем, окружающим тебя, собирай материалы и факты. Доверяй только документальным данным. Не полагайся даже на свои собственные впечатления. Проверяй их много раз.

3. Помни, что газета живет один день. То, что важно и интересно сегодня, то может потерять значение завтра…

4…Срочные заметки немедленно передавай по телефону, а при нужде спеши немедленно в редакцию.

5. Память изменчива. На память свою не полагайся… Всегда имей записную книжку, вноси в нее все, что ты видишь. Записанное может пригодиться и через день, и через месяц и через год.

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТЫ "КОММУНИСТ". 1923 ГОД

Случная кампания началась!

Всех лучших племенных кобыл на случные пункты под заводских рысистых жеребцов!

Всех средних маток под одобренных производителей! Каждый жеребец должен покрыть 30 маток.

200 жеребцов покроют 6000 маток!

15 января 1923 года в Череповец из Петрограда прибыли 7 лошадей из петроградской тренировочной конюшни для участия в конных испытаниях. Два из них должны были участвовать в розыгрыше главных призов.

С 19 по 23 января 1923 года по инициативе тов. Курманова в Череповце проводились конно-рысистые испытания — бега крестьянских и заводских лошадей. В связи с этим движение на Шексне вдоль реки и ловля рыбы в прорубях на протяжении от шлюзов до лесопильного завода закрывались на три дня. К устройству беговой дорожки были привлечены заключенные.

Глава семнадцатая

ГУБЕРНСКИЙ ГОРОД

Милиция приходила с обыском к Муковозовым, но ничего не нашла. Возили Тимофея с его парнями в волость, долго допрашивали, продержали целую ночь, а потом отпустили. Августа Тепленичева заявление не писала, по причине неграмотности, а потом пропала. Может, в скит подалась?

Своих парней Тимоха отправил от греха подальше в Череповец. Снял Пашке и Сашке квартиру за полпуда муки в месяц, договорился со школой. Директор не хотел брать новых учеников в конце учебного года, но надоумили умные люди Муковозова — поклонился губотделу образования мукой и сахаром, сразу взяли.

Муковозов, отошедший от всяких бандитских дел, воспрянул духом, начал не только пашенкой-огородиком заниматься, а вечерком забежал к Ивану — мол, неплохо бы снова на дело съездить, денег теперь много надо — по осени парней надо в Питер везти, а там и квартира раз в пять дороже, да и со школой надо решать. В Питере мешком муки да двумя фунтами сахара не обойдешься, придется деньгами давать.

Пока земля не отошла, мужики и бабы развозили навоз на поля и огороды, раскидывали его по земле. Скоро пахать можно.

В марте Иван ничего не делал по дому. Без Фроськи любая работа из рук валится, а она пока под арестом у отца с матерью. Все-таки умудрилась передать весточку (через Марфу!) — мол, амбар есть на опушке леса, будем там через день встречаться. Иван бы согласен и каждый день, но опасно.

Смешно, конечно, что мужик в тридцать пять лет бегает в чужой амбар повидаться с вдовой солдаткой! Но что поделать, если другой возможности повидать Ефросинью не было? Днем ее караулили пуще глаз, а ночью Фроська сбегала из дома и шла на свиданье. Ну, ровно девка на выданье! Хорошо, что в сарае были остатки прошлогоднего сена, а притащить сюда старый тулуп Иван озаботился сам. Николаев уговаривал Фроську вернуться к нему, на хутора, но баба отказывалась — батя пригрозил проклясть дочку, если сбежит, а родительское проклятие — не шутка! Иван на эти проклятия плюнул бы да растер, но баба боялась. Что ж, баба, она баба и есть.

Иван решил, что поле пахать не станет. Распашешь его, засеешь, потом еще жать. Останется ли он к осени в Череповецком уезде, это еще вопрос. Для кого пахать-сеять, если сам хлебушка не увидишь? Родственники поле не бросят, сожнут, сами не смогут — денег оставить — работников наймет, но нужно ли им все это? Мысль о том, что он к осени может потерять свободу и жизнь, Иван отгонял.

Васька предложил съездить в город, развеяться. В ресторан сходить, выпить да закусить, по девкам пройтись. Иван подумал и согласился. Чего бы не съездить? На девок гулящих его не тянуло, но поесть как следует было б неплохо. Еще, говорят, новый базар поставили. Глянуть можно. Можно еще родичей навестить, давно не виделись. И с Фроськой этой ночью свидания не было.

Николаев не был на череповецком базаре месяца два — с тех пор как они с керосином опростоволосились. Но за это время здесь много изменилось. Торговцы уже не теснились друг к другу, разложив товары на земле, подложив под мешки и сумки грязные рогожи, а стояли за длинными, свежеструганными прилавками, подведенными под тесовые крыши. Прямо перед входом прилавок, заваленный книгами и журналами. К удивлению Ивана, возле него толпился народ — не только граждане интеллигентного вида, в очках, но и молодежь. Вон какой-то худосочный школяр в круглых очечках принялся торговаться с продавцом. Тут же, в книжных рядах, витрина с надписью "Общество друзей радио Череповецкой губернии". Под стеклом выложены какие-то замысловатые хрендюлины и проводочки. Иван Николаев на фронте радио видел — здоровая штука, с повозку, а тут что-то маленькое. Ну да, много хитрого в последнее время понапридумывали. Вон, когда Иван на службу пошел, ни о каких аэропланах, танках и слуху не было, а как война началась — появились. Или ружье-пулемет генерала Федорова. Штука хорошая, только патронов не напасешься. Все-то в России есть, а для мужика ничего придумать не могут! У англичан, слышал, вместо коней трактора пашут, а у нас — как пахали при царе Горохе сохой, так и по сию пору пашут.

Целый ряд был занят торговцами, предлагавшими покупателям изделия собственного производства — корзины из лыка и ивы, ёрговская посуда и игрушки, войлочные шляпы, хомуты и тулупы. Отдельно были мясные ряды, отдельно рыбные.

Молочники расположились рядом с торговцами маслом, а пирожники поближе к огромному, десятиведерному самовару. Можно было перекусить прямо тут, а можно пройти в чайную. Чуть в стороне пускала густой дым небольшая кузница — полозья поправить, коня подковать.

— За две недели все возвели, — горделиво сообщил Васька, словно бы сам приложил руки к строительству. — Собрали тутошних нэпманов в губпромторг и сказали — хотите граждане по-советски торговать, делайте торговые ряды, чтобы не стыдно было. Не сделаете за месяц — все товары будете в кооперативы сдавать, по твердым ценам. Лес для этого дела дадим, доски выпишем, а кто особо активный — освободим от местных налогов на два месяца. Ну, почесали торговцы затылки — дело-то стоящее, плотников наняли. За две недели срубили, составили, а за пару дней поставили.

Пулковский прожил в Череповце всего ничего, но успел познакомиться со всеми деловыми, узнать о местных малинах — о том, о чем Иван и понятия бы не имел, проживи он хоть десять лет в городе. Васька успел даже обольстить пару местных красоток. Очень даже возможно, что не красотой его девки прельстили, а чем другим. Не зря ж Пантелей считал, что лучшие наводчицы — это бабы.

Особым успехом пользовались ряды, где торговали солью. Внимание Ивана привлек красноносый мужик, в кожаном фартуке. Он так умело взвешивал соль, отпуская товар в кульки из старой газеты, что залюбуешься. Ни одной крупицы не падало мимо, а руки мелькали, словно у музыканта или у шулера.

— Ты на торговца этого не гляди, — толкнул Ивана локтем Васька. — Это агент утро Аркаша Филатов. Он тут месяц стоит, под солеторговца работает.

— А откуда известно, что из утро? — невольно подтянулся Иван.

— Так Череповец же, — презрительно сплюнул Васька, потянув руку к мешку с жареными семечками. Попробовал, выплюнул шелуху, кивнул торговке — толстой бабище в фуфайке и грязном платке, подставляя карман. Бросив тетке гривенник, повел Ивана дальше, лузгая семечки и рассказывая на ходу: — Череповец городишко маленький, даром что губцентр. Уголовка здесь тоже маленькая, все мусора на виду. Если вчера агент конокрадов ловил, а сегодня на рынке стоит, кто такое пропустит? Питерские мусора на Апрашку агентуру внедряли, так те через день-два раскалывались, как сухое полено. Чтобы настоящего стукача к деловым всобачить, не год и не два потребуется. До революции уголовка серьезную агентуру среди блатных держала, а теперь так, тьфу. Теперь им лишь бы палочку к празднику срубить, торопятся. Ну, нам, грешным, это и хорошо!

— Чем хорошо?

— Если агент сильно мешает — можно и перо ему в бок вставить. На хрен кому чужие глаза да уши нужны? А такой вот, солеторговец, нехай стоит. Он здесь гастролеров пасет, а гастролеры местным деловым не нужны. Местные могут и сами чужаков замочить, могут и мусорам слить. И мусорам хорошо — план выполнили, и деловым — от конкурента избавились.

Иван не был новичком в воровском мире, да и служба в Чека чего-то стоила, но он считал, что своих сдавать нельзя. Ну да, ворам виднее.

— А вон еще один из утро, глянь.

Иван никогда не поверил бы, что сидевший в санях возница в черном дубленом полушубке, подпоясанном красным кушаком, в высокой шапке с малиновым верхом.

— Этот нас с тобой ловить должен. Махов Александр, старший инспектор утро. Его в начальники прочат, но он упирается. Шустрый парень, но на одну ногу хромает — бегает плохо. Этот, говорят, липовых дел не шьет. У него все четко — вещцоки, показания. А еще умеет ловить на противоречиях. Примета такая есть — коли Махов дернул ножкой перед кем-то из деловых — брать его будет.

Николаеву показалось, что старший инспектор посмотрел прямо на него, и по-особенному дернул ногой.

— Ладно, давай лучше чайку попьем, — предложил Иван, отводя взгляд в сторону. — Самовар артельный, шанежками пахнет.

— Не, пошли-ка лучше в ресторан. Недавно еще один открылся. Название смешное — Москва! Цыплят там готовят лучше, чем на Казанской. Угощаю!

В Череповце уже была гостиница "Лондон", были рестораны "Париж", "Берлин" и "Петроград", а теперь, стало быть, "Москва" появилась.

В ресторане заказали жареных цыплят с рисом, соленых грибов и графинчик. Верно, вспомнив про злоключения Муковозова, Васька запросил баранину, но ее не было.

— Вот, ресторан "Москва" — столица России, а простой баранины нет, — посетовал Васька.

— Так не сезон, — пояснил Иван. — Овец по осени колют, когда шерсть выросла, шкура на полушубок пойдет или на шапку. Сейчас-то, какой смысл скотину колоть?

— Вот, чё еще у тебя спросить-то хотел — а чего у вас овец не разводят? Тимоха сказал, десять штук у него, чё так мало?

— Вась, как их у нас разводить? Овец выпасать надо, а в наших краях с ноября по март снег лежит, а трава только в конце апреля пойдет. Раньше мая не выгонишь. Это, почитай, полгода в хлеву стоять будут, а сожрут — что твоя корова. Кто побогаче, те держат — шерсть на валенки, шкуры на сапоги. У Муковозова десять овец — это много! А чего тебя на овец-то пробило? Как говорят — лопай, что дают! Вон птицу нашу несут.

Ваське трескал, за ушами пищало, а Ивану не очень понравилось — цыплята пережарены и чересчур наперчены. Зато в ресторане был певец — низенький толстый дядька с неплохим баритоном. Певческие голоса Иван научился распознавать еще в учебной команде, бас от тенора, тенор от баритона отличал. На хрена это было солдатам императорской армии, никто не знал, но разбирались.

Пулковский, выпив пару рюмок, расчувствовался, полез в карман за деньгами и отправился заказывать песню. Певец, малость посомневавшись, посоветовался с метрдотелем, начал выводить:

— Там в саду при долине,

Громко пел соловей.

А я, мальчик, на чужбине,

Позабыт от людей.

Позабыт-позаброшен С молодых юных лет, А я мальчик-сиротинка, Счастья доли мне нет.

Васька, прикрывший глаза от удовольствия, принялся вполголоса подпевать:

— Вот нашел уголочек

Да и тот неродной —

В исправдоме за решеткой,

За кирпичной стеной.

— Привели, посадили,

А я думал — шутя.

А наутро объявили:

— Расстреляют тебя!

Иван не очень любил воровские песни. Ну, до чего ж они любят на жалость давить, а уж себя-то как любят пожалеть — тьфу! Вона, на Пулковского посмотришь — у того уже слеза капает в тарелку, а цыпленок и так пересолен. Но после третьей рюмки сам не заметил, как присоединился к Ваське:

Вот убьют, похоронят,

И не будет меня,

И никто не узнает,

Где могилка моя.

На мою на могилку,

Знать никто не придет.

Только раннею весною

Соловей пропоет.

— Мужики, а вы местные будете? — выдернул их из жалостливой песни чей-то незнакомый голос. Надо сказать — тоже жалостливый.

Иван приподнял голову. Вот только соберешься песни попеть, так какая-нибудь зараза помешает!

Перед их столиком стоял парень лет двадцати пяти купеческого вида — пальто с начесом, папаха, а на ногах не крестьянские валенки, а дорогие бурки.

— Мужики пашенку пашут, — лениво отозвался Васька. — Паскуда, весь кайф обломал. Щас я тебе…

Пулковский сейчас выдал бы что-нибудь "рога пообломаю" или "шнифты выдавлю", а то и заехал бы парню по морде, но под взглядом Ивана осекся. После того случая в Питере, когда его избили люди Косого, развязав небольшую бандитскую войну, Васька стал осторожнее. На сколько его хватит, неизвестно, но пока пил в меру и руки по пьянке не распускал.

— К незнакомым людям, товарищ, нужно обращаться: "Граждане!" — веско сказал Иван. — Вы где, гражданин, такое видели, чтобы мужики по ресторанам ходили?

— Извините, граждане, — стушевался парень и уже подвернулся, чтобы уйти, но Иван, подмигнув Ваське (Интересно же, чё этому бобру понадобилось?), окликнул его:

— Чё хотел-то, гражданин хороший? Дело какое?

— Да видел я, что вы на санях к ресторану подъехали, — сообщил парень. — Решил — вот, местные, а я возчиков нанимаю до Рыбинска.

— Мы что, похожи на возчиков? — обиделся Васька.

— Да не, граждане, не похожи, — слегка струхнул парень. — Я подумал, если вы местные, да еще с конем, то помочь сможете. Вдруг у вас мужики знакомые есть, кто извозом промышляет. Найдете — не обижу!

— Так в чем у тебя трудность-то? — не понял Иван. — Вон на базарную площадь выйди, только свистни — враз набегут. Март — еще зима, у кого лошади есть, хотят че-нибудь да заработать, пока пашня не началась. От Череповца до Рыбинска, по Шексне, дня три, если гружеными — то все четыре. Неделя, почитай, все про все. Как раз до пахоты управятся. А начнется, не до извоза будет.

— Не хотят мужики по Шексне иди, — грустно сказал парень. — Тут, у города, лед еще ничего, держит, а дальше, к Луковцу, уже вскрываться начал.

Ивану стало интересно. Выпито было не так и много, а тут и хмель начал выветриваться. Кивнув парню на стул, налил тому рюмку.

— А если в объезд, по летней дороге?

Парень выпил, угостился грибком с чужой вилки — не побрезговал, степенно пояснил:

— По Шексне дорога сто с небольшим верст, а если в объезд — под двести. Двести верст — это неделя туда, неделя обратно. Две недели терять — это много.

— Да, брат, дела, — почесал Иван за ухом. — А ты что в Рыбинск-то собираешься везти?

— Так у меня батька в Рыбинске заготкооперативом заведует, мы зерно скупаем по всей Шексне! — приосанился парень. — Склад в Череповце в прошлом открыли. Теперь надобно до открытия навигации зерно в Рыбинск свезти, а оттуда на пароходе в Ярославль.

— Чегой-то я не пойму, — заинтересовался Пулковский. — Если у тебя батя бугор, то не проще ли в Череповец пароход пригнать да зерно забрать?

— Так ить пароход-то государственный, — снисходительно пояснил парень. — Ярославское речное пароходство наркомата путей сообщений. Там такую цену за рейс заломят, только охнешь. Счет выставят и за уголь, и за матросов и еще, хрен за что. От Рыбинска до Ярославля пароход в складчину нанимаем, так и то дорого. Не потянет батя, чтобы пароходом крюк до Череповца делать. Мужиков-возчиков нанимать — раз в десять дешевле станет.

— Так ты о чем раньше-то думал? — упрекнул парня Николаев. — У тебя вся зима была. Ты бы за зиму десять пароходов перевез.

— Ну, не вся зима, — вздохнул парень. — Батя меня сюда в феврале прислал, а я задержался малость. То да се, малость не рассчитал.

Иван побарабанил пальцами по столу, изображая задумчивость.

— Тебе только мужики нужны или с санями?

— С санями и с лошадьми, — оживился парень. — Только, — слегка взгрустнул он, — рассчитываться будем в Рыбинске.

— А аванс? — деловито поинтересовался Пулковский, словно всю жизнь нанимался в возчики.

— Без аванса, — еще больше взгрустнул купчик из Рыбинска. — И за свой кошт. Рассчитаюсь в Рыбинске, все расходы окупите.

Николаев и Пулковский перетянулись и захохотали. Вот оно что! Дело не только в плохой дороге и во времени. Ну какой дурак пойдет наниматься на работу, не получив аванс, да если еще и дорога за собственный счет? Сено, значит, свое, харч свой, и на постоялом дворе сам платить будешь. А рассчитаются ли с тобой в Рыбинске? Нет, слишком уж ненадежен наниматель.

— Деньги, значит, батькины прокутил, — хмыкнул Иван. — Пропил, или в карты проиграл?

Парень только рукой махнул, мол, какая теперь разница?

— Тебя как звать-то?

— Никитой меня зовут. По батюшке — Никита Петрович.

— Сколько ты за поездку дашь, Никита Петрович? — спросил Иван. — И сколько возчиков надо?

Рыбинский купчик оживился.

— Триста пудов у меня. Значит, хотя бы пять саней нужно. По пятьдесят рублей возчику. Ну, вам, если мужиков найдете — двадцать рублей на двоих, за посредничество.

— А с нами как рассчитываться станешь? В Рыбинск за тобой ехать, Никита Петрович?

— Так я вам потом по почте деньги пришлю. Адрес мне свой скажете, вот и все.

Вот так вот. Хоть плачь, хоть смейся. По почте он деньги пришлет!

— А могу через возчиков передать, вернее будет.

— Значит так, Никита, — решил Иван. — Возчикам ты по сто рублей заплатишь, за меньшее, да без аванса, да за свой кошт никто не пойдет. А мы тебе к завтрашнему дню и сани найдем, и мужиков. Я сам с тобой съезжу, так что и двадцать рублей не надо. Пятерых не найду, но трое саней — точно.

— Утащат кони-то? — с сомнением спросил парень.

— Если возчики пешком пойдут, утащат, не сомневайся. Не первый раз, чай. А по сто рублей на брата не страсть как и переплатишь.

От радости парень вскочил. Начал жать руки, обнимать, еще немного — и принялся бы целовать спасителей.

— Да я, да я, да я вам в Рыбинске… Да все до копеечки возмещу, да батька такой стол накроет!

— Ладно, Никита Петрович, не гоношись. Хотя какой ты Петрович, если все деньги профукал? Никитой обойдешься. Завтра днем сюда подходи, мы подъедем, погрузимся, а потом в Рыбинск поедем.

— Ночью? — удивился Никита. — Да кто ж по ночам-то ездит?

— Выедем вечером, чего время-тο зря терять? Ночи, хоть и темные, но по реке не заблудимся. Сколько можно проедем, поспим немного. Глядишь, послезавтра уже в Пошехонье будем, а там до Рыбинска рукой подать. Если, говоришь, дороги вскрываться стали, так лучше ночами ехать, а днем у бережков жаться.

— И впрямь, за три дня можем доехать, — призадумался Никита. — А тебя-то как звать?

— Меня Иваном Афиногеновичем кличут. Можешь "дядя Иван". Ну, беги, Никита. Мы тут с товарищем посидим, птицу съедим да поедем для тебя возчиков искать.

Счастливый по уши, парень убежал. Иван и Васька посмотрели друг на друга, улыбнулись.

— А я понял, где Никитка деньги оставил, — заявил Пулковский. — Кроме как у Клавки-бесовки, больше негде. Выбирает шмара, кого помоложе да при деньгах, да кутит с ним напропалую, да все прочее, а как у парня деньги заканчиваются — коленом его под зад. Этому Никитке повезло, что без штанов не оставила.

Николаев глянул на остатки цыпленка, догрыз уцелевшее мясо, понизил голос:

— Сухарев хвастал, что склад у него теперь есть?

Васька, оглядевшись вокруг — не слышит ли кто, полушепотом ответил:

— Есть, я сам видел — пустой вагон, на запасных путях стоит. Ванька клялся, что он числится аж за Читинской железной дорогой. Есть еще подсобка в ресторане, пустует нынче.

— Мечтал Ванька вагон в Питер отправить, по нему и выходит. Вагон не вагон, а треть вагона — тоже неплохо.

— Неохота мне пехом переть, — вздохнул Пулковский. — Может, найдем еще пару саней?

— Обойдемся, — отмахнулся Иван. — Склад у речных пристаней должен быть или за рекой, на Ветке Чола. От пристани до железнодорожного вокзала версты три, если напрямую, а объезд, по окраине города, верст пять. От Ветки Чолы ехать подольше, но ненамного — верст шесть. Ну, чего гадать, завтра все сам покажет.

— Так мы из города-то выезжать не станем? — догадался Васька.

— А зачем нам куда-то выезжать? — усмехнулся Иван. — На трех санях, не спеша, за ночь по две ходки сделаем, все триста пудов и перевезем.

— А куда Никиту Петровича девать? В дороге можно снежком присыпать, в полынью спустить.

— Ох, Вася, тебе лишь бы грохать, — укоризненно покачал головой Иван. — Свяжем парня, в складе оставим. Даже рот затыкать не станем, пусть орет. Грохнем — труп потом обнаружат, искать нас начнут, оно нам надо? Ограбили купчика — это одно, а убили — совсем другое. Пусть живет Никита Петрович, жизни радуется. Поехали-ка лучше в Демьянку, за мужиками.

Ну вот, опять всю ночь не спать. И чего все считают, что бандитам живется легко?

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТЫ "КОММУНИСТ", 1922 ГОД

Театральные рецензии

10 сентября

Рец. на постановку Череповецкого театра "Девичий переполох". Соч. Крылова. Пост. Мокина.

— С разных сторон я получаю несколько замечании о том, что мои рецензии слишком бьют по самолюбию, как артистов, так и режиссуры, что чрезмерно резкая критика только расхолаживает их… можно совсем отпугнуть от Череповца хороших артистов. Словом, Череповецкий театр оказался под серьезной угрозой — и виновником этой опасности является;.. рецензент.

О.С.

07 октября

Рец. на постановку Череповецкого театра "Ведьма". Соч. Трахтенберга. Пост. Кринского.

"Революционному репертуару отведено особое внимание, так как революционному пролетариату необходимы пьесы, в которых радость в труде, героизм являются двигателем жизни" — цитата из выступления тов. Мокина, гл. режиссера театра.

Тогда почему в губернском театре вместо радости труда нам демонстрируют радость пошлости и буржуазного разврата?

О.С.

ДЕКЛАРАЦИЯ ОБ ОБРАЗОВАНИИ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК (выдержки)

Со времени образования советских республик государства мира раскололись на два лагеря: лагерь капитализма и лагерь социализма.

Там, в лагере капитализма — национальная вражда и неравенство, колониальное рабство и шовинизм, национальное угнетение и погромы, империалистические зверства и войны.

Здесь, в лагере социализма, — взаимное доверие и мир, национальная свобода и равенство, мирное сожительство и братское сотрудничество народов.

Попытки капиталистического мира на протяжении десятков лет разрешить вопрос о национальности путем совмещения свободного развития народов с системой эксплуатации человека человеком оказались бесплодными. Наоборот, клубок национальных противоречий все более запутывается, угрожая самому существованию капитализма. Буржуазия оказалась бессильной наладить сотрудничество народов.

Только в лагере Советов, только в условиях диктатуры пролетариата, сплотившей вокруг себя большинство населения, оказалось возможным уничтожить в корне национальный гнет, создать обстановку взаимного доверия и заложить основы братского сотрудничества народов. Только благодаря этим обстоятельствам удалось советским республикам отбить нападения империалистов всего мира, внутренних и внешних. Только благодаря этим обстоятельствам удалось им успешно ликвидировать Гражданскую войну, обеспечить свое существование и приступить к мирному хозяйственному строительству.

Но годы войны не прошли бесследно. Разоренные поля, остановившиеся заводы, разрушенные производительные силы и истощенные хозяйственные ресурсы, оставшиеся в наследство от войны, делают недостаточными отдельные усилия отдельных республик по хозяйственному строительству…

С другой стороны, неустойчивость международного положения и опасность новых нападений делают неизбежным создание единого фронта советских республик перед лицом капиталистического окружения.

Наконец, само строение Советской власти, интернациональной по своей классовой природе, толкает трудящиеся массы советских республик на путь объединения в одну социалистическую семью.

Все эти обстоятельства повелительно требуют объединения советских республик в одно союзное государство, способное обеспечить и внешнюю безопасность, и внутреннее хозяйственное преуспевание, и свободу национального развития народов.

Глава восемнадцатая

ВЕСНА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕГО ГОДА

В губернской газете писали, что в Москве состоялось открытие XII съезда РКП (б). На съезде особо подчеркивали, что с момента объявления НЭП прошло два года и новая экономическая политика принесла положительные результаты — окрепший крестьянин увеличил посевы зерновых, достигнув уровня предвоенного, преодолен страшный голод. А самое главное — затихла угроза новых крестьянских восстаний. Развивалась кустарная промышленность, но отставала крупная. В городах процветает безработица, идет социальное расслоение вместо "всеобщего равенства". Опять возродилась древнейшая профессия — проституция. Кто-то уже расшифровывал НЭП как "новую эксплуатацию пролетариата".

Много чего еще писали в газете, но в деревнях газет все равно не читали. Деревня жила своими заботами. По весне работы много и читать некогда.

В конце апреля снег окончательно сошел, зашуршали и зажурчали ручейки. Обнажился мусор, набросанный за зиму и то, чего не должно бы находиться под снегом.

Около Парфеновского монастыря, в неглубоком овраге, отыскали мертвую Августу Тепленичеву. Бабы судачили, что у старухи насчитали сорок семь ран. Кто мог убить бывшую монастырскую послушницу, тут и гадать не надо. Но вслух никаких имен не называли, побаивались.

Местная милиция опять не мычала и не телилась. Верно, самогонщиков ловила, укрепляла Советскую власть на местах или заставляла граждан использовать вместо пудов с фунтами килограммы и граммы. Тимофей ждал, что за ним придут. Ждал день, два, а на третий начал успокаиваться. Оказывается — рано!

К Муковозову пришли через четыре дня после обнаружения трупа. Мальчишки, раньше всех увидавшие буденнов-ки с красным щитом вместо звезд, побежали вдоль деревни с криком:

— Дядьку Тимоху арестовывать едут!

Муковозов был на повети, ладил борону. Пока услышал, пока выскочил да сообразил что к чему, бежать в лес и прятаться было поздно — казенная лошадь со стриженой гривой, запряженная в бричку, где сидели крепкие парни в штатском, уже рысила к дому, следом катила телега с обмундированными сотрудниками, а последним скакал верховой — сам начальник губернского уголовного розыска товарищ Рябушкин, в кубанской черкеске, в папахе и с шашкой на боку. Кого собирался рубить Лука Семенович непонятно, но выглядел начгубугро грозно.

— Марья, спрячь меня куда-нибудь! — заорал Тимофей жене. — Быстрее!

Тимофей ринулся на поветь, сунулся в сено.

— Стой, дурень! — остановила его жена, сохранившая здравомыслие. — В сене-тο сразу искать и станут. Во двор пошли.

На скотном дворе, перегороженном надвое — одна половина для овец, вторая для коровы, баба схватила вилы.

— В угол ложись!

— Зачем? — не понял мужик, но послушно улегся в навозную жижу.

— Ты бы хоть соломы подстелил, — выругалась Марья, но теперь было уже поздно.

Во дворе начальник угро раздавал приказания:

— Куршин — обойди дом сзади, смотри за поветью, Першаков — встать у входа, Юмалов и Сазонов — за мной!

Марья поспешно начала закидывать мужа навозом, благо, коровью стайку два дня не чистили. Еле-еле успела, а потом так и вышла — в навозных валенках и с грязными вилами.

— Э, ты чего, гражданка? — струхнул начальник уголовного розыска. Рука Луки Семеновича скользнула к кобуре, выскребая оттуда наган. — Вилы бросай!

Марья послушно воткнула навозные вилы в землю.

— Стайку я чистила, — пояснила баба. — И чё надо-то?

— Мужик твой где? — сурово спросил Рябушкин.

— На повети был, борону ладил.

— Смотри!

Отстранив женщину, вошел в дом. Заглянул в теплую избу, потом в горницу, махнул револьвером — мол, вперед!

Повинуясь мановению руки, один из милиционеров снял с плеча винтовку, второй осторожно прошел наверх. Осмотрев поветь, доложил:

— Нету тут никого, товарищ Рябушкин.

— Надо говорить — товарищ начальник губернского уголовного розыска, — поправил подчиненного Рябушкин. — Ищите, не мог он далеко уйти.

Вот теперь за дом принялись всерьез. Осмотрели все комнаты и чуланы, пошарили под кроватями, вывернули белье из сундука, спустились в подполье — разворошили семенную картошку, половину перепортили штыками. В сенях перевернули кадушки с остатками квашеной капусты, словно мужик мог туда влезть. Сено на повети долго тыкали вилами, а потом и вовсе выкинули во двор. Заглянули в хлев, но, кроме испуганных овец и флегматичной коровы, жующей сено, ничего подозрительного не обнаружили. На чердаке и в бане хозяина тоже не оказалось. Самый дотошный из милиционеров заглянул даже в колодец. Бывали, говорят, случаи, когда в них тайники делали.

— Так говоришь, муж у тебя на повети борону ладит? — недобро усмехнулся начальник губрозыска. — И чего врешь-то? Под статью хочешь, за укрывательство?

— Так на повети он был, борону ладил. Зубья по осени сломались, он менял, — стояла на своем Марья. — А я навоз в хлеву убирала. Куда делся — не видела.

— Значит, гражданка Муковозова, как там тебе по имени-отчеству? Марья? Ну, неважно, на допросе сама расскажешь — ты арестована.

— Как арестована? За что? — обмерла Марья.

— За соучастие в бандитизме! — веско изрек начальник уголовного розыска. Обернувшись к сотрудникам, приказал: — Гражданку арестованную сопроводите в бричку. — Увидев, что замешкались, рявкнул: — Кому сказано — в бричку!

— Товарищ начальник, ей бы собраться, — робко сказал кто-то из милиционеров: — Харчей собрать, вещички теплые, мыло с полотенцем. В тюрьму повезем, не в гости.

— Ничё, в камере не замерзнет, — хохотнул Михаил Семенович. — Двухразовое питание в исправдоме, с голоду не помрет. Живет с мужем-бандитом, пусть отвечает по всей строгости советских законов.

— Не по закону это, — вступился другой сотрудник — комсомолец Юмалов. — Нам постоянно на оперативках говорят; чтобы к задержанным и арестованным относились со строгостью, но без злоупотреблений.

— Ты кто такой, чтобы приказы начальника обсуждать? — вызверился Рябушкин. — Подстилку бандитскую пожалел? Вернемся в Череповец, я тебя на аттестационную комиссию отправлю. Под сокращение пойдешь как миленький.

— А я на вас рапорт в губком партии напишу, — пообещал упрямый милиционер. — На последней коллегии НКВД говорилось, что заложничество себя исчерпало!

— Ты мне тут о заложничестве-то не рассказывай. Гражданка Муковозова знала, что ее муж бандит! — строго сказал Рябушкин, глядя в глаза юному наглецу. — Она сама преступник!

Юмалов слегка стушевался, но продолжал настаивать на своем.

— Начальник милиции товарищ Степанов приказ отдал — быть сдержанными и уважительными к задержанным, не забывать, что они такие же граждане Советского государства. И пока вина не доказана, преступником называть нельзя!

— Степанов нам не указ! — хохотнул Рябушкин[17].

— И товарищ Исаков, наш комиссар, требует, чтобы по отношению к рядовым сотрудникам начальствующий состав был вежлив!

Рябушкин чуть не заскрипел зубами. С новым комиссаром уголовного розыска — Александром Исаковым, присланным из Белозерска, отношения не заладились сразу. Исаков — бывший народный учитель, потом фронтовик и орденоносец, терпеть не мог хамства и грубости ни в отношении подчиненных, ни в отношении задержанных.

— А как же корова? — причитала Марья. — А детки у меня малые, в городе учатся? Домой приедут, а мамки нет!

— Раньше надо было о детках думать, — буркнул Рябушкин. — И детки-то у тебя — тоже бандиты, скажи спасибо, что малолетние, иначе бы вместе с тобой в тюрьму пошли. Ладно, хрен с ней, — решил сжалиться над задержанной начальник, вспомнив, что Юмалов не просто комсомолец, а член укома РКСМ и кандидат в ряды ВКП(б). Рапорт на него накатает, не постесняется: — Першаков — отведи задержанную в дом, пусть вещи соберет. Пять минут вам!

Рыдающая Марья под конвоем пошла в дом. Увидев перевернутую утварь, раскиданные вещи, завыла. Попыталась хоть как-нибудь навести порядок, но этого ей не позволил милиционер Першаков.

— Ты, гражданочка, слышала, что начальник сказал? Давай вещички по-быстрому собирай.

— А что собирать-то? — всплеснула руками Марья. — В тюрьме никогда не сиживала, что там с собой-то брать?

Милиционер растерялся. Будь арестованная мужиком, подсказал бы: белье там, кальсоны с рубахой, штаны на смену, рубаху теплую, бритву с мылом да сухарей, а главное — табаку побольше. А с бабой — хрен знает, что ей понадобится.

— Значит, бери с собой то, в чем ходить станешь да в чем спать будешь, — придумал-таки милиционер. — Мыло бери, полотенце. Кофтенку потеплее, какую не жалко, — от стен дует. Сухари захвати, чай с сахаром. Сало можешь взять, если есть. А, кружку еще бери свою. Чай в камере из чего будешь пить? И табак тоже бери. Сама не куришь, с товарками по камере поменяешься. Табак в тюрьме на вес золота идет! Вещички в теплый платок собери, узелок будет. А платком, еже-Ли что, и укрыться можно.

Муковозов просидел в жидком дерьме до самого вечера. Замерз до невозможности, страху натерпелся. Наконец решил, что все напасти позади, осмелился вылезти. Выглянул в щелку — во дворе столпился любопытный деревенский народ, побросавший дела ради бесплатного зрелища. Поматерившись, вышел из дома и пошел в баню. А что делать? Не ходить же в грязной и вонючей одежде.

Тимофей шел в баню, словно сквозь строй. Народ смотрел кто с презрением, кто с усмешкой. Только Славик-пасечник поддержал:

— Верно, Тимоха сделал, что бабу за себя властям отдал. Баб на наш век хватит, пущай лишние в тюрьме сидят, казенных клопов кормят! А мужик на воле должен гулять! Новую бабу возьмешь, да?

За такую поддержку хотелось убить на месте.

Конечно же, баня была нетоплена. Тимофей залил в котел пару ведер, подкинул поленьев — еле дождался, пока вода закипит, с наслаждением скинул вонючие штаны и рубаху, принялся отмываться. Смыв с себя коровье дерьмо и вроде отбив запах с помощью щелока, вышел в предбанник и только там сообразил, что не взял на смену ни белья, ни рубахи со штанами. Привык, что об этом заботится Марья. Пришлось опять веселить соседей — возвращаться домой, сверкая голой жопой. Одевшись, Тимофей Муковозов сел на любимую скамейку, закурил первую за день цигарку, призадумался. Обвел взглядом избу — беспорядок! На краткий миг озлился на Марью — почему не прибралась? Но в сердце ужалило — баба в тюрьме! А если супругу за него взяли, возьмут и Сашку с Пашкой. Муковозов был наслышан о Рябушкине… Поскотина за рекой Ягорбой, безымянные могилы тех, кого расстреляли по приказу Луки Семеновича в девятьсот восемнадцатом… От безысходности сорокалетний мужик заревел!

Проревевшись, Тимофей Мукобозов пошел ставить самовар. Напился чаю, еще разок покурил и поехал в город. А где находится уголовный розыск, он знал.

Утром в Демьянку приехал усиленный конный отряд с подводами. Деловито, без суеты, милиционеры разошлись по домам и принялись выводить народ по списку, составленному Лукой Семеновичем после допроса Тимофея Муковозова. Первыми шли братья Ухановы — Тимка и Генка. Братья, страдавшие похмельем, даже не поняли, что их арестовывают. Когда опомнились, бежать или драться было поздно. Братишек сцепили наручниками друг с другом и отправили в Череповец под усиленным конвоем. Следом за братовьями забрали и отца. Герасим покуражился малость, попытался драться с милицией, хватался за полено, но его быстро утихомирили ударом приклада по голове, а потом кинули в телегу, словно мешок с картошкой. Рядом усадили безответную и многократно битую жену Люську — мать Генки и Тимки. Бабе позволили собрать узелок на себя да узелок для мужа.

От Ухановых перешли к Николаевым. Забрали Афиногена с Ульяной, Марфу с Яковом. Семью Якова трогать не стали, так и на том спасибо.

Ваську Пулковского взяли на железнодорожном вокзале. Сам виноват — мог бы не мельтешить на перроне, пересидеть в сквере до ночи, потом заскочить в вагон. К каждому вагону милиционера не приставишь. Договориться с проводником тоже несложно — за денежку возьмут и без билета. Так нет же, захотелось Ваське напоследок погулять по вокзалу, зайти в ресторан. Мог бы перетерпеть и без коньяка. Мог бы сбежать из ресторана, завидев там старшего инспектора угро Александра Махова с бригадой. Решил, что сыскари зашли коньячка выпить в рабочее время? Или захотелось узреть, вправду ли Сашка Махов при задержании ножкой дрыгает?

Даже если и выпили сотрудники Череповецкого утро, а Махов ногой дрыгнул, правды никто не узнает. Ухватили Ваську с двух сторон, руки за спину завернули, даже наган не успел вытащить.

А ведь угрозыск приходил на вокзал не за Васькой, а за Ванькой Сухаревым. Откуда им было знать, что Пулковский попадется на глаза? Ну, раз попался, не отпускать же на волю?

За Иваном угрозыск приходил дважды, но оба раза ему везло. Первый раз Николаев просто разминулся с милицией. Они его арестовывать ехали, он в кустах отсиделся. Во второй раз было интереснее. Опять-таки милиционеры ворвались в дом до его приезда. Не обнаружив хозяина, оставили в доме засаду. Николаев, по укоренившейся годами привычке обращать внимание на все и вся, сразу заметил во дворе следы от копыт и колею от чужой телеги. Усмехнувшись, внимательно посмотрел на окна. Ну, так и есть! Он бы на месте командира за такую "засаду" на гауптвахту отправил — сидят, понимаете ли, папироски покуривают. Думают, если папиросу в кулак спрятать, так огонька не видно? В кулаке-тο ее не видно, зато в зеркале отражается. Да и дымок табачный у двери можно унюхать. Он сам хоть и курящий, но чужой дым почувствовал. Ну-с, что же мне с вами, ребята, делать? То, что внутри не один человек, а два, Николаев понял. Одного для такой засады мало, а больше двух уголовный розыск не выделит. И ждут его не в сенях, а в жилой избе, где теплее.

Иван осторожно вошел в сени, остановился у двери, прислушался — ага, стоят, выжидают. Небось уже о премии мечтают, которую за поимку бандитов отвалят. Вытащил коробок спичек, соорудил нехитрую хлопушку — выдвинуть две спички, вставить между ними еще одну, чиркнуть, а там… Потянул дверь на себя, крикнул:

— Ложись! Граната!

Внутри избы вспыхнуло и сразу погасло яркое пламя, но и этого было достаточно, чтобы увидеть двух мужиков в кожаных куртках, упавших на пол и грамотно закрывших руками головы… Удар кулаком одному, ногой в голову второму — и уже можно зажигать керосиновую лампу, вязать пленных, отбирать оружие и рассматривать добычу.

Первый из сыскарей — помоложе, очухался быстро. Второй, постарше, чуточку позже. Но тоже зашевелился и тоже был недоволен. А кто будет доволен, оказавшись связанным и лежащим в углу?

— Слышь, Николаев, руки нам развяжи! — потребовал первый.

— А еще и оружие прикажешь вернуть, и удостоверение? — с интересом спросил Иван, читая фамилию. — Ага, инспектор уголовного розыска Толмачев. А это — инспектор уголовного розыска Баринов. Ну, господа-товарищи, будем знакомы.

— Верни, не то хуже будет.

— Кому хуже? — деланно засмеялся Иван. — Мне хуже не будет, стенка светит по-любому, а вот вам, товарищи инспектора, за утерю оружия и удостоверений что будет?

Парни лишь засопели, с ненавистью посмотрели на бандита, который не просто взял их в плен, так еще и глумится. Знает же сволочь, что трибунал светит.

— Давайте так, парни, вы мне расскажете, чего вы на меня вдруг взъелись, а я вам за это жизнь сохраню и никаких тайн от вас взамен не потребую. Понравится ваш рассказ, я вам и удостоверения верну. Лады? Только не говорите, что каждому бандиту собачья смерть. Я, почитай, с ноября того года окаянствую, а вы меня лишь в апреле ловить стали. Это ж почти полгода розыск бездействовал!

— А кому действовать-то было? — огрызнулся Баринов. — В уездном утро всего четыре человека служат, в губернском — восемь. Если бы ты один такой был, давно бы прихлопнули. Так и помимо тебя бандитов хватает — Бекешкиных лови, Панькиных. А гастролеров из Питера кто станет ловить? До тебя пока руки не доходили. Михаил Семенович, как в марте начальником стал, приказал банду Николаева в первую очередь уничтожить. Он для этого со всей губернии инспекторов уголовки собрал. Рябушкин тебя еще с восемнадцатого года помнит, потому что подлец ты и шкурник. На сегодняшний день ты самый социально опасный бандит, да еще и батькой Махно себя называешь. А Махно — он Советской власти первейший враг был!

— Скажи-ка тогда, инспектор, почему подлец и шкурник Николаев на фронт ушел, против Колчака, потом против Деникина и Врангеля дрался, именное оружие от товарища Фрунзе получил, а честный Рябушкин в Череповце оставался, с крестьянами воевал?

— Рябушкин был там, куда его партия поставила! — веско сказал инспектор Толмачев, а потом, словно бы удивился: — Так ты, Николаев, на фронте был? Ты ж революцию должен был защищать, а ты мирных людей убиваешь. Ведь на тебе уже тридцать трупов висит, с полсотни разбоев.

— Сколько-сколько? — удивился Иван. Трупов, конечно, на нем висело немало, но уж никак не тридцать. Даже если со старухой брать — не больше шести. И пятьдесят разбоев никак не могло быть. Не иначе, повесили на него все нераскрытые убийства и грабежи. Но вслух сказал:

— Это вы правильно сделали. На хрена убийства да грабежи раскрывать, если их на одного человека повесить можно? У Леньки Пантелеева такое же было.

— Так ты, получается, Пантелеева знал? — удивился Баринов. — Еще скажи, что вместе с ним питерских нэпманов грабил.

— Подожди-ка, — вмешался Толмачев, что постарше. — А ведь к нам из Питерского губрозыска ориентировка приходила. Мол, в соучастии в преступлениях Пантелеева-Пантелкина подозревается некий Иван Николаев. Мы-то мимо ушей пропустили — ну, мало ли Николаевых на свете. А это ты…

— Да врет он, цену себе набивает, — усмехнулся Баринов. — Думает, если он с Пантелеевым заодно был, так, может в Питер передадут, а там и сбежать можно.

Николаеву стало смешно. Вот сидит тут перед ним, да еще и условия ставит.

— Не забывай, сучонок, что я тебя поймал, а не ты меня. И жизнью твоей я сейчас распоряжаюсь, а не ты моей. Ладно, парни, — поднялся Иван. — Надоело мне с вами лясы точить.

— Слышь, Николаев, ты же от нас никуда не денешься. Давай сдайся добровольно, на суде зачтется. Рябушкин распорядился — арестовывать всех, кто с тобой хоть какое-то дело имел. Даже если тебя чаем поили. Задерживать станут по подозрению в соучастии в грабежах и убийствах, в тюрьме будем мариновать, пока ты не сдашься.

— Знаю, — скривил губы Иван. — Мать и отца вы уже в заложники взяли, как в Гражданскую делали. Не слышали? В Тамбовской губернии крестьяне в леса ушли, оттуда с красными воевали, а Тухачевский приказал ихние семьи в заложники брать. Мол, если не явятся бандиты — расстрел на месте. А являлись "зеленые" мать с отцом спасать, нате, мол, меня возьмите, родных отпустите — так что случалось? И отца с матерью расстреливали, и сына следом. Ты думаешь, я к твоему Рябушкину добровольно явлюсь, праздник ему устрою? Ага, ищи дурака. Михаил Семенович в заложники целые деревни брал, а потом расстреливал. На мне столько крови нет, сколько на нем.

— Никто твоих родственников расстреливать не собирается — теперь не двадцатый год. А степень вины будет решать суд. Почему не донесли, почему вещи краденые брали, а? А кто на воле остался, бояться станут. У тебя, Николаев, земля под ногами будет гореть, — пообещал Баринов. — Тебя теперь никто на ночлег не пустит. Да что там на ночлег — воды напиться не вынесут. Да тебя сами мужики шлепнут!

— Осмелел ты что-то, — покачал головой Иван, а потом отвесил инспектору звонкую пощечину, от которой у парня перехватило дыхание.

— Связанного бить — последнее дело, — с презрением сказал второй.

— А ты, когда мужиков допрашиваешь, по головке их гладишь? — поинтересовался Иван. — Щас скажешь — развяжи меня, я тебе козью морду сделаю?

— А ты развяжи, — буркнул инспектор. — Тогда и посмотрим.

— А чё смотреть-то? Вас против меня двое было, справились? Кишка у тебя тонка, дорогой товарищ. Если б вы порядочными людьми были, пальцем бы не тронул. Ловили бы меня честь по чести, а вы только и можете, что простых людей за решетку прятать. Самим-то меня взять слабо было? Вам бы только слепых куриц ловить.

— А нам, Николаев, плевать, что ты о нас думаешь. Ты бандит и убийца. И как мы тебя прищучим — без разницы. Честных мужиков никто пальцем не тронет, а только тех, кто твоей банде помогал. Честные люди нам спасибо скажут. Подельники твои уже все сидят, тебе недолго осталось.

— Передумал я, парни, — сказал Иван. — Хотел вас в живых оставить, теперь не стану. Я же бандит и убийца, терять мне нечего. А мусора обмануть — святое дело!

Николаев вытащил револьвер, демонстративно повернул барабан, взвел курок.

— Молитесь.

Оба инспектора притихли. Тот, что постарше, принялся шевелить губами — не то молитву читал, не то "Капитал" вспоминал. Но ни тот, ни другой пощады не просили, не умоляли.

Иван прислушался. А парень-тο не молился, а пел. И не "Вихри враждебные", не "Интернационал", а ту саму, где русская бригада. Припев.

— Карпатские вершины

Далекий край орлов.

Глубокие долины,

Могилы удальцов.

— Песню откуда знаешь? — удивился Иван. Подойдя поближе, поднес лампу к лицу парня, рассмотрел повнимательнее — лет двадцать, от силы — двадцать три. — Не, не мог ты в четырнадцатом в Галиции быть, молод еще.

— Я ее в шестнадцатом выучил, под Бродами.

— Че ты под Бродами-то делал? Небось с обозом был…

— Да я в Брусиловском прорыве участвовал, я под Бродами ранен был! — вскинулся парень. — Я в семнадцатом офицерские погоны получил, понял?

— Из "вольноперов", что ли? Ясно, — вздохнул Николаев. Вольноопределяющийся, потом "химическим" офицером стал. — Ну, что сказать… Счастлив твой бог парень. Оружие и удостоверение я вам оставлю, а уж патроны ваши мне самому сгодятся, не взыщите.

Иван уже уходил из собственного дома, когда бывший "вольнопер", а ныне инспектор утро бросил ему в спину:

— Николаев, а я тебе одно обещаю как фронтовик фронтовику — я тебя в суд не поведу, сам шлепну!

ГАЗЕТА "ПРАВДА"

4 января 1923 года. В.И. Ленин.

Странички из дневника (в сокращении)

В то время как мы болтали о пролетарской культуре и о соотношении ее с буржуазной культурой, факты преподносят нам цифры, показывающие, что даже и с буржуазной культурой дела обстоят у нас очень слабо. Оказалось, что, как и следовало ожидать, от всеобщей грамотности мы отстали еще очень сильно, и даже прогресс наш по сравнению с царскими временами (1897 годом) оказался слишком медленным.

Это служит грозным предостережением и упреком по адресу тех, кто витал и витает в эмпиреях "пролетарской культуры"…

Делается очень немало для того, чтобы сдвинуть с места старое учительство, чтобы привлечь его к новым задачам, заинтересовать его новой постановкой вопросов педагогики, заинтересовать в таких вопросах, как вопрос религиозный…

У нас делается еще слишком мало, безмерно мало для того, чтобы передвинуть весь наш государственный бюджет в сторону удовлетворения в первую голову потребностей первоначального народного образования…

Народный учитель должен у нас быть поставлен на такую высоту, на которой он никогда не стоял и не стоит и не может стоять в буржуазном обществе.

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТЫ "КОММУНИСТ"

7 января 1923 года

Чего мы хотим? (О народном учителе)

Как будет работать народный учитель? Заглянет ли он в окружающий мир через забор своего огорода? Считается, что учитель с 1917 по 1922 год ушел от общественной жизни. Массовое это явление или нет? Пока учитель не пойдет по одному пути с рабоче-крестьянской властью и ее идеологом — коммунистической партией, нам будет трудно и тяжело добиваться смычки пролетариата и крестьянства. Публикую письмо сельского учителя.

"Имею 22 часа в неделю классных занятий, да административная работа в школе отнимает много времени. Кроме того, приходится работать и за стенами школы. Нынешний год наша волость приготовила ко дню Пятилетия Октябрьской революции красные подарочки: во-первых, в школе организован комсомол, а ко дню празднования революции функционирует гражданский клуб "Октябрьская революция". Как ни странно (выделено редакцией) инициатива и главная работа мои".

В этом письме очень характерно звучит заявление: "как ни странно инициатива и главная работа мои". Оно, как нельзя лучше показывает, что до сих пор народный учитель склонен считать странным свое участие в культурной работе страны.

Дмитрий Майский

10 января 1923 года

Дорожные заметки. Горе-милиционеры.

31 декабря 1922 года в деревне Ольхово Ольховской волости начальник районной милиции тов. Гладков с имеющимися в его распоряжении отрядом милиции производил поголовные обыски с целью отобрать самогонку и самогонные аппараты. Получив некоторые результаты от обысков, указанные милиционеры не хотели обделить и себя, что и было сделано, т. е. большая часть самогонки распивалась на месте. Не обделили они и предрайисполкома т. Галашичева. Кто их призовет к ответу?

Проезжий

20 января 1923 года.

ОТВЕТ НАЧАЛЬНИКА ЧЕРЕПОВЕЦКОЙ МИЛИЦИИ ТОВ. СТЕПАНОВА НА ЗАМЕТКУ СЕЛЬСКОГО КОРРЕСПОНДЕНТА "ГОРЕ-МИЛИЦИОНЕРЫ"

По факту, упомянутому в газете "Коммунист", было проведено служебное расследование. Факты подтвердились. Начальник районной милиции тов. Гладков снят с занимаемой должности и переведен с понижением в Белозерский уезд. Остальные участники недостойного поведения получили дисциплинарные взыскания. Материал на тов. Галашичева передан в губисполком.

Начгубмил Степанов

ОТ ГУБЕРНСКОГО ВОЕННОГО КОМИССАРИАТА

В Череповецкой губернии будет размещен 30-й стрелковый полк, состоящий из 3 батальонов. В городе Череповце будет расквартировано 2 батальона и 8 команд, в г. Тихвине — 1 батальон и пулеметная команда.

Постоянный состав полка — 300 человек. Общая численность полка — 2500 человек. Красноармейцы стали прибывать с 10 сентября. Пехотинцы размещаются на Ветке Чола, а кавалерия — в бывшей усадьбе Лентовской. 28 сентября занятия заканчиваются.

"Трудовой народ, строй воздушный флот!"

"Все в Общество друзей воздушного флота!"

"Воздушный флот нам нужен для того, чтобы дать быстрый и сильный отпор врагам!"

"Буржуазия создает воздушные эскадрильи против пролетариата, но она сама получит от них смерть!"

Крестьянин деревни Текарь Надпорожской волости Василий Яковлев сдал пуд ржи на усиление средств "Воздухофлота".

Товарищ М.М. Бохенек по вызову товарища Румянцева вносит 250 рублей и приглашает к пожертвованию следующих товарищей: Монина (ул. Коммунистов), Путова (ул. Энгельса), Ярославского (Советский пр., 109), Сегала (зубной врач), А.М. Кольмановича (слесарная мастерская), Барсукова (парикмахер) и Айнбиндера (фотограф). Не ответить на такой вызов было нельзя.

ИЗ ИНФОРМАЦИОННОЙ СВОДКИ ПО ГУБМИЛИЦИИ ОТ 21.07.1923 ГОДА

Путем негласной агентуры установлено, что в июне 1923 года в Доме колхозника, что на Советском проспекте, поселился гражданин Котов, сообщивший, что он является секретным агентом утро. Данный Котов время от времени проводит допросы постояльцев. За Котовым было установлено наблюдение, проведены оперативно-разыскные мероприятия. В результате были выявлены следующие факты — гр-н Котов разъезжает по губернии, посещает дальние сельсоветы, где проводит партийные собрания первичных ячеек, знакомится с партийно-комсомольским активом и любезно соглашается отвезти в губернский центр деньги, собранные молодежью на строительство аэроплана. При этом он представляется членом губисполкома. Ночует Котов у незамужних активисток.

Кроме того, установлено, что в Череповце и Кириллове Котов свел знакомство с безработными, обещая устроить их на работу за деньги. При задержании Котов оказал сопротивление, угрожал сотрудникам уголовного розыска. Во время допроса гр-н настаивал, что он является именно Котовым. После проведения дактилоскопической экспертизы установлено, что данный гражданин является гр-м Хотовым Петром Михайловичем, 35 лет, уроженцем д. Ручьевская Кирилловского района, крестьянином, при царской власти судимый за кражи, при Советской власти отбывавший срок за дезертирство. Установлено также, что данный гражданин является злоумышленником, который год назад промышлял в Тверской и Череповецкой губерниях, выдавая себя за ответственного совработника и изымал у нэпманов якобы фальшивые денежные знаки.

Эпилог

В апреле солнце встает поздно, за целый час до армейского подъема, но все равно скоро рассветет. Иван переживал, что Фроська опять не выспится, а она, оказывается, и не спала вовсе.

— Знаешь, Ваня, когда я тебя полюбила?

Иван что-то промычал. Ему было интересно, но говорить было лень. Даже не лень, а неохота. Было хорошо просто лежать рядом с молодой и красивой бабой (да что уж там, с любимой!), что ничего другого больше и не хотелось — ни разговаривать, ни шевелиться даже. Ушла куда-то тревога, страх за свою жизнь, даже ненависть к Рябушкину куда-то ушла, улетучилась. Спустись на землю ангел небесный, спросил бы: что ты хочешь, ответил бы: вот так бы всю жизнь и прожил, рядышком с Фроськой.

— Помнишь, как ты у дядьки Пани Самолетова кобылу из грязи вытаскивал?

Иван и Самолетова-то помнил смутно, где уж тут помнить его кобылу?

— А я помню! Весна была, дядька Паня — он в Абаканове наклюкался, не видел ничего спьяну, кобылу через ручей погнал, а та застряла — ни взад, ни вперед. Он осерчал, поначалу кнутом охаживал, а потом черенком лопаты лупить стал. Орет: убью, мол, падеретина такая. А ты как раз мимо шел. Ты ему и говоришь: кончай над скотиной надругаться. А дядька Паня — мол, не твое собачье дело, молокосос! Потом он на тебя драться полез, а ты его взял за шиворот да и кинул в ру-чей, рядом с кобылой. Он барахтается, встать не может. А ты тоже в ручей полез, кобылу распряг, а она ни в какую — по самые голени в грязь засосало. Так ты под кобылу подлез да ее на своем хребте и вытащил.

Николаеву было лестно слышать о себе такие воспоминания, но он и на самом деле не помнил, чтобы когда-то вытаскивал из грязи чужую кобылу. Вот на фронте, там было дело — и пушки приходилось таскать, и полевую кухню вытаскивали не один раз.

— Не помню такого, — честно сказал Иван. — Если и застряла кобыла — только по бабки. Если б по голени — не вытащил бы.

— Было, было такое, — торопливо заговорила Фроська. — Я хоть и мала была, но все запомнила. Еще мне Марфа рассказывала, как ты давеча Славкиного кота с березы снимал.

— Фрось, ты к чему это? Кобылу какую-то вспомнила, кота?

— Добрый ты, Ваня. А мне говорят, бандит ты, людей убиваешь.

— И кто говорит?

— Отец говорит, люди кругом говорят. А вчерась сам Рябушкин приезжал. С отцом о чем-то долго разговаривал. Я послушать хотела, так меня из избы выгнали. Напоследок только сказал — мол, все равно твоего бандита поймаю! А я все равно не верю, что ты бандит. Ты добрый…

Иван вздохнул. Ну, что ты тут скажешь? Фроська с ним почти полгода прожила, неужели сама не поняла?

— А если отвечу — мол, бандит я, что тогда?

Фроська притихла. Молча лежала, о чем-то думала. Потом решилась:

— А мне, Ваня, все равно, кто ты есть — бандит или честный человек. Я тебя любого люблю.

— Ну и дура! — донеслось вдруг от двери.

Фроська с перепугу подскочила, принялась одергивать юбку, а Иван, вытащив револьвер, закрыл собой бабу и взял на прицел дверь сарая.

— Не маши пукалкой-то своей, — насмешливо сказал Арсентий Соловьев, стоявший в дверном проеме. В руках у Фроськиного отца была винтовка.

— Ты, Иван, конечно, герой — жопа с дырой, кавалер егорьевский, так ведь и я оружие-то в руках держал.

— Да ну? — удивился Иван, но вспомнил, что Арсентий — Фроськин батька, пришел с Русско-японской войны за год до того, как сам он ушел на службу. Стало быть, толк в оружии понимает.

— Бать, ты чево? — испуганно проговорила Фроська.

— Чево-чево, бычьево! — оскалился Арсентий. — Пошла отсюда, курва бандитская! Щас вот пристрелю твоего полюбовничка, поймешь — чаво! А мне товарищ Рябушкин спасибо скажет. Может, еще и медаль от Советской власти дадут.

— Нету у Советской власти медалей, — сообщил Иван, державший на мушке Фроськиного отца. — Ордена есть, а вот с медалями туго. Так и орден тебе за меня не дадут. Если кому и дадут, так Рябушкину. Тебе за меня только корову стельную могут дать.

— Значит, пусть Михаил Семенович и носит, коли дадут. А мне за тебя ни корову не надо, ни овцу шелудивую.

— Тогда и в меня стреляй! — выкрикнула Фроська, выскакивая из-за Ивана и закрывая мужика своим телом. — Стреляй, коли родную дочь не жалко!

— Жалко, — кивнул Арсентий. Винтовка в его руках дрожала, но ствол был нацелен на Ефросинью. Выстрелит — одной пулей прошибет и дочь, и Ивана.

— Жалко мне тебя, — повторил Арсентий, — дочь ты моя, любимая. Я ведь по-хорошему хотел. Думал, будет девка у отца с матерью жить, забудет про бандита-то своего, а его, глядишь, посадят или убьют. Ты же молодая еще, найдешь мужика получше. А нет — так и хрен с ним, будешь при нас жить. Не захотела! Думаешь, не знал я, что ты на свиданки к полюбовнику бегаешь? Знал. Понял, что любишь ты выродка своего, мешать не стал — полюбитеся напоследок, хрен с вами. Люблю я тебя, Фроська, но кроме тебя у меня еще трое. А у Мишки, у брата твоего, уже свой сынок народился, у Семки на подходе. Так что считай — нас с матерью двое, братья твои, женки ихние, внучок, сколько всего получается? Девять? Сам-то я, ладно, старый уже, но коли всю семью в распыл пустят, то вот и думай, кого мне выбрать — тебя одну или всех?

— Бать, ты о чем таком говоришь-то? Какой распыл?

— А такой распыл, доченька, что по всем раскладам ты у нас пособница бандитская получаешься, а через тебя и все мы. Мне вчера Рябушкин картину обрисовал да условие поставил — либо я твоего хахаля сдаю, живого или мертвого, ему все едино, либо он всю нашу семью в тюрьму сажает. Он мне даже винтарь выдал!

— А за что нас в тюрьму-то? — фыркнула Фроська. — Мы никого не убили, не ограбили.

— Так половина Демьянки в тюрьме — тоже никого не убили, и не ограбили. Власть придумает, за что посадить. А ты тут колечками да сережками трясла, платочком новым да юбочкой. А ведь все это на краденые деньги куплено или с мертвецов снято, а? Слышь, Иван снял небось с какой-нибудь мертвой девки сережки да моей дуре подарил?

— Я, Арсентий, ни в баб, ни в стариков, отродясь не стрелял. И с трупа всего один раз сапоги снял — и то с австрийца.

— А кой хер разница — ты стрелял, подельнички твои? В Романове кто хозяйку убил, не ты? Старуху из монастыря кто зарезал, опять не ты? Отец с матерью в тюрьме по твоей милости, я про остальных-то не заикаюсь. Я ведь, Иван, раныпе-то очень тебя уважал. Еще когда ты на службе был, фотокарточки твои смотрел, письма слушал. Гордился, что кавалер георгиевский. И Фроську замуж за братана твоего отдал. И свойственники мы с тобой. В семнадцатом землю делил по справедливости. А что ж теперь получается? Какой ты на х… герой? Бандит ты, с большой дороги. Хреново тебе было? Так всем хреново, но мы-то терпели, землю пахали, а ты убивать пошел!

— Ладно, Арсентий, твоя взяла, — не стал спорить Иван. — Мои это люди были, с меня и спрос. Стреляй, я даже сопротивляться не стану. Смотри…

Иван отшвырнул револьвер в сторону, приобнял Фроську за плечи, наклонился к ее уху:

— Все верно твой батька говорит. Убийца я и бандит. Уходи. Посмотрев в глаза Арсентия, попросил:

— Бабу не трогай, пусть уходит. Только вначале ствол опусти, а то стрельнешь сдуру, застрелишь родную дочь. Забирай!

Если бы Иван захотел прикончить Арсентия или сбежать, лучшей минуты ему было бы не сыскать. Но что-то вдруг надломилось в душе Ивана. Может, так оно и лучше? Зачем Фроське ломать жизнь из-за него?

Он стоял, дожидаясь, пока отец не выкинет дочь за дверь, и не заткнет собой проем. Фроська кричала, колотилась в крепкую спину отца, но сдвинуть того с места не могла. А потом ее кто-то схватил, начал оттаскивать, и крики стали глуше — верно, Арсентий пришел не один, с сыновьями.

— Да, вот еще, — кивнул Иван на валявшийся револьвер. — Ты потом не забудь из нагана моего шмальнуть пару раз. Вон хоть в порог, хоть в дверь, но чтобы пуля была видна.

— Это еще зачем? — не понял Арсентий.

— Затем, дурья твоя башка, что Рябушкин тебя потом арестует — скажет, что самосуд устроил. А так станешь всем говорить, что попытался бандита задержать, но не сумел, пришлось пристрелить. И все законно выйдет.

— Вот, значит, ты какой, Иван Афиногенович, — с уважением сказал Арсентий, упирая приклад в плечо и прищуривая левый глаз. — Фроську, стало быть, по-настоящему любишь?

— Стреляй уж, не тяни кота за яйца. И без тебя тошно, — вздохнул Иван.

Николаев равнодушно посмотрел на ствол, направленный в лоб, поднял глаза вверх и улыбнулся — за плечом Арсентия всходило солнце. Губы сами-собой зашептали:

— Я вернусь в село родное,

Дом срублю на стороне.

Ветер воет, ноги ноют,

Будто вновь они при мне.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ДНЕВНИК ШКОЛЬНИКА ВАСИЛИЯ СВЕТЛОВА ЗА 1921–1922 ГГ

О дневниках и мемуарах первой четверти XX века существует масса научной литературы. Но, как правило, ученые изучают дневники выдающихся людей — писателей, ученых, военных деятелей. Менее известны дневники крестьян и рабочих, еще менее известны дневники деревенских школьников. Между тем они были. И примером того дневник Василия Светлова.

Дневник представляет собой 18 листов размером 22,3 см на 18 см, собранных в прошитую тетрадь. Обложка отсутствует. Большинство записей сделаны фиолетовыми чернилами. Место хранения — архив автора.

Даты приведены по старому и новому стилям. При публикации были сохранены орфография и стиль автора.

1921 год

<Без даты и месяца>

… прекрасная мысль пришла сегодня в голову: собирать коллекцию птичьих яиц. Хотя и поздно, но я надеюсь, найти кой чего для моей коллекции. Для начала дела ходил в лес с мыслью найти гнездо какой-нибудь лесной птички. Но проискав долгое время, я не с чем воротился домой. Думал также что буду собирать лекарственные растения, но эта мысль пожалуй не осуществится.

1/19 Июня. Среда

Сегодня я думал, что будет дожжь, но его к великому сожалению не было. Опять нынче очень сухой год. Природа без дожжа чувствует себя плохо. Например овес совсем блекнет, а если дожжа не будет, то овса не будет. Рожь начинает цвести. Вчера мы высадили табак в гряду. Могу отметить, что моей коллекции, по сбору птичьих яиц положено начало. Большими стараниями сегодня нашел гнездо на кладбище неизвестной для меня птички. Удивительно как рано растут нынче грибы. Сегодня нашел серого в поле под березами.

2/20 Июня. Четверг

Сегодня много времени употребил на то что смотрел как допризывники сдавали экзамен. Сдавать пришлось на диске, ядре, турнике, пожарных брусьях. Не одного человека не было, что бы сдал хорошо на всех. Ладно что мне еще долго не надо итти обучаться военному искуству.

Эх сегодня в стороне Ирмы был сильный дожж. Ходил купаться и заметил, что на левой руке выше локтя появились какие то пупырьки. Это я показал маме, а она сказала, что это оспа. Я очень опечалился когда услышал страшное слово оспа.

3/21 Июня. Пятница

Сегодня узнал что тот дожж, который к нам не зашел был с сильным градом. Захватил он деревню Андрюшино, Якунину Гору. Много сделал повреждений рже, также выбил все и на огороде. Узнал также сегодня, что комуниста из нашего села Н. Цветкова, привлекают к ответственности за то, что выдрал одного ученика Мороцкой школы-коммуны. Мое мнение по этому делу таково, что надобно его побольше, за то что он много насолил своему селу и окрестным деревням, когда был деревенским организатором.

5/23 Июня. Воскресение

Этот день всегда чем то отличается от других дней. Скажу чем: в этот день без всяких, всяких сходишь купаться или в лес, а если в буддень пойдешь то глядят на тебя и думают, что шляется по лесам. 2) В этот день я ничего не поливаю, так как день праздничный. 3) Сегодня можно увидеть некоторых товарищей по школе. Весь день сегодня провел на качули, и на реке. На обратном пути с реки я нашел гнездо с яйцами, одно взял а 3 осталось.

Днем этим я остался доволен.

6/24 Июня. Понедельник

Весь день душа моя теснится чем то. Я слышу что она хочет воли. Душа полна каким то раскаянием о том, что я неправильно поступал с девочками нашего класса особенно с О. Ивановой. От нечего делать и от спасения себя от горьких дум я написал письмо Г. Шемякину, где и изложил мое горе сегодняшнего дня.

Дома я сегодня не мог уснуть, в голову лезло все. Моим лозунгом является то, что бы скорее шло время и что бы скорее наступили опять те счастливые дни школьной жизни, но только уже ученика III класса. Век не забыть этого дня.

8/26 Июня. Среда

Вчера и сегодня весь день идет дожж. Уж очень этот дожж в пору. Хорошо наверное траве, яровым хлебам и что посажено на огороде. Хорошо этот дожж овощям следующим капусте, картошке, моркови, свекле, табаку и т. д. Плохо огурцам — так стужа стоит сильная и эти огурцы повянуть. Да теперь до чего дошло, табак садят и возделывают в с. Чаромском. Всему этому люди научились в 4 года после революции 1917.

< Две следующие строки зачеркнуты красными чернилами>

9/27 Июня. Вознесение Господне. Четверг.

Хотя сегодня праздник большой, но погода не праздничная. До полудня было холодно, но потом стало лучше. Саня сегодня вместе с Сергеем и Михаилом Смирновым ушли в гости на Василево к ученице из этой деревни Шумовой. Верно если на каждый праздник ходить, так много времени надо употребить. Но наверное хорошо быть в гостях. Ведь и раньше говорили, что в гостях изюмником накормят. Я этого счастья не постигал, и в гостях не бывал негде.

10/28 Июня. Пятница

Сегодня ходил в лес, поглядеть нет ли грибов или признаков их. Грибов нет, а признаки одне дожжевики. Домой пришел и пошел сразу на сход, который был по каким то делам посевкома. Главным в посевкоме В. Ильин. Раньше Ильин был где то подпрапорщиком научился кричать, теперь в разговоре с мужиками он берет только тем, что больше всех кричит. Также в разговорах с мужиками он вставляет массу иностранных слов. Это по моим суждениям он делает для того, что бы сказали, что вот как он говорит. Но между тем есть люди, что скажут худо например Я.

12/30 Июня. Воскресенье

Да опять праздник хорошо если бы их было больше тогда бы было на душе веселей. Но вот после сегодняшнего дня надо ждать целую неделю до праздника. Сегодня перетаскивали капель из Кирина угла в деревню, поставили ее на месте прежнего кабака. Хотя сегодня было и не совсем жарко, но купаться мы ходили. Видел сегодня несколько красных ягод земляники. Могу отметить, что сегодня поступило 1 заявление в I класс Чаромской школы П ст. с дер. Анисимова Ягановской вол.

13/31 Июня. Понедельник

Да еще только 31 мая по старому стилю. Долго ждать еще до новых хлебов, ведь рож еще только отцветает. Вот теперь наше положение променивай на хлеб остальные вещи. А другие как например Д.Фомичев он меняет на хлеб все. Сегодня услышал, что он выменял тарантас за 5 пуд. ржи. Но нам то, что и биться, а вот например Иван Линин у того и земля есть и работал, заставила нужда вести и променивать свой последний пиджак.

15/2 Июня. Среда

Весь день сегодня ходил в лесу. Один раз ходил за земляникой. Набрал ее еще мало скоро наверно будет ее много. Но случайно сегодня нашел в лесу рыжика и очень удивился тому, что больно рано оне растут. Второй раз ходил купаться. Там нашли гнездо травяника. С почты сегодня пришла какая то молитва. Адресована была на имя Александры Светловой. Если эту молитву не отдаш 9 ти знакомым для прочтения то через 9 ть дней постигнет горе. Молитва будто эта послана была из Иерусалима, Антонию Воронежскому. И будто бы один воронежский обыватель не поверил этому. И через 9 ть дней он лишился своей единственной дочери. Я этому тоже не верю. Так как под письмом нет никакой подписи от кого оно есть не узнать.

16/3 Июня. Четверг

Весь день сегодня заваливал картошку и очень устал. Вечером у нас в селе были какие то торгованы с сущом. Продавали его на деньги за 1 ф[унт] 4500 рублей. Не знаю что сделалось, а продавать теперь сущь, мыло, соль стали не на хлеб и яйца, а на деньги. Видно теперь сдорожали и деньги. Также продавали оне соль за 6000 р. Фунт. Вот какое время, фунт соли стоил 1 к[опейку], а теперь 6000 р. На другой день соль приносили уже за 4000 ф[унт].

17/4 Июня. Пятница

Сегодня у нас был дождь, а в деревнях, которые ближе к реке Шексне, была сильная гроза. В дер. Чертове сегодня сгорели 2 дома. Сгорели оне от того, что в один попало молнией на двор, а другой рядом был. Незнаю хорошо все сгорело или что спасли. Нынче уже были два пожара: один был в Сизьме, в дер. Предине. Там сгорело 45 домов. Второй произошел сегодня. Также сегодня была свадьба из дер. Кощеева известный всем парень К. Назаренков берет на Крутце. Очень хороша невеста, мне она понравилась.

18/5 Июня. Суббота

Да какого то ожидания полон этот день. Хотя хлеба у нас очень мало. Но на душе у меня весело и светло. Все дни я слашал что душа хочет воли. Пусть она это найдет в завтрашнем дне. Не знаю как я проведу завтрашний день, а сегодня мне хорошо.

19/6 Июня. Троицын День. Воскресение

В церковь сегодня не ходил, а остался дома. День выдался серый. До 2-х часов гулящего народу совсем не было но с 2-х часов стали собираться. Мне было тоже весело при виде гуляющей публики. Сегодня видел много учеников. Вечером говорил Саня, что скоро наверно будет свадьба П. Бороничева с Н.П. Смирновой. Я не поверил этому, так как он не подходящий жених для Наталии Павловны. Но ведь людям хочется итги в замуж вот, что надо принять во внимание. Вечером гулять не куда не ходил.

20/7 Июня. Духов День. Понедельник

Гуляние сегодня на Крутце и Дупельневе. Я хотел итти куца нибуць но не пришлось, так как не находилось партнера. Вечером долго время были на качули. Говорили обо всем. Между прочим П. Бороничев упоминал что он нашел белых грибов. Я дал слово завтра итти за грибами. Также на качули вспоминали старину, объясняли Востинской Геометрию. Она приехала сдавать репетицию, а ни чего не знает. Не знает она ее из-за того, что не понимает, а может быть что и не учит.

21/8 Июня. Вторник

Правда сегодня за грибами я ходил и нашел одного небольшого. Грибы других сортов как маслюхи; краснюхи и т. д. растут в большом количестве. На обратном пути из леса, я нашел много земляники уже прекрасно зрелой. Сегодня же я решил завтра итти за земляникой. Хотя земляника сладка и хороша, но плохо ее брать.

22/9 Июня. Среда

Сейчас я намерен написать какое время года лучше всех. Теперь для меня лучше всего осень. Осень я люблю больше чем наступающюю весну. Весной кончаются занятия в школе и этим прекращается наша счастливая школьная жизнь. Летом хотя тепло, хорошо но нехороша жизнь. Жизнь летом однообразная, скучная. Зимою бывает очень холодно. А осенью начало учения, и рост грибов — два очень веселых случая.

26/13 Июня. Воскресение

Сегодня заговение на Петров пост. У нас в селе должно быть гуляние. Я был не рад этой гулянке, так как сильно болела голова. Гуляющий народ собрался уже очень поздно и благодаря этому гуляли не долго. Много есть народу в плохих нарядах, а другие есть такие что говорится, взглянешь так и глаза оставишь, вот до чего хороши. Вечером видел, что к А.П. Цветкову приехал сын его Ливерий из Самары. Вот человек не знаю почему от белых пирогов едет домой голодать[18].

Из этого видно хоть в какое царство небесное увези, а домой на родину все захочется.

7/24 Июля. Иванов День. Четверг

Давно с грибами я не брался за перо. Но сегодня вспомнил, что у меня есть дневник за нонешнее лето. Первой заботой было то, что я старался вспомнить старое, но было поздно и результат вышел никакой. Конечно рано утром ходил за грибами. На самом хорошем месте, которое наз[ывается] у нас Дача, сегодня я видел народ. Теперь туда надо ходить раньше, так будешь с грибами. Раньше на это место не ходили потому что елки были очень малы. Да и росли только в 3-х местах.

8/25 Июля. Пятница

Сегодня получил письмо от М. Меньшикова и очень опечалился. Тех яиц, для моей коллекции, которые нужны, он не мог найти, так как было уже поздно. Обещался он найти мне яйцо: кулика, чайки и некоторые другие. Идя по лесу я видел какой прекрасный нынче овес. Овсянки будет много. Это очень хорошо, так как травы нынче плохи, и сена народ накосил очень мало. Много овса насеяно у людей на горах, где он говорят очень хорош.

9/26 Июля. Суббота

Сегодня идет сильный дождь, который и помешал итти за ягодами на ночь. Решили итги завтра однодневкой. Народ теперь опять говорит, что народ сидящий у власти обманывает все. Говорили, что будет страшная засуха. Но дождя идет много. Интересно было в городе. В Воскресение был отслужен молебен о просьбе дождя. А в понедельник барометр (показатель погоды) стал падать и к вечеру пошел дождь. Так комунисты нарисовали картину, которая изображает попа стоящим перед барометром. Поп увидавши что барометр стал падать приказал звонить.

10/27 Июля. Воскресение

Сегодня слышал очень интересный разговор на сенокосе А. Бороничева с И. Блохичевым. Бороничев это представитель нового поколения, а Блохичев старого. Разговор начинал Бороничев он спрашивал: "Дядя Иван, что лучше казенка, али школа 2-й ступени?[19]" "Казенка" отвечает он "почему" был вопрос Бороничева "Потому что в казенке всегда можно было достать винца. Выпить, а после выпивки можно прекрасно поспать".

"А если выучишься да будешь техником или профессором?" Бороничев отвечал, что профессор пустое лицо, что он ничего не делает. И разговор заканчивался тем что ученики не делу учатся. Хотя этот человек и ближний но я скажу что он похож на невежу которых Кантемир высмеивает в своей сатире "К уму моему".

11/28 Июля. Понедельник

Наконец собрались итти за ягодами на болото за дер. Рамешка. Пошли мы рано и на болото пришли также рано. Зашли на болото, которое все сгорело но мы думали найти не горелого места. Таким горелым местом мы прошли почти все болото. Ягод не было ни где. Мы решили пойти назад и или в другое место. Опять пришлось пройти все болото. Туда попасть не могли. Убитые горем сели на тропу. Вдруг услыхали крик. Это были Чаромские, вместе с ним мы прошли к сеновалу.

12/29 Июля. Вторник

Уныло встретил я сегодняшний день. Встали очень рано почти до солнышка. Но видно на бедного Макара все шишки валятся и с новыми вожаками не могли найти ягод. Начали бродить по лесу думая наити Голобоковских которые ушли ночевать в дальние сеновалы. Главный вожак скрылся. А мы одне долго еще ходили по лесу ищя дороги. Наконец нашли дорогу и пошли домой. Наш вожак набрал ягод цельное большое ведро.

13/30 Июля. Среда

Да теперь стыдно народу на глаза показываться. Всякий говорит, что пришли с болота без ягод. Погода стоит плохая. Дождь через день или через два все бывает. С почты получил письмо от Георгия Шемякина. Он зовет меня туда за ягодами. Говорит, что много да и хороша. Но ягода то гоноболь — вот что плохо, если была брусника я бы поехал. Что была бы худая погода хоть нельзя было бы ехать на К [далее неразборчиво].

15/2 Июля. Пятница

Сегодня праздник в дер. Княже. Мама ушла туда в гости. Там была она целый день до самого вечера. Пришла она не с хорошей вестью. Анна сильно хворает дизентерией. Плохая это болезнь, хотя я ее не испытал но отчасти знаю что. Самое худое это хворать какой бы ни было болезнью. Я хворал настояще корихой, когда мне было годов 7. И представляю я эту болезнь плохо. Но дизентерией я был болен в 3 году.

17/4 Июля. Воскресение

Сегодня рано утром мы пошли за ягодами за д. Кольчберево. Хотя однодневкой ходить я небольно люблю, но вследствии того что погода плоха на ночь итти нельзя. Набрали ягод очень мало так как мало было ягод. Теперь не так стыдно итти домой деревнями, потому что в кузовке есть хоть чего нибудь. Домой пришли уже поздно. Как раз сегодня из Череповца приехал брат Павел но мне не пришлось послушать разговора с Саней. Я его очень люблю.

18/5 Июля. Понедельник

Днем сегодня было бурное собрание граждан нашего села насчет продналога. Платить продналог приходится с земли. Все дело зависит от того, что как Упродпом поставит в урожайность нашу волость. Наша волость поставлена в 10 разряд. Это приблизительно от 70 до 75 пуд с десятины снимается хлеба. Раньше как, например, в прошлый год была разверстка, которую платили богатые люди деревни. Продналог падает главным образом на бедных, потому что богатый заплатит и не поморщится как говорится, а бедному приходится отдавать последние крошки. В тех волостях или деревнях в которых не будут сдавать продналог, должна вводится вооруженная сила для отбора такового.

20/7 Июля. Среда

Сегодня идут приготовления к празднику. В церкви изготовляют амвон для архирея. Но оказывается, что стараются понапрасно так как архирей арестован незнаю еще по какому делу. Донос на него будто бы поп из Черных Озерков Сергей. Донес поп на него из за того, что его выживают из монастыря. Выживают из за того что он ходил к монашкам. Да из этого видно, что много на Руси нехороших святых отцов.

21/8 Июля. И.Б.М. Казанские. Четверг

Вот и Казанская вот и архирейская служба, даже священник был один. Невесело что то и в праздник. Сегодня я раздумал, что скоро будут учить, но наверно еще долго. Для того что бы разгонить серые мысли я пошел в том я нашел себе отраду. В Кирином углу я видел много гуляющей интелигенции и очень долго завидовал ей, что они веселы. Даже видел учеников школы 2-й ступени. Сегодня видел одну Г. Стогову.

23/10 Июля. Суббота

Сегодня читал книгу Л.Н.Толстого "Воскресение" и встретил главу "взгляд Масловой на жизнь." Понять каков взгляд Масловой я не мог, но догадался что в этом вопросе спрашивается о том какова должна быть жизнь. Теперь мой взгляд в молодости на жизнь таков. Жизнь должна быть веселая, волю своей души надо давать полную. Это я пишу о взгляде на жизнь когда мне 14 лет. С временем когда я буду старше взгляд также переменится как и жизнь.

24/11 Июля. Воскресение

Сегодня пробовали косить овес машиной. Косили овес А. Даныцикова. Благодаря тому что машину направлял механик, шло очень хорошо. Вот рай где обрабатывают машинами. Не беспокойся спина не за болит оберать овес, тут почти чуть ли не вяжет. Прокосье машины ровно 2 прокосьям косца.

27/14 Июля. Среда

Сегодня видел новую выдумку Советской власти товарообмен. Это то, что товары города обмениваются с товарами деревни. Главным меновым товаром со стороны города является соль. Соль меняют на хлеб хорошо не знаю сколько дают за 1 пуд. На шкуры меняют также очень много. На ягоды, грибы. С их стороны меняют также мануфактуру и спички. Всех цен я не знаю, но некоторые знаю. 8 шкур белок невычичистившихся дают 3 ф[унта] соли. Шкура лошади = 2 п[удам] 20 ф[унтам]. 2 яйца = 1 коробку спичек. 1 фунт белых грибов = 2 ф[унта] соли, а фунт малины =8 ф[унтам] соли.

2/20 Августа. Ильин день. Пятница

Вот наступил Ильин день, теперь можно думать, что скоро и хорошее время. Но плохо с одной стороны. У нас как у безземельных хлеба нет, и достать его очень худо. Люди теперь меняют да носят рож в амбары, а ты гляди. Но нерады те у кого есть немного земли, потому что ведь им почти весь хлеб надо отдать как продналог. Днем была гулянка. Народу было немного.

4/22 Августа. Вторник

Сегодня видел в газете пометку о том что в Поволжье сильный голод. Все хлеба и травы высжены. Почти 10 губ[ерний] охвачены таким бедствием. Губернии следующие: Астраханская, Царицинская, Саратовская, Симбирская, Самарская, Татарреспублика, Немкоммуна, Чувашская область, Уфимская и 4 уезда Вятской. Да теперь нечего ждать хлеба с Волги, оттуда не пошлют теперь семян. Говорят что такой голод был лишь в 1891 году.

11/29 Августа. Четверг

Сегодня мне исполнилось 14 лет. В этот день 1907 года я родился. Да! Разве верит народ, что мне 14 лет. Народ говорит, что тебе 15 лет. Не верят потому что я высок очень ростом. Крестьяне с работами стали управляться. Осталось некоторым выжать овес да посеять озимое. Погода стоит, какая и всегда бывает в овсяную жниву, дождь.

12/30 Августа. Пятница

На Крутце сегодня пир горой. О.Павел выдает в замуж свою последнюю дочь Наталию. Отдает за одного человека в наше село. Видимо Наталие очень хочется замуж так как не могла найти жениха лучше. Теперь интересно знать где она будет жить у нас в селе, или на Крутце. Если она будет жить в Чаромских, то на Крутце что будут делать. Такой дом не оставишь на работницу. Остается женится Сергею Павловичу или Павлу Павловичу. Венчание было на Крутце и я его не видел.

14/1 Августа. Воскресение

Сегодня слышал, что еще месяц нам гулять. Занятия в школе начнутся с 1 сентября по старому стилю. Приезжал сегодня из Коленца Гаврила Куделин, определял какого то мальчика на квартиру. Был он в нескольких домах и все ему говорили, что плата хлеб. Мы думаем тоже, что на квартиру взят 5 человек, да по 2 пуда хлеба, так 10 пудов.

Завтра мои имянины.

17/4 Августа. Среда

Сегодня пришел Саня с Иванькова и говорил что посеяли в 2х местах, около 2х пудов. Место выбрали двоякое. Одно ниже, другое выше. По нашему предположению чего нибудь да должно вырасти или на низком или на высоком месте. Весной на том же Иванькове сеяли наши Чаромские овес, пшеницу и ячмень. Выбрали такое место которое горело и в прошлый год и в 1914 году. Оказалось потом, что оне обманулись потому что придя на это место увидали много песку и думали, что в песке наростет в двое больше чем не в песке. Верно сказано что надо выбирать что угодно не по месту, а по качеству.

19/6 Августа. Преображение Господне. Пятница

Преображение праздник на Саунине. Если бы итти за ягодами попал бы на праздник, но не ушел за ягодами я потому что ушли за худой ягодой: за клюквой. Да признаться не больно и хочется. Сегодня видел ученика Ш класса Платонова. Он говорил, что все Череповецкие и Чаромская школа II ст[упени] переводится в г. Тихвин. Я этому не поверил так как ничего не известно нам.

21/8 Августа. Воскресение

Сегодня хотел я ехать с диаконом и священником ехать в ту колонию, в которой оне находятся. Ехать хотел я за ягодами. Почему то не поехали а отложили до завтра. Да я думаю, что пойду на пристань понапрасну, так как хотя и говорят, что без билета провозят тех кому нет 16 лет. Платить 10 000 рублей до Череповца не хватит средств. Но свободно едут только ученики до 16 лет едущие к месту назначения. Мне нехочется чего то ехать. Думаю что понапрасно.

22/9 Понедельник. Август

Сегодня собрались ехать и в 7 часов пошли на пристань Анисимовские гряды. Пришли туда поздно. Но ладно, что и не торопились, так как туман над рекою был очень велик и мы решили, что в туман пароход не плавает. С вечера мы пошли в сеновал, где и проспали всю ночь. Утром с низу привалил пароход "Инструктор". Этот пароход стоял на нашей пристани часов до 10. Вскоре после отхода Инструктора, пришел пароход сверху. На этот пароход нам бы надо и садиться. Помешало нам то что за Коммунистом (так было название парохода) шел неподалеку другой пароход "Райкультвод" но для того что бы ехать на этом пароходе надо иметь билет, а такового у меня не было и мне не пришлось ехать на пароходе. Я не счем воротился домой. Дома ходил за грибами и нашел много. Я рад был, что не поехал, так как могли бы высадить на "Устье Угольском" или в "Судьбицах".

23/10 Вторник. Август

Сегодня приезжал подавать заявление один ученик из дер. Поповское Ягановской волости. Он очень просился к нам на квартиру. Мы решили взять с него за квартиру 2 пуда хлеба. Фамилия его Кудрявый Анатолий. Теперь у нас на квартире 5 человек.

2 с Коленца Георгий и Павел Шемякины, Смирнов Степан из Чуровских, Меньшаков Михаил из Устья-Угольского, да Кудрявый.

24/16 Среда. Август

Теперь незнаю что, а стало тянуть к книге. Теперь, например очень хочется читать какую нибудь книгу, что раньше мало бывало. Все книги которые есть дома уже прочитал. Теперь главным образом я интересуюсь романами Тургенева, Гончарова, Ф. Купера и Вальтера Скотта. Более всего я люблю читать произведения Тургенева Ивана Сергеевича. Его я считаю лучшим писателем из русских. Такой переворот случился у меня после прочтения романа "Дворянское гнездо". Особенно тут мне нравится Лиза.

24/13 Август. Пятница

Сегодня ходил я с повестками от исполкома на Ирму. Повестки были в Андрюшинский, Ирмовский и Купельский райсоветы. Первый раз в жизни иду я в эту сторону. Прекрасное место там когда подойдет к часовне близ Андрюшина. Прямо стоит церковь Ирмы, на том берегу красуется дом Чечулина[20]и церковь Борис-Глеб. Деревни Ирмы не хороши в сравнении с нашим селом. Эта прогулка доставила мне большое удовольствие.

28/15 Августа. Воскресение. Успение Богоматери

Сегодня у учителей школы II ступ[ени] было заседание, на котором решали когда начать учить. Решили начать 12 сентября по новому стилю, а по старому 30 августа. Лица не сдавшие репетиции будут сдавать 9 и 10 августа. Я рад очень, что учить будут скоро. Гулять еще только нам 2 недели. Не знаю где разместились только. К.Бороничев подал заявление о том, что школа у него в помещении не может быть без ремонта в помещении.

29/16 Августа. Понедельник

Сегодня Спасов день, праздник в дер. Тарасова. Днем я хотел итти на праздник, но не отстать мне от того что бы не сходить за грибами, которые все еще растут. Вечером я пошел в Тарасово для того, что бы поесть репы. В Тарасове ее очень много и мне не отказали. Я набрал ее но больше 5 не мог нести.

31/18 Августа. Среда

Сегодня приходили с Коленца наши квартиранты Георгий и Павел Шемякины, проситься на квартиру. Мы сказали им, что за 2 п[уда] ржи, но оне согласились за 1 п[уд] 20 ф[унтов] (1 1/2 п[уда]). Да два года оне были у нас на квартире 1-й год оне поплатились плохо, а 2-й год уже лучше. Я рад был бы если бы оне были у нас на квартире. Ребята оне хорошие особенно Георгий, а Павел этот человек любит самого себя, и умеет хорошо человека выводить из терпения.

2/2 °Cентября. Пятница

Сегодня было собрание гр. Чаромского райсовета насчет продналога. Решили на собрании выбрать человека для поездки в г. Москву и спросить в В.Ц.Комитете о том правильно ли сделали Череповецкие власти поставили всех под 10 разряд. Земли насчитали оне в 2 более, так в с. Чаромском по спискам Упроткома 120 десятин. После обмера с представителем рабоче-крестьянской инспекции оказалось 74 десятины.

3/21 Сентября. Суббота

Да пора и браться за книгу. Сегодня весь день я благодаря худой погоде сидел за повторением правил правописания русского языка. Также я повторял алгебру. Оказалось, что забыл я основательно, так пустяковой задачи на уравнение теперь не решить. Теперь вспомнил слова Михаила Павловича, что всякие каникулы есть отступление назад.

4/22 Сентября. Воскресение

Сегодня наехало много учеников насчет квартир. Приехали Шумова, Смирнова, Очеленковы, Дмитриевская, Филатова. Теперь берут за квартиру все больше хлебом, а если у кого есть хлеб, то надо платить чем нибудь другим. Да могут сельские нажится от учеников. Нам ученики должны 9 п[уцов] хлеба.

8/26 Сентября. И.Б.М. Владимирский. Четверг

Сегодня весь день был в лесу там было самое веселое занятие охота. Хотя охотился не я, но я все-таки ходил с охотником ищя белку. Охотник убил 3 белок, бекаса. Ходили за зайцем, но не могли убить хотя и видели. Пришли как раз на разыгравшуюся гулянку. Сегодня узнал, что священника о. Александра арестовали и приговорили к принудиловке на неделю.

9/27 Сентября. Пятница

Сегодня уже ученики ходят сдавать репетиции. Сдают репетиции теперь же ученики, которым дана переекзаменовка. Да многие кажется зазимуют в П классе. Мы сегодня начали рыть картошку. Удивительный урожай ее в нынешний год, так с того мешка где раньше нарывали 7 мер, нарыли теперь 10.

11/29 Воскресение

Вот и последний день летних каникулов. Веселое время настало. Завтра в школу. К большой моей радости я оказался переведенным в III класс[21]. От радости не знаю чего и писать вот как весело начинать, после наверно надось.

Завтра на занятия.

Грибы в этом году росли до Митриева дня.

Далее следует запись, выполненная красными чернилами и другим почерком.

С большим вниманием и — скажу с большим интересом прочитал дневник В. Светлова. Прежде всего— очень отрадно, что В. Св-в по своей доброй воле написал дневник. Это свидетельствует о том, что у него, Светлова, есть искреннее желание — научиться хорошо писать, а главное — у него есть умственные интересы. Кто пишет дневник — у того живая душа, у того — есть свой внутренний мир…

Теперь о самом дневнике. Если у В. Светлова сохранились первые дневники, которые он писал, — советую ему посмотреть их и сравнить с этим. Я приблизительно помню содержание первых его дневников. И вот, сравнивая первые и этот, — вижу, как умственно вырос В. Светлов, вижу, как расширился его умственный кругозор, сколько новых интересов и вопросов волнует его душу. Этот дневник сравнительно с тем значительно содержательнее, разнообразнее, богаче… Понравилась мне заметка В. С-ва о чтении книг, о том, что у него пробудился интерес к чтению. Еще лучше, — рассуждение о том, что в годы В. С-ва человеку хочется побольше воли, побольше веселья и радости… Изменится возраст — переменятся и взгляды на счастье, — это очень верно.

Много вообще хорошего в дневнике. Об одном и я пожалею вместе с В. С-м: ошибок грам., к сожалению, порядочно; встречаются неправильные обороты речи, провинциализмы и т. д. Их (ошибок против грамматики и ошибок стиля) надо по возможности избегать. Надо начинать так писать, чтобы не делать ошибок, не думая о них… Чтобы само собой выходило превосходно. Конечно, В. С-в с течением времени достигнет этого… Чем больше он будет писать, тем скорее достигнет.

М. Смирнов

<Далее следует последняя запись, выполненная рукой В.А.Светлова>

4 сентября по новому стилю, 1922 года из Чаромского уезжает священник О. Василий Белоликов[22]. Дом и все окрестные постройки уже распроданы, мы купили погреб за 250 000 рублей. Дом купил А.П. Цветков. Двор В. Масляков, а остальные постройки некоторые из крестьян (имеющие лошадей). Поедут в Белозерский уезд приход Варна[неразборчиво].

Понедельник 4 сентября 1922 г.

В. А. Светлов

ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ СВЕТЛОВ[23]

Василий Александрович Светлов родился 1 августа 1907 года в селе Чаромское Череповецкого уезда Новгородской области, в семье священника. Отец умер, когда мальчику было всего два года. Главным кормильцем семьи становится старший брат Александр — земский учитель.

После окончания школы Василий Светлов поступает на филологический факультет Ленинградского педагогического института имени А.И. Герцена[24]. В 1929–1941 гг. он работает преподавателем русского языка и литературы в школах г. Бабаево и г. Череповце.

12 июля 1941 года Светлов был призван в ряды РККА. Воевал на Ленинградском фронте. За храбрость, проявленную в боях, был награжден медалями "За отвагу", "За оборону Ленинграда", "За победу над Германией". В июне 1944 года Василий Александрович был тяжело ранен и до ноября 1944 года находился в госпитале. Из-за ранения правая рука перестала действовать, поэтому он был признан негодным к военной службе. В дальнейшем Светлов мог писать лишь левой рукой.

19 ноября 1944 года Василий Александрович стал преподавателем Череповецкого учительского института. В 1954 году защитил кандидатскую диссертацию по теме: "Публицистика А.С. Серафимовича". После реорганизации учительского института в Череповецкий государственный педагогический институт был старшим преподавателем, доцентом и заведующим кафедрой русского языка и литературы.

В.А. Светлов избирался депутатом городского Совета народных депутатов, был народным заседателем суда, лектором общества "Знание", общественным ректором университета научного коммунизма и т. д. Увлекался сбором грибов и ягод, ловлей рыбы, собрал большую коллекцию монет.

Василий Александрович был увлечен преподавательской и общественной деятельностью, но научная работа его не прельщала. За тридцатилетнюю научно-преподавательскую деятельность он имел лишь три научных публикации, что сказалось на его карьере — ВАК утвердил представление о присвоении ученого звания доцента только в 1963 году, а в 1967 году ему пришлось уступить место заведующего кафедрой молодому ученому.

В 1974 году Василий Александрович вышел на заслуженный отдых. Будучи на пенсии, он продолжал пополнять коллекцию монет. Умер Василий Александрович Светлов в 1999 году.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С.С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор Л.В. Суркова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес:

129110, г. Москва, ул. Гиляровского, дом 47, строение 5.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 23.06.2021. Формат 84 * 108 1/32. Гарнитура "Urnes". Печать офсетная. Бумага типографская. Печ. л. 10. Тираж 1500 экз. Заказ № 5561.

Отпечатано в Акционерном обществе "Рыбинский Дом печати" 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

Мануфактурой в деревне называли ткань, произведенную на фабрике.

2

Пелиться (диалект.) — лезть.

3

Впоследствии В.В. Барсов был назначен на должность начальника милиции вновь созданного Пришекснинского района Ленинградской области. В 1939 году переведен на службу в Главное управление НКВД по Ленинградской области. В конце 1930-х годов В.В. Барсов переведен в Главное управление НКВД по Ленинградской области. В 1940–1950 гг. занимал должность заместителя начальника ГУВД Ленинградской области. Полковник милиции. Награжден правительственными наградами, в том числе орденом Ленина и орденом Боевого Красного Знамени.

4

Григорий Акинфович Белов, будущий народный артист СССР.

5

На самом-то деле месяц не "бредил", а "бродил", но Ивану Николаеву простительно неточное цитирование Блока.

6

В конце ХIХ века велосипеды были в большой моде. Но их отчего-то невзлюбили собаки. Для защиты велосипедистов выпускали специальные мелкокалиберные револьверы "Велодог". Убить из него кого-нибудь было проблематично.

7

Помните у Блока? "Вагоны шли привычной линией, Подрагивали и скрипели; Молчали желтые и синие, В зеленых плакали и пели". Желтые — вагоны 1-го класса (купе), синие — 2-го (плацкартные), зеленые — 3-го (общие).

8

Попков И.В. — в 1922–1923 гг. начальник общей части Петроградского губернского ГПУ.

9

Грузоподъемность вагонов тех времен составляла 16,5 тонны.

10

Церковно-приходские школы были одноклассные и двухклассные. В одноклассных учились два года, в двухклассных — четыре. Связано это было с тем, что крестьянские дети должны были помогать родителям и могли приступить к учебе в октябре-ноябре, а заканчивали учебный год уже в марте.

11

Убегайло — сообщник карманника. Убегает с деньгами.

12

Косушка — 1/2 водочной бутылки. До 1924 года равнялась 0,307 литра.

13

"Катеньки" и "петеньки" — сторублевые и пятисотрублевые кредитные билеты, выпускавшиеся в 1898–1912 гг.; "керенки" — казначейские знаки Временного правительства достоинством в 20 и 40 рублей; "колокольчики" ("васильки") — деньги, выпускавшиеся правительством Врангеля, получившие прозвище из-за изображения Царь-колокола.

14

Речь идет о выдающемся русском историке, члене-корреспонденте Российской академии наук Николае Дмитриевиче Чечулине (1863–1927 гг.), уроженце Череповецкого края. Чечулин был автором множества работ по истории. В 1917-м ушёл в отставку с государственной службы, уехал в своё имение в село Борисоглебск, а в 1918-м переселился в Череповец. Его имущество (имение с молочной фермой, крендельной и кондитерской мастерскими, мельницей) было национализировано. Продолжал заниматься научной деятельностью.

15

Клюква — церковь (жарг.).

16

Пулковский мог не знать, что, по Уголовному кодексу РСФСР от 1922 года, в отношении лиц "переходного возраста до 16 лет", разрешалось применять только меры медико-педагогического воздействия. Закон был изменен в 1935 году, когда уголовная ответственность несовершеннолетних начиналась с 12 лет.

17

До 1924 года уголовный розыск был самостоятельным подразделением в составе НКВД.

18

Василий Светлов мог и не знать о том, что в Поволжье начался голод.

19

Школа 2-й ступени в 1918–1934 гг. соответствовала современным 6–9 классам.

20

Чечулин Н.Д. — историк. См. примечание к с. 242

21

Соответствует 8-му классу средней школы.

22

Отец Василий Белоликов — известный историк Церкви, профессор Московской духовной академии, обновленец. В 1920—1930-е годы неоднократно арестовывался. Расстрелян в 1937 г.

23

Биография составлена на основании материалов личного дела В.А. Светлова — Ведомственный архив ЧГПИ-ЧГУ. Оп. 5, ед. хр. 877, л. 3—54/

24

Во всех анкетах В.А. Светлов указывает, что он сын священника. Тем не менее это не помешало ему получить высшее образование.

Content

Шалашов Евгений Васильевич Умереть на рассвете

ОБ АВТОРЕ

Глава первая ВОЗВРАЩЕНИЕ ИВАНА НИКОЛАЕВА

Глава вторая ВДОВАЯ СОЛДАТКА

Глава третья ДВА ТОВАРИЩА

Глава четвертая ФАНТАЗИИ АЛЕКСЕЯ КУРМАНОВА

Глава пятая ВРАГ ТРУДОВОГО НАРОДА…

Глава седьмая НЭПМАНСКИЙ ПЕТРОГРАД

Глава восьмая БАНДИТСКИЙ ПЕТРОГРАД

Глава девятая МАЛЕНЬКАЯ ВОЙНА В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ

Глава десятая ВСТРЕЧА НА КАНАЛЕ

Глава одиннадцатая ДЕРЕВЕНСКИЙ РОБИН ГУД

Глава двенадцатая ПОГОСТ ЧУДЬ

Глава тринадцатая ВОРОВАННОЕ — ДЕШЕВЛЕ КУПЛЕННОГО

Глава четырнадцатая БАТЬКА МАХНО И ЕГО КОМАНДА

Глава пятнадцатая ПРОПАЖА ЕФРОСИНЬИ

Глава шестнадцатая ПОМИНКИ ПО ЛЕНЬКЕ ПАНТЕЛЕЕВУ

Глава семнадцатая ГУБЕРНСКИЙ ГОРОД

Эпилог

ПРИЛОЖЕНИЕ ДНЕВНИК ШКОЛЬНИКА ВАСИЛИЯ СВЕТЛОВА ЗА 1921–1922 ГГ

Примечания